Марина Характерова

Кумиры. Беседы с замечательными людьми

Светлане Алексеевне Степуниной

посвящается

О времени и о себе

В журналистских кругах существует мнение, что, мол, все эти интервью, беседы, встречи, всяческие круглые столы и прочие подобные материалы – это низкий, примитивный жанр журналистского творчества, и успешно выступить в нем квалифицированному журналисту ничего не стоит – раз, два и готово. Сначала идет вопрос журналиста, а под ним пишется ответ интевьюируемого. Вот вам и беседа… Все просто?

Ну, конечно…

Мне, например, гораздо ближе вот эта сентенция: не бывает плохих жанров, бывают плохие исполнители. Для талантливого журналиста привлекателен любой жанр журналистики, главное – выступить в нем достойно.

В справедливости этой мысли можно убедиться, познакомившись с материалами, помещенными на страницах этой книги.

Но прежде всего. Посмотрите на имена людей, с которыми ее автор, Марина Характерова, беседует. Это же цвет российской интеллигенции – писатели, поэты, актеры, музыканты, композиторы, художники, ученые, военные, общественные деятели. Это не фамилии, имена и отчества, это широко известные в стране, прославившиеся Имена. Это люди, живущие сегодня, и те, что нынче уже «далече». Но все они принадлежат нашей стране, нашему времени, мы хорошо их знаем. По их словам, по их мнению, по их высказываниям, звучащим и в этих интервью, можно изучать современную нам эпоху – сложную, драматичную, противоречивую, даже в чем-то трагичную.

Легко ли написать интервью с такими людьми? Плохое – легко, хорошее – труд но. У Марины Александровны плохих, малоинтересных бесед с ее героями в этом сборнике нет. А все ее удачи случились потому, что она знает несколько главных секретов их подготовки.

Начнем с первого, основного – «ко всякому интервью надо хорошо готовиться». Банально? Может быть, но мы же знаем, что банальность – есть закон, канон, непререкаемое правило.

«Белла Ахатовна, перед тем, как отправиться к вам, я приобрела вашу книгу «Влечет меня старинный слог», куда вошли стихи, написанные в конце 50-х годов, и автобиографические воспоминания самых последних лет, в которых заново пройден жизненный путь, писательский, человеческий. А когда вы впервые увлеклись слогом и решили стать поэтом?» – задает она свой первый вопрос Белле Ахмадулиной.

Как отнесется в этом случае знаменитость к своей гостье, если та с таким вниманием отнеслась к ее творчеству? Правильно, с полной благожелательностью. И дальше уже беседа идет в самом что ни на есть доверительном тоне. Чему свидетельство – весь ее текст.

А как, вы считаете, могла отнестись к своей собеседнице поэт Римма Казакова, если журналистка построила свой вопрос вот таким образом:

«У вас есть такие строки:

«Какая нелепая женщина!

Одною работой жива.

Ни капли в ней тайного, вещего,

Нет женственного естества».

А в чем оно, женское естество? Что такое женственность?»

Конечно же, Римма Федоровна, почувствовав в своей визави истинную любительницу ее поэзии, рассказала ей и об этой самой женственности и ее естестве, и о своих мужьях и сыне, и об особенностях разницы в возрасте между женщиной и мужчиной, и обо всем, всем, всем. Разговор оказался интересным и для них, и, что главнее всего, для читателя, для которого и пишется, и творится этот материал. Вот таков результат знания одного из главнейших секретов профессии интервьюера.

Ну, уж не знаю, можно ли отнести к подготовке к беседе красоту и обаяние журналистки, но этот фактор весьма мощного ее воздействия на собеседника. Особенно, если этот собеседник принадлежит к мужскому полу. В этом случае любой интервьюируемый будет, как говорится, из кожи лезть, чтобы выглядеть в разговоре с журналисткой умным и интересным человеком. Если он настоящий мужчина. Думаю, что и Марине Александровне этот фактор не раз помогал в создании по-настоящему интересного и исключительного по насыщенности информацией материала.

Но ведь тщательность в подготовке к встрече с собеседником – это не единственный секрет в этом деле, да и главным его назвать можно, разве что слегка погорячившись. Тут все секреты главные. Разве можно считать второстепенным условием успеха, например, язык материалов, написанных данным журналистом? Насколько он яркий, образный, выразительный, насыщенный литературными находками, настолько и привлекателен материал, настолько полно и эмоционально он воспринимается читателем. Но литературный язык – это только с одной стороны результат добросовестного отношения к делу его обладателя, в гораздо большей мере языковым богатством нас наделяет сам Всевышний. И, мне кажется, он весьма щедр к Марине Александровне.

Очень важно для качества материала авторское чувство данного издания: кто его читатель, для кого ты пишешь, кому интересна та или иная беседа. Это надо знать непременно. Марина Александровна прекрасно чувствует своего читателя. Она много работала в газетах («Достоинство», «Государственная Дума», «Парламентская Газета», «Гудок», «Версты», «Родная Газета», «Можайка», «Век», «Третий возраст», «Якиманка», «Белоруссия сегодня»). А потому как газетчик она особенно тщательно и пристрастно относится к своему материалу, всегда помня о том, что газетная полоса не безгранична и от нее требуется предельная языковая выразительность и определенная лапидарность. Нет-нет, не простота, которая хуже воровства, а необходима некая внешняя экономность в выражении чувств и мыслей при насыщенности их содержания. Поэтому все вопросы Марины Александровны всегда четко сформулированы, а оформленные ею ответы предельно ясны и понятны читателю.

…Очень хочется надеяться, что эта книга вызовет интерес у самых разных читателей. Неплохо было бы прочитать ее и студентам, обучающимся на журналистских факультетах. Здесь им, ох, есть чему поучиться. Даже если они, как и студенты во всем мире, ленивы и нелюбопытны.

Георгий Добыш, журналист, кандидат философских наук, лауреат конкурса журналистских работ «Беларусь – Россия. Шаг в будущее»

Виктор Авилов, заслуженный артист России

Я защищен своим ангелом – хранителем

Когда в конце 80-х на экраны вышел фильм «Господин оформитель», в стране произошел настоящий бум: это был один из первых отечественных фильмов ужасов, почти неизвестных нашему зрителю. Особенно поразил тогда всех главный герой, никак не вписывающийся в привычные рамки. Незнакомый и таинственный, он обладал каким-то сатанинским магнетизмом, уводящим зрителя в непознанное и неизведанное…

Когда в 2002 году произошла наша встреча, казалось, еще ничто не предвещало беды… Но очень скоро, уже в 2004 г., врачи диагностировали у актера рак в последней стадии. Тем не менее почти до последних дней Виктор не только выходил на сцену родного Театра на Юго-Западной, но и участвовал во многих других театральных проектах.

– Вы пришли на встречу минута в минуту. Точность – вежливость королей, но иногда этого никак нельзя сказать про творческих людей.

– С некоторых пор я стал более организованным. Этому меня научила моя профессия. Если бы мы с вами встретились лет пять назад, я бы точно не пришел вовремя.

– Слыхала, в театр вы попали не совсем традиционным путем. Расскажите.

– Можно сказать, что в театр я пришел из народа. Я довольно долго попеременно работал то профессиональным шофером, то монтажником-наладчиком систем автоматики. Поначалу театр был просто моим хобби – я участвовал в самодеятельности. Потом это стало и моим институтом, а в конце концов и моей профессией. И вот какой парадокс: я так и не закончил никакой театральный вуз, а вот предложение преподавать получил.

– Наверное, это и есть не что иное, как признание вашего профессионализма.

– Может быть. Все необходимые профессиональные категории мне уже давно дали. Присвоили и звание заслуженного артиста.

– Получается, что главное в вашей профессии – талант и ничего больше?

– Талант нужен в любой профессии. Наверное, что-то мне Бог дал, а в чем-то обделил. Когда-то, очень давно, я работал дворником. Так вот, я был совершенно бесталанным дворником. Думаю, я никогда бы не смог быть бизнесменом, – мне этого тоже не дано.

– Как вы думаете, ваш богатый жизненный опыт, накопленный до прихода в театр, давал вам какие-то преимущества перед теми, кто только закончил институт? Он вам пригодился?

– Я был в равных условиях со всеми. Не думаю, что я имел какие-то преимущества перед теми, кто только закончил институт, или, наоборот, у меня было меньше шансов реализоваться. Жизнь есть жизнь: чему-то в ней учишься, чему-то нет. Думаю, что у всех людей одинаковый опыт, и каждый им пользуется, как может.

– Почти все без исключения ваши герои смелые, авантюристичные люди. На ваш взгляд, какие качества сегодня утрачены людьми, а какие доминируют?

– Сегодня очень модно говорить об исчезновении духовности. Но я как раз так не думаю. Да, сейчас вылезают на поверхность те качества, которые требует от людей время, к примеру, предпринимательство, предприимчивость. Но духовность при этом не исчезает.

– Вы судите по зрителю?

– И по зрителю тоже. По моим ощущениям, он, конечно, меняется. Но это происходит независимо от времени. У нас в театре на Юго-Западе долгое время шла постановка «Дракон» Евгения Шварца. Это – спектакль на все времена, своеобразная лакмусовая бумажка на ощущение зрительного зала. В нем много острых социальных фраз о взаимоотношениях власти и народа, поэтому нам, актерам, всегда было интересно наблюдать, как на них реагирует публика. Мы начали играть «Дракона» еще в брежневские времена, когда этот спектакль не приветствовался властями. Так вот, с каждой сменой вождя и политической обстановки, менялось и отношение зала к происходящему на сцене. Мы знали места, где всегда шла определенная реакция – то больше, то меньше. И вот, со временем она либо вообще исчезала, либо качество этой реакции полностью менялось. Но зал все равно никогда не оставался равнодушным.

– Сегодня вы довольно активно работаете в шести театрах. Можно только догадываться, сколько для этого нужно энергии. Как снимаете напряжение и где берете силы?

– Если вы намекаете на «зеленого змия», не скрою, раньше любил это дело. Сегодня не пью даже пива. Не считаю это нужным для себя. А черпать силы можно, просто возвращаясь из театра до метро: беру их из космоса столько, сколько нужно.

– Биоэнергетикой увлекаетесь?

– В свое время я довольно сильно увлекался экстрасенсорикой и медитацией, черной и белой магией, изучал ламаизм, кабалистику и учение Рериха. Достиг в этом определенных успехов. У меня довольно сильная энергетика – это было замерено в одном институте. Думаю, я кое-что могу.

– А женщину приворожить можете?

– Можно присушить, очаровать, даже поиметь, только вещи эти очень серьезные, – потом с этой женщиной надо быть всю жизнь. А то какой же ты мужик будешь после этого!

– Как вы почувствовали это в себе?

– Я понял и постиг это постепенно. Я был еще совсем молодым человеком, когда однажды ночью меня поднял вопрос: зачем мы пришли в этот мир? Он меня просто сжигал изнутри, не давал мне житья. У кого спросить, я не знал. Тогда я стал читать литературу о паранормальных явлениях. Постепенно стали появляться и новые знакомые, которые занимались всякими нетрадиционными вещами. Это дало мне определенный жизненный опыт, новый багаж знаний. Уверен, это доступно каждому. Сегодня я прекрасно вижу и понимаю природу того, чем занимаются с экранов Чумак и Кашпировский.

– Видимо, режиссеры чувствуют эту чертовщинку в вас. Может быть, в силу этих причин мы и увидели вас в таких ролях, как Монте-Кристо, сына миледи Мордаундта, доктора Катцеля и других.

– Даже если этого нет в сценарии, я иногда намеренно привношу это, точнее, изображаю, играю. Есть образы, которые позволяют психологическое или магическое воздействие на зрителя. Я даже знаю конкретные приемы, как это делать практически. Есть роли, в которых уже автором заложена эта самая чертовщина: что-то космическое, налет мистики. Это почти все шекспировские пьесы. В булгаковских произведениях тоже присутствует нечто не от мира сего.

– Мне рассказывали, что после «Калигулы», где вы играете главного героя – исчадие ада, зрители уходят в таком потрясении и ужасе от увиденного, что даже не в силах аплодировать. Как вы ищете психофизическое состояние своего героя?

– Я не ищу: беру и играю. Это заранее нельзя найти. Это приходит постепенно. Неважно, что это – древний Рим или человек будущего. Душа во все времена болит одинаково. Ты всегда играешь либо боль, либо радость, либо отчаяние.

– Вы сказали, что частенько привносите в свои образы мистику. Но, говорят, бывает и наоборот: некоторые работы чреваты для актера не очень хорошими событиями, которые вдруг начинают происходить в его жизни.

– Я знаю несколько таких произведений: «Макбет», «Пиковая дама», «Мастер и Маргарита», «Вий». Действительно, актеры рассказывают, что после участия в этих спектаклях с ними начинает происходить всякая чертовщина, что-то паранормальное, необъяснимое.

– А с вами происходило? Вы ведь уже много лет непревзойденный Воланд в театре на Юго-Западе.

– Я защищен своим ангелом-хранителем. Всегда чувствую его покровительство.

– Значит, с вами ничего плохого не происходит?

– В жизни всякое бывает: и плохое, и хорошее. Но я считаю, что смерть – это совершенно обыкновенное явление в нашей жизни. Потеря родственников, друзей – это дело нормальное. Я имею в виду другое – неприятные случаи.

– На международном шекспировском фестивале в Токио ваш Гамлет был признан лучшим в мире. Вам не страшно было браться за эту роль, когда она уже была гениально сыграна Смоктуновским?

– В искусстве у меня нет кумиров и авторитетов. А любимые актеры есть: обожаю Алису Фрейндлих, Лебедева, Калягина. И даже не их роли в целом, а иногда просто их актерскую оценку, один взгляд, – и мне уже достаточно этого взгляда.

– Вы называете имена очень популярных актеров. Сегодня вы тоже один из ярких лидеров современного театра и кино. Вы как-то ощущаете это на себе или спокойно относитесь к популярности?

– Меня умиляют раздутые «великие» личности, много о себе думающие. Когда я в своих мыслях отлетаю в центр нашей вселенной, я начинаю смотреть на наши тысячи и тысячи галактик, которые расположены вокруг меня, и нахожу малюсенькую точечку – нашу галактику, начинаю приближаться к ней и ищу, где же в этой галактике солнце. Оно, это солнце, – еле заметная крупица. Вокруг нее еще что-то крутится, в том числе и наша маленькая Земля. И тогда я начинаю сомневаться в величии «великих». Такого понятия для меня вообще не существует. Знаю, популярность многим приятна. Для себя я определил это так: популярность – это побочное явление моей профессии, от которого никуда не денешься. Но если положить на чашу весов положительные и отрицательные стороны популярности, то для моего характера и нрава отрицательные стороны популярности перевесят. Я мечтаю, чтобы этого у меня не было, – я этого не люблю.

– А как вы относитесь к критике? Обижаетесь?

– По большому счету, мне на все наплевать. Я себе уже все доказал. Если я знаю, что это хорошо, меня никто не переубедит, что это плохо. Если я знаю, что это плохо, пусть все обхвалятся, я знаю, что это плохо.

– Судя по тому, что у вас на лице и руках множество шрамов, вы, Виктор, как и большинство ваших героев, рисковый человек.

– Да, иногда мне достается от кавказских ребят. Бывает, и им от меня, – не люблю, когда за ножи хватаются. Я много что пережил в своей жизни – две операции, две клинические смерти. По-всякому бывало. Иногда по жизни я поступал очень рисково. А иногда отходил в стороночку. Нельзя быть всегда рисковым, – это граничит с идиотством. Всегда уходить в сторону – это уже трусость и тоже перебор. Иногда хочется и рискнуть. Но поступки человека зависят от его сиюминутного настроения. Нельзя все предугадать и дважды войти в одну и ту же реку и сегодня быть таким, как вчера. Иногда я даже друзей убеждал: подожди, завтра на эту же ситуацию ты отреагируешь совсем по-другому.

– Как – то вы появились у Макаревича в передаче «Смак». Вы умеете готовить?

– Я очень хорошо готовлю. Как любой мужик, я предпочитаю мясо, птицу, рыбу. К Макаревичу я сам привез рецепт – мясо по-баварски. Кстати, его съела съемочная группа сырым, поскольку на телевидении никто не ждет полтора часа, когда мясо будет готово. Частенько дома готовлю из того, что под рукой. Люблю приготовить карбонат в фольге. При этом всегда экспериментирую: последний раз один кусок обмазал горчицей, другой майонезом, третий хреном. Вкусно!

– А вы, оказывается, гурман?

– Очень люблю вкусно приготовить мясо. Еще люблю коптить рыбу на ольховых опилках. Она приобретает ни с чем не сравнимый аромат. Мои вкусы со временем меняются. Еще совсем недавно мне нравился рассольник. Сейчас люблю щи из свежей капусты. В первое я предпочитаю класть разносортное мясо. Причем мясо с костями всегда вкуснее. Чтобы бульон взял из кости все соки, его надо варить не меньше двух с половиной часов.

– Но, говорят, кости – это вредно.

– Плевал я на все эти предостережения. Я на них не обращаю внимания. Главное – вкус…

2002 г.

Белла Ахмадулина, поэт

Как дышит, так и пишет

Ее творчество стало одним из самых ярких и значительных явлений в русской словесности второй половины XX века. Но мало что можно объяснить в стихах Беллы Ахмадулиной, не поняв главного: она не просто создавала поэзию, но и жила в воображаемом поэтическом мире, который для нее был важнее внешнего.

Внешние знаки признания – присуждение Государственной и Пушкинской премий, звание почетного иностранного члена Американской Академии искусств и литературы… «Как дышит, так и пишет», – сказал о ней Булат Окуджава.

Она умерла на 74-м году жизни от сердечного приступа. Мне посчастливилось познакомиться с Беллой Ахатовной – женщиной-легендой, много лет назад. Это интервью стало результатом наших встреч в ее московской квартире.

– Белла Ахатовна, перед тем, как отправиться к вам, я приобрела вашу книгу «Влечет меня старинный слог», куда вошли стихи, написанные в конце 50-х годов, и автобиографические воспоминания самых последних лет, в которых заново пройден жизненный путь – писательский, человеческий.

Влечет меня старинный слог.

Есть обаянье в древней речи.

Она бывает наших слов

И современнее, и резче.

А когда вы впервые увлеклись слогом и решили стать поэтом?

– Помню себя очень рано. Однажды в детстве пришедшие к нам гости спросили меня: «Кем ты хочешь быть?» Я ответила: «Буду литератором». Взрослые очень неприязненно отнеслись к этому: «Что может быть скучнее ребенка, который хочет быть литератором!» Но я стала русским литератором. Сначала была им для своего отца, казанского татарина, с которым я общалась на русском языке. Но, думаю, это больше заслуга моей бабушки со стороны матери – Надежды Митрофановны, урожденной Стопани. Она была из старинного рода, с примесью итальянской крови, говорила на нескольких языках и часто читала мне Пушкина, Гоголя. Она ведала и воспринимала только живые, означающие слова, чья достоверность известна ощупи; всякое пустое отвлеченное многословие обтекало ее, как чужая речь. Она неистово, горько и благоговейно любила меня.

– В вас намешано столько кровей! Но ваш родной и литературный язык русский. А другая кровь дает о себе знать?

– Смешение кровей проявилось прежде всего в том, что я преклоняюсь перед всяким народом, особенно перед маленьким по численности. Угнетение народов, когда их лишали собственной судьбы или предоставляли им трагическую судьбу угнетение языков воспринимались мной с болью. Но русский народ и русский язык были тоже попраны в проклятое время. Это был не русский, а советский язык. Только им можно было попирать речь и культуру другого народа. Мне иногда казалось и сейчас кажется, что русский язык – это и есть народ. Народ не может существовать без своей речи и культуры.

– При таких взглядах у вас не могло не быть конфликтов с властями…

– Мои отношения с чиновниками не сложились еще в самом начале. В 1959 году меня исключили из Литературного института за то, что я не подписала письмо против Пастернака. Тогда само имя Пастернака было под запретом. Подписали многие преподаватели и сокурсники, а я – нет. Понимала, что меня исключат из института, но это был выбор совести. Он должен очень рано определяться. Меня решили не просто исключить, а исключить за неуспеваемость. Назначили переэкзаменовку по марксизму-ленинизму Пришел специально вызванный профессор из Института марксизма-ленинизма. Сначала он задавал мне вопросы по своему предмету. А потом вдруг спросил: «А почему вы не подписали письмо?» Я ответила, что не могу этого сделать, так как не читала «Доктора Живаго». И это была правда. А стихи Пастернака я читала. «Я не могу предать поэта. Я люблю его стихи. А почему вы спрашиваете про это: вы ведь преподаватель марксизма-ленинизма?» – «У нас все это одно и то же». – «Но у меня разное», – ответила я. В дверях стояли студенты, а на миру и смерть красна. Они слышали наш разговор. Тогда один, впоследствии весьма знаменитый мой коллега, сказал: «Помахивая крыльями, идешь на посадку».

Потом были десятилетия запретов на публикации, на выезды. Но, чем меньше меня печатали, – тем больше я чувствовала: достоинство – самое главное, им нельзя жертвовать. Можно жертвовать жизнью. Но достоинством – никогда.

1980 год был для меня особенно тяжелым. Смерть Высоцкого, другие переживания. В тот год я выступила в защиту Сахарова на страницах «Нью-Йорк таймс». Об этом говорили все «голоса». Такое не прощают.

Я оказалась под полным запретом. Уехала в Тарусу – и писала, писала. За семь лет опалы я написала много хорошего, настолько, насколько я умею. Нельзя было ни выступать, ни печататься. Мне казалось, что чиновники не обращали на меня никакого внимания, но потом им пришлось все-таки считаться со мной. У меня всегда было независимое поведение, и своими шуточками и осознанными небрежностями в их адрес я доказала силу своего характера. Меня нельзя унизить. Что можно сделать со мной? Исключить? Неоткуда. Лишить? Бедность я уже знала, да у меня и нет ничего, только кошка и собака. Но я не сношу оскорбления, да никто и не смел этого сделать. Я никогда не просила за себя, хотя мне приходилось просить за моих друзей: так, я просила Андропова о Георгии Владимове, и его не посадили. Страх у меня был только один: меня могут выслать насильно, как моих друзей, замечательных писателей. Я всегда дорожила тем, что живу в России, и не могла бы никогда никуда уехать.

– А друзья помогали в трудный период?

– Я навсегда запомнила доброту Щипачева. Когда меня исключили из института, он сам позвонил мне домой, хотя мы не были знакомы, и предложил напечатать мои стихи в журнале «Октябрь», который он возглавлял. На свой первый гонорар я купила собаку.

Друзья мне помогали деньгами в трудные времена. Булат Шалвович особенно. Это был мой наиближайший друг. У нас была высочайшая дружба. Не знаю, с чем можно сравнить такого рода дружбу. Мы с Булатом всегда переписывались стихами:

Покуда жилкой голубою

Безумья орошен висок,

Булат, возьми меня с собою,

Люблю твой легонький возок.

А он мне: «Вот деньги тебе, Белла, купи автомобиль».

Я люблю людей, которые, претерпев многое, остаются чистыми душой. Таким был Булат Окуджава. Таковы Фазиль Искандер, Анатолий Приставкин. При всей мудрости, при всей многоопытности, они остались великодушны, жалостливы к миру. Для меня это важнейшие черты человека.

– Вы называете имена очень талантливых людей. В чем, на ваш взгляд, главное свойство таланта?

– Талант трудно определить. Это дар Божий. Но его непременное условие – это умение восхищаться талантом других. Для меня всегда в этом смысле будет примером Пушкин. Мне кажется смешным сочинитель, с важностью говорящий о своих сочинениях. Если у литератора нет иронии к себе, то для меня он не существует. Высочайший пример умения смеяться – Окуджава: он всегда смеялся над собой и никогда над другими. Что ни расскажет, – всегда он в смешном положении.

– Вы начинали в те годы, когда страна буквально жила поэзией, когда, вопреки известному стихотворению, лирики все же были в почете. Люди ломились в Политехнический, чтобы послушать вас, Вознесенского, Евтушенко, Рождественского… А сейчас нет ли у вас ощущения, что голос поэта затерялся в шумах политических страстей?

– Казалось, еще вчера поэты собирали полные залы и стадионы. Сейчас все иначе. Выступления в Лужниках или Политехе – сегодня для меня это не обязательно: я пишу стихи и прозу не для слушателей, а для читателей. Может быть, потому, что никогда не лгу. У меня просто нет на это причин. И мне грех жаловаться. Как бы странно я ни писала, у меня все берут. Книги мои издаются. Туда, куда они не доходят, я езжу с выступлениями сама. Но сейчас я все больше ищу уединения – пишу.

– «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан…» Хрестоматийные строки. Вы как поэт чувствуете обязанность быть гражданином? Иными словами – есть нормальный человеческий интерес не только к внутреннему, поэтическому миру, но и к внешнему?

– Недавно по телевизору я смотрела передачу с участием Радзинского о рейтинге российских властителей за всю историю страны. Большинство звонивших отдали свои голоса за Сталина. Не скажу, что это меня удивило, но и не огорчило, ведь часть народа уничтожена: кто-то погиб в лагерях, детприемниках, и они уже никогда не смогут позвонить по телефону. Уничтожена сама генеалогия – аристократия, купцы, мещане, всякий, кто мог думать иначе. А тех, кто звонил, я не обвиняю, – история рассудит. Время есть длительность, а современность – та мгновенность, которая важна лишь для современников. Наша страна – жертва, и те, кто сегодня за Сталина, тоже жертвы сталинизма, ленинизма, чудовищных преступлений режима. И как бы они ни ходили с плакатами и лозунгами, приходится принять и их за жертву: не мыслящие, не жалеющие. Но, думаю, по ходу истории возродить коммунизм уже не удастся. Сегодня есть люди, которые не хотят ни денег, ни власти. Приходит свежее поколение. И нашему российскому президенту придется считаться с этим, а также и со всемирными общими обстоятельствами, хотя бы в интересах собственного престижа. Конечно, наши условия исключительные. И, на первый взгляд, положение в нашей стране можно принять за безвыходный тоннель, но надеюсь на соучастие высших сил и свежесть новых поколений. Я давно живу на свете и видела времена и похуже. Я – незаунывный человек, и у меня есть надежда, что жизнь в нашей стране изменится к лучшему. Я вижу свет в конце тоннеля.

– В вас было влюблено целое поколение. А вы выбрали одного…

– То, что я буду женой Бориса Мессерера, мне нагадала Ольга Владимировна Окуджава, когда я была у них в гостях. Это было очень давно. И хотя я с Борисом в то время была почти незнакома, предсказания сбылись. Это сложное совпадение людей, потому что мы оба художники.

– Трудная, наверное, доля – жена художника?

– А мужем поэта легко быть? Борис Асафович называет нашу жизнь «почти 30-летней войной». У нас разные биополя, поэтому мне часто приходится уступать. Зато Борис заботится и печется обо мне: уберегает от переживаний, вывозит за город, сопровождает в поездках и на приемах.

– Есть расхожее мнение, что для того, чтобы рождались хорошие стихи, поэт должен быть нищими и голодным. Как обстоят дела у вас с нищетой и голодом?

– Мы с Борисом совершенно небогатые люди и оба расточительны. Но беспечны мы только в одном: в нашем устройстве мозга, организма и души живет презрение и даже сопротивление всему, что может называться выгодой и корыстью. Говорят, я слыву слабоумной, но я-то знаю, что я умная. Мое слабоумие относится к отсутствию всякого понимания выгоды и практической мысли. Думаю, это у меня от моей бабушки Надежды Митрофановны и моей тетки Христины, которые воспитывали меня. Я похожа на них даже внешне. Но и бабушка, и тетка имели привычку отдавать все другим, любили всех сирот, нищих и убогих, отчего казались немножко не в себе. Я пошла в них. Они были такими бедными, что над ними смеялись все соседи по большой коммунальной квартире, в которой мы жили. От них я поняла, что всякая корысть есть грязь. Я всегда презирала всякую зажиточность. Ни в чем не преуспела в материальном смысле. И Борис такой же. Это нас объединяет и спасает.

– Вы – поэт, но вы – женщина. А возраста своего никогда не скрывали: «Мне трудно быть не молодой и знать, что старой – не бывать». Есть ли у вас ощущение возраста?

– Человек равен себе в детстве и в совершенной взрослости, может быть, печальной. Он дважды соответствует себе и существует в подлинном своем образе: ребенок и тот, кто прожил жизнь. Я бы не хотела быть унылой старухой. Походочка должна быть другая, повадочка другая, охоточка должна быть другая. Я всегда была веселым человеком при трагедийном устройстве личности. И никогда не чувствовала себя умной старухой. А возраст свой я никогда не скрывала и даже всегда объявляла его. Я родилась 10 апреля 1937 года. Сюжет всей моей жизни связан именно с этой датой и теми, кто погиб в это время. Об этом я рассказывала во многих своих сочинениях. Если учесть весь опыт русской и мировой истории, который я взяла себе как свой личный опыт, то я пережила многие эпохи. Вот я и думаю: как я все это перенесла – революции, войны, современные конфликты? Наверное, это опека свыше.

– А вы человек верующий?

– Я не могу не верить. Вера не раз спасала меня. Я не могу сказать: «Господи, я не виновата перед тобой». Но я всегда могу сказать: «Господи, я виновата перед тобой! Прости меня за все!» Мне приходилось молиться в Израиле у Стены плача. И там я поняла, что Бог един для всех: для православных, мусульман, иудеев и других…

– Что дает импульс вашему вдохновению?

– Люди. Конечно же, люди. Я очень люблю общение с теми, кого называют «простыми» людьми, особенно деревенскими, хотя я коренная москвичка. Я хорошо знаю этих людей. Если бы не их доброта, я бы не выжила в войну, когда есть было нечего. Но кто-то всегда спасал. Это были зачастую совершенно незнакомые люди. В Казани, где мы были с моей русской бабушкой в эвакуации, у меня началась дистрофия. Мы жили нахлебниками в многодетной бедной семье сестры моего отца Хайят. От голодной смерти меня спасла тетя. Помню, как она спрятала на груди яйцо и отдала его мне, отняв у своих детей. Я запомнила вкус этого теплого яйца на всю жизнь. Когда я делаю яичницу, я всегда вспоминаю Хайят. Я больше не встречала тех людей, но никогда не была от них вдали. Я преклоняюсь перед каждым из них. Я человек своей страны, а это явь нашей жизни. Именно простые, безымянные люди дают мне очень много. В своих стихах я пишу об этом:

Мне не выпало лишней удачи,

Слава Богу, не выпало мне

Быть заслуженней или богаче

Всех соседей моих по земле.

Плоть от плоти сограждан усталых,

Хорошо, что в их длинном строю

В магазинах, в кино, на вокзалах

Я последнею в кассу стою, —

Позади паренька удалого

И старухи в пуховом платке,

Слившись с ними, как слово и слово,

На моем и на их языке.

– Белла Ахатовна, признайтесь, что даже стихи иногда надоедают. Никогда не хочется отдохнуть от них, придумать себе хобби?

– Человек, художественно одаренный, делает все художественно. Это особенный способ существования. Кроме стихов, я ничего другого не умею. Впрочем, нет. Я умею готовить…

2002 г.

Филипп Бобков, генерал армии, бывший Первый заместитель председателя КГБ СССР

Союз потеряли – надо сохранить Россию

Филипп Денисович Бобков прослужил в органах госбезопасности не один десяток лет. Ему, прошедшему путь от рядового до генерала армии, Первого заместителя Председателя КГБ, довелось на практике познать всю сложность положения КГБ в системе государственной власти.

– Филипп Денисович, перед нашей встречей я познакомилась с вашей последней книгой «КГБ и власть», где вы попытались рассказать об истинной роли КГБ в последних событиях страны. Не скажу, что я узнала какие-то сенсационные вещи, но некоторые страницы вызвали безусловный интерес.

– Я неукоснительно придерживаюсь гиппократовского принципа «не навреди!» – профессиональная этика не позволяет мне разглашать сведения, которые, уже не являясь секретными, могут в то же время нанести кому-то моральный ущерб.

– Из вашей книги узнала, что вы, оказывается, с 6-м Сталинским стрелковым корпусом сибиряков-добровольцев прошли все годы войны.

– С этим корпусом связана вся моя военная жизнь. Кстати, в июле этого года мы отметили 60 лет создания нашего корпуса. В его состав вошли одна дивизия и три бригады. Он воевал с ноября 1942 года, а в июне 1943-го корпус преобразовался в 19-й гвардейский. Он всегда был на самых сложных участках – болотах, лесах, топях. Начали боевой путь мы под городом Белым Тверской области. Затем – тяжелые бои под Великими Луками, Новосокольниками, Спас-Деменском, Ельней, Оршей. Корпус был достаточно заметным формированием и пользовался одной серьезной льготой: по решению Верховного главнокомандующего мы имели право после ранения возвращаться в свою часть. Это создавало у нас определенный климат. В полку всегда находилось ядро людей, которые не выбывали по ранению, а возвращались обратно. Мы до сих пор сохраняем связь с ветеранами, которые хоть и разбросаны по стране, но держатся друг за друга.

– Вы были командиром отделения, командиром взвода. Вы, ставший ветераном в 19 с половиной лет, не понаслышке знаете, чем угрожали нам главари фашистского рейха. Но с некоторых пор в печати стали появляться публикации другого рода: мол, если бы мы не воевали, то, может, и жили бы лучше.

И вообще, Советский Союз якобы выступал в этой войне в роли агрессора. Как вы относитесь к таким публикациям?

– В последние годы мы все как-то стали забывать о важнейшем факторе, несомненно, повлиявшем на исход войны. У нас много говорилось и писалось о планах Гитлера по уничтожению коммунистов и евреев, но при этом забыта и такая цель гитлеровской верхушки, как уничтожение славянских народов. А ведь именно борьба против этой угрозы объединила многие народы, и они сражались не только за свою независимость, свою государственность, но и за свое существование. Гитлер прямо говорил, что восточное население не надо учить. Самое большее – счет до 500, умение расписаться. Поэтому, победив в этой войне, мы не только защитили Советский Союз, но и спасли народы от гибели. Об этом забывают те, кто сегодня разводит демагогию по поводу того, что если бы мы не воевали, то, может, у нас все было бы гладко.

Или такой момент. Очень много критики звучало в адрес заявления ТАСС от 14 июня 1941 года о том, что мы не концентрируем войска на советско-германской границе. Сейчас говорят о том, что ТАСС дезориентировало и армию, и всех прочих. Но армия никогда на ТАСС не ориентировалась. А что они должны были сказать, что мы концентрируем войска?

– Но существует много свидетельств тому, что Сталин отвергал донесения о начале войны.

– Наверное, отвергал. Я так думаю. Но это не значит, что он не прислушивался. У Сталина была такая позиция: с одной стороны, отодвинуть сроки начала войны, с другой, – не стрелять первыми, не дать возможности говорить о том, что мы агрессоры. Сейчас появились публикации на тему того, что в Генштабе якобы нашли записку, написанную Василевским, о том, что Советский Союз должен нанести первый удар. Но разве Генштаб не должен думать и о превентивном ударе? Если не будешь думать, то потом окажешься в дураках. Но разве этот факт дает право говорить о том, что Советский Союз – агрессор? А представьте себе, если бы мы действительно стрельнули первыми, мы бы от этого никогда не отмылись.

– Какова, на ваш взгляд, природа сегодняшнего фашизма?

– Сегодняшние молодчики только внешне напоминают тех фашистов, с которых начинал Гитлер. Но немецкий фашизм был наполнен крепким политическим содержанием. Гитлер сплачивал немцев на почве реванша после поражения в Первой мировой войне на сугубо националистическом принципе (превосходство арийской расы). Наконец, фашизм имел материальную поддержку тех, кто видел в нем силу, противостоящую коммунизму. У современных наших скинхедов ничего подобного нет. Так что сегодняшние вспышки агрессивности я бы фашизмом не называл. Хотя по характеру проявлений они напоминают фашистских молодчиков. Их опасность в другом: появись покровитель, а тем более заинтересованный организатор, – стихийные вспышки могут приобрести непредсказуемый характер. За лозунгами дело не станет. Могут сработать и из арсенала немецкого фашизма. Для стихии всякий клич подходит.

Мне кажется, что сегодняшний фашизм в России пока природы не имеет, но же лающих подражать фашистским головорезам достаточно. Популяризировать их в СМИ весьма опасно, равно как и заставлять любоваться на экранах телевизоров жестокостями и насилием. Можно вспомнить, как в свое время хвалили люберов, не думая, что их наследники будут громить Тверскую после проигрыша футболистов на чемпионате мира. Из всего сказанного никак не следует того, что нет необходимости предотвращать угрозу фашизма. Провоцировать интерес к фашизму можно по-разному: пропагандировать его идеологов, популяризировать их произведения, возбуждать межнациональную рознь, инспирировать антисемитские проявления, глумиться над победой советского народа в Великой Отечественной войне, замалчивать его роль в освобождении человечества от фашистской неволи.

Вместе с тем смешно отождествление фашизма с коммунизмом. Фашизм вырос на почве борьбы с коммунизмом, потерпел поражение в этой борьбе и роднить его с коммунизмом можно лишь в целях извращения последнего, рассчитывая на восприятие подобной фальсификации людьми, забывающими свое прошлое или не знавшими его по молодости лет.

– Как вы думаете, что сегодня может реально объединить наш народ?

– Вопрос поиска идеи для сплочения народа сегодня актуален как никогда. Он не может быть рожден спонтанно. Думается, в этом деле у нас нет достаточной практики: мы или ищем нашу идеологию в прошлом или устремляем свой взор в поисках идеи в будущее. Но сегодня уже другое время. Мы потеряли многие ценности, на которых воспитывалось общество, в том числе и идейные. Сегодня нам надо сохранить хотя бы то, что осталось. Думаю, что с приходом Путина на пост президента одна такая вещь у нас появилась: мы заявили, что должны сохранить территориальную целостность государства. Это очень важная вещь, понятная людям. Путин первым из постсоветских лидеров страны заговорил о том, что мы на грани реального распада. Раньше мы боялись себе признаться в этом. И сразу – заметили? – замолкли всякие сепаратистские голоса тех, кто рвался к суверенитету своих территорий. Мы стали задумываться о том, как укреплять свое государство. И в этом ключе война в Чечне, какой бы непопулярной она ни была, она все-таки предотвращает распад государства.

– Сейчас мы говорим уже о целостности России, а вот Союз-то мы и не сохранили. Как же так получилось? Вы 45 лет проработали в контрразведке, в задачи которой в первую очередь входила защита государственного строя и государства. Разве вы не чувствовали угрозы распада Союза?

– Да, мы чувствовали это. И вовсе не занимали какую-то нейтральную или пассивную позицию. И КГБ, и ГРУ Генштаба сигнализировали об опасности, но лидеры, стоявшие во главе государства, не только не прислушивались к нашим сигналам, но порой и приближали то, что случилось в 1991 году.

– Что вы имеете в виду?

– Прежде всего то, что партийное и государственное руководство отказывалось видеть угрозу «холодной войны», не заботилось о противодействии идеологической экспансии, направленной на растление советского общества, не оценивало пагубного его воздействия на общественное сознание.

Советская пропаганда ничего не сумела противопоставить информационно-психологической атаке Запада. Тому немало причин.

Внедрение безверия, дискредитация прошлого, его героики, прежде всего советского периода являлись и являются целями разрушителей российской государственности.

– А что такое демократия в вашем понимании?

– Я хочу рассказать вам об одном интересном событии. Как-то был я в Центральном военном архиве. Там наткнулся на материалы заседания партийного бюро полка. И обратил внимание на такую деталь. Лежит невскрытый конверт с надписью «товарищу Шевченко». Он был партийным секретарем полка. Его я хорошо знал, поэтому первым моим желанием было вскрыть конверт. Смотрю дальше – еще конверты без адреса. Оказалось, что это – запечатанные конверты с бюллетенями тайного голосования выборов парторга роты. Есть протокол. Все просчитано: сколько – за, сколько – против. А в роте – 5–6 коммунистов. И собрания проходили не в каких-то там залах, а в окопных условиях. Разве это не демократия!

– Хотелось бы вернуться к разговору о распаде Союза. Разве ваше ведомство или ведомство Министерства обороны не могли тогда выступить первыми?

– Положение КГБ и армии было непростым: они подвергались большой дискредитации, не пользовались авторитетом среди населения, и даже если бы и подняли флаг, народ не пошел бы за ними. Органы КГБ, как и армия, были аппаратами, послушными власти: они выражали волю государства. Это определяло их поведение. Они не могли выступить в роли заговорщиков – их никто не поддержал бы.

– А что сделали лично вы в этой обстановке, ведь вы в то время были одним из руководителей КГБ СССР и членом ЦК КПСС?

– У меня была возможность подготовить официальную информацию о положении дел в стране, о грозящей ей катастрофе, – такая работа в КГБ велась систематически. Упрекнуть же себя в том, что утаил важную информацию от руководства страны, не могу. Принципиальную позицию в этом вопросе занимал и последний Председатель КГБ, с которым я работал, – В. А. Крючков.

Мне приходилось не раз выступать и перед сотрудниками КГБ, и за пределами ведомства. Я не скрывал угрозы развала партии и распада государства, но вместе с тем ощущал и свое полное бессилие: предотвратить этот процесс было уже нельзя. Система была не только подточена язвами, но и постоянно подрывалась сознательно. Ныне это не секрет.

– А у нас есть надежда на лучшее будущее?

– Без веры жить нельзя. Но вера должна выражаться в практических целях. То г да она обретает реальность и наполняется практикой. Мне кажется, что нынешнее руководство страны, и прежде всего президент, принимает меры именно в этом направлении. Уже дают результаты решения по сохранению территориальной целостности России, укреплению ее государственности. Это видится в замыслах по сохранению недр, предотвращению их бесконтрольного использования, в стремлении государственного регулирования экономики. Но вера в будущее неразрывно связана с ощущением народом улучшения социального положения, общего благосостояния. Надеюсь на то, что такая перспектива обретет реальность.

2002 г.

Николай Бурляев, народный артист России

Актерство – не мужская профессия

Николай Бурляев впервые появился на экране подростком в фильме А. Кончаловского «Мальчик и голубь». Затем были десятки киноролей, всегда волнующих, искренних. Среди самых известных фильмов: «Иваново детство», «Андрей Рублев», «Проверка на дорогах», «Военно-полевой роман». Потом как режиссер он снял три собственные картины: «Пошехонская старина», «Лермонтов», «Все впереди». В начале 90-х Николай Бурляев создал и возглавил международный кинофорум славянских и православных народов «Золотой Витязь».

– Говорят, за случаем стоит закономерность. Знаю, Николай Петрович, что случай сыграл в вашей жизни определенную роль. Вы можете допустить, что не оказались бы в кино?

– Если ко мне однажды на улице Горького не подошел бы Андрей Кончаловский с предложением сняться в кино, то, думаю, я все равно бы оказался в кино, ведь мои бабушка и дедушка были актерами. Так что актерство заложено в моих генах. Меня все подталкивало к этому. Кстати, мой брат тоже стал актером (сегодня он – один из лучших чтецов России). Только его для съемок отобрали из школы, а меня – с улицы. Уже в 1954 году я участвовал в пробах фильма «На графских развалинах», правда, тогда меня не утвердили: в детстве я сильно заикался. Но в кино я все равно попал, хотя и с третьей попытки.

– Недавно прочла: судьба – это суд Божий. Вы довольны тем, как сложилась жизнь?

– Уже в 5 лет я ощущал свою судьбу, осознавал, что меня ждет большое будущее. Все оправдалось. В своей автобиографической поэме «Иван Вольнов» я описал это так:

В пять лет, казалось, я – частица

Всего-всего большого дня…

Я должен в мире раствориться,

Чтоб Вечность вновь вошла в меня…

Я доволен тем, какой путь прохожу. Даже несмотря на то, что в последнее десятилетие был мало занят в кино. Честно говоря, все эти годы и не было особого желания играть. Недавно после большой актерской паузы я вновь снялся у Натальи Бондарчук в фильме «Любовь и правда», где играю Тютчева. Последние годы были заполнены другой деятельностью – «Золотым Витязем». Думаю, если б и случилось так, что я не стал бы актером, не снимался у Тарковского, моя жизнь была бы оправдана уже тем, что в моей жизни был «Золотой Витязь».

– Расскажите, как родился «Золотой Витязь»?

В начале 1992 года, когда снимать фильмы не было никакой возможности, я решил организовать кинофестиваль как способ собирания кинематографистов-единомышленников, исповедующих позитивные, нравственные принципы будущего фестиваля. Так родился «Золотой Витязь» – международный кинофестиваль славянских и православных народов. Критерием фестиваля стали идеи, унаследованные от традиций великой русской культуры, великого русского кинематографа, от моих великих учителей Тарковского, Бондарчука, Мордвинова, Завадского, Кулиджанова, всю свою жизнь боровшихся в искусстве «за нравственные идеалы, за возвышение души человека».

«Золотой Витязь» – это попытка собрать все позитивное в области экранных искусств на планете. Сегодня это один из крупнейших форумов Европы. В нем участвуют 35 стран и 300 кинематографистов, среди которых выдающиеся мастера мирового экрана. Наш «Золотой Витязь» – эдакий блуждающий странствующий рыцарь, который приходит туда, где в данный момент он более всего необходим. Вот наша география: Югославия, Приднестровье, Киев, Севастополь, города Поволжья, Смоленск, Тамбов, Рязань, Иркутск…

– Ваш кинофестиваль родился в смутное время: казалось, кино как духовное искусство кончилось…

– Было время, я и сам так думал. С уходом из жизни Шукшина мне стало казаться, что на экране перестала говорить русская душа: столько мерзости и пошлости лилось с экрана. Но, когда в моей жизни появился «Золотой Витязь», я понял, что именно он поможет нам собрать все духовное и очиститься от той нечисти, которую привнесла новая культурная политика последних лет. А уж когда я начал работать над программой форума, увидел столько духовного и прекрасного, что порой трудно было сделать отбор. Каждый год мы показываем по 200 новых фильмов – игровых, документальных, телевизионных. Участники и единомышленники «Золотого Витязя» стараются не забывать Евангельские слова: «Невозможно не прийти в мир соблазнам, но горе тому, чрез кого они приходят». Недавно парламент признал деятельность нашего кинофестиваля как государственную и особо важную.

– Знаю, что «Золотой Витязь» занимается и прокатной деятельностью. Как можно совмещать веру и делать кино на продажу?

– Еще Пушкин печалился о том, что должен брать деньги за свое творчество. Но он вынужден был делать это, чтобы жить. Иное дело – торговать искусством и культурой. Вот это порочно. В этой связи у меня особая тревога: недавно президентом России подписан указ об акционировании и приватизации кинематографа. Жизнь уже доказала: не все в России можно отдавать в частные руки. Экран – это духовно-стратегическое оружие государства, способное возродить, возвысить или разрушить. Приведу такой пример: по сведениям медиков-аналитиков, итогом недавно прошедшего в Рязани кинофорума «Золотой Витязь» явилось резкое снижение в области преступности, наркомании, самоубийств и других социальных пороков.

– Всегда считалось, что интеллигенция выражает духовные чаяния народа. То, что сейчас рушатся традиции, – это вина интеллигенции? Вы чувствуете ответственность за то, что случилось со страной?

– Конечно. Российская интеллигенция и мы, кинематографисты, ее авангард, сыграли не последнюю роль в разрушении не только кинематографа, но и великой державы. Приведенные нами к власти первые руководители нашей «перестроившейся» страны не без помощи своих «интеллигентных» помощников и обслуживающих их представителей творческой интеллигенции смогли в короткий срок проделать с великой державой то, что на протяжении столетий не могли ни хан Мамай, ни Наполеон, ни Гитлер, вместе взятые. Эти «новые» развеяли по ветру то державное наследие, которое тысячелетие по крупицам собирали наши державные предки. Так что, думаю, российской интеллигенции следовало бы крепко покаяться перед народом, чтобы обрести его доверие.

– Глядя на молодежь, можно сказать, что ждет страну в будущем. Что вы думаете по этому поводу?

– У меня пятеро детей. Они растут в трудное время. Я не знаю, удастся ли им уберечь душу в обществе, в котором царит вседозволенность. На смену подлинному искусству пришла новая религия – религия экранного терроризма: место иконы в углу занял телевизор. Уже пятнадцать лет кино и телевидение, опьяненные «доходным промыслом», делают, что хотят. Правда, от их «экранных забав» проблемы государства резко увеличились. Ведь именно на продукции этих кино– и телебизнесменов выросло в России новое поколение духовных мутантов. Увеличились преступность, наркомания, алкоголизм, заболевания СПИДом и другими последствиями «свободной любви», патологические отклонения, проституция. Переполнены лечебницы и тюрьмы, обитатели которых прямо говорят, что воспитывались они на продукции «свободного экрана». Погибающие от СПИДа и наркотиков российские юноши и девушки адресуют свои беспомощные проклятия нам, взрослым людям, допустившим на Руси этот духовный геноцид. Поэтому, мне кажется, дети сегодня как никогда должны быть ближе к храму. Там – их спасение. А мы, взрослые, должны им помочь на державном уровне – хотя бы введением нравственных законов. Во всех цивилизованных странах существуют экспертные советы, не допускающие на экраны кино и телевидения безнравственные фильмы.

– Если я правильно поняла вас, ваш фильм «Лермонтов» является попыткой показать молодому поколению героя, которому нужно подражать.

– На мой взгляд, нет более патриотичного классика, чем Лермонтов, – офицер, гражданин, православный человек. Я хотел показать пример самопожертвования, осознанного подвига во имя тех высоких идеалов, с которыми Лермонтов прожил жизнь.

– Николай Петрович, вы не задумывались, почему же мы так открыты дьявольскому воздействию и закрыты для духовного?

– Это заложено в природе человека. Человек во все времена идет по пути падения и возрождения. Когда ты приходишь в храм, то задумываешься: а есть ли, в чем каяться? А потом батюшка перечисляет грехи, и ты понимаешь, что почти во всех ты повинен.

– А что, по-вашему, грех?

– Это всеобъемлющее понятие. Прелюбодеяние и даже мысль об этом, возжелание жены ближнего, корысть, гордыня – все это грех.

– Но в современном мире трудно прожить безгрешно. Часто обстоятельства складываются так, что что-то заставляет нас делать это.

– Не заставляет – помогает. А выбор мы делаем сами. Господь дает нам право выбора.

– Вы часто грешили?

– Конечно.

– Все в той же поэме «Иван Вольнов» я нашла такие откровения:

«Я крал, прелюбодействовал и лгал,

Я пил вино, и я творил кумиров».

Правда, что у вас были проблемы с алкоголем?

– Я тридцать лет работаю в кино, долгие годы жил среди кинобогемы, жизнь которой всегда сопровождалась застольем. Первым, кто дал мне попробовать спиртное, был всеми нами уважаемый и любимый мною Владимир Высоцкий, которого я не могу винить за это. После кинопроб в «Ивановом детстве» мы с ним отправились в сад «Эрмитаж», он купил бутылку шампанского, и мы ее распили. Мне было 14 лет, а Владимиру – 24. Мне была чужда эта жизнь, но она втягивала. Но однажды я задумался и понял, что должен буду в конечном итоге заплатить собой.

– И пришли к вере?

– После съемок в фильме «Андрей Рублев» я начал приближаться к храму: покрестился. Но сказать, что я уж слишком православный, не могу. Нет. Я хочу быть православным и делаю в этом направлении первые шаги. Так что я еще в пути.

– Как вы считаете, духовность – это понятие абсолютное или относительное?

– Абсолютное, как абсолютен Господь.

– Николай Петрович, сегодня мы узнали о вас много нового. Так кто вы: артист, режиссер, поэт?

– В разные годы своей жизни на этот вопрос я отвечал по-разному. Лет 15 тому назад говорил: «Прежде всего, я – поэт, потом – режиссер и, наконец, – актер. Сегодня я бы ответил: «Прежде всего, я – создатель «Золотого Витязя» и Международного объединения кинематографистов славянских и православных народов, потом режиссер и актер. Актерство я всегда ставил на последнее место в своей жизни, почитая эту профессию недостаточно мужской…

2004 г.

Юрий Васильев, народный артист России

Кинокарьеру свою я сгубил

Юрия Васильева часто называют двойником Андрея Миронова. Действительно, они похожи не только внешне, но и внутренне: темпераментом, отношением к профессии, да и к жизни в целом. Однажды знаменитый тренер по фигурному катанию Татьяна Тарасова сказала Васильеву: «Как только скажешь себе, что ты – уже хороший артист, сразу кончишься. Помни, что есть Андрей Миронов». Поэтому двойником Миронова Юрий себя никогда не считал. А вот продолжить его дело в родном театре считает для себя святым долгом.

Он назначил мне встречу в театре Сатиры. На двери его гримерной висела табличка: «Здесь работал Андрей Миронов». На стене – портрет Андрея Александровича. Улыбающийся, красивый, элегантный. А глаза – грустные. Великое дело – атмосфера. Она и определила начало нашего разговора.

– Юрий, кем для вас был Андрей Миронов?

– Андрей Александрович сильно повлиял на мое становление. Был период, когда у Миронова случился конфликт с Плучеком. Меня, как выяснилось позже, и брали, что называется, под него, и некоторые роли Андрея Александровича должен был играть я. Но, слава Богу, в этом мы никогда не пересекались, хотя часто и играли вместе. У нас сразу сложились какие-то теплые отношения. Не буду называть это дружбой: слишком многие в последнее время стали считать себя его друзьями. Просто он невероятно ценил профессию, и в этом смысле мы были близки. Он видел, что я тоже одержим сценой и хочу стать хорошим артистом. Видимо, поэтому у него был большой уважительный интерес ко мне: он часто заходил ко мне в гримерку посоветоваться, доверял мне свои увлечения, заглядывал просто поговорить. За границей всегда брал меня с собой в рестораны. Я ведь сибиряк. Люблю покутить, погулять, посорить деньгами. Он был таким же. Трудно поверить, но при всей своей популярности, Андрей Александрович был сомневающимся, не очень уверенным в себе человеком, знавшим и горечь неудач. Мы были партнерами в спектакле «Тени». Играли мы в сюртуках, а тут Миронов решил надеть мундир. Через некоторое время он вдруг стал задыхаться и был на грани провала. Я понял, в чем дело, и посоветовал ему снять мундир. Он послушал.

– Миронов не мог не понимать сложившейся ситуации. Ревности с его стороны не чувствовали?

– Никогда. То, что меня постоянно сравнивают с Мироновым, с одной стороны, приятно, ведь не с каким-нибудь Пупкиным сравнивают. Но, с другой стороны, это раздражает: не хотелось бы быть чьим-то двойником.

– Вы были с ним на «ты»?

– Мы пили с ним на брудершафт, но на «ты» так и не перешли. Я не мог переступить эту черту. И он оставался со мной на «вы». Однажды на гастролях он сказал: «Ну что, преемник, будете выносить меня ногами вперед?» Так и вышло. В августе 1987 года я действительно был одним из тех, кто вносил гроб в театр.

– Но до этого была еще одна потеря – Папанов. Вам ведь тоже довелось вместе с ним работать…

– Да. Я был третьим в их компании. Одиннадцать лет мне посчастливилось быть с ними рядом.

– Рассказывают, Папанов молодежь не очень жаловал…

– А меня любил. За то, что видел во мне работягу. Он частенько брал меня с собой на концерты за компанию подработать. В последние годы он был, что называется, «в завязке», поэтому вся нагрузка по этой части легла на меня. В воинской части, где проходил один из его последних концертов, в открытую пить было нельзя, по этому коньяк подавали в чайных чашках. Ну, я и постарался. Как говорится, за себя и за Анатолия Дмитриевича. Вечером оказалось, что я потерял где-то билеты. Думал, Папанов меня убьет. Нет, ничего. Обошлось. Даже наоборот, он понял мое состояние и очень бережно ко мне отнесся. После смерти Папанова и Миронова театр Плучека для меня закончился, ведь почти весь репертуар театра строился на них. У меня началась сильнейшая депрессия. Сдавало сердце: было прединфарктное состояние. Я чуть ли не терял сознание прямо на сцене. Это был довольно тяжелый период. Безысходность, тяжесть. В общем, я попал на два месяца в больницу. Чуть не умер. Вернули к жизни меня врачи и письма зрителей. Они просили продолжить дело Миронова. Потом вышла статья, где было сказано, что не за горами то время, когда Васильев войдет в обойму выдающихся артистов театра Сатиры. Все это меня поддержало. Каким-то образом мне удалось вылезти из этого состояния.

– Не секрет, театр Сатиры переживает не лучшие времена. Начался ли новый этап в жизни коллектива с приходом нового художественного руководителя театра? Появилось ли ощущение стабильности, уверенности в завтрашнем дне?

– Сейчас это – другой театр. Ширвиндту досталось трудное наследство: большая труппа, к тому же много уже немолодых актеров. Но, на мой взгляд, он делает абсолютно правильные шаги. Спектаклем «Андрюша» о Миронове он дал ответ Егоровой на ее книгу. Идет постоянная работа с репертуаром. Выходят новые спектакли, в которых заняты и старики, и молодежь. И, наверное, самое главное – Ширвиндт вернул в театр комедию. Так что театр Сатиры не превратился ни в балаган, ни в эстрадную площадку, как это предрекали некоторые доброхоты.

– Изменилось ли что-то лично для вас? Ведь, судя по всему, вы ходили в любимчиках прежнего руководства.

– Грех жаловаться, в театре у меня сложилась счастливая судьба: как только меня приняли, сразу дали шесть главных ролей. Работы всегда было много. Но моя судьба совсем не такая простая, как может показаться на первый взгляд. Не могу сказать, что постоянно ходил в любимчиках. Конечно, Плучек доверял мне. Видимо, ему импонировало то, что я никогда не участвовал в интригах, мог сказать правду о спектакле на худсовете. Но были у нас и моменты охлаждения. Тогда возникало ощущение ненужности, невостребованности. Несколько раз меня пытались, как сейчас говорят, свалить. Не получилось. Не знаю, чем это объяснить, но в самые катастрофические моменты жизни ко мне всегда протягивается рука. Я чувствую мощную защиту. Видимо, потому, что я никогда никому не ставил подножки, никого не убивал, даже словом. Не скажу, что я очень религиозен, но я стремлюсь к Богу. Знаю, что за меня молятся многие люди. Может, поэтому за удары и обиды, нанесенные мне, всегда кто-то сильно наказывает. Сегодня я занимаю в театре достаточно прочное место: со мной советуется художественный руководитель. Я тоже всегда готов помочь ему. Но я никогда в жизни не стремился к власти. Все разговоры про то, что я претендую или претендовал на должность художественного руководителя, – всего лишь домыслы. Кто-то все время пытается нас столкнуть. Думаю, всему виной моя активность, которая давала повод для таких разговоров. Уверяю вас, если бы я захотел, я стал бы не руководителем театра Сатиры, а по меньшей мере министром культуры. Чего уж мелочиться!

– Идут годы. Уходят старые актеры. К вам приходит способная молодежь, но на первый план они не выходят. Схватить репертуар, как говорят в театре, у них не получается. Они будто растворяются. И по-прежнему весь груз ложится на плечи актеров старшего поколения. Чем это объяснить?

– Вы правы. В основном, весь репертуар держится на стариках. Думаю, дело не в том, что молодежь не настолько ярка. Изменились зрители. Иным стало и само понятие «популярность»: сегодня это – мелькание на экране, на тусовках, в кино – неважно какого уровня. К сожалению, театр в этом списке не всегда стоит на первом месте.

– Но у вас-то получилось! Думаю, вас с полным правом можно сегодня назвать звездой театра Сатиры.

– Никакая я не звезда. Я – ведущий актер театра Сатиры. Для меня театр всегда был главным в жизни. Этим я и кинокарьеру свою сгубил. Было время, чуть ли не каждый день меня приглашали на пробы в кино, причем к таким режиссерам, как Гайдай, Михалков-Кончаловский. Я начал сниматься и сразу дал обойму фильмов. Но очень скоро понял, что в таком режиме, когда каждый день съемки и 32–34 театральных спектакля в месяц, жить невозможно. Я начал отказываться от кино. А потом кино от меня отказалось. Меня забыли на десять лет. Сейчас, правда, опять начали приглашать. Но, как и прежде, главное для меня – театр. Поэтому не очень стремлюсь сниматься в кино, играть в антрепризах.

– Потому-то и не видим вас в антрепризах?

– В том качестве, которое я знаю и вижу, так называемый чес за деньги по стране, мне неинтересно участвовать в антрепризе. И хотя деньги мне тоже очень нужны, мое актерское достоинство мне гораздо ценнее. Не хочу, чтобы было стыдно. Лучше ничего, чем позор. Мне интересно не просто участвовать в антрепризах, а пробовать то, что я еще не пробовал.

– Ваш первый режиссерский опыт, я имею в виду вашу постановку «Секретарши», – это тоже из области любопытства?

– Скорее, это реакция на ту режиссуру, которая сегодня приходит в театр. А если честно, мне еще Плучек советовал заняться режиссурой.

– Так кто же вы, Юрий Васильев? Последний романтик нашего времени, идеал многих женщин, сибиряк, который из-за своей открытости и искренности так и не стал до конца своим в столичном городе, или просто везунчик, вытянувший по жизни счастливый билет?

– Счастливчик, потому что, приехав из Новосибирска, с первого раза поступил в Щукинское училище на курс Катина-Ярцева. А потом, по окончании, выбрал именно театр Сатиры (а ведь меня брали шесть театров, и я очень переживал, что не попал в Вахтанговский). Везунчик, ведь мне довелось работать на одной сцене с выдающимися мастерами. Романтик, потому что однажды в руки мне попала книга о Жераре Филипе, которая повлияла на мою судьбу. Он стал для меня воплощением идеального актера. С его портретом я и приехал в Москву поступать в театральное училище. Жерар Филип во многом определил и мой актерский стиль – романтический герой, у которого есть честь, достоинство и красивые женщины. Говорят, у многих ощущение, что я такой и в жизни. Могу лишь сказать, что в жизни пытаюсь быть личностью. Когда актер личность – это видно на сцене. Через свои роли я научился говорить то, что думаю. И хотя сегодня в моем арсенале роли не только романтических героев (а даже и стариков), в душе я все тот же романтик, который много лет назад приехал покорять Москву…

2004 г.

Лариса Васильева, писатель

В нашем обществе отсутствует женский взгляд

Лариса Васильева написала множество книг и стихов. «Жены русской короны», «Кремлевские жены», «Дети Кремля», «Жена и муза», «Весть Василисы» – глубокие и выстраданные произведения о роли женщины в нашей истории. Разговор с Ларисой Васильевой мы начали с того, что действительно много лет волнует ее как человека и как художника.

– Лариса Николаевна, в центре вашего творчества всегда женские судьбы. Почему?

– Меня волнует и мужская тема – ибо мы неразделимы. А мы как-то странно разделились, а потому и живем сложно и не взаимопонимающе. Я пытаюсь понять, почему наш мир такой жестокий и дисгармоничный. Почему человечество живет так саморазрушительно, так самоубийственно? Почему так случилось, что мужчина в этой жизни хозяин, а женщина – на вторых ролях?

– Но ведь еще в Библии сказано: «Жена да убоится мужа своего…»

– Во второй главе Книги «Бытие» есть сюжет, помеченный Седьмым Днем Творения: «И сказал Господь Бог: не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему… И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребер его… И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену… И сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею…»

К Седьмому Дню Творения все было сотворено хорошо, и, благословив Седьмой, наступающий День, Бог «почил от дел Своих».

Слово «почить» означает «лечь отдыхать», «спать», «уснуть», а также умереть. Последнее значение вроде бы неприменимо к понятию Божественного, но если осознать, что к Седьмому дню Бог «умерил» свою могучую деятельность на Земле, то многое становится понятным и в Сотворении Земли: природные условия земного мироздания к Седьмому Дню Творения смягчились и стали удобными для появления возможности зарождения человечества. А если в Седьмом Дне Бог почивает, то, «чем черт не шутит, пока Бог спит». Диавол в Седьмом Дне просыпается в созданных Богом людях, мужчина стремится подчинить себе женщину, и появляется текст про «операцию с ребром». Да будь «операция» Божественным Делом, то на месте взятого Богом у мужчины ребра, как Знак Божьего Действия, изначально было бы органически пустое место. Нужно ли доказывать, что и у мужчин, и у женщин ребер поровну?

– Поровну-то поровну. Но чем объяснить, что достижений у женщин во всех областях – в науке, литературе, искусстве – намного меньше, чем у мужчин!

– Женщины и не могли себя проявить. Мужчина сделал все, чтобы приземлить женщину, сделать ее зависимой, подчинить мужской структуре мышления. Как женщина могла стать художником, музыкантом, ученым, когда этот мир всецело принадлежит мужчине? В науках нет места женской точке зрения. В государственных практиках – тоже. А ведь мы не меньшая половина человечества.

Такие фигуры, как Софья Ковалевская, Мария Склодовская-Кюри, Наталья Бехтерева и другие, никоим образом не исключения из правил. Исключений никогда не бывало. Всегда женщина вышивала узор по мужской канве. Но, как доказывает жизнь, мужские идеи во многом себя исчерпали. Они ведут к одному и тому же – войне, противостоянию… И все потому, что наши ученые мужи видят мир по-другому, – в нем нет Богоприсутствия. Даже самому великому из них никогда не понять женщину, не принять ее точку зрения в системе общественной жизни.

– Ну, это вы хватили, Лариса Николаевна, а как же Пушкин, Толстой, Бунин!?

– Лучше всего о женщинах писал Бунин – он чувствовал женщину, но вряд ли до конца понимал. А вот женщины в понимании Льва Толстого неправдоподобны. Вспомните Наташу Ростову. Таких женщин не бывает. Это может почувствовать только женщина.

– Но у Толстого была и Анна Каренина…

– Попробуйте прочитать «Анну Каренину» с точки зрения женщины. И вы увидите, что Лев Николаевич ничего в Анне Карениной не понял. Вот самый маленький пример. Анна возвращается из Москвы в Петербург. Ее встречает муж, а она влюблена, – у нее уже вся душа во Вронском. И вдруг Анна замечает, какие у мужа некрасивые, оттопыренные уши. Как это может быть, – ведь Анна переполнена чувствами вины и любви? Так вот, оттопыренные уши видит не Анна, а Лев Толстой. Женщина никогда в таком состоянии не заметит этого! Это психология мужчины. Только мужчина, разлюбивший женщину, сразу увидит ее недостаток, который, может быть, раньше ему и нравился. А женщина в такой момент может быть поглощена единственной мыслью: сказать или не сказать. Да, она преступница, но она любит! Женщина живет чувствами! Она совсем по-другому чувствует, думает, понимает… Мне Лев Николаевич смешон везде, где показывает женщину! Писать женщину – не каждому дано.

– Почему же? Что в нас такого, чего не дано понять мужчине?

– В нас много общего. Но есть и такое, что в корне нас отличает. Ни один ученый, ни один государственный муж, когда-либо управлявший народами, не имел возможности на собственном опыте испытать того, что испытывает женщина ежемесячно, ожидая пополнения своего организма. Ни один не выкормил грудью. Узнавали со слов матерей, сестер, жен, дочерей. Меньше, чем могли бы почувствовать. Способность по-со-чувствовать и способность по-чувствовать не одно и то же. Сочувствие – не собственный опыт. Ни один не родил. Нет, не мысль научную – живого ребенка. Не дано… Этого опыта ни один не имеет. А потому мужчина изначально ущербен.

– Ну, а как насчет способностей? Как вы думаете, женский ум отличается от мужского?

– Конечно, и принципиально. Женский ум и умом-то не считается.

– Да, как в пословице: «Волос длинный, а ум короткий»…

– Мне по душе другая старинная пословица: «Женский ум догадлив и на всякие хитрости повадлив». Это точнее. Женщина, находясь под стрессом второго сорта, изначально должна быть податлива на хитрость, лукавство. У нее просто нет выхода. И это совсем не во вред. Ну, не должна же она бороться с мужчиной на равных! Она должна исхитриться и показать мужчине, что он неправ, – да так, как будто он сам до этого додумался! Кстати, этим качеством виртуозно пользовалась Екатерина II. Однажды, чтобы рассориться с Фридрихом и протянуть руку Австрии, – это было в то время в интересах русской империи, – Екатерина пригласила в гости австрийского наследника и очаровала его собой и Россией, прикинувшись, что сама очарована им. Сразу же после него пригласила прусского наследника и вместе с Россией разочаровалась в нем. Сведя к личным чувствам государственные интересы, она смягчила свои удары, предназначенные Фридриху Великому. Проще говоря, обвела премудрого пруссака вокруг пальца. Но хоть Екатерина и была востребованной эпохой в полной мере, но, по старому сценарию: в мужской роли. А вот жена Ивана III София Палеолог и жена Петра I Екатерина I в государственном плане прочно держались на втором месте, но внутри семьи отлично использовали многовековой принцип, выработанный женщинами по пословице: «Муж – голова, жена – шея. Куда шея захочет, туда поворачивается голова». Этот принцип давал им возможность исподволь влиять на государственные дела, так умело внушая мужьям свои взгляды и намерения, что и Иван, и Петр были уверены – мысли изначально принадлежат им.

– Много воды с тех пор утекло, но, как видим, мало что изменилось и женщин в политике не стало больше. Лишь единицам удается прорваться на вершины госструктур. Какие они, на ваш взгляд, сегодняшние женщины во власти?

– Еще Екатерина II показала всему миру, на что способна женщина и на что не способна, если вдруг оказывается на самой вершине государственной пирамиды. Ее опыт поучителен и для власть имущих, и для простых людей, принадлежащих к поколениям нашего столетия, когда женщина вошла во все сферы общественной жизни, кроме той, где царила Екатерина. Современные женщины, успешно работающие мужчинами в близких к верхним структурам власти (их фамилии на слуху), в своей деятельности, а после рабочего дня в семье, если говорить всерьез, по существу, женщины лишь формально. Это политические трансвеститы, чьи семейные круги в мужских мирах, как правило, исковерканы превосходством над «отставшим» мужем, что проецируется на растущее самосознание детей, уродуя их. Все чаще такие женщины бездетны: ребенок мешает противоестественному продвижению вперед.

– Как вы думаете, отчего наши проблемы сегодня?

– В нашем обществе полностью отсутствует женский взгляд, женская точка зрения на происходящее. Все мы живем, исходя из мужского мировоззрения. А ведь они, наши мужчины, устроены по-другому, – они не ощущают Богоприсуствия в мире. Все наши властные структуры устроены по вертикальному принципу – так устроен мужчина. Но прямых линий в природе нет. По элементарному закону геометрии, окружность состоит из условных прямых, стремящихся к окружности и всегда скругляющихся, отчего в человеческом обществе любая властная вертикальная структура в итоге обречена на падение. Опыт исторического процесса подтверждает это.

Государственная, вертикально устроенная мысль есть изначальное психологическое нарушение естественного закона природной геометрии. У женщины же круговое мироощущение, которое властные структуры всего мира не хотят принимать. Что в результате мы имеем? Посмотрите на свои семьи, проткнутые вертикально-бюрократическими конструкциями, и задумайтесь: так было, так есть, но так ли должно быть?

– Лариса Николаевна, давайте поговорим о вас. Не так давно я была на вашем вечере, который назывался «Четыре женщины в окне». Все они носят одно имя – Лариса Васильева. Это разные женщины?

– Четыре возраста – детство, юность, зрелость, старость – это четыре единства одной женщины.

– Как вам в сегодняшнем возрасте?

– Это чудесный красивый возраст. Знаете, он, как и детский, немного спекулятивный. И я порой пользуюсь этим. К примеру, могу попросить молодого человека подать мне руку. Хотя прекрасно со всем справляюсь сама. Но женщине всегда приятно опереться. Раньше мне подавали руку, потому что я молода и красива. Теперь – потому что возраст…

– Ой, лукавите, Лариса Николаевна. Вы прекрасно выглядите! В этом убеждается вся страна, когда видит вас по телевизору…

– Спасибо. Говорят, лица отражают внутреннюю жизнь человека. Я много работаю: пишу, встречаюсь с людьми, все время в разъездах. И хотя порой нездоровье дает о себе знать, стараюсь обходиться без таблеток. Уж лучше сделать зарядку, побегать, принять холодный душ или облиться водой на морозе. Глядишь – и само пройдет. Больницы, очереди в поликлиниках – все это не для меня. Знаю, если пойду, обязательно положат. Так можно и в профессионального больного превратиться. А я не лежачее, я – движущееся существо. У меня в этой жизни, как и у каждого из нас, своя миссия…

2006 г.

Марианна Вертинская, заслуженная артистка России

Сравниться с папой никто не может

Сегодняшняя наша героиня – актриса. Она снимается в кино, служит в театре. Но главная причина, по которой мне захотелось встретиться, – ее знаменитая фамилия. Она озаряет ее потомков и продолжателей. Марианна – дочь великого Вертинского, знаменитого певца-шансонье, феерического актера.

– Марианна Александровна, вот шла я сейчас к вам на встречу по Старому Арбату и думала о том, как много сошлось для вас здесь: театральное училище, которое вы закончили когда-то, театр им. Вахтангова, которому отдали много лет, а теперь еще и дом, где вы проживаете. Эти совпадения случайны?

– Нет, не думаю. В Щукинское училище я поступила, потому что мечтала именно о театральной, а не о кинематографической школе. На Арбате живу лишь последние 20 лет. Кстати, не скажу, что мне здесь очень комфортно. Окна моих обеих комнат выходят на Арбат, где целыми днями гремит музыка, поют песни, идет гулянка. В такой шумной атмосфере трудно жить: невозможно сосредоточиться, работать над ролью. Фактически живу на кухне – только эти окна смотрят во двор.

– Ну, а как ваши дела в театре?

– Замечательно! Несколько лет назад уволилась из театра им. Вахтангова и перешла в театр «Модерн» к Светлане Враговой.

– Ничего себе – начало разговора. Насколько знаю, вы преданно служили театру в течение многих лет.

– В театре Вахтангова я была, как говорится, «седьмая у фонтана». Меня обходили званиями, не давали играть. 17 лет играть один спектакль «Будьте здоровы», который к тому же без конца хотят убрать из репертуара, – это не по моему характеру, темпераменту. В конце концов я не выдержала и подала заявление об уходе.

– Актеров в этом смысле часто выручает кино…

– Да, но это бывает не так часто, как хотелось бы. Но бывает. Не так давно снялась у режиссера Ишмухамедова в фильме «Наследницы». В картине «Влюбленные – 2» я играю главную героиню 20 лет спустя. Как вы помните, в первом фильме эту роль исполнила Настя. Так как она была занята, вместо нее сыграла я. Снялась и у Натальи Бондарчук в картине о Пушкине. Здесь я играю гадалку А. Ф. Кирхгоф, которая предугадала поэту его судьбу. Роль безумно интересная, сложная.

– Вы знали многих режиссеров. Кто произвел на вас особенно сильное впечатление?

– Прежде всего, конечно, Марлен Хуциев. С него все и началось. Когда я начала сниматься в фильме «Мне двадцать лет» («Застава Ильича»), самой мне было всего 17 лет. Атмосфера на съемках была необыкновенной. Хуциев собрал вокруг себя творчески одаренных людей. Здесь я познакомилась с Андроном Кончаловским, Андреем Тарковским, Геной Шпаликовым, Юлием Файтом. Съемки были длинными. Мы не могли наговориться. Жили воздухом того времени. Нам всем было интересно.

– Наша беседа проходит у вас дома в окружении фотографий ваших родных и близких. На одной из них – отец с двумя маленькими дочками. Что сохранила детская память об отце?

– К сожалению, не так уж и много. Мне ведь было 13 лет, когда его не стало. Я помню его безмерную доброту, нежность, его непохожесть ни на кого. Папа был потрясающим рассказчиком, сочинял для нас сказки, а мы с Настей, затаив дыхание, слушали. Папа все нам разрешал, баловал нас с Настей – покупал игрушки, шубки. Он ведь поздно стал отцом – в 54 года. А потом ему было с чем сравнивать – его детство легким не назовешь. С пяти лет сирота, воспитывался по чужим теткам, спал на сундуке в передней. Все это он описал в своих воспоминаниях.

– Вы ощущали, что ваш отец – не совсем обычный человек?

– Для нас он был просто папой. Большим и нежным, как Божье солнце. Мы его обожали. Он был потрясающим отцом, настоящим главой семейства. Всегда чувствовал свою ответственность за нас, детей, да и к маме он относился, как к ребенку, ведь между ними была большая разница в возрасте. Когда семья приехала в Россию, папа сразу же отправил маму учиться. Он сказал: «В этой стране я ничем не смогу тебя обеспечить. Надо получать профессию». Мама закончила Суриковский институт и стала художником по костюмам. Отец всегда мечтал о даче, где семья собиралась бы в полном составе. Наконец ему удалось купить участок земли. Конечно, его обманули, взяли втридорога. Дом надо было доделывать. Но папа был счастлив. «Вы представляете, что значит для меня кусок родной земли», – говорил он. Мы редко его видели. Он вынужден был зарабатывать – надо было кормить столько ртов: бабушку, маму, нас, работницу, наших учителей. Не удивляйтесь, у нас все было, как в лучших домах. Так хотел папа. Видимо, он надорвался…

– Известно, что Вертинский никогда не был обласкан властями. Тем не менее в 1951 году ему присудили Сталинскую премию. Как он к этому отнесся?

– Отец вернулся в Россию, прожив за границей 25 лет. Он имел там все – блистательную карьеру, известность. И все-таки вернулся. В страну, где сажали, унижали, не давали выступать. Сегодня я понимаю всю трагичность его поступков. И все это глубоко во мне. Власти все время делали вид, что Вертинский будто бы и не вернулся. Ему не давали выступать, гоняли с выступлениями по всем гиблым местам. И вдруг – Сталинская премия. Отец очень гордился этим. Ведь ему при всей его популярности даже не сочли нужным дать звание заслуженного артиста. Отец всегда говорил: «У меня ничего нет, кроме мирового имени».

– Как изменилась ваша жизнь после смерти отца?

– Это было большим горем. Ушел из семьи единственный мужчина. Жизнь резко изменилась. Мама была в полной панике. Мы с сестрой еще маленькие. За душой – ни копейки. Помню, как мы снимали люстры, готовили на продажу вещи. Бонны, языки, музыка – все отменилось. Год после смерти нам ничего не платили. На семью стала зарабатывать мама – она продавала свои эстампы и пейзажи. Потом, правда, дали пособие – по 20 рублей на меня и на Настю. Более того, за последние гастроли в Ленинграде, где умер отец, ему так и не заплатили. Не сочли нужным заплатить и маме за его последние концерты. Сказали, нужна доверенность от отца… Все это, конечно, не могло не подействовать на нашу психику.

– Марианна Александровна, ваша мама, Лидия Владимировна, была на 34 го да младше отца. Вы, дети, чувствовали эту разницу?

– Нет. Мы этого не понимали. Просто каждый день видели, что папа и мама обожали друг друга. Папа часто читал маме стихи, рассказывал что-то за бутылочкой вина. Он часто брал с собой маму на гастроли, а когда уезжал один, каждый день писал ей письма. Мама его боготворила. Он сделал ее личностью, ведь, когда она вышла замуж, ей было 18 лет. Кстати, овдовев в 34 года, замуж мама больше не выходила, хотя предложения были.

– Александр Николаевич был олицетворением русской культуры. Вы видите личности такого же огромного масштаба, как ваш отец в нашем времени?

– Я встречала большое количество необычайно талантливых людей. Но гениев в моей жизни было только двое – Тарковский и отец.

– Как вы относитесь к современным имитациям, когда песни отца исполняют другие певцы?

– Мне нравится несколько песен в исполнении Бориса Гребенщикова. Нравится, как поет Олег Погудин. Делает он это очень достойно. Но у него совершенно другие интонации. И это, наверное, правильно. Кстати, Степан, мой племянник, открыл ресторан «Вертинский», где можно услышать песни отца, но в современной обработке. Должна сказать, что это очень интересно. Не люблю, когда неумело подражают, например, картавят под Вертинского. Мне, дочери, хорошо знающей творчество своего отца, слушать это довольно тяжело. Когда слушаешь старые записи, понимаешь, что сравниться с папой никто не может. Слезы текут сами собой.

– Где-то прочла, что ваша сестра Анастасия в детстве ревновала отца к вам. Это правда?

– Да. Настя вообще очень ревнивая. В этом выражалась ее любовь к отцу. Она его обожала. Да и сейчас она остается верной его памяти.

– А в дальнейшем у вас не было творческой зависти к друг другу?

– У нас с Настей разные характеры. Иногда мы ссоримся – как дети, не поделившие игрушку. Но мы с сестрой – самые близкие люди. Поэтому какая может быть зависть? Я радуюсь Настиным успехам и счастлива, когда она получает новую работу, огорчаюсь ее неудачам.

– Марианна Александровна, вы не скрываете, что не один раз были замужем. Искали мужчину, похожего на отца?

– Никогда никого не сравнивала с отцом. Это безнадежное дело. Просто остывали чувства. Приходили другие. Начинались какие-то другие отношения. Я ведь влюбчивая натура. Влюбляясь, уходила. В каждом из моих трех браков были счастливые моменты. Поэтому всем своим мужьям благодарна за детей, которых мы имели, за все хорошее, что было… Со всеми дружу.

– Андрон Кончаловский в своей книге пишет, что вас с ним тоже чуть не поженили. Вы с ним давно расстались. Но говорит он о вас с необыкновенной теплотой и нежностью. Поделитесь, как вам удается сохранить нормальные отношения после разрыва.

– В первое время все слишком болезненно. Но идут годы. Все встает на свои места. Ну, скажите, как можно вычеркнуть из жизни периоды, когда я была счастлива? Вот недавно мой первый муж, отец моей старшей дочери Илья Былинкин, талантливый архитектор, замечательный человек, попал в больницу. Так я чуть с ума не сошла! Молилась Николаю угоднику о его здоровье.

– Чем занимаются ваши дочери?

– Старшая дочь Александра – художница. Она окончила Суриковский институт. Три года жила в Париже. Ее выставки прошли в Германии, Швейцарии, Флоренции. О ней уже много пишут и говорят. Младшая дочь Дарья окончила Щукинское училище. Но с театром у нее не сложилось. Снялась в нескольких фильмах. Потом решила попробовать себя на иной стезе – окончила дизайнерский факультет.

– Марианна Александровна, в чем ваша отдушина в наше безумное время?

– В вере. Часто читаю молитвы. Утром и вечером – на день и сон грядущий.

– А с отцом вы внутренне разговариваете?

– Он всегда в душе моей. Мне его физически не хватает. В тяжелые периоды я мчусь к нему на кладбище и там с ним разговариваю…

2006 г.

Армен Джигарханян, народный артист СССР

Театр будет всегда

Армен Джигарханян – один из любимейших публикой актеров. Созданные им на сцене и в кино образы как живые запечатлелись в зрительской памяти. Однако некоторое время назад Армен Борисович решил сменить амплуа и неожиданно для многих… создал свой театр.

– Армен Борисович, посмотрела тут в вашем театре несколько спектаклей. То, что увидела, порадовало: хороший актерский состав, серьезные постановки и, как результат, – полные залы. Похоже, сегодня в театре вновь оживление театрального процесса и зрительского интереса к нему? Как вы думаете, почему?

– Театр – это ведь удивительное явление. То, что делает театр, не поддается анализу. Это – чудо. Здесь люди дурачатся, избавляются от проблем и нервных потрясений. Когда вы вытаскиваете платок, чтобы вытереть слезы, это распространяется по всему залу. Это трудно зафиксировать, невозможно объяснить…

– Бывает, слезы наворачиваются и от хорошего фильма…

– Кто-то верно подметил, что кино – это всего лишь передвигающиеся картинки. А телевидение – в сравнении с театром – вообще мертвое. Оно лишь информационно, поэтому никогда не станет искусством. Театр же будет всегда.

– Понятно, что не хлебом единым жив человек, но всем ли нужен театр?

– Сейчас много споров на эту тему. Может, кто-то и считает, что, мол, дармоедов кормим. Есть такое. А есть люди, которым и вправду театр ни к чему. Так, недавно один преуспевающий человек сказал мне: «Вчера по телевидению КВН смотрел. Так хохотал. Такое получил удовольствие. Поэтому, извини, в театр к тебе не приду». Вот и все.

– Актер чувствует, когда в зале случайный зритель?

– Он не должен этого чувствовать. Ну, сегодня он такой, завтра другой. Мы называем это предлагаемыми обстоятельствами. Чем они чище, чем больше они на сливочном масле, тем лучше, – изжоги не будет.

– А что театр лично для вас?

– Для меня это – жизнь. Ничем другим я в жизни не занимался. Если бы меня спросили, что бы я выбрал – звания или сцену? Конечно, сцену! Только на сцене можно почувствовать энергию, которая идет из зала. Зритель, даже сидящий рядом со сценой, этого не ощутит. Это другой адреналин. На сцене забываешь о всех своих недомоганиях. К примеру, меня часто донимала зубная боль. Ничто не помогало. Но только я выходил на сцену, все проходило. Честно говоря, если бы я был журналистом, я бы не старался проникнуть в эту тайну. Это невозможно!

– Но, Армен Борисович, так хочется разгадать загадку чуда под названием театр!

– Послушайте совета опытного артиста: не удовлетворяйте внутри себя эту потребность. Вам не надо знать, как происходит процесс. Пусть будет иллюзия, сказка. Вы должны видеть конечный результат. Зачем вам лицезреть Гамлета, еще вчера со сцены проповедовавшего серьезные вещи, а сегодня покупающего пиво и колбасу в магазине?

– Считается, что актер уж слишком зависим – от режиссера, от обстоятельств, от случая. Не поэтому ли вы стали руководителем театра?

– Это неверное мнение. О театре может судить только человек, знающий, что такое сцена. Я перестал выходить на сцену из-за здоровья. Брак нельзя давать ни при каких обстоятельствах. Отчасти была и отцовская потребность общаться с молодыми. Тогда я собрал вокруг себя молодых режиссеров и актеров, чтобы мы вместе думали. Не все было легко. Честно говоря, буду предельно нескромен, но театр живет только благодаря моему авторитету. Приходится и с пожарными договариваться, и со строителями, и финансовые вопросы решать. Ко всему прочему, много желающих заполучить это здание почти в центре Москвы.

– Как складываются отношения с молодой порослью в театре?

– Они для меня, как собственные дети. Все они непростые, своеобразные. А потому люблю их сложною любовью. Думаю, их отношение ко мне тоже сложное. Не стану лукавить, я не в восторге от молодежи, которая приходит в профессию. Для некоторых из них она не имеет никакого значения. Идет мощная деградация актерской профессии. Возможно, я ошибаюсь. Может, потому, что я уже старый и стал брюзгой и мизантропом? Думаю, у меня просто испорченный вкус: ведь мне уже 70 лет, из них полвека служу в театре. Я столько видел в жизни великого, страшного, поразительного, нечеловеческого. Мне довелось играть с блестящими артистами – Меркурьевым, Гриценко. Есть с чем сравнить.

– Тем не менее из года в год сотни и тысячи молодых ребят идут в театральные вузы, чтобы овладеть актерской профессией.

– Думаю, пока они сами не наживут мозоли, язвы, неизлечимые болезни, мой рассказ им ни о чем не скажет. Скажу одно: ребята, не идите в театр, пока не поймете, что вы без него умрете. Слава, цветы – все это рождественские сказки. Все, что связано с душой, – тяжелые вещи. Ни в какой части тела не бывает такой амплитуды, как в душе. Не каждому это под силу.

– Как вы думаете, почему с каждым годом все больше и больше звезд и звездочек, а ремеслом актера, как видим, мало кто владеет по-настоящему?

– Сегодня вы тиражируете молодую звезду, а завтра ее перестают снимать. Актер ищет виноватого. Иногда начинает пить. Это порождает ненависть. Надо говорить правду. Не надо ничего придумывать. Еще Чехов сказал, что талантливых людей мало, остальные – навоз. Надо иметь определенную смелость сказать об этом юношам.

– Страшновато…

– Тогда говорите неправду. Только учтите, если вы говорите, что в конце тоннеля вас обязательно ждет свет, а потом оказывается, что это всего лишь лампочка, это порождает фашизм. И в связи с этим, я думаю, сказка «Золушка» – одна из самых преступных и жестоких. Вы подумайте, сколько Золушек не дождались своего принца. Что с ними будет дальше… Мы не знаем. А вот «Сказку о рыбаке и рыбке» написал гениальный человек. Он сказал: не верьте вранью. Может, потому и Шекспир убил своих Ромео и Джульетту. Продолжение не всегда бывает радостным и счастливым.

– В свой театр вы звезд не приглашаете? Выращиваете своих? Знаете секрет, как сделать звезду?

– Конечно, можно было бы пригласить и звезд, и вокруг театра будет стоять конная милиция. Но зачем? Ради чего? Это ведь легко. Звездный театр это как аспирантура в образовании. Для того, чтобы стать аспирантом, надо сначала и в детсад походить, школу закончить и институт. Вот сегодня все удивляются, сколько звезд у Табакова. А ведь лет 20 назад его ребята мало что умели. Это была художественная самодеятельность. Но он терпеливо растил их, учил. Теперь они – звезды. Я тоже все осознаю, спокойно ращу их. И просеиваю через сито.

– Вы не боитесь, что вырастет талант, который превзойдет вас?

– Не боюсь. На руках понесу того актера, который перерастет меня. Эйнштейн сказал: «Людям надо предложить 11-ю заповедь: не бойся». Если бояться, надо уходить. Я же не для того собрал молодых актеров, чтобы сделать из них рабов, чтобы они лизали мне разные части тела. Это аморально.

– Важны ли в жизни актера слава, ее атрибуты?

– Не знаю. Думаю, здесь не может быть рецепта. Наверное, для того, чтобы это понять, нужно пройти через славу. Чем больше у артиста опыта, тем больше понимания. Для кого-то все это не имеет никакого значения.

– Ну, а для кого-то популярность очень даже важна и нужна, даже если она чужая…

– Мне однажды предложили сняться в ролике. Оказывается, есть такой бизнес: снимают свадьбы, похороны на видео. Так вот, я должен был говорить: «Сегодня мы прощаемся…» или «Сегодня свадьба Мути и Пути». За это мне предложили мою почти полугодовую зарплату. Я растерялся… Говорю: «Зачем вам актер нужен? Будут смотреть на меня, а не на Мутю и Путю». А мне отвечают: «Вы будете только полминуты в начале. Дальше только ваш голос…»

– Армен Борисович, оглядываясь назад, хотели бы что-то изменить в жизни?

– Если бы мне предложили вернуть молодость, наверное, я бы не согласился. Я уже прожил жизнь. Она была моей, интересной. Господь Бог, как компьютерщик, все мне дал: столько ударов сердца, столько литров крови, которая проходит по моим сосудам. Начинать все сначала – смысла нет. Неизвестно, что меня ждет там.

– Что в вашей жизни, кроме театра?

– Если вы имеет в виду хобби, то этого нет. Не потому, что я, кроме театра, ничего не люблю. Театр ведь тоже вмещает в себя много разных вещей – удовольствия, огорчения. Раньше, когда был моложе, увлекался спортом, любил водить машину – частенько с женой ездили за границу на автомобиле. Сегодня от всего этого устаю. Уже не могу подолгу сидеть за рулем. Когда мои соотечественники приглашают меня на застолья в теплые компании, так я еле-еле час выдерживаю. Старый стал. Не подумайте, что это комплекс старости. Нет. Просто есть реальность. Устаю. Люблю уединенность…

2005 г.

Сергей Есин, писатель

Елико возможно – не соври

Сергей Есин – писатель, остро чувствующий современность. Он – автор известных у нас и за рубежом романов «Имитатор», «Гладиатор», «Сам себе хозяин», «Бег в обратную сторону», книг «При свете маленького прожектора», «Мемуары сорокалетнего» и др. В своих произведениях С. Н. Есин ищет причины разлада человеческого в человеке, нарушения в нем гармонии между самооценкой и мнением окружающих. В очень непростых жизненных и семейных ситуациях герои его произведений стремятся к установлению социальной справедливости, выявляют взаимоотношения мечты и действительности, стараются сохранить в борьбе с обстоятельствами честь и достоинство. А как все это происходит в реальной жизни? Чтобы получить ответы на этот и ряд других вопросов, волнующих наших читателей, я встретилась с Сергеем Николаевичем Есиным. Это было в далеком 2001 году. Перечитав недавно это интервью, я поняла, что оно не потеряло своей актуальности и сегодня.

– Сергей Николаевич, ваши произведения часто можно встретить на страницах журналов «Наш современник», «Новый мир», «Октябрь», «Знамя» и в ряде других журналов. В них вы рассказываете о судьбах интеллигенции, поднимаете морально-этические проблемы, затрагиваете темы человеческой преданности, предательства, высоты духа – все это ваш личный опыт, ваша жизнь?

– Всегда бывает по-разному: иногда – на основе опыта, иногда работает фантазия писателя, его понимание проблемы. К примеру, роман «Имитатор» был написан на основе формулы. Когда-то я был главным редактором литературного вещания Гостелерадио. Работал довольно благополучно, – меня ожидала большая карьера. По роду своей деятельности я обязан был давать в эфир не только хорошую, но и нужную литературу, так сказать, в русле государственных интересов. Я осознавал ее посредственность, слабость, но от меня постоянно требовали, чтобы я представлял ее как первоклассную литературу. К этому я был не готов. Когда мне надоел этот процесс, я повернулся и ушел. Для всех это было неожиданным, потому что от генеральских должностей редко кто уходит самостоятельно. А я ушел. Только в этом смысле и можно говорить о каком-то опыте.

Многие годы я наблюдал людей, которые в своей работе проявляли чудеса изобретательности для того, чтобы избежать настоящего напряжения, уйти от необходимости принимать смелые решения, т. е. жить спокойно. Начальственная власть и служебные привилегии им нравились, а ответственность – нет. Поступки их складывались в хорошо отлаженную систему. А главным звеном в этой системе – паническая, я бы сказал, осторожность, стремление согласовать каждый шаг даже в тот момент, когда требуется моментальное решение, когда промедление чревато взрывом. Но ведь так можно дойти до парадоксов. Чтобы прикрыть свою никчемность, свою бездеятельность, такие люди начинают обзаводиться «добрыми отношениями» с влиятельными людьми, и зачастую на эти отношения тратится государственное время, а то и государственные средства. Непременная деталь такой специфической деятельности – это яркая драпировка, состоящая из рапортов, призывов, отчетов, невиданно высоких обязательств… И далеко не сразу удается отодвинуть эту ширму, прикрывающую трусость и безразличие, отсутствие гражданского и социального темпераментов, приемы техники собственной безопасности…

Такие люди – имитаторы.

Обо всем этом я думал, все это бушевало в моем сердце, когда я начинал писать «Имитатора», роман не о человеке, а о явлении.

– Как известно, имитация – это подделка, подражение кому-либо или чему-либо. В чем же причина этого явления? Каким образом, почему оно появилось в нашем обществе?

– Имитировать можно лишь там, где искусственно снята конкуренция, где отсутствует гласность, где чинопочитание выкручивает руки собственному мнению. Имитация – всегда неполное повторение качеств оригинала. В ней есть дефект, который порой с первого раза не различишь. Это как искусственная кожа: вроде и красиво, похоже, а не то.

Я не возьмусь досконально исследовать происхождение этого явления. Но каждый из нас в какой-то мере несет вину. Даже если сами абсолютно честно исполняем свой долг, то часто проявляем нетребовательность к другим. Труд – это категория не отвлеченная, а нравственная. Труд сопряжен с категорией совести. Трудолюбив был и кулак-эксплуататор, трудолюбивы и чрезвычайно активны ныне спекулянт, иные торговые работники, когда пахнет наживой. Но общественная совесть никогда не бывала на их стороне.

В жизни мы часто встречаем примеры того, как на обычной, якобы «нетворческой» работе один человек присваивает себе талант, трудолюбие и квалификацию другого. Встречаемся с той изысканной эксплуатацией, когда доклады и сообщения пишутся не теми, кто их произносит, научные работы подписываются не теми, кто проводил исследования, а авторами изобретения становятся не изобретатели, а чаще всего их начальники. В отдельных областях жизни такое явление приобрело характер нормы. Первым в списке изобретателей или рационализаторов идет не сам изобретатель, а начальник цеха, заведующий лабораторией, директор института. Как быть в этом случае с нравственностью, с совестью, с чувством достоинства?

Жизнь выдвигает проблемы, а творчество лишь пытается их разрешить. Достоин ли уважения человек, который, как раб, подставлял под ярмо шею? Что лучше: сдаться в научный плен славолюбивому начальнику во имя того, чтобы увидеть свою диссертацию претворенной в жизнь, или бороться и за научную истину, и за правду жизни? Решением этих вопросов и заняты герои моих произведений.

– Вы говорите: труд, совесть, достоинство, нравственность. Эти слова все реже и реже встречаются в нынешнем потоке литературы. Разве сегодня эти темы актуальны?

– Нравственность и духовность нужны всегда. Помню, в 3–4 классе я читал своей неграмотной бабушке церковные книги. Эта литература была не в ходу, и никому это было не нужно. А моей бабушке было нужно. Теперь я понимаю почему – в основе этих книг лежит нравственная коллизия. Для нравственности и этики время никогда не упущено.

Нравственность потому и нравственность, что не существует в качестве категории второго сорта. Некоторые свойства невозможно сдать на хранение, а потом получить. Жемчуг теряет свои качества, если не соприкасается с телом, живым, теплым. Принципиальность – не принципиальность, если она избирательна. Что это за нравственность и принципиальность, которые включаются, как скорость в машине? Что это за честность, которая только для себя? Что это за любовь, которая из чужих рук?

Многим, наверное, кажется, что это обстановочный момент: если ты интеллигентный человек, ты просто обязан в обществе говорить о нравственности. Особенно усердствуют в этом наши крупные деятели, чиновники. Причем говорит он нам о нравственности и духовности, а мы все очень хорошо знаем, сколько он украл. Для нас не секрет, что в наше время заработать большие деньги нельзя, их можно только украсть. И опыт Гусинского очень хорошо это показывает. Недавно президент сказал, что в компании Гусинского около 1,5 миллиарда теневых денег. Я не хочу никого обвинять, я просто констатирую. Можно сказать, пусть это докажет суд. Все это верно. Я приветствую стремление государства перевести все это в правовые рамки. Но у нас на Руси всегда все было по-другому. Помимо приговора суда, правого или неправедного, был еще и приговор народа.

– Все это верно. Но если к бедности и трудностям нам не привыкать, то как жить, когда у нас выбили и духовную опору?

– Духовную опору надо искать только в себе, в своем прошлом, в осознании того, что ты прожил жизнь недаром. Это тоже очень много. Духовную опору надо искать во внутреннем самоуважении. Когда человека заставляют сомневаться в себе, в прожитых годах, в нажитых детях, в построенном, в возведенном, когда заставляют терять веру в то, что он жил в прекрасном, радующем всех мире, тогда и наступает момент: выбивается опора. Поэтому так важно для человека его внутреннее самоуважение и внутреннее духовное начало. Поэтому так важно ощущать, что он внутренне цельнее и богаче любого самого богатого. Нет ничего более хрупкого, чем быстро нажитое богатство. А вот внутренняя уверенность, душевное спокойствие, возвышенность, которые позволяют человеку чувствовать себя на вершине, над мирской суетой, – попробуй разрушить такое…

– Отчего зависит сохранение духовности?

– Я не люблю слово «духовность», хотя и пользуюсь им. В нем есть какое-то хвастовство. Думаю, что человек создан не из крупных, а из мелких поступков. В свое время одна известная писательница говорила: «Не торопитесь писать большие события. Их без вас опишут». А я говорю: не торопитесь к подвигу, потому что подвиги эти – еще и судьба. Создавайте мелкие дела – в отношении со своими родственниками, друзьями, соседями по двору. Создавайте добрые дела и ведите себя достойно, а большое – оно придет.

– Может ли литература сегодня влиять на совершенствование и становление личности?

– С одной стороны, считается, что литература влияет на человека. Как вера и религия, литература влияет на внутренне формирование, на привычки, на образ мышления, на понимание проблемы, на сострадание. С другой стороны, литература никогда никого не делала революционным. Литература по большому счету никогда никого не звала на подвиг. Кто-то из писателей сказал: из всех составляющих русской революции не было только одной – литературной составляющей, хотя о литературе так много говорили.

– Позвольте с вами не согласиться. А как же пушкинское: «Мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы!» Мы учили эти стихи в школе, писали сочинения на эту тему. Такие слова способны сберечь народ как великую нацию. Сегодня такой объединяющей идеи нет. Что может сказать современный писатель, чтобы это стало национальной идеей?

– Национальную идею не просите от писателя. Национальная идея в России всегда была связана с духовностью. Россия была молодой и строящей страной. Она росла и строилась, всегда опираясь на какие-то понятия: сначала на монархию, потом – на народ. Но Россия не может опираться на слова «собственность» и «богатство». Даже ужасное самодержавие, которое свергли в 1917 году, какими-то неразрывными путами тоже было связано с народом. А сегодняшняя наша богатая власть связана с народом только одним – чувством несправедливости.

– Чего же ждут люди от современного писателя вообще?

– От писателя не надо ничего ждать. Писатели должны писать, читатели – читать. Важно, чтобы все выполняли свой долг: чтоб писатель писал о том, что должен писать, а читатель старался вычитать то, что напишет писатель. Причем не надо заставлять писателя писать то, что является духовнополагающим. Но писателям нельзя писать и ту мразь, которая растлевает собственного читателя. Здесь мы похожи на человека, который пилит сук, на котором сидит.

Сегодня литература разрушена, философия тоже. Вот и получается, что опираться не на что. Так что духовности от писателя не ждите. Сначала установите нормальный строй, в котором эта духовность могла бы возникнуть.

– А какова в этом роль нашей интеллигенции?

– Интеллигенция никогда не придумывает идеологию, она ее только развивает. Если понимать под интеллигенцией вершителей дум и неких магов, то такой интеллигенции у нас нет. Если под интеллигенцией понимать четкое выполнение своего долга врачом, юристом, судьей, преподавателем, то такой интеллигенции у нас тоже нет, но такая интеллигенция нам нужна. Ее еще надо воспитывать.

– Вся надежда только на новое поколение? Может быть, им удастся что-то изменить. Как вам сегодняшняя молодежь, вам ведь как ректору Литературного института им. Горького приходится много общаться с молодыми?

– Какова бы ни была жизнь, у нее нет прошлого и будущего. Жизнь всегда сегодняшняя. Другое дело, что надо жить с пониманием прошлых ошибок, чтобы не натворить их в будущем. Молодежь живет в сегодняшнем дне. Сегодняшняя молодежь, как и любая другая молодежь, стремится стать лучше, и я им верю.

– Молодежь стремится стать лучше, а вот известный литературный критик Лев Аннинский недавно высказал мысль, что человек в процессе жизни деградирует, и он в том числе. Этого не боитесь?

– В этом есть некая биологическая логика, но обязанность каждого человека помнить, что он состарится, поэтому необходимо поддерживать в себе интеллектуальное молодое пламя и внимательно следить за реакцией людей, которые рядом. Есть физиологическая норма деградирования, но есть еще нравственная – никому не мешать.

– Сергей Николаевич, чего еще не успели сделать в своей жизни?

– Многого не успел: много времени потратил на работу, мало занимался творчеством. Если бы меня спросили, хотел бы я прожить свою жизнь по-другому, а жизнь у меня достаточно сложная (у меня сидели родители, я с 16 лет работаю, 7 лет я практически по-настоящему не отдыхал), то я бы хотел прожить так, как прожил.

– О чем будете писать дальше?

– Мы все пишем только об одном – о времени и собственном несовершенстве. Я буду писать о том, как я несовершенен.

Только что я сдал в издательство свой новый роман «Смерть титана» – роман о В. И. Ленине и его смерти. Роман, написанный от первого лица. Скоро выходят мои дневники. Это опасный жанр. Я никогда не думал, что буду их печатать.

– Что же побуждает вас писать?

– Хочу победить время.

– Вы пишете для себя или для читателя?

– И для себя, и для читателя. Для меня это нравственная потребность, наркотик. Одни пьют, другие пишут. Пишу я трудно, тяжело, может быть, даже я не люблю писать, но какой-то магнит заставляет меня садиться за письменный стол, компьютер и работать. Я довольно много пишу и печатаюсь.

– А вы любите своих героев?

– Нет, я не люблю героев, о которых пишу. Тогда, спросите, зачем браться за перо? Пером я защищаю не литературных героев, а близких мне людей, жизнь, наконец, самого себя.

– Есть ли девиз, которому вы следуете?

– Елико возможно – не соври.

2001 г.

Людмила Зайцева, народная артистка России

Звездой себя не считаю

Зрители запомнили и полюбили Людмилу Зайцеву по ролям простых женщин из глубинки: сержант Кирьянова из фильма «А зори здесь тихие…», Александра из «Здравствуй и прощай», Мария в «Праздниках детства». При нашей встрече в Доме кино Людмила Васильевна сразу расположила к себе необыкновенным обаянием и душевной открытостью.

– Людмила Васильевна, за вами закрепилось амплуа простой женщины: она не боится тяжелой работы и, как говорится, коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Ваши героини похожи на вас?

– Коня вряд ли остановлю. Всю жизнь боялась лошадей: когда-то в детстве выпала из седла. С тех пор остался страх. Ну, а что касается того, соответствую ли тому экранному образу, который сложился в представлении зрителей, то, наверное, в жизни актера большую роль играют социальные корни, происхождение: не будут же Майю Плисецкую приглашать на роль деревенской женщины.

– А ваши корни откуда?

– Я из обыкновенной сельской семьи на Кубани. Все родственники – потомственные крестьяне, казаки. Помню наш дом окнами в поле, яблонево-вишневый сад. Уже потом, размышляя, поняла, что красота родной земли не могла не оказать влияния на формирование характера. Меня воспитывала мама. Жили мы трудно. Мама целыми днями пропадала в поле. Я – в огороде. И знаете, несмотря на то, что были трудные послевоенные годы: мы – босоногие, в цыпках, тем не менее детство у нас было счастливое – в гуще народа, на природе. Бывали и праздники – когда привозили установку и на белой тряпке показывали кино…

– Тогда-то девочка из далекого хутора на Кубани и решила пойти в артистки?

– Мне кажется, я родилась с этой мечтой. Несколько раз подряд пыталась пробиться в Школу-студию МХАТ. Но Москва меня приняла не сразу. Была ночным сторожем, уборщицей, лаборанткой, разнорабочей на стройке. Много всего было. После трех неудачных попыток попасть в Школу-студию МХАТ поступила в Щукинское.

– Вы окончили театральное училище, а стали киноактрисой. Почему?

– Дело случая. Пригласили в массовку «А зори здесь тихие…» Там на меня обратил внимание режиссер Станислав Ростоцкий. Предложил попробоваться на роль сержанта Кирьяновой. Получилось. Ну и пошло. Так началась моя жизнь в кино.

– Вам кто-то помогал пробиваться в жизни?

– Никогда и никуда не пробивалась. Судьба всегда была благосклонной ко мне: все, чем Господь наградил, было востребовано.

– А кто оставил неизгладимый след в жизни?

– Моя жизнь богата интересными людьми: актеры, режиссеры. На первой же картине встретилась с большим режиссером Станиславом Ростоцким. Потом работала с замечательным режиссером и удивительным человеком Виталием Мельниковым в картине «Здравствуй и прощай». И, конечно, огромное влияние оказал на меня Василий Макарович Шукшин. Я снималась у него в «Печках-лавочках». Про Шукшина трудно рассказать. Он – это все, что им снято, написано, сказано. Чтобы понять его, почитайте его письма к матери, сестре, брату, к дочери Кате. Все его произведения пронизаны любовью к родной земле, к своему народу, к матери. Земля Шукшина навсегда стала для меня родной. После его смерти часто езжу в Сростки, на родину Шукшина, участвую в шукшинских чтениях. Здесь особые люди, свой микроклимат. Я здесь как будто нравственно выздоравливаю. Долгое время я дружила с Натальей Макаровной Шукшиной, – она была мне как сестра.

– Как вы думаете, есть ли сегодня у нас личности такого масштаба?

– Такие личности, как Шукшин, в искусстве не повторяются. Ему нет равных. Не вижу, кто мог бы встать рядом с ним. Пришли другие времена. Все обмельчало. Многое определяют деньги. Может, и есть такие люди, но, к сожалению, они отодвинуты в сторону. Им трудно пробиться. Знаете, я обратила внимание на такую страшную закономерность: за последние 15 лет из жизни ушло очень много талантливых людей из моего окружения – писатели, поэты, режиссеры, актеры. Многие ушли в монастыри, отошли ото всего, уехали из Москвы. Видимо, не смогли вписаться в новую жизнь. Ведь даже и к новому платью нужно привыкнуть. А тут такой разлом.

– Вы не раз призывали «жить по-Шукшину». Что вкладываете вы в это понятие?

– Прежде всего, это жить по совести. Свои заветы он оставил в художественных произведениях, в фильмах. Шукшин говорил: «Нравственность есть правда». Это камень, на котором все и стоит. Он и сам был очень совестливым и ранимым. Всегда говорил правду, и народ это чувствовал. У него было какое-то обостренное чувство боли. Каждое его слово – душевный крик. Потому, наверное, так рано и сгорел. Я иногда думаю, а как бы Шукшин пережил наше время?

– А вы? Как и чем живете сегодня?

– Живу, как и большинство русских людей. Выживаю. Думаю. Размышляю. Злюсь. Молюсь. Чему-то радуюсь. На что-то негодую.

– А на что уповаете?

– На промысел Божий. Не все в силах человека: если уж что-то попущено Богом, должно произойти. Через это надо пройти.

Есть одна великая книга – Библия. Если бы человек читал в день хотя бы по странице, то получил бы ответы на все вопросы.

– Вижу, вы – человек верующий. Что для вас вера?

– Вера – тот фундамент, на котором все строится. Это образ жизни. Жизнь по заповедям. Вера определяет все в жизни – выбор поступков, восприятие людей, исполнение обязанностей, отношение к происходящему, как ты общаешься с людьми, что ты им несешь.

– В том числе и выбор ролей? Видимо, по этой причине мы не так часто видим вас на экране?

– Я продолжаю работать. Но я человек избирательный. Сниматься во всем подряд не могу. Выбираю и выбирала всегда. Иногда звонят, дают почитать сценарии. Предложения принимаю нечасто.

– Это связано и с тем, что это не ваше кино? Ведь в последние годы образы простых женщин из народа, которых немало на вашем счету, ушли с экрана. Их нет. Современное кино рассказывает нам о жизни на Рублевке, а еще о ментах и бандитах.

– У меня ощущение, что жизнь простого человека нашим сценаристам и режиссерам неинтересна. А ведь он есть, этот простой человек. Он продолжает жить и работать на огромных пространствах России. Если такие сценарии и находятся, то на них, как правило, не находится денег. Масса крепких профессионалов отброшена от съемочной площадки. Осталась кучка, вхожая в «элиту». Вот и создают они свои «шедевры». Мне не все равно, что я буду произносить с экрана, к чему звать людей, что в них вселять. Вот почему я так мало снимаюсь. Меня порой поражает, как люди, которых я уважала, пускаются во все тяжкие и танцуют канкан. Я так не смогла бы.

– Вы осуждаете их – тех, кто участвует в «балагане»?

– Да нет. Люди зарабатывают деньги как умеют. Я пытаюсь их понять. Думаю, это дело внутреннего устройства человека – его совести, его взглядов на жизнь.

– Неожиданно было увидеть вас в исторических фильмах «Царевич Алексей», «Тайны дворцовых переворотов». Как вы чувствуете себя в костюмных ролях?

– Человек во все времена остается тем же. Поменялось платье, но страсти остались те же: люди любят, ненавидят, о ком-то пекутся, на что-то надеются. Сыграть все это – моя профессия.

– Русское искусство всегда взывало к душе человека, к его совести. Сегодня актеры стремятся всего лишь рассмешить, развеселить. Это что – девальвация актерской профессии?

– Да, в последнее время много пересмешников появилось. Я этого не люблю. Думаю, наши люди достойны того, чтобы с ними разговаривали серьезно.

– Вас не встретить на светских раутах, на тусовках да и в телеэфире вас не видно…

– Я отношусь к тем людям, для которых это никогда не имело значения, хотя, конечно, в молодости я часто бывала в Доме кино, в ресторанах. Сегодня тусовки мне неинтересны, да меня туда и не позовут – я же не Ксения Собчак. Что же касается телевидения, то определенная часть творческой интеллигенции вообще не имеет туда доступа. Будто мы диссиденты внутри страны!

– Знаете, такое ощущение, что вы и вправду в какой-то внутренней оппозиции к сегодняшнему времени.

– Во все времена существовали люди, которые изо всех сил старались вписаться в жизнь. Совсем недавно они рвались из кожи, были членами партии, комсомольскими вожаками. Сегодня они тоже приспосабливаются к кому и чему угодно. И все это ради того, чтобы не потерять кусок хлеба! В этом смысле я не поменялась: никогда и ни от кого не зависела – ни от партии, ни от комсомола. Да, мне нравилось жить в великой стране под названием Советский Союз. Я ни у кого ничего не просила, никакими льготами не пользовалась. Но у меня, деревенской девчонки, была возможность закончить институт, работать по своей профессии. Я всегда гордилась и ощущала себя гражданином великой державы. Конечно, с чем-то я не соглашалась, но главное – мне не мешали жить. Я могла дышать. А сейчас мне вроде и не мешают, а жить становится трудней.

– Вы имеет в виду материальную сторону?

– Я всегда хорошо зарабатывала. Но не в этом дело. Запросы человека могут быть бесконечными. Мне же всегда хватало зарплаты. И в этом смысле меня устраивало старое время, когда я имела определенную ставку. Сегодня же при вопросе, сколько стоит мой съемочный день, я теряюсь.

– Людмила Васильевна, но разве не вы одной из первых вольно или невольно предварили приход капитализма в Россию? Я имею в виду ваше участие в фильме «Маленькая Вера».

– Мы не ожидали, что картина получит такое звучание. Я нежно отношусь к режиссеру Василию Пичулу, считаю его талантливым, но человеком другого поколения, другой эпохи. Его фильм «Маленькая Вера» – это взгляд молодого человека на внутрисемейные отношения. Взгляд довольно обыденный – без какой-либо идеализации и героизации героев. Но так Пичул видел жизнь. А что касается моей роли, то, думаю, мы с Юрием Назаровым сыграли родителей Веры очень даже верно. Многим режиссерам, у которых я потом снималась, понравилась моя работа, хотя они и стояли на несколько другой платформе. Моя героиня – типичный образ советской женщины, «закалившейся в борьбе за существование».

– Почему, на ваш взгляд, фильм вызвал столько споров?

– После просмотра картины зал взрывался. Были и яростные споры, и возмущенные высказывания, и удивление, и восторг, и негодование, и шок. Было все. Наверное, там было что-то такое, что задевало – нерв, правда жизни.

– Приход так называемой демократии ознаменовал для многих людей трудные времена. Как пережили «смутный» период?

– 90-е годы были довольно тяжелыми. В Театре киноактера, где я числилась, ничего не играла. Не было работы и в кино. Тогда меня поддержали многие: коллеги приглашали на мероприятия, где можно было подзаработать. Не остались в стороне и Гильдия актеров кино, и Союз кинематографистов. Кстати, в тот сложный период они поддержали не только меня, но и многих актеров, оказавшихся за бортом. Подставили плечо и «сестры по цеху» – Ира Шевчук и Лена Драпеко, с которыми вместе снимались. Тогда судьба свела меня и с Сергеем Бабуриным. Он всегда мне протягивал руку помощи.

– Многим известны ваши убеждения. Одно время вы даже ударились в политику…

– Ни в какую политику я не пошла. В то время это было естественным – не было работы в искусстве. Нужно было спасать страну. Нужно было заявить свое мнение на происходящее. А как?.. Это был порыв души. Я была доверенным лицом Зюганова в 1996 году, потому что его поддержал народ. Мы ездили с концертными бригадами по стране. То, что надо было сделать, я сделала.

– Людмила Васильевна, у вас есть какие-то сожаления в жизни? К примеру, о несыгранных ролях…

– Абсолютно нет. Я не мечтательна: что давали, то и играла. Единственное, о чем жалею, что я никогда не служила в театре. В хорошем, конечно. Например, у Товстоногова или Гончарова.

– Можно сказать, что вы живете в ладу с собой?

– Сейчас да…

2006 г.

Александр Зацепин, композитор

О белых медведях народ петь не будет?

Александр Зацепин – один из самых известных композиторов, пишущих музыку к фильмам. На его счету их более 100, в том числе «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука», «Красная палатка», «Женщина, которая поет», «Земля Санникова». И сегодня его бодрые и оптимистичные песни продолжают радовать нас, возвращаясь к нам снова и снова в исполнении молодых певцов. Я побывала в гостях у композитора.

– Александр Сергеевич, ваша музыка окружает нас практически всюду. Вот и сейчас, пока добиралась до вас, услышала мелодию вашей песни по сотовому телефону. Подумалось: как это все-таки несправедливо – над созданием песни трудились вы, а все лавры доставались режиссеру и актерам!

– Это закон кино – поэт, сценарист, композитор, как правило, остаются за кадром. Когда некоторое время назад в зале «Россия» прошел мой юбилейный концерт, даже мои хорошие знакомые удивлялись, что некоторые известные им песни написаны мною. А я писал их, не думая о популярности. Просто работал.

– Что вы чувствуете, когда слышите свою музыку?

– Когда был молодым, было приятно, когда она звучала по радио, телевидению. С годами музыкальное творчество стало частью обычной работы. А вот когда слышу сегодня, как мои песни в новой обработке поют молодые ребята на Арбате, то меня это искренне радует.

– А вас не шокируют новые аранжировки ваших песен?

– Наоборот, другое время – другое восприятие. Это все нормально.

– Музыка всегда была главным делом вашей жизни? Или все-таки когда-то стоял вопрос выбора?

– Соблазнов было много. Кроме музыки, как и многие мальчишки тех лет, я увлекался спортом: занимался акробатикой, делал сальто. Какое-то время даже хотел уйти в цирк. Потом меня заинтересовала техника, химия, радиотехника. Окончил курсы трактористов и киномехаников. А во время службы стал участвовать в самодеятельности. Стал что-то сочинять. Так что первый свой творческий багаж музыканта я приобрел в армии.

– Кино выбрали потому, что там платили лучше?

– В кино по тем временам платили хорошо. Грех жаловаться. Но для меня, как и для большинства людей моего поколения, деньги никогда не были главным в жизни. Гораздо важнее – моральное удовлетворение от творчества.

– Творческая жизнь при советской власти была довольно удачной для вас. Но в 1982 году вы неожиданно уехали за границу. Почему?

– Действительно, в начале 80-х я уехал во Францию, где некоторое время работал над музыкой для нескольких фильмов и рекламы. Когда через пять лет вернулся, оказалось, что остался не у дел – не стало работы, фильмы не снимали, потом ушли из жизни Гайдай и «мой» поэт Леонид Дербенев. Я решил, что, видимо, уже достаточно поработал, написал все, что мог, пришло время молодых. На заработанные за границей деньги купил дом с садом недалеко от Парижа. Теперь творю здесь, а туда езжу отдыхать, но все равно работаю. Благо работа опять есть.

– Похоже, вы трудоголик. Рассказывают, что Антон Рубинштейн тоже не любил отдыхать – где бы он ни находился, брал доску и репетировал как за роялем. Как работаете вы, если под рукой нет инструмента?

– На рояле почти не играю. Его давно заменил компьютер. Очень удобная вещь.

– И как складывается ваш рабочий день?

– Композитор – это прежде всего каждодневный труд. Этому меня научил профессор Евгений Григорьевич Брусиловский, мой преподаватель. Его советов придерживаюсь по сей день: как правило, с утра работаю, потом обед, потом дела в издательстве или Союзе композиторов. Потом прихожу домой и опять работаю часов до восьми. Конечно, когда бывает цейтнот, приходится работать и по ночам.

– А как же плохое настроение или, допустим, неважное самочувствие?

– Слава богу, по большому счету ничего не болит. А настроение и вдохновение всегда приходят во время работы. Другое дело, если чего-то не получается. Тогда отложишь одно дело на недельку в сторону, возьмешься за другое – и уже глядишь на все иными глазами.

– Александр Сергеевич, откройте секрет мастера: как при наличии всего-то семи нот рождается такая прекрасная музыка?

– Нот действительно только семь. Но есть еще диезы и бемоли, разная продолжительность звуков, их последовательность. Даже из двух нот можно создать множество комбинаций.

– С чего начинается песня для вас?

– Всегда сначала пишу музыку. Стихи потом.

– Когда вы приступаете к работе над музыкой для кино, вы приблизительно знаете, о чем будет песня?

– Конечно, я же читаю сценарий. Характер музыки должен соответствовать характеру и настроению героя, помогать фильму.

– Скажите, а возможно ли изначально задаться целью и написать шлягер?

– Никто не знает, будет песня популярной или нет. Бывает, что песня всем создателям понравилась, а народ ее не воспринял. Или наоборот. Когда-то к фильму «Отважный Ширак» я написал две песни. Потом сценарист Аркадий Инин мне говорит: «Вот эта песня будет популярна, а «Волшебник-недоучка» никому не нужна». Получилось же все наоборот.

– Я так понимаю, хорошая песня получается тогда, когда происходит полное совпадение музыки и текста.

– Это совсем необязательно. Есть же у Мендельсона «Песня без слов». Или вспомните, как любили мы многие иностранные песни, часто не понимая, о чем там поется.

– Кто из поэтов был вам ближе?

– Практически все мои песни написаны с Леонидом Дербеневым. Уже много лет, как его с нами нет. Последние годы я работал с Юрием Рогозиным. Мы сделали несколько песен, но очень популярных пока не получилось. Надеюсь, что они будут в дальнейшем.

– Скажите, ну а как, к примеру, можно выполнить такую задачу, которую во время съемок «Кавказской пленницы» поставил перед вами Гайдай: «Написать песню, которую не будут крутить по радио или телевидению, но чтобы ее пел народ»?

– Когда я работал над музыкой для «Кавказской пленницы», Гайдай критично относился к любой мелодии. Он очень хотел, чтобы песня была популярной, и заставлял работать с максимальной отдачей. Поначалу до «Песенки о белых медведях» у меня была другая мелодия и другая песня. Гайдай давал ее послушать всем – и друзьям, и врагам. Потом сказал: «Знаешь, половина людей говорит, что песня хорошая, половина – что нет. Надо писать другую». Я не обиделся. Он правильно сделал, что заставил работать дальше. Я написал несколько мелодий, среди которых была «Песенка о медведях». Послал эту песню Гайдаю в Крым, где шли съемки. Но и она его не устроила. Тогда он ответил мне, что, наверное, придется пригласить другого композитора – эту песню народ петь не будет. Скоро я и сам приехал в Алушту. Когда зашел в гостиницу, встретил знаменитую троицу – Никулина, Моргунова и Вицина. Они сразу запели мотив этой песни. А Гайдай свое: «Вы – актеры, а не народ». Он долго и упорно сопротивлялся. У нас чуть не дошло до разрыва. Потом он все-таки сдался.

– Говорят, работать с Гайдаем было очень непросто. Вы могли бы ему возражать?

– Единственное, что я мог – придерживаться своей концепции в музыке. Когда я работал над музыкой к фильму «Операция «Ы», у нас тоже были некоторые спорные моменты. Допустим, по сценарию была музыка в одном ритме, я же чувствовал совсем иное. Помните, как полураздетый Смирнов бежит с палкой? Гайдай видел эту сцену в ритме галопа, а я написал самбо. Он был удивлен, но возражать не стал.

– Ну, а если вам не нравился исполнитель?

– Как правило, исполнителя я находил сам.

– Значит, это с вашей легкой руки запел совсем непоющий Юрий Никулин – сначала в «Кавказской пленнице» – «Если б я был султан», а потом и в «Бриллиантовой руке» знаменитую «Песню про зайцев»?

– По сценарию его герой должен был петь. Ну, не озвучивать же такого актера кем-то! Поэтому специально для Никулина я написал такие простенькие песни, которые он смог бы спеть. И он с этим, кстати, блестяще справился. Если же песня была не по силам актеру, то за него пел профессиональный певец, как это было, скажем, в фильме «31 июня»: там за Александра Годунова пел Яак Йола.

– Время показало, что народ с удовольствием поет ваши песни. А «Песенка о медведях» даже стала визитной карточкой Натальи Варлей. Ни один ее концерт не обходится без этой песни. Кстати, ваша музыка помогла многим звездам взойти на Олимп, стать знаменитыми…

– Думаю, что Варлей сделал популярным Гайдай, пригласив ее на главную роль в «Кавказскую пленницу». Мои песни лишь немного помогают актеру или певцу в процессе роста. Не боюсь работать с молодыми и неизвестными певцами. Таня Анциферова или Алла Пугачева, когда начинали работать со мной, ведь тоже были мало кому известны.

– А как вам работалось с Пугачевой?

– Очень хорошо. Когда она приходила с новой песней, у нее уже все было готово. Все было выучено. Пела она все с первого раза. Хотя могла прийти на следующий день, чтобы перепеть.

– Не слышно вашей музыки в новом кино. Почему?

– Не так давно на экраны кинотеатров вышел фильм Игоря Угольникова «Казус Белли» с участием многих звезд кино: Чуриковой, Соломина, Петренко, Брыльской. А по телевидению прошел сериал «Красная капелла». В этих фильмах моя музыка.

– Вы многое дали кино. Что кино дало вам?

– Славу и удовлетворение.

– Мы когда-нибудь услышим ваш голос?

– Боюсь, что нет. Бог не дал.

– Александр Сергеевич, что есть в вашей жизни, кроме музыки? Какое ваше любимое занятие?

– Музыка. Только музыка…

2005 г.

Людмила Иванова, народная артистка России

Между мною и тобой ниточка завяжется

Героини актрисы Людмилы Ивановой – нелепые и смешные тетки, соседки, женщины в возрасте, сослуживицы, которым до всего есть дело. Иванова – современница «Современника», которому верно служит более полувека. К тому же, она – бессменный художественный руководитель детского музыкального театра «Экспромт». Она сама пишет песни и либретто к музыкальным спектаклям. Ей принадлежат строки песен: «Между мною и тобой ниточка завяжется» и «Приходит время, с юга птицы прилетают, люди головы теряют, и не до сна…»

– Людмила Ивановна, когда мы с вами договаривались вчера о встрече, вы неважно себя чувствовали. Вы вполне могли отказаться, однако не сделали этого. Это профессия научила вас дисциплине?

– У меня не очень крепкое здоровье, и в этой ситуации я вижу единственный способ выжить – преодолеть свои неприятности. Поэтому всегда, как бы ни болела, пытаюсь работать.

– А у вас бойцовский характер! Прямо как у ваших героинь. Кто воспитал вас? Кто был в наставниках?

– Наставников в моей жизни было много. Прежде всего, моя бабушка. Она вышла из крестьян и научила меня жить в ладу с людьми, относиться к ним с пониманием и уважением, прощая их недостатки. Когда она пекла пироги, то в первую очередь несла их соседям. Мое терпение, которому иногда изумляются мои сослуживцы, – тоже от бабушки. Моим наставником был также и отец, декан географического факультета Московского областного пединститута. Когда утром отец шел на работу, то снимал шляпу перед всеми, в том числе и перед дворниками. Все в доме его безумно любили. Мама занималась моим воспитанием, всячески поощряла все мои увлечения, а я чем только ни занималась – музыкой, балетом, пела в хоре. Это мама провела меня по всем театрам и кинотеатрам. В школе моей наставницей была учительница литературы Галина Александровна Половинкина – она водила нас в Третьяковку, театр Маяковского, воспитывала мое мировоззрение. Потом были замечательные учителя-наставники в школе-студии МХАТ: Дорохин и Топорков. Ну и, конечно, Олег Ефремов.

– А как вы попали в «Современник»?

– Когда я окончила школу-студию МХАТ, то была распределена на периферию. Уехать из Москвы не могла – тяжело болела мама. От отъезда спасла Наталья Сац, только что вернувшаяся из ссылки. Потом я ушла в Студию молодых актеров под руководством Олега Ефремова. Не сразу, но все-таки меня взяли. Только-только появился костяк театра: Волчек, Евстигнеев, Кваша, Мизери. Ефремов не просто руководил – он создавал гражданский театр, театр поколения. Он жил студией и хотел, чтобы и мы так жили. Мне посчастливилось играть хоть и не самые главные роли, но участвовать во всех его спектаклях.

– Каждый солдат мечтает быть генералом! Бороться за роли приходилось?

– Никогда, да и не было у нас этого совсем. У нас была на редкость интеллигентная обстановка. У меня был другой метод борьбы, который я рекомендую всем начинающим актерам: если очень хотелось что-то играть, я знала роль наизусть. Когда кто-то заболевал, я была готова. Как сказал Шукшин: «Ты должен быть готов, когда твой час придет».

– Вы возглавляли в театре партийную организацию. Общественная работа вам не мешала?

– Не мешала и не помогала, – просто я так жила.

– Вы – идейный человек?

– Да, и не вижу в этом ничего плохого. Тогда в нашей парторганизации состояли Ефремов, Евстигнеев, Табаков, Щербаков.

– Как рассказывают, жизнь актеров молодого «Современника» была полностью подчинена театру. И только театру. Как вы оказались в кино?

– В «Современнике» мы работали с утра до глубокого вечера. Поэтому, когда меня впервые пригласили на съемки, я была уже достаточно взрослой. Правда, до этого у меня все-таки была крохотная роль в фильме «Добровольцы». Зато потом меня пригласили сразу в три фильма. Ну, а дальше пошло-поехало.

– Людмила Ивановна, извините за вопрос, но почему вас так часто «старят» режиссеры?

– Как-то в театре я удачно сыграла возрастную роль. А это, как оказалось, опасно: стоит хорошо сыграть одну, начинают сыпаться другие. Тем не менее я – артистка. Характерная артистка. Обязана уметь играть любые роли, в том числе и пожилых женщин. И в этом смысле особых мучений не испытывала. Люблю всех своих героинь.

– Ну, а все-таки, какая роль особо пришлась по душе?

– Люблю фильм «Зависть Богов», где я сыграла свекровь. Роль сама по себе очень интересная. Да и потом, я же снималась с самим Депардье! Об этом можно было только мечтать.

– Ну, и как он вам?

– Он – прекрасный актер и человек. Очень скромный. Репетировал всегда столько, сколько нужно. Совершенно «не звездил». Многим известно, что Депардье любит поесть. А поскольку по фильму я была хлебосольной хозяйкой, то все восторги и поцелуи от него доставались в мой адрес – так что мне все завидовали. Когда Депардье начинал в кадре есть, мы боялись, что на второй дубль баранины уже не хватит… Вообще, у нас сложилась очень приятная компания. У меня остались добрые воспоминания.

– Но все-таки безумно популярной вас сделала Шурочка из «Служебного романа». Как рождался образ?

– Мне это было близко, – я сама тогда была председателем месткома театра «Современник». Знала многих, кто занимался профсоюзной деятельностью. Поэтому с самого первого дня съемок уже была в образе.

– Как вы думаете, за что народ полюбил вашу Шурочку?

– Я много думала об этом. В каждом из нас есть что-то положительное и отрицательное. Моя Шурочка желала людям добра, стремилась сделать что-то полезное. Да, иногда она перегибала палку, – ведь, как известно, заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибет. Но она и много чего полезного делала. Была справедливой и доброй. Ко мне до сих пор подходят старушки и благодарят: «Спасибо, Шурочка, за то, что вы наших детей в пионерские лагеря отправляли. За то, что деньги собирали на юбилеи и похороны. Теперь о нас никто не заботится…» И, что удивительно, когда недавно я была в Китае на фестивале «Амурская осень», там меня узнавали студентки университета, которые изучают русский язык. Они подбегали ко мне с криком: «К нам Шура приехала!»

– А в жизни встречали таких Шурочек?

– Я и сама была в какой-то мере такой – иногда в себе ее слышу. Шура – реальный живой человек. Она живет самостоятельной жизнью.

– Как работалось с Рязановым?

– Очень хорошо. Мы вместе работали в двух фильмах. Рязанов любит артистов, разрешает им импровизировать. Мы очень весело снимались. К сожалению, многое не вошло в фильм. Вылетела моя любимая сцена. После того как Шура увидела живого Бубликова, она бежала по институту и кричала: «Я не виновата! Умер однофамилец, а позвонили нам. Что мне теперь делать? Я на общественные деньги оркестр заказала, венок купила! Я бы сама померла, да фамилия другая!» А потом, когда он шел ко мне, я кричала: «Да здравствует живой товарищ Бубликов!»

– Людмила Ивановна, вас называют королевой эпизода: вы сыграли массу эпизодических ролей и ролей второго плана. Большинство из них – тетеньки из народа. Красивую роковую женщину никогда не хотелось сыграть?

– Каждый артист должен быть на своей территории. Всегда знала, что я не Джульетта и не Анна Каренина, и спокойно к этому относилась. Я – другая.

– Известно, что талантливый человек талантлив во всем. Почему вдруг стали сочинять песни?

– Стала сочинять и все. Начала писать в начале 60-х. В театре моя первая песня прозвучала в спектакле «Пять вечеров». Впоследствии мои песни исполняли известные певцы – Майя Кристаллинская, Анна Герман, Гелена Великанова. Каждая из них живет своей жизнью. С каждой из них связана своя история. Однажды, как мне рассказал драматург Гуркин, он насмерть разругался со своей невестой, они решили расстаться. И тут неожиданно по радио они услышали мою песню «Может быть…» И тут произошло невероятное: они вытерли слезы, взялись за руки и… Пошли в ЗАГС. Они вместе уже 40 лет.

– Ну, а с кем завязалась ваша ниточка? Как сложилась ваша личная жизнь?

– Мой муж, Валерий Александрович, – доктор физико-математических наук, известный бард. Он – умный и порядочный человек. Талантливый писатель. Пишет юмористические рассказы, стихи к песням, хорошо играет на гитаре. Нередко мы вместе с ним выступаем на концертах. У нас два сына. Старший, Ваня – художник, работает директором детской художественной школы, преподает в двух институтах. Младший Саша по профессии психолог. У обоих сыновей замечательные семьи. У старшего – двое детей. Я очень люблю своих внуков.

– Ваша профессия никогда не мешала семейным отношениям?

– У меня работы было всегда больше, чем я могла сделать. Вела драмкружки, работала с эстрадными певцами, сочиняла, снималась. Было нелегко. Но я всегда делала вид, что принадлежу семье и дому. И в этом смысле я – нетипичная артистка: всегда вставала часов в 7–8 утра, варила на всех кашу. Днем всегда был готов обед. Мы вместе уже скоро полвека.

– В чем секрет вашего семейного счастья?

– Видимо, все дело в том, что мы – терпеливые люди. Никогда не ссоримся. Умеем уступать, идти навстречу друг другу. При этом мы не очень много разговариваем. Часто молчим.

– А что заставило вас заняться детьми, до которых сегодня никому нет дела?

– Я очень люблю заниматься с молодежью, поэтому и стала художественным руководителем театра «Экспромт». Моя мечта осуществилась в 1990 году. «Красный уголок», где я принимала население как депутат районного совета, по выходным пустовал. Вот мне и подумалось: «Как было бы хорошо, если бы здесь был театр для всей семьи». Власти меня поддержали. Так родился театр «Экспромт». Сегодня это государственный музыкальный театр на 80 мест, в труппе которого и бывшие мои студенты, и профессиональные музыканты. Все они – хорошие актеры. Видимо, поэтому их часто переманивают в другие театры – Большой, Новую оперу. Наверное, это правильно – пусть растут, уходят в большие театры, на большие роли. Но наш театр – хорошая стартовая площадка, где нет места халтуре. Наши артисты играют для детей не в нагрузку, а с удовольствием. В нашем репертуаре и серьезные спектакли – «Риголетто», «Маменька», и сказки для самых маленьких. Перед спектаклем обожаю поговорить с детьми, спросить, какие книжки они читают. Жаль, что возможности наши невелики. Хотелось бы, чтобы появились спонсоры – многие театры сегодня живут с их помощью.

– Людмила Ивановна, восхищаюсь вашей неуемной энергией. И это при том, что театру вашему живется нелегко, да и проблемы со здоровьем у вас немалые: вижу, как вы с трудом передвигаетесь. О чем мечтаете?

– Да, хромаю. Перенесла серьезную операцию на коленном суставе. Не очень удачно. Хочется быть здоровой. Чтобы еще пожить. Ведь так многое еще надо успеть…

2009 г.

Егор Исаев, поэт

Не вспоминаю – помню…

Егора Исаева по праву можно назвать классиком русской поэзии. Его приход в литературу был ошеломительным: поэмы «Суд памяти», «Даль памяти», «Кремень-слеза» триумфально прошли сквозь судилище таких суровых ценителей, как Александр Твардовский, Александр Прокофьев, Михаил Шолохов. Его произведения переведены на многие языки мира. Ему присвоено звание Героя Социалистического труда, он лауреат Ленинской премии. Он награжден двумя орденами Ленина, орденом Красного знамени, орденом Отечественной войны 1 степени и многими другими наградами.

До своего последнего вздоха он мечтал о возрождении СССР и крайне тяжело переживал события, происходившие в нашей стране в последние годы. Возможно, эти переживания отняли у него несколько лет жизни и подточили его могучее здоровье. Егор Александрович ушел из жизни в 2013 году на 88-м году жизни. Пусть это интервью, которое я взяла у него в 2003 году, станет памятью русскому поэту-фронтовику Егору Исаеву.

– Егор Александрович, незабвенье – основная тема вашего творчества. Память часто напоминает о себе?

– Не вспоминаю – помню…

– Так ли важна для человека память?

– Человек не просто начинается своим именем и завершается своим отчеством. Впереди у него еще – отечество, народ, страна. Биография его – это лишь небольшая живая веточка в необозримо великой кроне того дерева, которое мы называем историей. Человек всегда во много раз дальше самого себя. Даже дальше своей смерти. Есть календарь не только числа. Есть календарь образа. Он гораздо медленнее остывает в сердце и дольше противостоит забвению. Я бы назвал его, этот календарь, календарем волны живой памяти. Дед мой, помню, рассказывал мне про свое нелегкое житье-бытье еще тогда, на пересменке двух столетий – XIX и XX. Рассказывал о крестьянских волнениях пятого года – про то, как по ночам жгли усадьбы, о двух войнах рассказывал: о японской и первой мировой, на которой он, забритый солдатик, сперва на сопках Маньчжурии, а затем в топких трясинах Мазурских болот по-пластунски проползал лучшие годы своей жизни.

После со слов отца я узнал про нэп, про первые колхозы… И, конечно, годы спустя, про Великую Отечественную, которую он, отец, так же, как и гражданскую, провоевал всю насквозь – от начала до конца.

Да и мне, раз уж на то пошло, есть о чем вспомнить, есть про что рассказать. Детям и внукам своим рассказать…

Таким образом, выходит, что на моей памяти – не одна, а, считай, уже три памяти: дедовская, отцовская и моя собственная, личная память. Складывается, как видите, волна. А шесть таких волн, – и Куликовская битва вот она, за восемнадцатой жизнью от нас! Ведь почти каждый из нас, ныне живущих, вправе предположить, что его предок был участником того грандиозного сражения.

В нашей многострадальной и вместе с тем великой славной истории есть, я считаю, не одно, а три легендарных поля. Это, во-первых, поле Куликово, затем – Бородинское, и уж совсем близкое к нам по времени – поле Прохоровское, под Белгородом. Они простираются не только в пространствах земли и времени, они простираются и в нашей памяти, в наших сердцах. И, когда наступает лихая година, мы духовно опираемся на эти поля.

И великое Прохоровское поле, символизирующее собой все поля героических сражений Великой Отечественной войны, исторически, как я уже сказал выше, простирается гораздо дальше и шире границ Белгородщины – оно простирается до Бородинского поля и далее до поля Куликова. Назад – к нашим предкам, простирается и вперед – к нашим потомкам. Простирается оно и в каждом из нас, кто пережил те страшные годы, кто воевал. Простирается – в сердцах миллионов и миллионов людей, чьи родные и близкие погибли там, на той Великой…

– Да, упрятанная на замок память – большая опасность. В последнее же время мы все чаще сталкиваемся, мягко говоря, с неуважительным отношением к своей исторической памяти: затаптываются имена, переворачиваются факты. Почему, на ваш взгляд, это происходит?

– Прошлого не бывает для прошлого – оно только для настоящего. В прошлом легче сфальшивить, быть необъективным. А обмануть духовно – значит, обокрасть нравственно. Сфальшивить – выгадать. Фальшь выгоднее, чем правда. Фальшь под правду сильнее самой правды: она всегда наряднее, показательнее – она вынуждена производить впечатление, чтобы производить выгоду.

– Почему же ложь так живуча на земле?

– А потому и живуча, что она ложь. Способность рядиться под правду делает ее порой куда более похожей на правду, чем сама правда. Тут нужны пограничные заставы в самом человеке. Служба психологического иммунитета. Служба совести, достоинства и чести. А совесть в человеке, так же, как и труд, – явление веков, а не дней. Она все равно что почва: срыть легко, нарастить – потребуются века. Совесть и труд – первосоставляющие народности. Они-то и созидают человеческое в человеке. Это же безнравственно, противоприродно – иметь одному столько, что в миллионы раз превосходит даже самую высокую норму физической потребности человека. Хищный зверь – и тот знает норму. Желудком, но знает. Кто-то служит идее, кто-то деньгам. На этом водоразделе и живут фальсифицированная память и память правды.

– Действительно, наверное, кому-то выгодно внушать нам, что мы – нецивилизованный народ. Мол, и ленивые мы, и пьяницы…

– Это лукавый бандитизм. История говорит нам о другом. В русском характере еще надо разобраться. Посмотрите, в какие далекие пространства мы ушли! А какие города построили! Одной только силой удержать такие пространства нельзя. Только силой уважения. Потому мы состоялись – и территориально, и исторически. А фальшь под правду, которую нам внушают, глушит наше национальное сознание.

– Ваше поколение имело броню, что «не крошилась при ударе». Сегодня же мы иронизируем над понятием «чувство Родины», затаптываем последние ростки патриотизма. Есть ли у нас шанс спасти этот феномен?

– Нужно было усовершенствовать то доброе, что мы накопили, а вместо этого мы все отменили. Воспитание личности – и сама личность – явление долготное. Патриотизму надо учить, – и прежде всего, не надо врать. Лозунги «Слава труду!», «Слава советскому народу!» привели к цинизму. Не надо великие слова так бездарно выносить на витрину. Достижение высоты всегда требует значительных усилий и от самого человека. Но не только. Многое зависит, разумеется, и от тех, кто его воспитывает. Мы должны учить не только по учебнику – всей жизнью учить, всей литературой, всем искусством слова.

– Есть ли у нас еще люди, которых можно назвать настоящими патриотами?

– На мой взгляд, у патриотизма есть очень хорошее лицо – это Жорес Алферов, наш великий ученый. Он не наднародный, а изнародный.

– А кто из героев нашей литературы, на ваш взгляд, олицетворяет характер русского человека?

– Считаю, что русская литература началась с Максим Максимыча у Лермонтова. Мне кажется, в этом образе воплотился ген русского народа. Максим Максимыч – и друг, и кунак, и министр иностранных дел, и простой солдат. Не люблю, когда русского человека рисуют «маленьким», как это делают Солженицын или Белов. Нет. Русский характер – это Тушин из «Войны и мир» Толстого. Это Василий Теркин, Чапаев.

– Егор Александрович, ваши стихи – это, как правило, исповедь в любви к Родине. С чего начинается Родина для вас?

– О Родине можно сказать совсем кратко, обозначив все чувства несколькими словами. А можно говорить всем данным тебе с детства языком, всей жизнью – собственно твоей и жизнью твоего народа. И даже тогда не скажешь всего. Величию родной земли равен только сам народ, сомноженный и бесконечный. Но на всей этой огромной, многоликой земле есть твой изначальный предел: только твой, тебе одному принадлежащий, – это твоя малая родина, село, дом в селе, городская улица, где ты рос… Здесь, именно здесь, завязывался в тебе твой узелок любви, здесь тебя учили доброте к добру и ненависти ко всему мерзкому. Именно здесь проходил ты свое становление как гражданин. Но Родина – океан, который на «спинке» не переплывешь. И просто бессознательной любви к ней, просто веры в нее мало для того, чтобы называть себя ее сыном. Родина прежде всего требует труда твоего, подвига во имя ее. Родина и хлеб – одного высокого святого ряда.

– Может ли слово что-то изменить?

– Вспоминаю детство, когда молодые мужики, а вслед за ними и немолодые, все до одного ушли на фронт. Повзрослели и мы, деревенские мальчишки. Получил я наряд от Маруси-бригадирки в поле за кормами ехать, за просяной соломой. Что ж, ехать так ехать: запряг кобылу – и трюх, трюх – за околицу.

Наложил целый воз. Сам на возу, как Будда какой уселся. Еду. И вдруг лошадь стала. Что в таком случае сделал бы мой отец? А то и сделал бы, что перво-наперво с воза бы слез, а затем, обходя его, обследовал бы: в чем там задержка? А я – нет. Я за кнут и давай, давай тем кнутом лошадь полосовать-переполосовывать. Да хорошо еще, что кнут умнее меня был – на неловком ударе из рук выпал. А когда я все-таки слез, то от изумления рот шире ворот раззявил: воз-то на черной, голой земле стоит! Такое открытие, конечно, несколько остудило мой пыл, но не совсем. Опять же я с рывка начал: то вправо вожжой – дерг, то влево. И видать, до такой степени издергал старую кобылу, что она, казалось, уже всякую чувствительность потеряла: убей – шагу больше не сделает. И только после этого я окончательно пришел в себя: взял кобылу под узцы и ласково попросил: «Ну-ну, милая, трогай!»

Раз попросил, два попросил… И представьте себе – тронула! Пошла! И не влево пошла и не вправо, а так, как и должно – прямо.

Вот ведь, оказывается, сила какая в слове!

Писательство – это тоже своего рода извоз: дорога к читателю. Дорога из жизни в жизнь. А раз так, то тут, значит, тоже гляди да гляди: откуда везешь и куда? И при этом не впадай в край – ни в тот, ни в другой. А главное – не переторопи себя тщеславием, не издергай мелочной выгодой свой же талант, не пережги его чрезмерным ударением с высоты своего нетерпеливого «я».

– Что вы хотите сказать людям сегодня?

– Планету Земля, планету Жизнь мы должны уберечь как самое дорогое для каждого из нас и для всех нас вместе. Уберечь мир великого разума человеческого, мир нашего сегодня и завтра. Уберечь память, культуру цивилизации. И задача эта – неотложная задача всей Земли. Земли, которая является нами, всем человечеством, в том числе и нашим поколением. Потому что

Мое седое поколение —

Оно особого каленья,

Особой выкладки и шага

От Сталинграда до рейхстага.

Мы – старики,

но мы и дети.

Мы и на том,

и этом свете.

А духом все мы – сталинградцы.

Нам Богом велено: держаться!

2003 г.

Римма Казакова, поэт

Задыхаюсь стихами, чтоб жизнью дышать

Римма Казакова была очень открытым, искренним, неравнодушным человеком. Иначе она не была бы поэтом, ведь поэзия не терпит искусственности, придуманности, фальши. Римма Федоровна всегда была такой. Об этом говорят ее стихи, в которых соединились сила, безумная энергия и материнская нежность. Видимо, поэтому к ней всегда обращались за помощью молодые поэты. И она помогала: кого-то на телевидение вытащит, кому-то с публикацией поможет. Такой характер. В тот раз в момент моего появления в ее доме я застала там очередного молодого, подающего надежды поэта. На столе уже были чай, крекеры и конфеты. Сменив молодое дарование, я начала разговор. Проговорили мы долго. Это был разговор о жизни, а она, как известно, состоит из самых разных вещей: из встреч и разлук, из любви и ненависти, из глобальных проблем и будничных забот, из надежды и разочарования. Мы не искали тему. Тема находила нас.

Потом у нас было много встреч, долгих телефонных разговоров по вечерам, вплоть до самого конца. Уезжая в санаторий, она сказала: «Вернусь – договорим»… Но она не вернулась… Сердце не выдержало… Видимо, надорвали его бесконечные войны за справедливость в Союзе писателей Москвы, который она возглавляла, семейные трагедии. Риммы Федоровны не стало… Но остались ее стихи и записи наших интервью…

– Римма Федоровна, вижу, к вам по-прежнему идут «ходоки». Вы опять готовы помочь, выслушать, поддержать. Мне сразу припомнилось одно ваше стихотворение:

И я опять, как храбрый рыцарь в рубке,

как одержимый проповедник в юбке,

кидаюсь в схватку, бью, зову, лечу

и вижу по глазам, как будто раненым,

что не пропасть отчаянным стараниям,

что вылечу, уверю, научу.

– У меня очень гостеприимный дом. Я считаю, что гостеприимство не только в том, чтобы накормить человека досыта обедом, его может и не быть, но не предложить гостю чашку чая – в моем доме такого быть не может. Все, что есть, всегда мечу на стол. Мой дом всегда был домом друзей…

– …и молодых талантов. А рождаются ли сегодня, в наш прагматичный век, хорошие поэты?

– Как рождается какое-то количество технарей, инженеров, артистов, так рождаются и замечательные, талантливые молодые поэты. Только ситуация для них более тяжелая: услышать и увидеть их тяжело. А талантами русская земля не оскудела.

– Наверное, не существует такого человека, который бы за свою жизнь не срифмовал бы двух строк, но большинству удается вовремя остановиться. И лишь единицы не останавливаются. Как становятся поэтами?

– Я не стала поэтом – поэтами рождаются. Только я не сразу это осознала: все время ходила разными путями, сворачивала с главной дороги и не воспринимала ее как главную. По первой странице своей жизни – я из Ленинграда. Там окончила исторический факультет университета, увлекалась физикой и самолетами. Даже собиралась поступать в авиационный институт, но потом поняла, что у меня нет настоящего технического таланта, и это непременно бы сказалось в будущем. И правильно сделала: сегодня, даже внося квартплату, я прошу оператора помочь мне, потому что уже забыла отдельные моменты таблицы умножения. А когда делаю покупки, то не считаю сдачу – не умею этого. Как оказалось, у меня нет такого дара. Но зато филологический дар, очевидно, был. Еще школьницей я просила отца покупать тома Белинского, Писарева, редкие литературные издания, и мой отец очень уважал меня за это, хотя и не понимал в этом ничего. По мере того, как становилась старше, я понимала, что это гораздо серьезней в моей жизни, чем я могла себе представить.

– Получается, сами выбрали свою судьбу?

– Ничего я не выбирала, – она меня выбрала.

– А вы верите в судьбу?

– Я ни во что не верю вообще. Я просто не пыталась ее изменить. Я жила естествен но. Если я просыпаюсь и хочу чаю, а не кофе, – я буду пить чай. Я писала стихи и все. Так бывает: один танцует, другой вяжет, третий – стихи пишет. Это было в ряду увлечений человека. Но отсутствие амбициозности и ощущение своей исключительности были у меня всегда.

– Это и есть судьба.

– Наверное, не знаю.

– А она баловала?

– Я бы так не сказала. Жизнь – это сопротивление, которое надо преодолевать каждый день.

– И как вы преодолевали это сопротивление?

– Я всегда понимала, что с неба не посыплется манна, и на кого-то кивать не надо. Все надо делать самому. Есть проблема – решай ее.

– Не кажется ли вам, что преодоление несчастий и страданий заставляет подняться человека на ступеньку выше в понимании жизни других людей. Как вы относитесь к тому, что страдание – стимул, необходимый для творчества и вдохновения?

– Человек рожден для счастья, и лучше бы не было никаких страданий. Я не верю в то, что только страдания рождают стихи. Но жизнь, к сожалению, такова, что больше насыщена печалями, чем нам хотелось бы. Но что бы ни попалось тебе на пути – радость или горе, надо достойно проходить все испытания, чтобы не пожалеть о том, что ты струсил, растерялся или повел себя как-то не так. Этого надо избегать. А переживания и неприятности – они неизбежны.

– А может ли неустроенный, несчастный в личной жизни поэт создавать шедевры?

– Это я-то несчастная, что ли! Да, я двадцать лет живу одна. Но я не несчастна, а очень даже хорошо устроена. Я обожаю своих внуков, люблю своего сына, друзей, люблю страну, люблю дело, которым я занимаюсь. Какая же я несчастная!

– Может быть, вы – просто оптимист?

– Да, я оптимист по природе. Но даже если бы я была пессимистом, – это тоже не означало бы, что я несчастна, потому что пессимизм или оптимизм – это ощущение от жизни, естественная оценка того, что происходит Я уверена, что причина оптимизма коренится в действии. Что-то не так – поправь, сделай чего-то Я все-таки за результативность нашего поведения. Пусть это будет мелочь, пусть это будет маленькое прибавление к тому положительному, что есть в жизни, но это очень важно – чего-то добиться.

– А оптимисты иногда поддаются паническим настроениям?

– Редко-редко бывает грусть, «в сердце – будто иголки загоняет тоска…» Но когда тебя коснется настоящее горе, – это уже не мелочи жизни. Такое тоже бывало.

– Как справлялись с этим?

– Непонятно, но как-то справляюсь. Это очень тяжело.

– А счастливые времена вспоминаете?

– Я всегда счастлива. У меня всегда счастливые времена. Счастливые времена – это обязательно всегда что-то делать, работать, открывать что-то новое в себе и в том, что вокруг. И это не знает ни возраста, ни времени.

– Кстати, возраст и время вас не пугают?

– В душе я не чувствую себя ни пожилой, ни старой. И вообще, нельзя панически относиться к каким-то происшествиям в своей жизни. Скажем, женщина старится. Все помнят, какие у нее были красивые, лебединые руки. А уже обнажаться нельзя, потому что кожа уже не такая, – она увядает. Так не надо дергаться, нервничать, а просто надо надеть платье с длинными рукавами. И тогда все будет то же самое. Или, скажем, женщина – полная. Если не можешь похудеть, то не надо маяться дурью и киснуть по этому поводу – лучше купить одежду, которая будет скрывать неровности твоей фигуры. Но ни в коем случае не позволяй себе унывать из-за этой глупости и чувствовать, что ты хуже других. Я прагматически и конструктивно смотрю на многие вещи.

– Это как-то отражается на образе вашей жизни?

– Я стараюсь сохранить здоровье, потому что оно основа ощущений жизни, моего мироощущения, красоты и оптимизма. Допустим, у меня больное сердце, – поэтому мне надо спать на час дольше. Желательно, гулять. Я, вообще, за здоровый образ жизни, который раньше в моих мозгах не присутствовал. А потом по естественным причинам я избрала это для себя, и это стало мне давать кайф, – не бокал вина, не кружка пива, не рюмка водки, а именно чистая вода, молочко, я очень люблю его. Так что я за умеренность во всем, за золотую середину.

– А каково ваше нынешнее самочувствие как поэта? Нужна ли поэзия сегодня? В чем ее основное предназначение?

– Я была частью своего поколения. Сейчас я ощущаю себя не шестидесятницей, а «девяностодесятницей». Я живу в измерении сегодняшнего дня. И мои стихи от сегодня, а не от вчера. Но обстановка в обществе такова, что настоящая литература отклика не находит: нет печатающих инстанций, нас не пускают на большой экран. К нашему поколению популярность пришла с помощью телевидения: тогда нас стали узнавать в лицо. Сейчас не надо больших залов – пусть залы будут маленькие – но сейчас и таких не соберешь, да и не надо, потому что время агитации кончилось. А мы в свое время еще выполняли и роль СМИ, – поэты отмывали страну от тоталитаризма, сталинизма.

Спустя какое-то время оказалось, что поэзия может быть собственно собой: можно писать о чем-то сокровенном, интимном. В этом и есть основное назначение поэзии – касаться тончайших переливов человеческих чувств. А всем остальным пусть занимаются СМИ. Но все-таки хорошо было бы, если бы на экранах появились не те, кто рассказывает о поэзии, а живые поэты. Надо стучаться во все двери.

– Вы не просто отвергаете и отрицаете зло, вы воюете. Вы – борец. Вы думаете, поэзия может что-то изменить?

– То, что я – борец, слышу иногда от людей, сама я этого не знаю. Борются стихи, а не я. Я не борец. Стихи пишутся, а потом выходят, как дети, в самостоятельную жизнь. Наверное, это преломляется в стихах.

А что касается того, может ли поэзия что-то изменить, то сперва надо начать печатать стихи. Сегодня нет ни одного государственного издательства, печатающего стихи. Мы не слышим откликов на поэзию. Телевидение вытеснило другие СМИ, а там звучат только те имена, которые давно звучали. Думаю, в этом вопросе без государства нам не обойтись. Ибо, когда в школе сокращают количество часов литературы, это приведет к катастрофическим результатам. Получается, что сейчас мы растим роботов, которые играют в компьютерные игры, знают таблицу умножения, но плохо говорят на родном языке, не осознают его красоты, не читают стихов, не пытаются понять, что такое живопись, музыка и, вообще, – культура, и не стараются разместить и посеять ее в своей душе. Это убогие несчастные люди, и они исказят лик государства, если не заняться этим всерьез и сейчас на государственном уровне.

– Еще не так давно самые большие залы не могли вместить всех желающих услышать стихи. Стотысячные тиражи поэтических сборников расходились практически мгновенно. Нет ли у вас ощущения, что голос поэта затерялся в шумах политических страстей? Видите ли свет в конце этого длинного тоннеля?

– Я его вижу не только в конце тоннеля, но и вокруг. Если удается попасть в какую-то аудиторию, где хотят услышать стихи, то ты понимаешь, насколько читатель вырос, как много он перестрадал, каким умным он стал. Любой таксист, любой прохожий вам скажет то, что и министр не скажет.

– В недалеком прошлом литература работала и на идеологию, в том числе и идеологию патриотизма. Нужно ли нам это сегодня?

– Каждый писатель несет сегодня свою идеологию. Она в его произведениях, а не во взглядах, иногда абстрактных, оторванных от того, что он пишет. Патриотизм тоже бывает разный.

Например, я очень люблю писателей В. Белова и В. Распутина. Но их взгляды вызывают у меня полное неприятие. Это лжепатриотизм, в основе которого лежит шовинистическая постановка вопроса, что во всем виноваты евреи. Мне жаль, что такие крупные писатели являются антисемитами. Это опасный путь, ведущий к непредсказуемым негативным результатам.

Я не люблю слово «интернационалист»: после афганской войны я всегда представляю себе парня в камуфляжной форме с винтовкой, который целится в кого-то. Это горькое преломление понятия «интернационалист». Гораздо больше мне нравится понятие «планетарное сознание». Почему бы не воспитывать себя так: я – русский, я – человек земли, я – гражданин земли, я люблю всех: китайцев, зулусов, немцев. Да, русский – это мой народ. Но гордиться тем, что ты родился русским – все равно, что гордиться тем, что ты родился, скажем, в понедельник.

– Да, до планетарного сознания нам еще далеко – мы сегодня так разъединены. Что сегодня нас может объединить, может быть, идея?

– Какая национальная идея может быть в многонациональной стране! Русское и русскость надо отмыть от шовинистических глупостей – тогда это и может стать национальной идеей, потому что Россия всегда всех объединяла. И в этой связи не надо отказываться от русского языка, который для многих теперешних республик СНГ стал единственно верным средством общения и выходом на мировую арену. И к нему надо относиться не так, как раньше, – с позиции старшей сестры. Мы порой сами виноваты в том, что во многих республиках плохо относятся к русским. Я сама была свидетелем того, как в Эстонии или Латвии русские, приходя в бар, бросали: «Эй, ты, чухонка, принеси пива». Или в оскорбительном тоне разговаривали на базаре в Ташкенте с узбечкой, продавщицей помидоров. Сколько раз я встречала в Литве жен офицеров, которые, живя там по 7 лет, по-литовски двух слов связать не могли. Мы сами иногда высокомерно и заносчиво относились к народам, среди которых жили, как будто мы лучшие на свете, – поэтому-то и другие языки не надо изучать. Но Бог создал людей равными, и надо уважать другие народы, и, если живешь среди них, – изучай язык, не будь отщепенцем.

– Раз у нас зашел разговор о русском языке, как вы относитесь к тому, что в последнее время в нем появилось много новообразований. Иностранные, нецензурные, жаргонные слова, брань проникают в литературу, на телевидение, в театр. Вам как литератору это мешает?

– Мне ничего не мешает, даже мат. Однажды, идя по улице, я услышала, как два подростка матерятся. Я не удержалась и, хотя знала, что это опасно, сделала замечание. Тогда один мальчик остановился и ответил: «Вы неправы. Это тоже часть русского языка». А потом прочитал мне лекцию о том, что такое мат, и как крепкое слово иногда помогает подтвердить свое намерение, свою мысль. Я растерялась, потому что в чем-то он оказался прав. Ломоносов когда-то сказал: «Не грамматика диктует поэзии, но поэзия – грамматике».

Я и сама очень люблю новообразования. Например, не «покупатель» и «охранник», а «покупальщик», «охраняльщик». Мы сами – творцы новых слов. Хочется освежать родную речь. Конечно, такие слова, как «консенсус», «префектура», «рейтинг» до какой-то степени искажают наш язык. Но они потом уйдут, как вместо «мокроступов» осталось «калоши». Все это должно произойти естественным образом. Что входит в нашу жизнь, приживается, – то и остается. Но иногда проще сказать слово иностранное, чем искать наше. Может быть, в русском языке надо поискать и вернуть какие-то слова. Я бы, например, заменила «префект» на «градоначальник». Нашли же слово «Дума» вместо «Парламент». Видимо, на первых порах, чтобы в жизни утвердились новые понятия, брали иностранные слова. Но я не смотрю на это драматически, – не надо спешить. Надо иметь терпение. Мы хотим за месяц или за год совершить то, что является частью исторического процесса.

– Ваше поколение, от имени которого вы выступаете, было романтично. Что вы думаете о сегодняшнем поколении?

– Они разные. Бывают хорошие дети, бывают плохие, бывают озорные, бывают спокойные. Я не вижу никакой тенденции, просто – новое время. Я живу рядом с Российским гуманитарным университетом и вижу, как молодые нервно сдают экзамены, как воюют они за каждое место, как они хотят учиться, хотя к этому очень много преград, ибо образование стоит очень дорого. Когда мой внук сдавал вступительные экзамены в РГГУ, то первый поток он завалил. Бабушки, дедушки и мама стали думать о том, как его «просунуть». Но внук оказался умнее нас всех. Он размножил свои документы и во второй поток сразу подал на пять факультетов. Это стоило ему таких нервов и затрат! И все-таки на один факультет он поступил. Просто наша молодежь нынче думает о том, чтобы приобрести профессию, за которую платят деньги, – время такое. Конечно, есть и другая молодежь:

Не хочется учиться, а хочется гулять,

от музыки тащиться и глазками стрелять.

Мечтаю не о деле, мечта моя проста:

хочу я много денег, – зеленых, как листва…

– К сожалению, с такой молодежью многим тоже приходилось сталкиваться. Как же так получилось, что у людей духовного накала выросли бездуховные дети?

– А время что, очень духовное!? Кто заботится о духовной жизни? Сегодня все только болтают о культуре, но ничего для нее не делают. Когда я была молодой, нас заставляли ходить в Эрмитаж, поступать в кружки, изучать основы изобразительного искусства. Нас всех поголовно учили в музыкальной школе, кого надо и кого не надо: это было дешево, доступно и возможно. Мой сын учился в музыкальной школе, рядом в той же школе училась дочка официантки. Изучали языки. Сейчас на многие вещи смотрят утилитарно, прагматично. И это неплохо, потому что выучиться и сидеть на шее родителей – это не годится. У нас еще общество и государство переходного периода. Он очень сложный. Поэтому надо еще ребенка вести по жизни, воспитывать, чтобы он что-то умел, что-то мог.

Например, моя внучка занимается танцами, изучает английский язык, учится играть на гитаре. Говорит, когда вырастет – будет министром, и у нее обязательно будет серебряный «Мерседес». Это все нормально. Она живет в обществе. Другое дело, что я постоянно читаю ей Пушкина, разговариваю с ней. Она учит наизусть стихи. Может, она и не поймет пока чего-то, ей всего десять лет, но планочку надо всегда слегка завышать. Пусть ребенок еще не понимает, но он ощущает, что это прекрасно, и тянется к этому. А в итоге – все, что в детстве вошло в него – все и останется. Но я не могу отвечать за весь этот мир, в который выходит моя внучка каждый день: на улицу, в класс, к подружкам, – он живет по своим законам. Я не вижу ничего страшного в том, что моя внучка иногда красит ноготочки, она кокетлива, хочет хорошо одеваться. Сейчас есть такие возможности, которых раньше не было. Она уже сейчас настоящая женщина. Пусть лучше считает себя красавицей и королевой, как она сама себя называет, чем убогой и несчастной.

– Забота о внуках не мешает работе? Ведь вы – 1-й секретарь Союза писателей Москвы. Где находите на все это силы? Как все это удается совмещать?

– Кто-то должен заниматься тем, чем я занимаюсь. Наверное, это мое назначение.

– А стихи? Про них не забываете? Помните свои строчки: «задыхаюсь стихами, чтоб жизнью дышать»? Сегодня писать продолжаете?

– Это для меня нормальная вещь, как есть, пить, умываться.

– У вас есть такие строчки: «Художник по нутру неприручаем». Откуда у вас это ощущение независимости?

– Я ни от кого не завишу. Меня нельзя купить. Мы живем по законам совести и по правилам таланта, потому что ты пишешь не то, что хочешь, а то, что стучится тебе в сердце каким-то непонятным тебе образом – это знаковые моменты жизни общества и духовной жизни. Я получаю иногда большие деньги, но каждый раз понимаю, что не они решают мои проблемы.

Наверное, я завишу от своей любви к тому, кого люблю. Я завишу от Отечества. И это, наверное, самая безответная любовь…

– Некоторые говорят: «Поэт ни в коем случае не должен касаться политики…» Но уход от политики – это во все времена вещь невозможная, утопическая. Есть ли у вас человеческий интерес не только к внутреннему, поэтическому миру, но и к внешнему?

– Я много раздумываю о том, что происходит с нашей страной. Думаю, нам не нужна была шоковая терапия. Не слишком ли дорогую плату мы заплатили за то, что у нас мгновенно появились товары? Как по мановению волшебной палочки мы перешли в новый мир, и почти 70 миллионов людей обнищали. Их никто не предупредил, что они будут не нужны. Я очень сострадаю людям, и все шаги, направленные на повышение пенсий и жизненного уровня, я расцениваю весьма положительно.

– Да, безобразия и хаос, о которых вы говорите, творятся не только в повседневной жизни, в экономике, но и в душах и умах людей. Римма Федоровна, как вы думаете, заживем ли мы когда-нибудь по христианским законам?

– Кто хотел жить по христианским законам – всегда по ним жил, даже когда были гонения на церковь. Да и мы, неверующие в Бога, тоже жили по христианским законам. Чем не христианин тот рядовой коммунист, кто верил партии и выполнял ее заветы, которые мало чем отличались от заветов раннего христианства. Он хотел быть добрым, хорошим, работать, думать не только о себе, но и о народе, об окружающих, хотел воспитывать детей положительным примером в труде, в заботе о ближнем.

Ведь быть христианином – это не значит обязательно ходить в церковь, выстаивать длинную литургию и пытаться понять, что говорит священник на церковнославянском языке.

Все, что нам читали, было пропитано православным духом, а поскольку мама и папа были коммунистами, в этом плане они специально ничего в меня не закладывали. Наверное, православие в России – понятие не столь мистическое, эзотерическое, сколь история и уклад жизни, национальный характер и красота языковых, бытовых и более высоких пластов жизни. Но, признаюсь, что, когда я вижу человека с крестом, я доверяю ему больше, чем нехристю, ведь задача религии – объединять всех людей по принципу всего хорошего и благостного для человека. Поэтому ко всем конфессиям я отношусь с уважением.

– Какие качества цените больше всего в людях?

– Доброту, скромность. Я не умею предавать, поэтому считаю, что верность очень достойное качество. Не люблю амбициозных людей, которые расталкивают своей личностью всех остальных и считают себя выше всех.

Самая выгодная позиция – думать о себе скромнее, чем есть на самом деле. По крайней мере, не будет неприятностей. Когда ты сам себе завышаешь оценку, ты все равно когда-нибудь поймешь, что ошибся. А это бывает обидно и печально. Но если ты знаешь, что над тобой есть более талантливая, более успешная, значительная фигура то для тебя это даже хорошо. У меня был такой закон: если я не могу на кого-то опереться, я сама должна стать опорой. Тогда меня подопрут те, которых я поддерживаю.

– Часто ошибались?

– Постоянно. Опыт жизни приобретен очень дорогой ценой. А сколько было ошибок в любви!

В моей жизни было два мужа. 8 лет я прожила с первым мужем и, как я сейчас понимаю, что-то в нем было прекрасным, что-то я любила в нем, чем бы это ни кончилось. Со вторым мужем мы прожили 7 лет и расстались 20 лет назад. А недавно я нашла его старые письма и поняла, что он любил меня. Зачем же мне вычеркивать это из жизни! Было чего-то такое, из-за чего я не чувствую себя обделенной.

Мой опыт любви – это прежде всего большое духовное чувство. Конечно, все окрашено плотью, но без духовного начала любовь невозможна. В моей жизни бывали мужчины, которые ухаживали за мной. Но как бы ни были они физически хороши, если не было духовной зацепки, ничего не получалось. Мне это неинтересно.

– Так в чем же оно, женское счастье? Есть у вас рецепт: как быть счастливой?

– Почему счастье должно иметь половой оттенок! Конечно, в койке с мужчиной я – женщина, а не мужчина. Но я никогда не хотела быть мужчиной, потому что женщина – прежде всего мать. Это понятие очень широкое. Есть разные виды женщин: возлюбленная, хозяйка, «синий чулок». Я – женщина-мать. Я с материнским состраданием и любовью отношусь ко всему миру: к сыну, к чужим детям, к солдатикам, марширующим по улицам, к любой букашке. И это материнское начало очень созидательно. Да, а я засыпаю с книжкой и с подушкой. И мне это нравится. Поэтому одиночества нет.

– А смерти?

– О ней я не думаю. Видимо, физически я еще слишком живая и здоровая. Но если это суждено, пусть это будет в одночасье, чтобы не понять, что произошло. В молодости и в зрелые годы не думаешь о смерти, но, видимо, к ней надо относиться, как к закону природы, естественному и разумному. И против него у нас ничего нет, кроме желания жить полноценно каждую секунду: не хандрить, не задуривать мозги глупостями, не спотыкаться о мелочи, а полноценно жить. Это единственный путь быть счастливой.

– Отчего сегодня ваше сердце бьется быстрее?

– Сегодня в моей жизни нет мужчин: может быть, в мои годы пора об этом забыть. Но так приятно, когда сердце бьется отчего-то. Мне нравится один мужчина. Я ему подарила стихи, где есть такие строчки: «И немного похож на мужчину». По-моему, ему тоже понравилось. Мне этого достаточно.

2002 г.

Если бы я была замужем за Жириновским…

Первое знакомство с Риммой Казаковой просто ошеломило меня своей искренностью. С тех пор мне всегда хотелось сверить наши часы. И томик ее стихов теперь у меня под рукой.

– Пока сегодня добиралась до вас, Римма Федоровна, лишилась нескольких пуговиц, при этом меня изрядно помяли, оттоптали ноги, и ни один рыцарь не уступил мне места в метро. А ведь были для нас, женщин, и другие времена: нам посвящали турниры, ловили взгляды, слагали стихи и бросали к ногам полцарства. Вам хотелось бы жить в галантном веке?

– У меня есть такие строки:

«Нам эта выспренность чужда,

и тот, кто любит, и не слабо,

не говорит: «Моя звезда»…

Моя подруга или «баба»!

Привыкли к этим именам,

и от такого сердце тает.

Но нам, подругам, бабам, нам

Чего-то все же не хватает…»

– Вот и я про то же! Чего-то не хватает… А мне припоминаются другие ваши строки:

«Не хватало мне марта,

потеплевшего тало,

доброты и доверия мне не хватало».

Ну, хоть с мартом, наконец-то, полный порядок. Скоро женский праздник. Как будете отмечать?

– Я так давно не чувствую себя женщиной, что не праздную этот день.

– Ой, лукавите, Римма Федоровна. Сколько вас вижу, всегда вы в полном порядке: прическа, маникюр, одежда. Вы – очаровательная женщина. Просто уверена, вы всегда нравились мужчинам.

– Хорошо. Скажу тогда так: женщиной ощущаю себя тогда, когда появляется нормальный, чувствующий себя мужчиной мужчина. На данном жизненном этапе у меня такого нет.

– Но у вас взрослый сын. Уж он-то точно не дает забыть вам, что это ваш день. Как он обычно поздравляет вас?

– Когда мой мальчик был школьником, он всегда дарил мне что-то, сделанное своими руками. К примеру, мог самостоятельно испечь для меня торт «Наполеон». Это стало традицией. С первых заработанных денег сын купил мне и своей няне первые настоящие подарки – зеркала в красивой – под серебро – оправе.

– Вы сказали, что сейчас рядом с вами нет мужчины. Одиночество – непременное состояние таланта?

– В моем лексиконе этого слова нет. Мой мир населен стихами.

«Я создаю себе религию,

когда стихи я создаю».

Иногда они просятся, стучатся в мир. Стихи напрочь вытряхивают меня. Когда возникает состояние писать, все другие состояния отодвигаются. Тогда мечтаю, чтобы меня оставили в покое. Или просто бегу. Удаленность от причин моих волнений и тревог возвращает меня самой себе. В прошлом году я отдыхала на Кипре, острове Афродиты. Там родились стихи «Из пены». Окунувшись в эту пену, я вновь получила надежду.

– Надежду на новые чувства?

– «Пока дышу – дрожу, надеюсь.

Гляжу на кустик облетевший…

Жизнь – вся! – и никуда не денусь —

сюжет надежды».

К сожалению, я уже не влюбляюсь. У меня слишком высокие требования к мужчине. Конечно, случается: когда ты видишь прекрасного мужчину, в тебе вспыхнет что-то. Но это бывает очень редко. Зато у меня есть свобода, которая позволяет наслаждаться жизнью во всем ее великолепии. Помню, как-то в молодости позвонила одному мужчине. «Что делаешь?» – спрашиваю. А он: «Анну Каренину» читаю». Я бросила трубку. «Вот, думаю, сволочь. Я его люблю, а он читает». А теперь я и сама не только «Анну Каренину» читаю, но много чего еще и получаю радость в интеллектуальном, духовном общении с жизнью.

– Простите мое любопытство, вы дважды были замужем. Почему не сложилось?

– У нас часто статус женщины зависит от того, как относится к ней, извините, близлежащий, ну, или, на худой конец, близстоящий мужчина. И то, и другое плохо. Мой первый муж, известный писатель и публицист, страшно злился, когда мое имя стало звучать громче. Ему не нравилось, когда я куда-то уезжала. Я предлагала ездить вместе, но он этого никогда не делал. Причина разрыва со вторым мужем была в том, что иногда не я была при нем, а он при мне. Так не руби не по себе дерево. Мне не повезло потому, что не встретила ровню. Это часто случается, когда женщина или зарабатывает больше мужа, или является личностью. Но, по большому счету, не имеет значения, что, допустим, мой избранник приглашен на прием с госпожой Казаковой как ее супруг. Главное ведь в другом, – чтобы в наших отношениях я была всегда при нем, а не он при мне. Тогда бы в нашей жизни было бы все хорошо. Этого не случилось.

– Разница в возрасте между мужчиной и женщиной имеет значение?

– Мой первый муж был на 17 лет меня старше, а второй – на 11 лет моложе. И оба, что называется, хуже. Честно говоря, я против разновозрастных браков: не верю, что они могут принести счастье надолго.

– В народе говорят: молодая жена мужа молодит, а старый муж жену старит.

– Мой второй муж меня молодил и не давал мне распускать себя. Я всегда выглядела моложе своих лет. Когда я выходила замуж второй раз, я не знала, сколько лет моему избраннику. Если б знала, никогда бы не сделала этого. Честно говоря, я просто не думала об этом. А когда очнулась, было уже поздно. Ночью, обнимая меня, он шептал: «Ты мне как дочка». Он действительно ощущал меня моложе себя. А я чувствовала, что он старше. Но я говорю о настоящей любви, о настоящих отношениях между мужчиной и женщиной.

– Римма Федоровна, скажите по секрету: где сегодня видится вам ваш избранник?

– Я могла бы представить себя рядом с каким-нибудь крупным политиком.

– Поконкретнее можно?

– Ну, допустим, если бы я была замужем за Жириновским, я б ему сказала: «Дорогой, не будь козлом, не базарь, особенно на экране, и думай, что говоришь».

– И он бы прямо так сразу вас и зауважал…

– Конечно. Он уважал бы меня за то, что я могу творить это чудо – стихи. И ценил бы во мне чисто женское хорошее отношение.

– Небезызвестная всем Раиса Максимовна тоже очень хорошо относилась к мужу, и он ценил ее хорошее отношение к нему, только народ ее почему-то недолюбливал.

– Ее не любили не за это. Раиса Максимовна была несколько провинциальной в проявлениях своей заботы о муже и государстве. Порой она просто отодвигала мужа и первая тянула руку. Возможно, со временем ее кто-то бы и научил, но она была первой. Потому ей и досталось.

– Каким, на ваш взгляд, должен быть идеальный мужчина?

– Прежде всего, сильным и мужественным. Мужчина по свой природе не слабак и не идиот. Если он отказывается от этого – значит, его испортила женщина, которая хочет иметь рядом безвольного мужчину. Как существуют грубые и мужиковатые женщины, так бывают и тляобразные мужчины. Мужчина обязательно должен пройти через армию. Когда моему сыну пришло время служить, его жена пала мне в ноги с просьбой помочь в отмазке от армии. Я отказала. Не могу же я призывать людей к одному, а поступать по-другому. Я сказала: «Сынок, ты – мужик. Ты не можешь жить в нашей стране, если не послужишь в армии». А была афганская война, потом чернобыльский взрыв. Никто не знал, чем все это закончится. Он отслужил. И вернулся другим человеком: окрепшим, веселым. Он даже стал лучше понимать мои стихи. Армия сыграла свою позитивную роль. Поэтому нам надо серьезно думать о реформе армии, – она имеет огромное значение для нации. Надо прекратить все войны, превращающие наших мальчиков в пушечное мясо.

– От кого ваше сердце «тает» сегодня?

– Может, мой ответ и покажется вам странным, но уж извините, не привыкла лукавить. Чубайс и Немцов – настоящие мужчины.

– Неожиданный поворот…

– Но мы же говорим откровенно. Можно их за что-то осуждать. Но они оба такие красавцы – посмотреть приятно. Кстати, кто видел их хотя бы раз, бывают очарованы ими. Я защищена от этого возрастом и опытом. Они просто нравятся мне. У меня доброе к ним отношение, и я желаю им совершенствоваться не только по каким-то внешним качествам, но и все больше набирать в духовном отношении.

– У вас есть такие строки:

«Какая нелепая женщина!

Одною работой жива.

Ни капли в ней тайного, вещего,

Нет женственного естества».

А в чем оно, женское естество? Что такое женственность?

– Это, прежде всего, соразмерное тактичное поведение, благодаря которому женщина мягко вписывается в действительность.

– Но эта действительность заставляет и женщину быть сильной!

– Женщина уже сильна по своей природе, ведь ей надо родить ребенка, потом руководить тем, что происходит вокруг, надо делать все, чтобы боли было меньше, а результатов больше. Силы заложены в любом человеке, независимо от пола, и только ленивые и трусы отказываются быть сильными.

– Все это правильно, только мы видим, что на фоне сильных, самостоятельных женщин появляется все больше инфантильных мужчин. Может, вообще, ну их. Говорят, мы уже и в рождении ребенка без них можем обойтись. Как вы думаете, не потерял ли институт семьи своего значения в нашем обществе?

– Своим опытом я понимаю, какое бесценное счастье, когда есть семья. У меня есть сын, двое внуков. Жизнь сына сложилась изломанно и сложно: он рано развелся с первой женой, его не допускали к воспитанию ребенка, и я прилагала много усилий к тому, чтобы было это чувство – чувство семьи. Жизнь постепенно повернула туда, где мы понадобились. Благодаря моим усилиям, сын и внук сблизились. Сегодня я им внушаю: что бы ни произошло, приходите ко мне. Чувство семьи заложено в самой природе человека. Даже самые худшие из мужиков говорят: «Жена – это жена, а все остальное – это все остальное». Были у меня друзья, которые в свое время пытались уйти от своих, на их взгляд, наскучивших, уже немолодых и не очень красивых жен. Но спустя время они возвращались назад. Какие-то бытовые вещи: к примеру, запах ванили от испеченных женою пирожков и тапочки на привычном месте, – оказываются сильнее сексуальных порывов, иногда пробуждающихся в наших мужчинах. Для постоянной жизни выдвигается не страсть, не восхищение женщиной, а простые вещи: какая она подруга, какой товарищ, насколько она женщина. Иногда видишь: мужик – красавец, а женщина незаметная, невидная. Потом присмотришься и понимаешь, что эту пару объединяет. Часто счастливые браки именно из таких пар и состоят. Мужчина – весь в делах, женщина – в доме. Ни один клуб, ни один стриптиз, ни одна самая замечательная вечерняя программа не заменят традиционного семейного сидения за столом за чаем. Часто наша жизнь разламывается из-за того, что у нас плохие дома.

– Значит, дом, семья, дети – главное предназначение женщины?

– Чем больше женщина следует своему биологическому, природному предназначению, тем больше она выигрывает. Вполне нормально, если женщина не работает, а сидит дома. Дом от этого не пострадает. Женщина должна сама выбрать. Но все-таки главное, для чего живет женщина, – понять, помочь, простить, протянуть руку, забинтовать рану, а иногда и шлепнуть по одному месту.

– Еще Петр I своим указом сравнял женщину с мужчиной. Но с тех пор мало что изменилось. При всем том, что у нас декларируются равные права, женщин почти нет ни в политике, ни в правительстве.

– Конечно, наши права нельзя назвать равными. Женщина берет на себя гораздо больше. Она и работает, она и хозяйка. Не каждая женщина хочет идти в политику. Зато почти каждый идиот хочет быть членом правительства. Помню, еще в советское время меня терзали американцы: «Почему это у вас нет женщин в правительстве?» А я им: «Ну, почему нет. Была одна. Не выдержала. А что дало Англии или Индии, что главой правительства была Маргарет Тэтчер или Индира Ганди? Они же женщинами не занимались». Конечно, бывают женщины, выдающиеся по своим качествам. Например, Хакамада. Она же умница, очень одаренный человек. Вот она – прирожденный политик. Долгое время она торчала в правительстве, абсолютно невидная, затертая, отодвинутая. А потом воля и способность работать выдвинули ее в первые ряды. Иногда надо просто доказать, что ты способна к этой работе. И в этом, положа руку на сердце, женщина очень часто проигрывает мужику.

– В чем же женщина уступает мужчине?

– Есть вещи, которые женщина делает хуже. Я общаюсь с мужчинами и понимаю, что я – человек эмоциональный и рядом, допустим, с Немцовым или Чубайсом не тяну. Я бы не стала участвовать в дискуссии с ними – наверняка проиграла бы, потому что эти мужчины – рациональные крепкие устройства, способные выдерживать во всех битвах жизни.

– Но и про вас не скажешь, что вы – из ребра Адама.

– «…Создатель, твоя миссия добра,

и ты поверь: за все тебе воздам я.

Когда меня ты создал из ребра,

на свете еще не было Адама».

– Женский ум отличается от мужского?

Мужской ум более прагматичен. Женщина же вся на эмоциях. Как-то я писала рецензию на стихи китайских поэтесс средних веков. Это была простая нежная женская лирика, но в этих любовных стихах была их гражданская позиция: они призывали своих мужей не ходить на войну.

– Значит, в мужчине превалирует разум, женщина же сердцем чует? Что важнее для вас?

– Сильнее то, что дает лучший результат. Как и всякая женщина, я – человек довольно эмоциональный, но какая-то прагматичная пружинка во мне все-таки есть: в делах все просчитываю.

– Один мой приятель, пользующийся, кстати, успехом у дам, узнав, что я собираюсь к вам, попросил узнать: может, вам известно, почему почти все женщины, на его взгляд, – стервы?

– Странно, что он захотел это узнать у меня, а не у Аллегровой. Это ведь она поет «Все мы, бабы, стервы». Так передайте ему: стервоватой по этой жизни женщине нужно быть.

– И в любви?

– В любви это другое. Шекспир писал: горе в любви и в искусстве тому, кто говорит все. Иногда мужчина за стервозность принимает небольшую женскую тайну. Но так устроен мир: женщина не должна сразу сдаваться. Ей необходимо уберечь в мужчине охотника, который должен добиться своей цели. Если она постоянно твердит: «Милый, я тебя люблю», ему скучно становится.

– Уверена, ваши мужчины с вами не скучали. Вы – борец и боец по натуре. И при этом вы – абсолютная женщина. Легко ли быть женщиной?

– Во всяком случае, мужчиной быть не хотела никогда. Женщине дана вся полнота ощущений: возможность делать добро, безответно и безнаградно любить, жертвовать собой. Мне близки все эти женские свойства. «За дар дарить дар обретать отобран» – это строчки из моих стихов. Меня иногда называют общественно-ангажированным человеком, а я – просто неравнодушный человек.

– Это больше женская черта?

– Это черта любого порядочного человека…

2003 г.

Борис Клюев, народный артист России

Испытание «медными трубами»

К Борису Клюеву очень подходит определение «удачливый». И действительно, удача не раз улыбалась ему в жизни: бешеный успех в кино после выхода сериала о мушкетерах, потом еще больший успех после фильма «ТАСС уполномочен заявить», новый всплеск популярности после воплощения образа эксцентричного отца семейства в сериале «Воронины», работа в Малом театре, которому он преданно служит уже более 40 лет. Но только обыватель может объяснить это благоприятным расположением звезд и особым светом судьбы. За всей этой удачливостью стоит постоянная работа души, сердца и, конечно, большая любовь к профессии и к жизни вообще.

– Ходят слухи, Борис Владимирович, что ваша популярность так велика, что журналисты к вам чуть ли не в очередь за интервью встают.

– Это, конечно, сильное преувеличение. Но, должен сказать, популярность – это трудный путь, через который нужно пройти, руководствуясь железным правилом: сначала ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя.

– Где же проходит эта тонкая граница? Можно ли спрогнозировать успех?

– Однажды я пытался это сделать. На моем счету уже было пять достойных работ в кино, когда меня пригласили на роль министра Временного правительства Шульгина в фильме «Крушение империи». Это была большая роль. Вот тогда я и подумал: «Теперь уж я точно буду знаменитым». Но ничего подобного не произошло. Фильм прошел. Я ждал звонков, приглашений, но меня никто не приглашал. Предлагать же себя самому мне казалось унизительным. Но однажды на Мосфильме я увидел, как очень известные актеры, заглядывая во все двери, спрашивали: «Вам артисты не нужны?» Помню, как это тогда меня поразило. Потом, позже, я понял, что есть и такой способ найти работу. Но всегда должна быть определенная планка, ниже которой унижаться нельзя.

– Когда вы почувствовали, что знамениты?

– Первая волна популярности, первое узнавание пришли сразу после «Трех мушкетеров». За роль Рошфора мне не стыдно. Но дело здесь даже не в том, что мне удался образ Рошфора. Просто получился очень удачный сериал во всех отношениях. И то, что по истечении времени фильм все еще идет на экране и пользуется успехом уже у нового поколения, только подтверждает мои мысли. Ну и, конечно, самый «звездный» час пришел ко мне после фильма «ТАСС уполномочен заявить», где я сыграл агента Трианона. Этот успех я вкусил по полной программе.

– Думаю, очень многим бы хотелось знать секрет популярности. Уж вам-то он точно известен. Так что же такое успех?

– Это – горы писем, бесконечные звонки от поклонниц. Это – по пять-семь интервью друг за другом, по нескольку выступлений за день. Девчонки по трубам на балкон залезали. По улице просто так не пройти: кто автограф просит, кто-то выпить с ним предлагает. Помню, выступали мы в университете в Алма-Ате. Пригласили всех ведущих актеров Малого театра. В первом ряду сидели народные артисты, а мы, молодые, – во втором ряду. Ведущий представляет одного народного, второго, третьего. Звучат аплодисменты. И, переходя на второй ряд, произносит: «Борис Клюев». И весь зал просто взрывается от воплей. Все народные, сидевшие в первом ряду, в недоумении оглянулись: мол, что такое? А это были популярность и успех. Все это было очень приятно. Но слава Богу, что успех пришел, когда я был достаточно зрелым. Поэтому я и выдержал испытание «медными трубами».

– Но успех рождает зависть. Чувствовали это на себе?

– Я прошел через зависть со всех сторон. По молодости, не скрою, завидовал успеху других и я. Помню, как красавец Юра Васильев выходил из театра, и все поклонники с цветами кидались к нему. Тогда только вышел фильм «Журналист», и Юрий был на пике своей популярности. Нас, стоявших рядом, никто не замечал. Но мы только делали вид, что нам все равно. На самом деле ты этого не пропускаешь в надежде, что и с тобой когда-нибудь так тоже произойдет. Потом так и случилось: все кидались ко мне, а Юру никто не замечал. Все повторяется: сегодня иногда и я чувствую не очень доброжелательные реплики коллег, но я понимаю причины.

– Граф Рошфор, шпион Трианон в кино, да и в театре – все больше не очень положительные герои: злодеи и интриганы. Сколько в ваших перевоплощениях от вас и сколько от персонажей?

– Моя карьера начиналась во времена Советского Союза, когда интеллигентность была, что называется, не в моде и могла подвести. Многие актеры моего поколения прошли через это. Злодейство требовало фактуры. А она, как видите, есть. Поэтому и играл я, в основном, белых офицеров, аристократов, немцев. Я всегда старался точно выполнять то, что мне говорил режиссер. И сейчас я понимаю, что если меня приглашали на такие роли, значит, я делал это убедительно. Я – артист, и это самое главное.

– Кто-то сказал, что актерство делает женщину более женственной, а мужчину менее мужественным. Не по этой ли причине мы неожиданно увидели вас в фильме «Гений» в роли человека нетрадиционной ориентации?

– Нет, совсем наоборот. С этой ролью вообще все было очень смешно. Так получилось, что я дал согласие сниматься, даже не читая сценария, только потому, признаюсь, что мне предложили хороший гонорар. К образу я подошел с достаточно большим юмором. Постарался сыграть просто характер, и больше ничего. В результате получилась очень симпатичная работа. По иронии судьбы, единственную премию, которую я получил, – премию зрительских симпатий за роль второго плана в фильме «Гений». В профессии актера никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Иногда думаешь, будет успех, а фильм проходит плохо. Здесь случилось наоборот: он всем доставил удовольствие. А мои друзья говорят, что я был настолько убедителен, что всем приходится объяснять, что я не «голубой».

– Кстати, среди друзей, вы слывете человеком широким, любящим погулять в хорошей компании. Актерство для вас – больше образ жизни?

– Для меня – это, прежде всего, профессия. В своей жизни я многое прошел и испытал. Когда был молодым, мне казалось, что профессия определяет образ жизни: мне очень нравилось гусарить, пить, гулять всю ночь. Но потом, когда ты утром встаешь и бежишь на репетицию, а у тебя трещит голова, ты думаешь: скорее бы все закончилось. Через это проходят многие актеры: живут лишь поверхностной стороной актерства. Редко, кто в это время может сделать что-то настоящее. Поэтому так важно вовремя остановиться и сделать свой выбор, ведь для того, чтобы сыграть большую роль, нужны не только большие физические силы, но и интеллект. Это огромная напряженная работа: бессонные ночи, постоянный поиск и проигрывание каких-то сцен, которые тебе не удаются. И если у тебя спектакль с большой ролью, ты уже многое себе не позволяешь. Это, как мне кажется, и есть профессионализм. К сожалению, мы знаем, что многие актеры не справляются с этим и выбирают другую форму бытия и пропивают свой талант. Но жизнь жестока, она все расставляет по своим местам. И когда некоторые спохватываются и решают вернуться в профессию, – там уже все занято, да у них самих уже и мышц нет, чтобы быть классным актером. Это беда многих талантливых людей. Меня Бог миловал, мне удалось избежать многих соблазнов. Прежде всего, из-за того, что я всегда дружил со спортом.

– А как в театре с юмором? Коллег разыгрываете?

– Довольно часто. К примеру, у нас в театре идет спектакль «Хроника дворцового переворота», где принимают участие студенты театрального училища. Во время спектакля я как канцлер молча подхожу к каждому солдату-студенту и начинаю пристально смотреть в глаза: они начинают колоться и плывут. А это ведь упражнение на серьез.

– Но это ведь происходит прямо во время спектакля! А как же зритель?

– Зритель видит: что-то происходит, но не понимает, что. Канцлер ведь может подойти и посмотреть на солдата.

– Однажды я тоже была свидетелем того, как прямо во время спектакля один известный актер сказал своей партнерше, которая путала текст: «На репетиции надо ходить». Наверное, он тоже думал, что зритель не поймет.

– Это уже другое – неуважение, хулиганство. Со зрителем такие вещи делать нельзя. Я себе этого никогда не позволяю.

– Профессия никогда не разочаровывала?

– Когда меня только приняли в Малый театр, мне казалось, что все меня любят и гордятся мною. Но все это было до той поры, пока не случились в моей жизни, как теперь говорят, сложные семейные обстоятельства: я разводился, мне негде было жить и я болтался. Стал опаздывать на репетиции. После нескольких предупреждений и выговоров меня решили выгнать из театра. И вот тогда, я очень хорошо это помню, люди, которые прежде льстили и говорили мне приятные слова, стали изводить меня. От обиды я даже плакал. Вот тогда я собрал себя и быстро все прекратил.

– Что вам помогло? Как можно собрать себя?

– У артиста есть только одно – воля. На этой воле артист может не позволить себе распуститься, не дать себе отомстить за нанесенное оскорбление. Он может лишь сделать, к примеру, новую работу, да так, чтобы все увидели, какой он замечательный артист.

– Борис Владимирович, уже много лет вы преподаете мастерство актера в Щепкинском училище. Вам чего-то не хватает в профессии? Что привело вас в педагогику?

– Еще будучи студентом, я вел драматический кружок. Ничто не сравнится со студенческим спектаклем: у них еще нет мастерства, но есть искренность.

– Так какая она, новая смена?

– Все они разные, но очень хорошие. Многими уже сейчас можно гордиться: прекрасные данные, хорошая голова, голос. Всегда приятно думать, что ты что-то в них вложил. Наверное, каждый из них надеется, что ему повезет и он обязательно будет знаменитым. И пусть он живет с этой надеждой. Я ведь тоже этого хотел…

2003 г.

Евгений Князев, народный артист России, ректор ТИ им. Щукина

По щучьему велению

Когда-то на вступительных экзаменах в театральное училище им. Щукина абитуриент Евгений Князев читал монолог Григория Незнамова. Тогда взять столичный вуз с первой попытки не удалось. Но уже спустя годы именно эта роль в театре им. Вахтангова принесла молодому актеру Князеву успех и Государственную премию. Сегодня Евгений Князев играет главные роли в нескольких спектаклях родного театра, снимается в кино («Маросейка, 12», «Пятый ангел», «На Верхней Масловке» «Вольф Мессинг» и др.). И, кроме прочего, возглавляет театральный институт им. Щукина.

– Пока ждала вас в фойе училища, Евгений Владимирович, краем глаза наблюдала за вашими студентами. Вроде, ребята как ребята – шумные, озорные, подвижные, какие и должны быть в 18–20 лет. А у вас какие впечатления от молодежи?

– Те ребята, кто поступает к нам, безусловно, одаренные люди. Они понимают, куда и зачем пришли. Ведь наша профессия – хоть и заманчивая, но одна из труднейших, обучиться ей сложно. Одного таланта порой здесь недостаточно. Чтобы состояться молодому человеку, необходимо не только страстное желание, но и недюжинная воля, энергия, терпение. Мы выпускаем в год 30–40 человек. Но далеко не у каждого судьба складывается так, как мечталось при поступлении в вуз: лишь единицы получат признание у зрителей, будут успешны в кино. Кто-то и вовсе не найдет себя в профессии. Это нормально. Так было всегда!

– Как складываются ваши отношения со студентами?

– Вахтанговская школа всегда славилась своей демократичностью. Во все времена учителя относились здесь к студентами как к своим детям. А как иначе – они ведь проводят здесь почти все время, с утра до позднего вечера. Я знаю практически всех студентов по именам. Ребята называют институт своим вторым домом, а нас – родителями. Ну, а настоящие родители могут быть за своих детей спокойны: за все время существования училища у нас не было ни одного случая наркомании или пьянства. Мы много времени уделяем их общему образованию, стараемся привить любовь к искусству, русской литературе, – артист не может быть необразованным человеком. Если бы вы слышали, как завкафедрой по сценической речи Василий Семенович Лановой принимает у студентов экзамены по художественному чтению – с этим ни одна филармония не сравнится.

– Но, честно говоря, иной раз видишь актера на экране и не можешь поверить, что это актер – настолько он беспомощен в своей профессии. Почему же молодежь теряет то, чему училась в театральных институтах? Куда улетучивается их молодой задор, их энергия?

– Каждому актеру хочется состояться профессионально, причем как можно быстрее. Поэтому, когда молодые люди получают предложения сниматься в сериалах, они хватаются за это. И совершают непростительную ошибку. Они еще не в силах понять, что режиссеры приглашают их на съемки не за талант, а всего лишь за типаж, за внешние данные. В большинстве современных сериалов нет даже намека на творчество: у актеров нет времени на осмысление роли, на подготовку к работе. Получили текст, вышли на съемочную площадку – и вперед! Как говорится, время – деньги. На съемку сцены – полчаса. Главное – не забыть текст. И режиссера рядом нет – он сидит за монитором, следит, чтобы микрофон в кадр не попал. Остальное – не беда, сойдет и так!

В результате – полная пустота, отсутствие всякого движения в кадре. При таком раскладе артистам с опытом трудно бывает – не то, что молодым.

Но мне кажется, что все-таки придет время, когда это надоест, неприлично будет сочинять примитивные диалоги, сниматься в примитивных сериалах. Уже появляются хорошие режиссеры и продюсеры, ориентированные на качественное кино. Так что движение вперед уже проглядывается. Только это не скоро делается.

– А вам, Евгений Владимирович, положа руку на сердце, никогда не было стыдно за свою работу?

– Было такое. Когда-то я принимал участие в сериале «Молодые и злые». Мне обещали, что это будет новое кино. Оказалось, что прямо на съемочной площадке писались тексты, а в результате экономии средств было такое количество всевозможных «ляпов» и накладок, что становилось стыдно. Хотелось уйти, что, в конце концов, и пришлось сделать. Никакого отношения к актерской профессии такая работа не имеет.

– А может, еще дело и в том, что многие актеры распыляются, пытаются объять необъятное. К примеру, параллельно занимаются бизнесом, чего в русском театре никогда не наблюдалось. Как вы к этому относитесь?

– Если кому-то это удается, почему нет? Вспомните, это только при советской власти невозможно было сидеть на двух стульях. Если артист служил в Вахтанговском театре, то уже не мог принимать участие в спектакле МХАТа. Для этого необходимо было уволиться из своего театра. Исключение сделали лишь однажды: когда Михаил Ульянов должен был сыграть Наполеона у Эфроса. Но это был единичный случай. Сейчас другое время. Другие отношения. Если в театре нельзя удовлетворить свой коммерческий интерес, то почему бы не заняться чем-то еще. Как, например, это делает Максим Суханов. Помимо служения театру, он занимается ресторанным бизнесом, но это не мешает ему быть хорошим артистом. Таких примеров на Западе великое множество. Другое дело – далеко не всем это удается.

Мне, к примеру, тоже приходится подрабатывать на стороне: я озвучиваю фильмы, записываю спектакли на радио, снимаюсь в сериалах. Это мой приработок. Чего тут стесняться! На одну зарплату ректора не проживешь.

– Когда на телеэкраны вышел сериал «Пятый ангел», где вы сыграли одну из главных ролей, он вызвал большой зрительский интерес. Особенно активно обсуждался ваш герой – новоиспеченный олигарх. Кстати, студенты не стали называть вас Плоткиным?

– Нет. Правда, на улице иногда называют. Кто-то уважительно – Григорием Моисеевичем окликает, кто-то просто Плоткиным. Однажды, когда шел сериал, мне нужно было купить цветы. Я приехал на рынок. Подхожу к продавщице, а она уставилась на меня и как во весь голос закричит: «Это ты вчера свою жену убил?» «Я», – говорю, понимая, о чем она. А народ уже во все глаза смотрит на меня, в ужасе шарахаясь оттого, что я пришел за цветами, видимо, на могилку жены. «И правильно сделал, – продолжает орать продавщица, – тебя любить надо было! Если бы она любила, то с тобой такого и не приключилось бы!»

– А как вы лично относитесь к Григорию Плоткину? Вы анализировали природу этого явления?

– Когда мне дали познакомиться со сценарием фильма «Пятый ангел», меня сразу «зацепила» судьба этого человека. Эта работа – серьезное размышление о жизни. Как сохранить человеческий облик перед соблазном больших денег? Как уберечь человеческое достоинство и уберечь душу? Где тот рубеж, за которым деньги перестают быть средством платежа и переходят в разряд нравственных категорий? Неплохой, в общем-то, человек, умный, энергичный, волевой, любящий родителей, Григорий Плоткин постепенно превращается в циничного и расчетливого бизнесмена, у которого деньги заменяют все в этой жизни. Чем это закончилось для многих реальных олигархов, мы знаем. Иных уж нет, а те – далече! Думаю, сегодня они бы так себя уже не вели.

– Как вы сами относитесь к деньгам?

– К сожалению, пока мы от них отказаться не можем. Мне нужно содержать дом, семью, хочется ездить на машине. Для этого я и работаю. Но сказать, что деньги меня уж очень интересуют – не могу. Я не ставлю перед собой цели обогатиться, заработать как можно больше. Большие деньги предусматривают и другие отношения. А меня устраивает то, что есть на сегодняшний день. Мне нравится то, чем я занимаюсь: играть в театре, сниматься в хорошем кино, получать удовольствие от общения с молодежью.

– А вы помните свой первый заработок?

– Конечно! Первые баснословные, на мой взгляд, деньги – 400 рублей – я получил после первого курса института за два месяца тяжкой работы в студенческом стройотряде. Чего только мне ни приходилось делать: отгружать цемент, класть кирпичи, рыть фундамент, штукатурить, участвовать во всех черновых работах. Когда я принес эти деньги домой, мама заплакала. Мы ведь жили небогато. В семье было четверо детей, работал один отец.

Когда я поступил сюда, мне было неловко, что родители тащили меня. Поэтому я решил, что обязательно буду получать повышенную стипендию. И действительно, к третьему курсу я уже получал повышенную стипендию – около 100 рублей. Это были по тем времена приличные деньги – почти зарплата инженера. Но денег все равно не хватало.

Тогда мы с моим однокурсником Женей Дворжецким устроились в гардероб учебного театра. В училище, которым я сейчас руковожу, мы принимали у зрителей пальто и вешали их на вешалки. Это были дополнительные деньги. Мы не ходили по ресторанам, тем не менее хотелось красиво одеваться и не обременять родителей. А потом мы с Женей устроились в Институт красоты, который расположился на наших задворках, уборщиками. Мыли там полы, но делали это так плохо, что директор института только из уважения к искусству не уволила нас, а поставила мыть «черную» лестницу, которую было не видно посетителям. Мы проработали там целый год и получали аж по 80 рублей.

– Где ваша отдушина?

– Люблю землю, сад, растения. Мне нравится ездить на дачу, где-то копать, что-то сажать. Люблю голыми руками ковыряться в земле, вырывать сорняки, выращивать цветы. Мне кажется, что через землю – я ее очень ощущаю – все отрицательное уходит, а положительное, наоборот, возвращается.

– Если бы была возможность, что бы попросили у волшебной щуки? Итак, по щучьему велению, по моему хотению…

– Ничего материального просить не хочу. Потому что, по себе знаю: если чего-то захотеть, то всего можно добиться. Наверное, я бы попросил веры и терпения себе, своей семье, детям на всю оставшуюся жизнь в самом широком смысле слова…

2010 г.

Виктор Косых, заслуженный артист России

О будущем не задумываюсь

На счету Виктора Косых более полусотни фильмов. Но главной в творческой биографии актера осталась роль смельчака Даньки в трилогии о «Неуловимых мстителях». Он, как и его герой, никогда не боялся риска. Но в последние годы экстремальные ситуации – и в жизни, и в кино – просто преследовали Виктора. В 1997-м он, чтобы не сбить двух пьяных, перебегавших дорогу, резко вывернул руль и въехал в кафе. Один из посетителей погиб. 13 лет спустя после ДТП на той же улице Виктор Косых попал в реанимацию. Случались и другие аварии. В марте 2011-го он упал на улице и сильно расшибся. Но умер он дома, по предварительной версии – из-за кровоизлияния в мозг. Врачей вызвали слишком поздно…

Мы встретились с ним незадолго до кончины…

– Виктор Иванович, прочитала, что в первый же год после выхода «Неуловимых мстителей» фильм посмотрели более 50 миллионов зрителей. На вас в ваши 16–17 лет свалились слава и всенародная любовь. Головокружения от успехов не случилось?

– К тому времени я уже успел сняться в фильмах «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Звонят, откройте дверь», «Мимо окон идут поезда». Так что меня уже до этого узнавали. Но после выхода «Неуловимых» мы познали, что такое настоящая слава. Зрительский успех совпал и с официальным признанием властей: картина получила приз ЦК ВЛКСМ «Алая гвоздика». Мы стали лауреатами. Нас наградили книгами Конан Дойла, Майн Рида и других известных писателей, которые достать в ту пору было практически невозможно. Нас приглашали выступать в пионерские лагеря, мы ездили за границу. Мешками получали письма. Нам объяснялись в любви, хотели быть похожими на нас. Нас узнавали на улицах, в метро, особенно когда рядом были Савелий Крамаров и Вася Васильев (он по-цыгански ярко одевался и вставил, как в фильме, в ухо золотую серьгу). Из каждой подворотни неслось: «Пойдем выпьем по стопарику!» Приходилось порой и ноги уносить. Тем не менее было приятно. Но звездной болезнью мы не заболели. Видимо, время было другое. Как ни странно, меня и сейчас узнают: Подходят незнакомые люди, говорят добрые слова.

– Это правда, что сценарий фильма писался в расчете на то, что роль Даньки будете играть вы?

– Да, остальных ребят подбирали под меня – примерно одного роста, комплекции, возраста. Валю Курдюкову – Ксюху, нашли в спортзале «Крылья Советов», она была кандидатом в мастера спорта по спортивной гимнастике. Мишу Метелкина – Валерку-гимназиста – я привел сам (до этого мы вместе снялись в двух картинах). Васю Васильева – исполнителя роли Яшки-цыгана – нашли в Вязниках (на эту роль пробовались и двое его братьев).

– До этого ведь был «немой» фильм про красных дьяволят. Вы смотрели его?

– Да, его снимал Иван Перестиани. Там действовали брат с сестрой и чернокожий. Читал я и повесть Бляхина «Красные дьяволята», где одним из мальчиков был китаец. У нас же получался совсем другой сюжет. Поэтому уже во время съемок режиссер Эдмонд Кеосаян объявил съемочной группе конкурс на лучшее название фильма. Вот мы с Мишкой Метелкиным, сидя однажды в номере гостиницы, и придумали его. Кеосаян название одобрил. А в качестве поощрения преподнес нам огромный арбуз и дыню. Вечером мы угощали всю съемочную группу.

– На протяжении всего фильма вы выполняете головокружительные трюки, бегаете, прыгаете в воду, ходите по канату, стреляете. У вас была спортивная подготовка?

– Еще до съемок все «неуловимые» имели спортивные разряды. Тем не менее четыре месяца до съемок нас обучали: мы занимались конным спортом, стрельбой, самбо, учились метать ножи, играть на биллиарде. Если даже трюк исполнял один из нас, готовились мы к нему вчетвером. Так что спортивная подготовка была у нас на хорошем уровне, ведь под нас, таких худеньких и тоненьких, невозможно было подобрать каскадеров, как для взрослых актеров. Приходилось все делать самим. Помню, однажды на съемках лошадь подо мною на всем ходу неожиданно резко остановилась, и я через ее голову вместе с седлом упал на колени… От ужаса все замерли… Слава Богу, остался жив. Правда, шрам остался на всю жизнь.

– Вы были так любимы народом, что многие верили в реальное существование вашей четверки. В жизни с «неуловимыми» общаетесь?

– С Валей Курдюковой – Ксанкой, видимся редко. Она домохозяйка. Вася Васильев – Яшка-цыган, – бизнесмен, живет в Твери. Когда бывает в Москве, встречаемся. При этом всегда пытается мне что-то продать или, на худой конец, просит взаймы. А вот с Мишкой Метелкиным мы дружим по-настоящему уже сорок лет, хотя и видимся не так часто. Он остался в кино – работает режиссером монтажа.

– Виктор Иванович, тысячи мальчишек мечтают сниматься в кино. Везет же единицам. Как вы попали в кино?

– Случай помог. Однажды в школу, где я учился, пришла ассистент Элема Климова. Искала мальчика, который умеет плавать. В результате на пробы картины «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» с уроков рванул почти весь класс. Там нас попросили что-нибудь почитать из школьной программы. Мне показалось, что я читал хуже всех, но Климову понравилось. Он начал со мной репетировать. Как потом оказалось, меня пробовали на роль Марата – мальчишки, который голышом в крапиву прыгает. Вскоре меня утвердили.

– Выходит, сразу разглядели в вас будущего артиста?

– Совсем нет. Пока репетировал, все было хорошо. А потом включили софиты, свет бил прямо в глаза, а тут еще и тележка с камерой выезжает. Я от страха начал реветь, при этом механически повторяя текст. Худсовет, наверное, подумал, что я – хороший артист. Я же просто камеры испугался. После этого меня попробовали на роль Кости Инночкина. Тут я старался изо всех сил – уж очень не хотелось голышом в крапиву прыгать. Да и в школе засмеяли бы.

– Вам довелось сниматься вместе с очень известными актерами. Как складывались ваши отношения?

– Мне повезло играть с такими актерами, как Ролан Быков, Армен Джигарханян, Владимир Ивашов, Владислав Стржельчик и многими другими. Это был, как сегодня говорят, звездный состав. Не помню, чтобы кто-то из них зазнавался, задирал нос. Мы все: и именитые актеры, и мальчишки, были на равных. Особенно мы подружились с Алексеем Смирновым. Помните, в фильме «Добро пожаловать, или Посторонним вход запрещен» он играл завхоза. В перерывах он вытачивал для нас всякие пистолетики, ножички.

– На какое-то время вы пропали. Ходили слухи, что вы попали в какую-то криминальную историю. Что случилось на самом деле?

– Летом 97-го года мы с сыном Максимом поехали по делам. Прямо перед машиной трое пьяных, перебегавших улицу, неожиданно остановились. Чтобы избежать наезда, я вывернул руль вправо, налетел на бордюр. Машину развернуло и выбросило в придорожное кафе. Три человека получили травмы. Позже один из них скончался в больнице. У меня сразу взяли кровь на анализ и отпустили домой. Газеты написали, что я чуть ли не всех передавил. А телевидение сообщило, что меня посадили. На следующее утро я получил справку, что в момент ДТП был совершенно трезв. Суд вынес вердикт: «не имел технической возможности предотвратить наезд». И хотя моя невиновность полностью была доказана, свою вину перед погибшим я все же ощущаю. Мне искренне жаль его. До самого конца навещал его в больнице. Когда все выяснилось, газеты крошечным шрифтом сообщили, что я оправдан. Я не был уверен в благополучном для себя исходе и был готов к самому худшему.

– Значит, то, что вы загремели за решетку – всего лишь слухи. Но в фильме «Холодное лето 53-го» вы так убедительно сыграли бандита Шурупа, что можно подумать, что вам знаком этот мир…

– Если и знаком, то лишь по зонам, в которых приходилось выступать. Однажды мы приехали в такую огромную зону – не то в Тюмени, не то в Томске. Все прошло как всегда, – выступили мы, артисты. Показали фрагменты фильмов. Потом нас привезли к командиру чайку попить. И тут подходит ко мне один осужденный, бывший киномеханик, и говорит: «Я ваши ролики упаковал. Вы там поосторожней с ними – особо не трясите. Там для вас презент». Я прошел все КПП, приезжаю домой, открываю ролики, а там – три ножа с выкидными лезвиями и наборными ручками. Красоты необыкновенной! Кто-то ведь приложил немало усилий, чтобы сделать их. Думаю, меня за это тоже могли бы привлечь к ответственности. Но, честное слово, не знал! С тех пор я храню их вместе с другими подарками, которые иногда преподносят на встречах со зрителями.

– А что обычно дарят зрители любимому артисту?

– Как правило, это цветы, иногда конфеты. Помню, однажды в Рязани после моего выступления на сцену вышла девушка и преподнесла мне щенка. На ошейнике записка. Начинаю читать прямо в зал: «Виктору Косых от рязанских… педиков». Зал замер… Воцарилась гробовая тишина. Тогда из зала встала девушка и пояснила: «Виктор Иванович, вы неправильно поняли. Это вам от нас, педагогов». У меня сердце отлегло. А то я уж подумал, что меня за Борю Моисеева принимают. Кстати, эта дворняжка долго жила у нас – была полноценным членом семьи.

– А семья большая?

– Живем втроем – я, жена и дочка. С первой женой прожили 18 лет. Расстались по-хорошему. Просто, видимо, устали друг от друга. Почти десять лет вел холостяцкую жизнь. Потом появилась Елена, которая и родила мне Катюшку.

– Заметила, у вас с женой большая разница в возрасте. Это не мешает в браке?

– Я старше Лены на 23 года. Но, честно говоря, я не только не ощущаю разницы между нами, но и вообще, возраста своего не чувствую. До сих пор скачу на лошади, любого могу побороть. Не забывайте, ведь я мастер спорта по самбо и конному спорту.

– Это была ваша идея завести третьего ребенка?

– Лена поставила перед фактом. Она ведь у меня милиционер – начальник дознания. Приятели твердили: «Витя, одумайся. Тебе уже полтинник. Все эти мокрые пеленки, бессонные ночи – оно тебе надо?» А на самом деле это такое счастье. Появление малышки дало мне новый толчок в жизни, стало ее новым стимулом.

– С личной жизнью все ясно. Что в творчестве? Почему не видно вас в современных телесериалах?

– Желания сниматься в сериалах у меня не возникало. Часто отказываюсь от того, что предлагают. Предпочитаю серьезное кино.

– Что говорит актерская интуиция о вашем будущем?

– О будущем стараюсь не задумываться. Давно заметил: как только что-то спланируешь, сразу все идет не по плану Главное – не плыть по течению. Меня часто приглашают в школы, оздоровительные лагеря, в детские дома, дома престарелых. Я вполне востребован.

– А что думает отец по поводу будущего своих детей?

– Дети должны сами выбрать свой путь в жизни. Старшая дочь от первого брака уже давно самостоятельна, работает в крупной фирме, не вылезает из-за границы. Сын тоже самостоятельный. Конечно, как отец я всегда готов помочь детям, но мне бы не хотелось толкать их куда-то по блату. Думаю, этого не случится и с младшей…

2009 г.

Владимир Крупин, писатель

Успеть бы покаяться…

Владимира Крупина называют деревенщинком: его повести «Великорецкая купель», «Живая вода», «Во всю Ивановскую», «Ямщицкая повесть», «Повесть о том, как…» посвящены людям крестьянского труда. Он же и городской писатель: роман «Спасение погибших», повести «Как только, так сразу», «Слава Богу за все», «Ловцы человека» – это уже московские впечатления. Последние годы В. Крупина считают к тому же и глубоко религиозным писателем, ищущим пути возрождения России через православие.

Встретились мы в московской квартире писателя. Сразу по-русски налил для знакомства рюмку. Вот и завязалась у нас беседа. Как говорится, за жизнь.

– Владимир Николаевич, как сегодня живется русскому писателю? И, вообще, сохранилось ли такое понятие?

– Русские писатели как были, так и есть. Разговоры о закате литературы ведутся уже давно. В свое время Кочетов, Бубенов, Бабаевский заявили, что они последние русские классики. Но после них возникли Залыгин, Тендряков, Овечкин, Дорош, Троепольский. Их подперли фронтовики: Бондарев, Быков, Бакланов, Ананьев. Потом пришли Шукшин, Распутин, Белов, Абрамов. Новые имена, свежие мотивы – все это есть и будет. Разве можно сказать, что восход солнца уже описан. Пока есть жизнь, будет и выражение жизни человеком. Некоторым, правда, сегодня кажется, что раньше были благословенные времена. Но писатели всегда жили трудно, особенно русские. Кстати, такого понятия, как русский писатель, вообще не было. Были татарские, грузинские, белорусские писатели. А мы были советскими. Как ломовые лошади или, как говорил Жуковский, как почтовые лошади просвещения, переводили мы национальных писателей и через русский язык выводили их в мир. Делали это, чтобы выжить. Чингиз Айтматов и чихнуть не успевал, а к нему уже приставляли литературных негров и тут же переводили. Печатали их всегда в первую очередь. Кто-то был благодарным – Мустай Карим, Расул Гамзатов, Алимжанов. А кто-то потом ушел в ярые националисты: Грач, Олесь Гончар, Андрей Кривошапкин. Однажды, чтобы как-то облегчить жизнь, предложили представить меня как бурята или татарина. Не согласился. Я свою родословную до десятого колена копал – везде русский.

– И откуда ваши корни?

– Мне Господь улыбнулся: я из самой глубины России. От нашего вятского села до областного центра надо было ехать двое суток. Кстати, до сих пор в моем районе нет асфальтовой дороги. Но всем, что есть в моих трудах, я обязан родной Вятке. Сердце, душа, любовь моя остались у истоков жизни. Не будь железной дороги, я бы ходил в Вятку пешком.

– Но никому еще не удавалось вернуться в детство – остается только грусть…

– Конечно, и грусти много в мыслях о родине, ибо и ее не могли коснуться всяческие перемены, ибо доселе живет она под чужим именем, ибо появилась в ней порода людей, которых можно назвать бывшими русскими, бывшими вятскими, людей, которые обладают «желудочным» мышлением и считают, что экономика всесильна. Огромное счастье, что в моем детстве были сенокосы и домашние животные, школьный театр, где я играл Чичикова, Бориса Годунова, и районный ДК, куда мы бежали со всех ног, когда приезжали настоящие актеры (а они часто привозили халтуру, мол, сойдет для сельской местности). Я еще застал людей, которые рассказывали нам сказки. Не смейтесь, мы читали сказки, – и это было естественно. А какие были библиотеки! Мои первые влюбленности все были библиотекаршами. Думаю, я и писателем стал потому, что у нас телевидения не было, и мы ходили в библиотеки. Мы читали взахлеб классику. Она спасала.

– Но, как учили классики, бытие определяет сознание. А, как известно, в деревне традиционно и крепкое словцо было в ходу.

– Конечно, мы не могли не слышать матерщину: в нашем лесхозе всегда стоял отборный мат, но мы, дети, также знали, что употреблять его нельзя. При всем при этом, Вятка – одно из последних мест в России, где наиболее сохранились добросердечие и сострадание людей друг к другу. Говорю это оттого, что много-много гоняла меня судьба по стране и по заграницам и уже есть с чем сравнивать. Поэтому соглашусь с Достоевским, который утверждал, что в русском народе сквернословие есть, скверномыслия – нет. На Западе – там наоборот: за красивыми голливудскими улыбками зачастую прячется грязь душевная. У нас этого нет. Потому-то, чем сильнее иностранец изучает Россию, тем сильнее влюбляется в нее. В России есть магнитная притягательность женственности, вековая мудрость, добрый юмор и спокойное терпение.

– Мне кажется, когда говорят «русский писатель», имеют в виду прежде всего язык.

– Те, кто занимается русским языком – филологи, переводчики, особенно любят Россию. Мне везло на переводчиков, хотя даже лучшие из них часто ставили меня в тупик своими вопросами. «Вот я назову повесть, – говорю я переводчице, – и тебе снова не суметь ее перевести. Вот переведи: «Как только, так сразу». Переводчица тяжко вздыхала, а я ее доколачивал: «И в эту повесть включу фразу: Шлялась баба по базару распьяным-пьяна-пьянехонька», как переведешь? Да никак. Ни по какому базару у вас не шляются, да и базара нет. И она, заметь, не ходит, не слоняется, не шлендает, она именно шляется. И хотя пьяным-пьяна-пьянешенька, но какую-то цель обязательно имеет. Иначе зачем бы шлялась». Богатство русского языка – это не так просто, это богатство мышления. Чем у человека больше слов, тем он глубже и разнообразнее мыслит. Так что сочетание «русский ум» – это не пустые слова. Вот оттого, что наши переводы русских трудны, Запад переводит не русских писателей, а русскоязычных.

– Понятно, что многое им не по плечу, но наши-то, наши, живя здесь, также не могут осознать того, что только хорошо изучить язык и грамотно писать недостаточно для писателя. Главное ведь, мне кажется, в другом – в знании бытия языка.

– У нас была когорта писателей: Окуджава, Битов, Маканин, которые в своей угодливости перед Западом всегда пытались обгадить страну. Думаю, это во многом по простой ревности писателей, не знающих и не употребляющих диалектных слов. И не поняли они, что все дело в глубинном языке, не изученном, не дистиллированном, не подхваченном в словарях. Настоящая проза растворяется в строчке – она видится. Вспомните, сколько нападений было на русский язык: все эти реформы, страшное нашествие уголовных терминов, а еще срамнее всякие консенсусы, саммиты, ваучеры… Все это, конечно, проваливается в преисподнюю, но возникают вся кие менеджменты. А менеджер, кстати, по-русски, это приказчик, – прекрасное слово.

– А может, изошлись формотворцы, которые эти формы придумывают?

– Всяческие творческие выдрючивания имеют свою исчерпанность. Взять того же Андрея Вознесенского. Его стихи – лишь формальные изыски – ничего больше. К тому же, они еще и антиправославны. Творчество же человека, отражающего жизнь, неисчерпаемо. Есть великое и вечное понятие – любовь. Если писателю удается вытянуть хотя бы одну щемящую душевную ноту, значит, он не зря пришел в этот мир.

– Но это предназначение было, как мне думается, у писателя всегда. Сегодня что-то изменилось?

– Народ всегда почитал писателей как своих защитников. Человек, потерявший всякую надежду, шел к писателю за последней надеждой. Конечно, для нас это было тяжело, но необычайно почетно и радостно. Сегодня роль писателя иная: он должен спасать душу. Тело отомрет, его спасти невозможно, можно спасти душу, – она останется бессмертной. Значит, надо держаться за душу. Полнота жизни только в душе. Только в душе сыщется покой и смирение. Дело писателя – писать для души. Этот поворот, как мне кажется, медленно, но свершается. И это под силу только воцерковленному человеку. И для этого мало только овладеть церковной лексикой. Писатель должен прийти к пониманию каких-то глубинных вещей. Я, к примеру, читая прозу, сразу чувствую, причащается писатель или нет.

– Значит, русский писатель – это православный писатель?

– Вся русская литература православна. Ломоносов, Державин, Пушкин, Тютчев, Тургенев – глубоко православны. Думаю, и в школе изучать их надо по-другому. Тогда многое будет понятно.

– Иные из нас думают о душе, а вот в церковь пойти не каждый может, – не так воспитаны.

– Как прижмет, так пойдут. Тихон Садовский сказал: «В Бога верят все, но не все об этом знают». Много раз видел, как бегут атеисты в Божий храм. Сам себя не переломишь, – быстро придет старуха с косой. Тогда будет поздно ломать себя.

– Владимир Николаевич, а вы думаете о вечном?

– Как же мне не думать, когда рядом стремительно вымирают сверстники моего отца, которые когда-то защитили наше Отечество. Они были бессребрениками, ничего не нажили, а общество так неблагодарно повернулось к ним спиной. Когда умирал мой отец, он сказал горькую фразу: «Хорошо, что умираю. До какого сраму дожил. Не знаю, до чего вы доживете». Это был 89-й год. Страну только начинало лихорадить. Горбачев ездил на поклоны к Тэтчер, радостно кричали либералы: «Интеграция», – и врали нам о конвертируемости рубля. Это было только начало… Сегодня мы знаем цену всему этому… Я уже тоже в таком возрасте, когда надо думать о вечных истинах. Жизнь конечна, – и в этом нет ничего страшного. Нашей жизнью распоряжается Господь, и любые лекарства только оттягивают конец. Думаю, умирать надо без озлобления, в умиротворении и любви к родным и близким. Надо понимать, что идешь на ответ за свою земную жизнь. Надо успеть помолиться, покаяться, попросить прощения грехов… А пока надо жить, дорожить жизнью и радоваться. А радостей много даже в самой обычной жизни: солнце встало, воробей прилетел на подоконник крошки склевать, дерево под окном растет. Из-за всего этого стоит жить…

2004 г.

Евгений Крылатов, народный артист России, композитор

Я родом из детства

Не одно поколение наших детей растет на замечательных песнях Евгения Крылатова: «Колыбельная медведицы», «Лесной олень», «Ольховая сережка», «Крылатые качели», «Три белых коня», «Прекрасное далеко». Всего им написана музыка более чем к 120 кинофильмам и мультфильмам. Я побывала в гостях у композитора.

– Евгений Павлович, считается, что все творческие победы – это результат борьбы человека с собственными комплексами. Как было в вашем случае?

– Творчество – это всегда преодоление своих проблем, жизненных сложностей и коллизий. У меня, безусловно, тоже не обошлось без этого.

– Как случилось, что вы стали композитором кино, да еще и детским? Не жалеете?

– Ни о чем не жалею. Да к тому же и детским композитором себя не считаю. Так можно и Чайковского, и Мусоргского назвать детскими композиторами: у них ведь тоже были детские вокальные циклы. Просто тема детства входит в круг жизни любого человека. Мои лучшие детские песни стоят немного особняком вообще от детской музыки. Конечно, есть у меня и детские песни в привычном понимании – например, «Песня Сыроежкина», «Дед Мороз и лето», а песни, которые я считаю главными в своем творчестве, – философские. Те же «Крылатые качели» – философская, ностальгическая песня о детстве.

– И часто вы обращаетесь мыслями в «страну оленью» – детство? Что взяли оттуда во взрослую жизнь?

– Я не просто помню или вспоминаю детство, – я в нем живу. Для меня мое детство – это мама. У меня ощущение, что она все время рядом со мной. А мама у меня была замечательная. Простая женщина с шестью классами образования, она была поистине духовным человеком. Думаю, она очень удивилась, если бы я сказал ей об этом. Но она была настоящей интеллигенткой, хотя и была родом из деревни. Интеллигентность, на мой взгляд, – это не какие-то внешние проявления, не просто начитанность или образованность. Это – состояние души, отношение к людям. Моей дочери было четыре года, когда умерла моя мама, но она, (а ей уже за 40) ее до сих пор помнит, – настолько бабушка душевно относилась к ней.

– Любовь к музыке – это тоже от мамы?

– Покойная мама вспоминала, что уже в раннем детстве я реагировал на музыку, звучащую по радио. Видимо, с подачи мамы я и начал заниматься в музыкальной школе, потом поступил в училище. Родом я из Пермской области. Когда мне было два года, семья переехала в Пермь. В 19 лет я поступил на композиторский факультет консерватории в Москве. Было трудно. Это были послевоенные годы. Моя теоретическая подготовка оставляла желать лучшего, меня даже чуть не отчислили, но, слава Богу, на моем пути встречались люди, которые всегда помогали, протягивали руку. С благодарностью вспоминаю Александра Васильевича Свешникова. Замечательный человек, композитор, профессор. У нас была сильная группа – Альфред Шнитке, Караманов, Эдуард Лазарев…

– Евгений Павлович, расскажите, какой в жизни был Шнитке?

– У меня о нем самые светлые воспоминания. У нас в группе он был самым умным, самым отзывчивым. В годы учебы в консерватории мы с ним часто общались. У него была замечательная мать. Их хлебосольный дом был настоящим пристанищем для нас, иногородних. Все праздники мы проводили у них. Он был грустно-ироничным человеком, отзывался на юмор, шутку. Альфред был человеком большой внутренней культуры, тактичным, деликатным, но где-то глубоко внутри него всегда шла какая-то непростая напряженная жизнь.

– Гения всегда считают человеком не от мира сего…

– Нет, я бы так не назвал его. Не по годам мудрый, он уже тогда понимал, что для того, чтобы кем-то быть, не обязательно из себя что-то изображать. Он был великим музыкантом, а как известно, все великие люди одиноки. Может, поэтому он всегда так откликался на дружеское участие. В последние годы мы с ним не общались, он жил за границей. Мы встретились с ним случайно спустя много лет – во дворе моего дома. Оказалось, что он уже несколько месяцев лежит рядом в больнице. Когда я пришел к нему, он очень обрадовался. Но встреча была грустной, знаковой – Альфред был тяжело болен. Так мы пообщались с ним в последний раз…

– Да, порой случай – это знак судьбы. То, что вы оказались в кино – тоже случайность?

– Это и случайный момент, но в то же время, я считаю, ничего случайного в жизни не бывает. Я довольно поздно пробился. Почти 10 лет ушли на борьбу за выживание в Москве. Я долго искал место применения. Внутренне чувствовал, что кино – это мое. Была и чисто прозаическая причина: кино – это заработок. А в те годы я очень нуждался. Эти две причины привели меня в кино: я начал работать на киностудии детских и юношеских фильмов им. Горького. Как вы понимаете, детские фильмы всегда предполагают много музыки. Это было начало семидесятых. Так я начал работать в кино: написал музыку к фильмам «Ох, уж эта Настя!», «Достояние республики», «О любви» и, что называется, попал в обойму.

– Но кино предполагает свою специфику! Думаю, не каждый композитор может работать в кино.

– Почти все наши композиторы, начиная с Прокофьева, Петрова, Шостаковича, Свиридова, и почти все композиторы моего поколения – Петров, Таривердиев, прошли через кинематограф.

– Да, но не все задержались…

– Вы правы… Здесь надо иметь понимание, что такое кино. Музыка в кино должна работать на общую идею, а не просто звучать сама по себе. Кстати, я работал не только в кино, но и в театре, мультипликации.

– А музыку для песен вы пишете?

– Должен вас разочаровать. Я – не композитор-песенник. Я – композитор кинематографа. Я не написал практически ни одной песни вне кино. Может, потому и песен-то у меня сравнительно немного – около ста.

– Тем не менее ваши песни, несмотря на то, что были написаны для кино, живут самостоятельно. Зачастую их можно услышать в новых ритмах и новых обработках. Как вы к этому относитесь?

– Если честно, то с большой гордостью. В начале 90-х был момент, когда, казалось, все рухнуло. Но недавно вновь появился интерес, потребность в творчестве композиторов моего поколения. В последнее время ко мне постоянно обращаются фирмы, переиздающие записи. Меня радует, что многие исполнители и группы поют мои песни: «Три белых коня», «Колыбельная медведицы», «Лесной олень». Бывает, конечно, путают ноты или неграмотно переделывают. Тем не менее я рад тому, что песни 70-х и сегодня востребованы. Надеюсь, мы постепенно вернемся и к детскому кино, и к детской музыке.

– Когда вы пишете музыку, вы уже предполагаете, кто будет исполнять песню?

– Перед композитором в кино всегда стоит вполне конкретная задача: написать песню для определенного артиста. К примеру, когда я писал «Песенку о шпаге», я уже знал, что ее будет исполнять Андрей Миронов.

– Но ведь бывает и так: играет один артист, а поет за него другой.

– Конечно, хорошо, когда актер сам может спеть песню. Если же у него не хватает вокальных данных, за него поет кто-то другой, но его голос обязательно должен совпадать с образом героя. К примеру, в «Чародеях» у Абдулова была очень сложная песня, поэтому мы записали ее с двумя очень хорошими певцами, но, как оказалось, их голос не совпал с образом. Абдулов все-таки сам исполнил ее.

– Кстати, в кинофильме «Чародеи» Лариса Долина спела за девочку очень необычно, как будто не своим голосом – фальцетом.

– Лариса – высокий профессионал. Многие даже и не догадывались, что в песне «Три белых коня» звучит ее голос.

– А сами вы случаем не поете?

– У меня совершенно нет голоса, но на своих авторских концертах я пою. И, как это ни покажется вам странным, с большим успехом. Это ни в коей мере не связано с моими вокальными данными. Дело в том, что я пою уже популярные вещи и на слух они ассоциируются с известными исполнителями. Я часто исполняю «Лесной олень», «Ум к у», «Три белых коня», «Ольховую сережку». Это уже классика.

– Евгений Павлович, меня давно мучает вопрос: что в песне первично – музыка или стихи?

– А это зависит от самого композитора. Я, к примеру, пишу только на стихи. У меня практически нет песен, в которых изначально была бы моя мелодия, а потом поэты на эту так называемую «рыбу» писали стихи. Бывает, остаются какие-то мелодии как самостоятельное вокальное произведение или как тема для фильмов. Но таких случаев немного. Поэтому для меня важен профессиональный уровень поэтов, с которыми я сотрудничаю. А мне довелось работать с замечательными поэтами – Беллой Ахмадулиной, Робертом Рождественским, Евгением Евтушенко, Леонидом Дербеневым. Но, безусловно, самые лучшие произведения созданы совместно с Юрием Энтиным. Он замечательный, я бы даже сказал, сказочный поэт. Наша дружба началась более 30 лет назад. Вместе мы написали более 70 песен. Среди них – «Лесной олень», «Песенка о шпаге».

– Сейчас практически нет пропаганды песенного творчества для детей. Одна бесконечная попса – порой без музыки и смысла. Как вы оцениваете сегодняшнюю ситуацию на эстраде?

– Каждое время предлагает свои правила игры, несет отпечаток общества. И хоть я и не ханжа, и не ортодокс, но, на мой взгляд, помимо эстрады, которая приходит в наш дом благодаря телевидению, должна быть и классическая, да и просто хорошая музыка. Все-таки классика воспитывает душу в устремлении к благородству, красоте, божественности. У нас, к сожалению, на телевидение прорывается далеко не самое лучшее. Засилье «попсы», безусловно, негативно сказывается на формировании вкуса молодого поколения, которое лишается внутренней защиты от пошлости и дурновкусия.

– Как вы считаете, судьба благосклонна к вам?

– Вопрос непростой. Жаловаться на судьбу смешно. Бог позволил мне дожить до этих лет. К тому же я в неплохой форме: много работаю, много летаю. Грех жаловаться.

– Евгений Павлович, пришло время собирать камни, которые вы разбрасывали на протяжении жизни. Что бы вы пожелали себе сами?

– Единственное желание – пожить подольше, чтобы эти камни не сложили на могилу. Мне бы хотелось, чтобы Господь послал мне столько лет жизни, сколько я смогу быть активным, работать…

2004 г.

Леонид Кулагин, народный артист России

Никогда не поздно начать все сначала

Творческая судьба Леонида Кулагина не вписывается в обычный ряд биографий. Народный артист России, удостоенный за театральную деятельность многих почетных наград, в том числе и Государственной премии РСФСР им. Станиславского, он бросает хорошо налаженный столичный быт, театр, где прослужил почти 30 лет, и уезжает в провинцию, чтобы начать все заново.

– Леонид Николаевич, так почему вы ушли из театра им. Гоголя, где были ведущим актером?

– В какой-то степени я был вынужден уйти. Во всяком случае, так подсказывало мне мое творческое ощущение актера. Репетируя в спектакле Артура Миллера «Грехопадение», я решил, что это моя последняя актерская работа. Дело в том, что темы собственного греха и покаяния, заложенные автором в этой пьесе, оказались мне столь близки по ощущениям и настроениям, что неожиданно я понял: все, что я буду играть, будет кощунством, кривлянием. Это перестало отвечать моим внутренним потребностям. К тому же, на наше несчастье, это были годы начала перестройки, из театра стал уходить зритель, что еще больше усугубило и приблизило развязку. Ведь актер – профессия публичная. Мне показалось, что бессмысленно ощущать себя в качестве актера в пустом зале.

– Вы ушли из конкретного театра или из театра вообще?

– Дело не в том, что я ушел из театра Гоголя. Я ушел из театра только как актер, но, по большому счету, никуда из театра не уходил. Я сам себя немножко обманул: зашел в театр с других дверей.

– Но ваша актерская судьба складывалась более чем удачно: на вашем счету к тому моменту было около 60 ролей в кино, было признание публики, были звания и награды.

– Я всегда ощущал, что занимаюсь совершенно не своим делом. Мне казалось: кто-то придет и скажет, чтобы я освободил это место – оно не мое. К этому решению я шел очень долго. Должен сказать, что всегда параллельно с актерской профессией я занимался и режиссурой собственных ролей, иногда помогал режиссеру. Режиссер всегда естественно жил во мне многие годы.

– Вам стало тесно в рамках актерской профессии?

– Это не совсем так. Но, честно говоря, когда уходил из театра, я клялся сам себе, что больше играть ничего не буду.

– Может быть, вы решили бежать от светской жизни?

– У меня ее нет, никогда не было и теперь уже не будет. Однажды в молодости меня не пропустили на собственную премьеру в Дом Кино. Со словами: «Все вы – артисты» администратор захлопнул передо мной окошко. Я был молод, самолюбив и тщеславен. Поэтому этот случай у касс положил конец моей неначавшейся светской жизни. Я этого не люблю. Даже на кинофестивале я был только один раз в жизни. Потом несколько лет мне присылали приглашения, но я отказывался, поэтому последние лет двадцать мне уже ничего не присылают. Знают, что не пойду.

– И все-таки, пытаюсь понять причину вашего поступка: вам захотелось новых ощущений?

– Однажды, когда я еще служил в театре Гоголя, мы с оркестром кинематографии записывали музыку к спектаклю «Декамерон». Я слышу, что музыканты немножко играют не так, как мы репетировали. Я – к дирижеру: надо бы ритм подвинуть. А он мне – палочку. Встал за пульт. Оркестранты, узнав меня по кино, отнеслись к тому, что я делаю, достаточно дружелюбно, как к шутке, но смотрели на меня с вниманием. Конечно, дирижировал я неумело, но как актер я чувствовал, как должна идти музыка. Музыканты меня слушались. А потом очень вежливо и любовно похлопали по пюпитру своими смычками. Это было несравнимое ни с чем ощущение, когда все тебе подчиняются не путем волевого давления, а как будто у тебя из души что-то идет, а они, огромный оркестр, это ощущают. Ощущение это запало мне в душу.

– Так вот где собака зарыта! Вам захотелось почувствовать вкус власти!

– Не скрою, перспектива, что все будут вертеться вокруг меня, грела. Действительно, приехала за мной машина, и чуть-чуть позже всей съемочной группы меня привезли на площадку. Но, к моему удивлению, никто не кинулся радостно кричать и открывать дверцы машины. Все тихонечко занимались своим делом. У меня было ощущение, что я никому не нужен, меня никто не ждал. Я был в жутком напряжении и страхе. Как же! Столько лет я был по одну сторону камеры, а теперь – по другую. В голове повторял команды, которые должен отдать. Но что сначала – мотор или камера, уже не помнил. Все из головы куда-то выветрилось. А потом, удивительное дело, когда я скомандовал: мотор, хлопнула хлопушка, мы начали снимать, и все было настолько естественным, как будто я занимался этим всю свою жизнь. Я уже не чувствовал ни робости, ни страха. Я был уверенным в себе человеком, знающим, что делать. И тогда я испытал одну вещь, которая в какой-то степени сродни ощущению власти. Когда съемки закончились, и я уже делал монтаж фильма, в голове крутилось одно: не может быть, чтобы я это сделал сам. Сам написал сценарий, подобрал актеров, сам строил кадр, мизансцены. Наверное, это была потрясающая школа, опыт. Ведь кино в плане сложности несравнимо с театром. Это огромное количество людей и съемочной техники, календарные планы, финансы. Я справился с этой работой только потому, что ничего не понимал в этом производстве. Я был дилетантом. Недаром говорят, прогресс делают дилетанты. И еще один опыт я вынес из кино. Я всю жизнь не верил в свои силы, всегда в себе сомневался, а тем более в новой профессии. Кино внушило мне некоторую уверенность, что я что-то могу.

– Как отреагировал на ваш уход из театра главный режиссер Яшин?

– Так получилось, что он невольно способствовал моему решению, началу моей режиссерской работы. К нам обратился Волгоградский театр юного зрителя с просьбой помочь поставить спектакль. Яшин сам поехать не мог и предложил мне. Там я поставил свой первый спектакль. Так все пошло, поехало. Потом была Уфа, где я тоже поставил несколько спектаклей. Сейчас рассказывать легко: перешел из одного театра в другой. А это были трудные месяцы: иногда без работы, без средств. И в кино – никаких предложений. Но я каким-то образом выдерживал. Я пустился в свободное плавание в самое тяжелое время, когда рыночные отношения были не только на базаре, но и в искусстве тоже. В 1996 году мне предложили возглавить Брянский театр юного зрителя. Я не раздумывал ни секунды. В 1968 году я уехал из Брянска, где провел три самых плодотворных года своей жизни. Я вернулся туда, откуда уехал ровно 30 лет назад – в Москву. Кольцо сомкнулось.

– Вы не пожалели о своем поступке?

– Наверное, с точки зрения нормального человека, – это идиотизм: бросить достаточно успешную карьеру в Москве, в 56 лет поменять профессию, уехать из Москвы в никому не интересный театр. Но никогда не поздно начать все сначала. Это – судьба. Я – фаталист. Сейчас еще довольно трудно давать оценку моей работы в Брянске, но местная пресса пишет, что в городе стало престижным ходить на премьеру в ТЮЗ. И с чистой совестью могу сказать: я абсолютно счастлив. Я ощутил, что нужен совершенно конкретным людям. Я несу ответственность и за театр, и за судьбы людей, которые мне поверили.

– Сильно ли жизнь в провинции отличается от столичной?

– Там гораздо спокойнее. Что же касается уровня культуры, конечно, Москва есть Москва. Но когда на страницах газет разгораются споры эстетствующих театралов, дотягивать зрителя до своего необычайно высокого уровня или, наоборот, самим опускаться до его уровня, то здесь, как мне кажется, идет недооценка провинциального зрителя. В глубинке люди так трудно живут, что моментально чувствуют фальшь.

– В провинции свою звездность ощущаете? Вас узнают на улице?

– Меня везде узнают. Но, не посчитайте за кокетство, это утомительно. Я не хочу быть экспонатом. В провинции по-другому. Я иногда думаю: что ж такое, у них все-таки народный артист работает, по кино известный! Все относятся к этому обстоятельству спокойно. Однажды, когда я только начал работать в Брянске, иду после спектакля домой. Навстречу мне – пьяный. Чувствуется, в магазин спешит за бутылкой, мелочью в кармане бренчит. Тут в темноте он и наткнулся на меня. Минуту постоял в оцепенении, а потом произнес: «Кулагин!» Крепко выругался, развернулся и ушел в обратном направлении от магазина. Наверное, решил, что допился. Это была самая яркая реакция на мое пребывание в Брянске. И слава Богу!

– Надеюсь, на кино не поставили крест?

– Предложений у меня немного, я ведь не хожу на тусовки, не напоминаю о себе. Но снимаюсь я с удовольствием, потому что в нашей профессии, что уж греха таить, это единственная возможность хоть как-то улучшить свое материальное положение.

– Многие известные актеры, подрабатывая, снимаются в рекламе. Вас трудно представить рекламирующим мыло или стиральный порошок. Это что – гордыня или принципиальная позиция?

– Я не осуждаю актеров, которые вынуждены подрабатывать таким образом. Но сам я испытываю чувство некоторой неловкости. Поэтому, когда мне однажды предложили сняться в рекламе, причем за очень неплохие деньги, я отказался.

– Что и говорить, образы офицеров, рыцарей, дворян вам больше подходят.

– Действительно, ни одного советского положительного героя я так и не сыграл. Разве что в фильме про сталеваров сыграл одного начальника смены, да и тот был сволочью. Единственным нормальным человеком был герой в фильме «Осень», который все время проводил в постели с героиней. Все мои белые офицеры, дворяне – отрицательные герои.

– Откуда это ощущение «голубой» крови? Из какой вы семьи?

– Отец – из деревни Нижегородской губернии. Остается только предположить, что декабристы проезжали мимо, где жили мои предки по линии мамы. Ее я рано потерял – в шесть лет. Говорят, мама хорошо пела. Ее профессия была сродни актерской – она работала диктором на радио в Сибири. Папа был радистом. Когда мы переехали в Горький, папа поступил электриком в Горьковский драматический театр. Он часто брал меня с собой. Это и определило мой выбор. Потом он волосы рвал на себе, что втащил меня в театр, откуда я не могу выйти до сих пор.

– А ваши дети не пошли по вашим стопам?

– У моего сына были порывы пойти в театр, но я их вовремя загасил. Он стал экономистом.

– Что для вас дом?

– Я всегда много снимался. И когда я уезжал на съемки, то забирал с собой какие-то мелкие частицы своего домашнего быта. Дом – это место, куда хочется возвращаться, где ты можешь отдохнуть и быть до конца самим собой, где тебя поймут.

– В вашей семье есть какие-то традиции?

– Особых традиций нет. Но вот встретить Новый Год вместе – это святое. Даже когда мы в гостях у друзей, к бою курантов мы стараемся попасть домой. Сейчас, когда мой сын вырос, мы тащим к себе внука. Новый Год мы всегда дома…

2002 г.

Александр Курляндский, писатель

Нужна прививка от Гарри Поттера

В школе он мог развеселить весь класс одной фразой, за что его не раз выставляли за дверь. В строительном институте стал делать «капустники», и они гремели по всей Москве. Потом люди с удовольствием читали его юмористические рассказы в «Клубе «12 стульев» «Литературной газеты», а по утрам дружно смеялись над его же шутками в радиопередаче «С добрым утром!».

Александр КУРЛЯНДСКИЙ – один из создателей неутомимой парочки Зайца и Волка, а также очаровательного попугая Кеши. Сегодня на его счету более 30 мультфильмов.

– Александр Ефимович, по телевизору – сплошные покемоны, черепашки-ниндзя и, в лучшем случае, «Том и Джерри». Как вы понимаете, я имею в виду мультипликацию. Не досадно ли вам, человеку, отдавшему почти тридцать лет отечественной анимации, что наши дети сегодня лучше знают диснеевские истории, чем героев своих родных мультиков? Может, персонажи ваших фильмов, которых мы так все любили, безнадежно устарели?

– А Чаплин устарел? Классика не устаревает. «Ну, погоди!» смотрит уже третье поколение. Нашему менталитету более понятна и близка отечественная анимация, свои герои. Это я знаю наверняка из общения со зрителями, из писем. Но в этой сфере произошла настоящая экспансия. Вроде «ножек Буша», хлынувших на наш рынок. Потом только мы стали понимать, что наше мясо вкуснее и лучше, а многие наши товары лучше и качественнее, чем привозные. Но уже поздно. Мы уступили свой рынок. Иностранные захватчики прокатали своих героев и завоевали рынок анимации. Это не вопрос вкуса – это вопрос бизнеса. И он очень серьезный. За этим стоят огромные деньги. Нам делают прививку, нас заражают их мультфильмами, их боевиками, их гарри поттерами. А зритель, особенно молодой, воспитанный на компьютерных играх, очень подвержен этим прививкам. Но наш Волк все-таки возьмет свой вес!..

– Вы – редкий случай симбиоза писателя и юмориста. Видимо, именно в силу этого обстоятельства вы блестяще справились с ролью сценариста мультфильмов. Почему вы пошли именно в этом направлении?

– Действительно, юмор всегда присутствует в моих произведениях. С юности люблю шутить, острить, веселить. Так смотрю на жизнь.

– Значит, знаете, как развеселить компанию?

– В знакомой компании могу быть тамадой. А в компании неоднородной или менее знакомой стараюсь уйти в тень, не выставлять себя и не тянуть на себя одеяло.

– Вопрос, на который в двух словах не ответишь, но все-таки: в чем природа смешного?

– Юмор, как известно, бывает разный: грустный, сатирический и, простите за тавтологию, юмористический. Жизнь объемна: и трагична, и комична, и абсурдна. Редко кто объемлет все, мне выпала своя дорога, вот по ней и пошел.

– В молодости все смешливы. А сейчас вам бывает смешно?

– Иногда. С годами, наверное, делаешься менее легкомысленным, больше видишь. Поэтому иногда, чтобы заработать на хлеб и рассмешить людей, приходится себя «вытягивать за уши». Но, что поделаешь, – такая профессия. Все, что происходит вокруг тебя, записывается на какой-то внутренний компьютер. Потом, когда работаешь, смешные моменты неожиданно выскакивают. Бывают и приятные раздражители: путешествия, встречи с друзьями, природа. А вообще-то всегда находишься под грузом своих творческих целей…

– Ваша профессия сродни клоунской. А клоуны, как правило, довольно угрюмые в жизни люди. Про вас так можно сказать? Какой вы?

– Я бываю разным: иногда очень мрачным. Когда один на один с собой, а не со своим компьютером, я, в основном, в задумчивом состоянии.

– Вы родились незадолго до войны. Застали сталинское время. Жили во времена Хрущева, Брежнева, Горбачева, Ельцина. Как вы думаете, какой период был самым смешным?

– Всегда было и смешное, и трагическое. Даже в период репрессий и войны люди ходили в оперетту, смотрели кинокомедии. Не сдаваться – это в человеческой природе. В самые тяжелые времена творили великие и смешные писатели: Ильф и Петров, Зощенко. А какие веселые фильмы выходили: «Веселые ребята», «Небесный тихоход»! Не думаю, что в одно время живут веселые писатели и художники, в другое – нет. Это, мне кажется, совсем не зависит от времени.

– С кем из коллег по цеху вам работалось весело?

– Замечательно работали с моим постоянным соавтором Аркадием Хайтом. Он был очень легким и веселым человеком, хотя и у него были депрессивные состояния. Или с режиссером Валентином Караваевым. С ним мы сделали мультфильмы про блудного попугая. Он был разнообразно талантлив: карикатурист, писал рассказы, что-то вытачивал из камня и дерева. Его работы сегодня есть во многих музеях мира. Жаль, что его уже нет.

– А как вы, писатель, драматург, взаимодействуете с художниками? Ведь именно от них зависит внешний образ придуманного вами персонажа.

– Бывает, приходишь на первый просмотр своего мультфильма и видишь совершенно не то, что представлялось: иногда лучше, но чаще – хуже.

– А внешний вид Зайца и Волка вам сразу понравился?

– Когда я увидел первую серию «Ну, погоди!», а это было давненько, то просто пришел в ужас. Мне они жутко не понравились, показались вульгарными, китчевыми, аляповатыми. Со временем пришло переосмысление. Надо отдать должное режиссеру Котеночкину. Он вместе с художником Русаковым пошел по традиционно диснеевскому пути: их изобразительное решение было понятно широкому зрителю, и мы проснулись знаменитыми.

– Но все лавры выпадают, как правило, на долю режиссера. Сценарист всегда на заднем плане. Не обидно?

– Конечно, бывало. Но что поделаешь, режиссер в кино – самый главный. Но, должен сказать, я тоже не обделен наградами и призами! Профессионалы кино должны понимать, у кого какое место в общем деле. Вот когда пишешь повесть или книжку – тут ты сам по себе, ни от кого не зависишь.

– Кстати, а в прозу как таковую вы пришли, когда не стало спроса на киносценарии?

– Когда кино рухнуло, мне позвонили из издательства «Самовар» и предложили продолжить жизнь моих героев. Попробовал – получилось. Сегодня мои книжки выходят большими тиражами. За последние 6–7 лет вышло уже восемь.

– И по-прежнему ваш взгляд устремлен к детям?

– Не только. Иногда у меня бывает противоречие: для кого делать книжку – для детского или взрослого читателя? И та, и другая стороны мне нравятся, потому что это две части меня. В зависимости от настроения я взрослый или ребенок.

– Каждый человек, творя для детей, наверное, и сам чувствует себя ребенком?

– Ну, уж точно не таким, каков сегодня. В конце концов, в каждом из нас сидит ребенок. У малыша все впереди. Взрослый меньше удивляется, в нем больше схемы. Хорошо чувствовать себя молодым, особенно если для этого есть здоровье и возможности. Впрочем, я знал людей небогатых, но вполне счастливых. У меня есть сосед 93 лет – Абель Исаакович Старцев, он известный литературовед, открывший для нас многих американских писателей. Сейчас он вернулся из США, куда летал к своей сестре, которой 95 лет, и она еще водит машину. Несмотря на то, что в известные годы он сидел как космополит и добывал уголек, никакие старческие маразмы его не посетили. С ним очень приятно общаться. Смотрю на него и чувствую: да он же моложе меня!

– Почему ваши персонажи, которые так веселят нас, в основном, животные?

– В мультипликации все животные – это те же люди, просто внешность у них зоологическая. Я изображаю человеческие характеры в обличьи животных. Ведь в мультипликации можно сделать то, чего нельзя сделать в обычном кино. Это же чудо, когда животные одушевлены, разговаривают. К примеру, попугай Кеша – хвастун, Хлестаков; волк – дурак, часто попадает в свою же яму. Но у меня есть много мультфильмов и про людей.

– А над продолжением приключений Зайца и Волка не подумываете?

– Для этого нужны деньги. Их пока нет.

– Зато есть творческий потенциал, который, кажется, не иссякает. Одну из последних книжек «А нас и здесь неплохо кормят» вы посвятили самому любимому, самому толстому коту Сюзику. Он это оценил?

– Думаю, да, потому что, когда приходит гонорар за книжку, он обязательно получает угощение.

2002 г.

Александр Леньков, народный артист России

С волосами расстаться не могу

Александр Леньков считался у нас одним из самых эксцентрических актеров. Невысокий, худой, живой, пластичный, он всегда поражал нас своими постоянными перевоплощениями. Его герои – нескладные, часто неопрятные мужчины, чудаки, чьи неординарные поступки приводят окружающих в недоумение. Александр Леньков всю жизнь посвятил театру им. Моссовета, который создал и многие годы возглавлял его учитель – Ю. Завадский.

Александр всегда был открытым и доброжелательным, но при этом никогда не жаловался – просто не имел такого свойства. Поэтому, когда на 71 году жизни Александр Леньков неожиданно скончался, для всех его коллег и поклонников это было громом среди ясного неба.

Мы встретились в 2003-м в его родном театре. Пока искали местечко для разговора, Александр постоянно с кем-то здоровался, раскланивался, рассказывал свежий анекдот. Полного уединения так и не случилось: беседа постоянно прерывалась приветами радистам и воздушными поцелуями гримершам.

– Вижу, любят вас в театре, Александр Сергеевич.

– У меня со всеми чудесные отношения. Прежде всего, потому что я и сам с уважением отношусь к людям. Мы ведь не только играем спектакли. Театр – это большая семья. Это форма существования. Мы постоянно контактируем друг с другом. И если дежурный на входе испортил тебе настроение перед началом спектакля, то трудно играть спектакль. Ну а если идти в театр, как на боевую схватку, то от этого можно и устать. У меня этого нет. Всегда стараюсь сохранить нормальные отношения со всеми. От этого и мне комфортнее.

– Сколько лет вы выходите на сцену театра им. Моссовета?

– Около 50 лет. Не пугайтесь. Здесь нет никакой загадки. Просто я начал играть еще мальчиком. С тех пор я здесь.

– Одно из двух: или вы из театральной семьи или «его величество случай».

– В театр попал случайно: не по одаренности, а по типажности. Требовался мальчик с внешностью не совсем отличника, каким я и был на тот момент. Видимо, по лености помощники режиссера пошли в ближайшую от театра школу, где и высмотрели меня. Сразу сыграл довольно большую роль – сына уборщицы. Потом был следующий спектакль, где я играл с Верой Марецкой и был сыном миллионера. И тогда, еще мальчиком, я начал понимать, что на сцене мало говорить текст: один образ должен отличаться от другого. Не скажу, что я сразу решил стать артистом, – никакого трепетного отношения к театру поначалу у меня не было.

– Но все-таки вы выбрали именно эту профессию.

– Скорее, это было родительской указкой. Я хотел идти во ВГИК на оператора или, в крайнем случае, в архитектурный институт. Но родители отговорили: у меня не было специальной подготовки. А тут как раз театр им. Моссовета объявлял набор в школу-студию. Такое случалось раз в 10 лет. По совету отца я и поступил сюда.

– Комедия – ваш основной жанр?

– В театре я задействован в разных спектаклях, не только комедийных. Однажды я даже играл эдакого уродца-гнома, в которого была влюблена девочка. Это была трагическая роль: дети замирали и плакали, а не шуршали конфетами, как это часто бывает на детских спектаклях.

– Похоже, с детворой у вас особые отношения. Не каждый актер может похвастаться, что вел детские передачи и снимался в стольких фильмах для детей!

– Это моя особая радость и гордость. У меня много фильмов для детей, где я – и баба Яга, и Снеговик, и папа Дениски Кораблева.

– Детей на мякине и фальши не проведешь. Они доверяют только поистине добрым и искренним людям.

– Дети любят и знают моих героев за доброту, которой сегодня им так не хватает. У меня даже баба Яга не страшная, а такая добрая тетка, которая идет сдавать бутылки на задах Курского вокзала. А Снеговик тает от любви к Снежной королеве. Папа Дениски Кораблева – даже и не папа, а скорее, старший брат. Юные зрители чувствуют, что мои герои – их близкие друзья. Говорят, видеокассеты с моими фильмами продаются сегодня на пиратском рынке, как некое достояние. А умные родители покупают, потому что сейчас таких фильмов нет, а бесконечные перестрелки и роботы – это страшновато. Мое кино доброе.

– Встречала вашу бабу Ягу и на детских представлениях, и елках. А ваш голос с завидной регулярностью слышен за кадром в разного рода передачах, фильмах и мультфильмах. Ваша неугомонность – черта характера или вы подрабатываете таким образом?

– Есть масса способов зарабатывать деньги. Можно сделать коммерческий спектакль и несколько раз в месяц играть в антрепризе. (Только на прошлой неделе я получил два таких предложения.) Можно рассказать пару анекдотов со сцены для какой-то организации и получать за это деньги. Я поучаствовал в этом однажды и дал сам себе слово никогда этого больше не делать. Елки – это адская работа. Несколько представлений подряд – тяжело. Но мне интереснее участвовать в елках или озвучивать роли и получать деньги в десятки раз меньше, чем торговать своей физиономией – это та же проституция.

– Некоторые актеры стесняются заниматься озвучанием…

– Я это прилично делаю. Чего ж тут стеснятся!

– Почему вы так категоричны в отношении антрепризы?

– Как правило, это всего лишь коммерческие скороспелые спектакли. Собрались три-четыре артиста, срепетировали, и понеслось. Цель таких выступлений одна – тиражирование лица известного артиста. Когда я вижу эти спектакли в столичных городах, мне становится стыдно.

– А чем вы объясните аншлаги на этих спектаклях?

– Только зоологическим интересом. Зрителям предоставляется возможность лишний раз разглядеть подтяжку на лице у артистки такой-то или обсудить, как растолстел артист такой-то. Все. В данном случае никого не интересует актерская игра.

– Вы считаете себя веселым человеком?

– В быту я серьезный. Могу сидеть с мрачной миной и портить людям настроение. Не люблю тусовок, никогда не хожу на презентации. Хотя знаю, что там иногда можно и с нужным человеком встретиться и решить какие-то вопросы, но не могу пересилить себя. В общем, сохраняю свою субстанцию.

– Но что-то доставляет вам радость?

– Люблю наблюдать, созерцать. В компании мне интереснее смотреть, слушать, но не быть гвоздем программы, лидером.

– А что огорчает?

– Когда в компании кто-то начинает петь под гитару или читать стихи. Для меня это все мучительно. Не люблю.

– Не терпите, значит, непрофессионализма. А сами? Есть увлечения, в которых вы – профи?

– Прежде всего, я – артист. Но когда мы выпускали дипломный спектакль «Театр Гарсиа Лорки», я был един во многих лицах, сам оформил спектакль как художник. Как плотник сделал декорации, расписал их. Дачу свою почти всю сам сделал. Посмотрите на мои руки: они постоянно в занозах и краске. Иногда выходишь на сцену и думаешь: только бы зрители не увидели, что краска не отмылась с физиономии. Мало того, я даже шью сам.

– Для кого?

– Для себя, для членов семьи. Помните, раньше нельзя было купить джинсы, модные рубашки. Так я это все шил. Просто взял и начал шить. Я много чего сам делаю.

– А искусством парикмахера случайно не овладели? Это намек на копну волос на вашей голове. Помнится, в одном из ваших первых фильмов «Ключи от неба» вы – коротко стриженный. Хорошенький!

– С волосами расстаться не могу. Это мой стройматериал. Мой шкаф, из которого я достаю нужную одежду. В «Двенадцатой ночи» из этого сочинена разноцветная клумба. В «Серебряном веке» у меня зализанная прическа. В фильме, в котором я снимаюсь сейчас, я почти лысый. Так что извините…

2003 г.

Инна Макарова, народная артистка СССР

Трудно прожить без любви

На творческом вечере Инны Макаровой в кинотеатре «Иллюзион», на который она меня пригласила, в зале присутствовали не только ветераны, но и молодые люди. После показа фрагментов фильма «Молодая гвардия» на сцену вышла Инна Макарова. Приветствуя актрису, зал встал и долго аплодировал. Это было свидетельством подлинной любви народа к актрисе. А это и есть, наверное, самая высшая награда.

– Инна Владимировна, мне бы хотелось начать наш разговор с фильма, который во многом определил жизнь молодой актрисы. Я имею в виду «Молодую гвардию».

– Хорошо помню 1942 год, когда организовалась «Молодая гвардия». Я тогда еще училась в школе, но уже занималась в театральной студии. Мы работали на полях, выступали перед колхозниками и ранеными в госпиталях. А в Краснодоне, за линией огненного кольца, начала действовать «Молодая гвардия». Но об этом я еще ничего не знала. Не знала я и того, что на следующее лето, закончив десятый класс, я получу аттестат, и в то время, как мама опять уедет на фронт, будет совсем близко от Ростова и Краснодона, а именно – в Четвертом гвардейском минометном полку, я пошлю документы и заявление в институт кино.

– Откуда ваши корни?

– Мои родители работали в новосибирском радиокомитете. Мама – литературным редактором и собкором. Папа, обладавший редким по тембру голосом, был диктором. Те, кто слышал его, рассказывали, что его голос не уступал голосу Левитана. Он был членом Союза писателей первого созыва. До сих пор храню его книжечку с факсимиле Горького. К несчастью, он рано ушел из жизни – ему было всего 35 лет. Мамин отец, Иоганн (все его звали Иваном), был ссыльным поляком. Долгое время я не знала, что он мой родной дедушка. От меня это скрывали. В Сибири жила целая группа ссыльных поляков, попавших туда за какое-то восстание. Мой дедушка тогда был совсем молодым. В Сибири он встретил мою бабушку, переселенку из подмосковных Бронниц. Чтобы жениться на ней, принял православие. Дед был достаточно образованным, корни его родословной, рассказывали мне, уходят в Австрию. Жили они с бабушкой в городе Тайга Кемеровской области, где я и родилась. Другой мой дедушка по отцу был гармонным мастером. Переселившийся когда-то из Вятской губернии, дедушка продолжал традиции знаменитых гармонных мастеров, и поэтому по всему дому разносились короткие музыкальные звуки настраиваемой гармони. Кроме гармони, дедушка прекрасно играл на гитаре и мандолине. Эти инструменты всегда висели у него на стене в мастерской. У деда был прекрасный слух. Из Тисули, с золотых приисков, ехали люди за музыкой к моему деду – Степану Родионовичу. Именно в дедушкином доме в Мариинске, на высоком крыльце я и дала свое первое представление. Было мне тогда шесть лет.

– И это уже было первое, еще не осознанное движение к профессии?

– Да. Увлечение театром захватывало. Потом уже в Новосибирске, когда туда эвакуировали из Ленинграда Александринку, филармонию и ТЮЗ, я ходила на все спектакли. Хотелось играть. Занималась в драмкружке. Когда началась война, мы с драматическим кружком ездили со спектаклями по колхозам и госпиталям. Видимо, под влиянием всего этого я и выбрала профессию. В 1943 году ВГИК объявил в Алма-Ате первый набор на все факультеты. И я, закончив в 16 лет школу, поехала поступать. Как, откуда пришла ко мне мысль поступить именно во ВГИК, я не помню. Я знала, что буду актрисой, но почему – киноактрисой? Кино было для меня чем-то далеким, чужим, не то, что театр. Но меня приняли. А в Москве тем временем Герасимов проводил еще один набор. Так я оказалась у Герасимова.

– Рядом с вами учились яркие личности – Сергей Бондарчук, Глеб Романов, Клара Лучко, Людмила Шагалова, Евгений Моргунов. Тем не менее Герасимов не скрывал, что именно вы были его любимой ученицей. Вы чувствовали особое расположение мастера?

– Герасимов и Макарова сразу обратили на меня внимание. Видимо, я выделялась в своей среде, ведь с детства в моей жизни были театр, музыка, литература. Для опытных людей я была заметна. Вообще, справедливости ради должна сказать, Сергей Аполлинариевич любил своих учеников. Мне иногда приходилось слышать от него слова, очень тогда удивлявшие: мол, мы-то студенты, без него проживем, а вот он без нас – нет. Казалось бы, наоборот. Только теперь, по прошествии лет, мне стала ясна суть этого признания. Речь шла о том, как важно для художника творческое общение с новым, молодым. Только тот художник современен, кто знает новое поколение и сочувствует ему.

– Это Герасимов первым рассмотрел в вас Любку Шевцову?

– Нет. Как-то, посмотрев на экзамене «Кармен», где я играла главную роль, Александр Фадеев сказал: «Не знаю, какая была Кармен, но то, что это – Любка Шевцова, я вас уверяю». Так я получила эту роль. В феврале 1947 года на сцене Театра-студии киноактера состоялась премьера спектакля, где были заняты не только мы, вгиковцы, но и студенты театральных вузов. Сцена концерта, вернее, испанский танец, перекочевала из «Кармен».

Премьера «Молодой гвардии» стала событием в театральной жизни страны. Попасть на наши спектакли было трудно. Приходили известные актеры, писатели, режиссеры. В антрактах и после спектакля нас поздравляли люди, которых я очень уважала. После одного из спектаклей мы сели в троллейбус, за нами вскочил человек и прямо в троллейбусе как цветы преподнес мне пирожное, завернутое в белую бумагу. Это был Михаил Светлов. Вскоре, весной, начались съемки фильма.

– Рассказывают, что эмоциональное напряжение на съемках было столь велико, что не все сумели от него оправиться. Например, актер, сыгравший Олега Кошевого, до конца своих дней не смог освободиться от образа молодогвардейца и полностью отождествлял себя с ним. Что было самым трудным на съемках?

– Жизнь наших сверстников, которых мы играли, была понятна нам до мелочей. Тем не менее внутреннее напряжение, которое нес сам материал «Молодой гвардии», был настолько сильным, что разрядка была необходима.

Мы работали почти четыре месяца. Сергей Аполлинариевич нам говорил, что научиться сниматься можно в одном фильме, важно, что ты принесешь с собой на съемочную площадку. А это, оказывается, не так просто. Отснятую картину посмотрел сам Сталин и потребовал убрать сцены провала партогранизации, казнь, панику, отступление из Краснодона. Это было большой травмой для всех, кто работал над картиной. Но, несмотря ни на что, это лучший период в моей жизни.

– Говорят, сама мать Любы Шевцовой со слезами на глазах призналась, что вы очень были похожи на ее дочь.

– В первый же день нашего приезда в Краснодон я пошла в дом к Ефросинье Мироновне Шевцовой – матери Любы. Очень я волновалась, и когда Ефросинья Мироновна меня обняла и поцеловала, я заплакала. То, что Ефросинья Мироновна так тепло встретила, меня окрылило. В первый же день она рассказал, как Люба, купаясь за городом на речке, однажды решила измерить глубину затопленной шахты, так называемой бездонки. И, забравшись на обрыв, с камнем на голове прыгнула в эту самую бездонку. Рассказывала, как видели наши русские женщины, когда вывели Любу из стен тюрьмы и она, сбросив с себя курточку, отдала ее женщинам, крикнув: «Вам еще пригодится, носите, а мне уже не надо».

– В 1949 году за исполнение этой роли в фильме «Молодая гвардия» вас, совсем еще молодую актрису, удостоили Сталинской премии первой степени. Это давало вам какие-то привилегии?

– Никаких особых привилегий не было. Правда, однажды мы с Лялей Шагаловой, уже получив Сталинские премии, решили приобрести мутоновые шубы. Но как – в магазинах дикие очереди? И мы решили, по чьей-то подсказке, пойти в Моссовет. Нам сказали, к кому нужно обратиться. Пришли, изложили суть просьбы. Нас выслушали и позвонили куда надо. Вскоре нам передали свертки с шубами, и я пошла поблагодарить этого человека. И рассказала, что у меня нет квартиры и негде прописаться. «Ну что же, напишите заявление». «А разве дадут?» – недоверчиво спросила я. «А почему нет, вы же не с улицы, вы – лауреат Сталинской премии». И я оставила заявление на имя председателя Моссовета, а вскоре забыла о нем. А однажды соседка говорит мне: «А ты что же не идешь за ордером? Тебе квартиру дали». Вот так и получила свою первую квартиру.

– Картина принесла вам не только известность, но и любовь. Сергей Бондарчук оставил глубокий след в вашей жизни?

– Вместе с Сергеем мы снимались в «Молодой гвардии». Он тоже учился у Герасимова, но был старше меня. На курс он пришел сразу после фронта. Это были годы моего становления. Я была наивной восторженной девочкой, а он уже сформировавшейся личностью. Поэтому и разница в мироощущении у нас была огромная. Теперь, по прошествии лет, понимаю, что брак этот был мне не нужен. Но Сергей настоял. Ходил за мной, как ниточка за иголочкой. Я же чувствовала в нем старшего, было какое-то ощущение защищенности – этого мне не хватало в жизни. Родилась Наташенька. Мы прожили вместе 10 лет. Я часто и надолго уезжала. Так и жили – то он ко мне прилетал на съемки, то я к нему. Потом поползли слухи о его романах, стали приходить анонимки, раздавались неприятные звонки. От всего этого я устала. Я понимала, что мы не можем жить дальше вместе. Сама предложила расстаться. Он был потрясен этим. Не могу сказать, что у меня осталось горькое ощущение в связи с тем, что мы расстались. Нет. Скорее, наоборот, – я освободилась.

– Не зря говорят, что союз двух творческих людей практически невозможен…

– Сергей очень любил меня. И наши первые годы были очень счастливыми. Мы расстались не из-за его измен. Этого я не знала. Вернее, не хотела знать. Видимо, я не была привязана к нему так, как должна бы. К тому же мы оба были слишком сосредоточены на работе.

– Оказывается, за внешностью озорной девушки скрывался цельный и сильный характер. Мне кажется, Юрий Герман разглядел в вас это, написав специально для вас и Алексея Баталова сценарий фильма «Дорогой мой человек». Геолог Варя – одна из лучших ваших ролей. Варя – это вы?

– Варя ближе всех моих героинь. Мне импонирует ее верность своей юношеской любви, преданность выбранному делу. Но говорить, что Варя – это мой характер, я бы не стала. Я – актриса. Должна уметь создать любой образ.

– Действительно, Катя из кинофильма «Высота» – совершенно другой типаж. Но и за эту работу вы получили главную премию – «Хрустальный глобус» на международном кинофестивале в Карловых Варах в 1957 году. Как вам вспоминается это время?

– Это был первый случай, когда съемочную группу пустили на химический комбинат Днепродзержинска, где строилась домна. Вокруг домны шли мостки шириной меньше метра без перил. А где-то их вообще не было. С нами провели беседу по технике безопасности, и мы поднялись на высоту 50 метров. Я в какой-то степени уже была подготовлена. Дело в том, что незадолго до этого я снималась в Болгарии в фильме «Димитровградцы». Я сыграла роль русской девушки, которая приехала помогать братской стране. Там меня многому научили: производить электросварку, делать ровный шов, а главное – не бояться высоты. А опасных мест было много. Вот однажды мы приезжаем, и нам показывают наше рабочее место – рельс, переброшенный с одной точки на другую на громадной высоте. Наш режиссер Зархи уже предвкушал, как это будет роскошно выглядеть на экране, когда мы будем ступать на кончик этого рельса. Я посмотрела и говорю: «Нет, этого не будет – техника безопасности». Это было невиданное дело, чтобы актриса отказалась сниматься. Но я настояла. Тогда сам Зархи подошел на рабочее место, покачался и… Отменил. В другом эпизоде Николай Рыбников должен был пролететь мимо меня на канате. Это был сложный трюк. К подобной съемке готовятся очень тщательно. И вот – мотор. Начали. Рыбников пролетает мимо меня. Я отшатнулась. Снято. Я спросила у Николая, как он. Говорит, колени трясутся. И показывает свои руки – а они все в кровавых волдырях. Оказывается, он забыл надеть рукавицы. И тут нас заставляют сниматься во втором дубле. Он говорит: «Это невозможно». Но идет сниматься. Уже, правда, в рукавицах. Второй дубль вошел в фильм.

– Инна Владимировна, на подвиг ваших героинь вдохновляла большая любовь. Как сложилась ваша дальнейшая личная жизнь?

– Человеку трудно прожить без любви. И это не обязательно должна быть любовь между мужчиной и женщиной. Это может быть любовь к близким людям или друзьям. Не представляю свою жизнь без дочери. Наталья – сильный творческий человек. Всего в своей жизни добивается сама. Люблю своих внуков – Машеньку и Ванечку И хотя мы живем врозь, каждый день, просыпаясь, думаю, кто где. Не успокоюсь, пока не обзвоню всех.

– Инна Владимировна, как вы думаете, молодое поколение знает ваших героинь?

– Наверное, кто-то знает, а кто-то и нет. Мне кажется, нахлынувшая на нас в последние годы муть обязательно уйдет. Ведь ни в одной стране не было таких хороших и теплых фильмов о войне и послевоенном периоде, как у нас. Это было настоящее, большое кино. После тех фильмов, в которых я играла, мне неинтересно сниматься в современных сериалах. Но надежда на то, что все-таки скоро все изменится, у меня есть. В последнее время меня часто приглашают на заводы, фабрики, крупные комбинаты. Значит, не забыли. Помнят. Спасибо. Я всегда много ездила. Недавно, к примеру, побывала в Краснодоне на 60-летии организации «Молодая гвардия». Была потрясена увиденным. Это был огромный народный праздник, на который приехали и президент, и губернаторы. После многих лет забвения вновь зажегся вечный огонь. Народ вспомнил своих героев. Время все расставляет на свои места.

– Ностальгии по прошлому у вас нет?

– Совсем нет. В трудные перестроечные годы я, как и многие артисты, стала больше заниматься концертной деятельностью: читаю рассказы, пою. Много езжу по стране. И, вы знаете, всегда собираются залы.

– Чем заполняете свой досуг?

– В театры не хожу. Эксперименты последних лет мне неинтересны. А вот недавно показывали по телевидению «Чайку», которую поставил Ефремов, так я не могла оторваться от экрана. Люблю просветительские, музыкальные передачи. Много читаю. Недавно прочитала дневники Бунина. Получила удовольствие. Время от времени перечитываю Сименона в подлиннике. Стараюсь держать руку на пульсе литературных журналов.

– А возраст чувствуете?

– О чем вы? Иногда чувствую нездоровье, а возраст – нет…

2009 г.

Юрий Назаров, народный артист России

Стараюсь быть не хуже своих героев

Когда на съемках фильма «Последние залпы» Юрий Бондарев увидел исполнителя главной роли Юрия Назарова, то воскликнул: «Такое ощущение, что мы с тобой служили». Это была первая работа в кино выпускника Щукинского училища. С тех пор прошло больше полувека. Сегодня в творческой биографии Юрия Назарова более 150 фильмов. Среди ролей – героические защитники родины, генералы, военруки и простые солдаты. Но все они – надежные настоящие мужики «из народа». Вспомним хотя бы такие картины, как «Горячий снег», «Баллада о комиссаре», «Александр Маленький», «Фронт в тылу врага».

– Юрий Владимирович, а сами вы служили?

– Не довелось. Воевал только на экране.

– Да и войну вы, наверное, в силу возраста не можете помнить…

– Когда война началась, мне было только 4 года, но я все помню. Родом я из Новосибирска. Помню, как 22 июня мы с мамой и ее подруга с дочкой поехали на левый берег Оби. Мы отдыхали на природе, ловили каких-то жуков. Когда вернулись домой, по нашему ламповому радиоприемнику передавали обращение Молотова (это я потом узнал, что это был Молотов, что это было 22 июня). Помню, как мама, молодая, в красивом платье из крепдешина, стояла и слушала. Что уж там говорили, я тогда ничего не соображал, Но как мама слушала, помню. Такого не было – ни до, ни после. Только спустя годы я понял: мама выслушивала смертный приговор. Без определенной даты… Но всем нам… Всей стране…

Немец далекой Сибири, конечно, не грозил, но к нам, в эвакуацию, приехали бабкины родственники из Москвы. Началось уплотнение. Теперь в нашей квартире жили в одной комнате три человека, в другой – семь, в нашей – пять. Каждый вечер все слушали «Последние известия». А на карте отмечали флажками продвижения армий. Тогда, в 41-м, никто ведь не знал, чем все закончится. А враг все прет и прет. Наши войска оставляют населенные пункты. Помню я и выступление Сталина 3 июля: «Пусть вдохновляют вас в этой борьбе имена наших великих предков: Александра Невского, Дмитрия Донского, Дмитрия Пожарского и Козьмы Минина, Александра Суворова, Михаила Кутузова». Значит, приговор не смертный. Значит, было! Как говаривал Суворов, «русские прусских всегда бивали». Значит, били! Значит, конец света не настанет. А потом под Москвой мы немцев долбанули. Кто? Сибиряки. А я-то сибиряк, я русский! Как же грудь-то распирало от восторга, счастья, гордости!

– А день победы помните?

– Какое же это было счастье! Сейчас это трудно представить. Отец пришел вечером с работы. «Вроде бы, капитуляция», – говорит. И вдруг в 6 утра по радио: «Победа!» Что тут началось! Все вскочили. Мать в одной рубашке. Отец в трусах. Бабка – завернутая в одеяло. Я высунулся в окно. Там пусто – такая рань. Вдруг вижу, идет бабка. Я ей: «Тетя, война кончилась!». Ну, а потом я пошел гулять с народом. Мне было всего восемь лет. Вернулся я после часа ночи, за что и был выдран. Все переволновались. Но я был горд. За свою страну. За свой народ. И потом мы гордились. Наше поколение отстроило страну после войны. А сколько имен дали мы, дети войны, – Шукшин, Тарковский, Вампилов, Распутин… Это, скажу я вам, не мелкий букет.

– С тех пор прошло 60 с лишним лет. Что чувствуете вы, когда видите перемены, происходящие в стране за последние годы?

– Вот ведь как выходит: побеждать мы можем – выигрывать не умеем. Тогда, в 45-м, мы спасли мир. Мы потеряли 26 миллионов, союзники – в 200 раз меньше. Выиграли же от этого американцы. А уж сегодня мы все проиграли. С потрохами. За страну стыдно. Советскую идеологию отменили. А что в ней было плохого? Что плохого в желании, чтобы миром правил разум, труд, справедливость. Новую идеологию не подобрали, да и взять ее неоткуда. А потому нами правят наглые хамы, для которых главное – урвать миллионы, оттолкнуть конкурентов. На нас им глубоко наплевать! Деньги торжествуют – над совестью, над разумом. Никак не могу понять и принять этого.

– Но ведь такое было во все времена…

– Сегодня особенно. Моя бабка (она во время войны работала врачом в новосибирской горбольнице) рассказывала мне такую историю. В больницу привезли мальчика. Ему требовалась срочная операция. Его мать, вся в золоте и панбархате, металась по больнице, умоляя спасти сына. «Всех озолочу, – кричала она в истерике, – он не должен умереть. Он у меня во время блокады шоколад жрал». Не знаю, чем кончилась эта история. Но запомнилась мне она тем, что, оказывается, и во время войны были люди колоссальнейших возможностей: они могли позволить себе и в блокаду шоколад жрать. Так что это было всегда. Только сегодня это уж очень вылезло на первый план. Это утвердили законодательно и идеологически.

– Судя по всему, вы поддерживаете коммунистов.

– В душе да. Хотя в партии никогда не был. И красной книжки у меня нет. Не состоял, как говорится. Вот Ельцин вступил в партию в 31 год. Это, должен сказать, довольно прагматичный возраст. Потом, получив все выгоды, он попытался партию закрыть. Хочется спросить: так зачем же ты шел туда? Тебя туда силком толкали? Понятное дело, за выгодой лез. Ради выгоды они партию потом и продавали. Подлецы. Сукины дети. Сегодня они Ленина проклинают. Да Ленин страну спас, когда Николай II ее предал. Разве он, помазанник божий, имел право отрекаться от престола в такое тяжелое время? Да Ленин поднял страну из полного дерьма и спас. Сталин сделал ее великой державой. И в войне мы победили, потому что социализм у нас был. А это ведь не что иное, как русская соборность, общинность – то, что испокон веков на Руси было.

– Как же вы, Юрий Владимирович, с такими взглядами согласились играть в «Маленькой Вере», которая, можно сказать, и предварила приход капитализма в Россию?

– «Маленькая Вера» была первым фильмом, который затронул запретные темы. Не скажу, что, прочитав сценарий, я пришел в восторг. Такого не было. Единственное, что понял сразу: эта, на первый взгляд, рядовая история, похожа на правду. Только, наверное, жизнь еще страшнее. «Маленькая Вера» глубоко копнула состояние тогдашнего общества, погрязшего во лжи. А вот пути выхода фильм не указал.

– И где же он, выход, на ваш взгляд?

– Россия – странная страна: чем хуже, тем лучше. И наоборот. Когда ее все похоронят, она совершает что-то необычное. Русь наша знала разные времена – и горькие, и обидные. Но ведь были и прорывы. И будут еще. Только на это и уповаю.

– Сегодня многие киноактеры играют в антрепризах, участвуют в разного рода шоу, гастролируют по стране. Как вы вписались в нынешнюю «капиталистическую» систему?

– Да никак. Из театра киноактера, где я служил, три раза увольняли. Наконец уволили. Правда, предложили остаться в должности билетера, гардеробщика или уборщика помещений. «Извините, – ответил я им, – образование не то. Боюсь, не справлюсь». Под старость лет я наконец-то узнал, что такое эксплуатация человека человеком, о которой рассказывали в школе. Честное слово, никогда не чувствовал себя таким рабом, как сейчас: платят как хотят, а иногда и совсем не платят. Навыков приспособиться к такой жизни у меня нет.

– Не слишком ли вы, Юрий Владимирович, принципиальны? Компромиссы в вашей жизни возможны?

– Я воспитан на великой русской культуре. Поэтому участвовать в растлении и разложении, любой пакости – лишь бы деньги платили – не стану. Так воспитали меня пионерская организация, комсомол. И хотя, конечно, кино остается основным моим заработком, стараюсь совесть все же не терять. Вот совсем недавно мне предложили роль – смотрителя за гориллами. Сценарий такой: коммунисты в желании поработить мир изобретают новое существо – гориллу скрещивают с женщиной. Это же не просто бред. Это выдумка определенной направленности.

Поэтому в последнее время я все больше езжу по стране с просветительскими литературно-музыкальными программами. В этом мне помогает моя спутница – актриса Людмила Мальцева. Читаем Пушкина, Лермонтова, Шолохова, Твардовского. Бываем во флотах, в воинских частях. Люди подходят, благодарят…

– Судьба сводила вас со многими великими. Рассказывают, что по молодости вы как-то прорвались за правдой в самому Шолохову: мол, научи, направь. А потом жизнь столкнула вас с Тарковским…

– Да, Шолохов сказал мне: «Учись, сынок, учись». А мыслить и любить Россию учила меня вся русская и советская классика, включая Шолохова и Тарковского.

– Как вы оказались в «Андрее Рублеве»?

– Мы с Тарковским заканчивали учебу примерно в одно и то же время: я в Щукинском, он во в ВГИКе. Сразу после окончания я попал в кино. Снялся в фильме «Последний залп». Картину отметили. Видимо, заметил меня как актера и Тарковский. И вскоре пригласил в «Иваново детство». Тогда на эту роль утвердили роскошного Валентина Зубкова. Но, видимо, я засел у Тарковского где-то глубоко в памяти. И, задумав «Андрея Рублева», он вновь вспомнил обо мне. Дал прочесть сценарий. «Кого хотели бы сыграть?» – спросил. «Ну, мужичка какого-нибудь». – «Чего ж так мало? Может, что-нибудь побольше?» – «Тогда Бориску». Я ж понимал, что на Рублева меня не позовут. В конце концов пригласили на роль князей. А я их в сценарии даже и не заметил.

– Юрий Владимирович, меня, как зрителя, всегда привлекает открытый и прямой характер ваших героев. Сыгранные роли всегда оставляют след?

– Конечно! Они расширяют знания, понимание мира. Искусство – это всегда какое-то мироосмысление. Так что стараюсь быть не хуже своих героев.

– Говорят, хороший артист в каждую роль вкладывает и что-то свое, личное, выстраданное. Где вы проходили свои университеты?

– Для того чтобы сеять «разумное, доброе, вечное», а не просто заниматься искусством ради искусства, надо и за душой что-то иметь. Несколько раз в жизни я бросал и театр, и кино. После «Рублева» уехал в Сибирь, работал лебедчиком-мотористом. Довелось потрудиться и стропальщиком, и бетонщиком, и проходчиком, и мосты строил, и в институт инженеров водного транспорта поступал, и в мореходку… Жизнь познавал. В конце концов, понял, что кроме этой профессии, ни на что не способен. Так и остался в артистах.

– Но гвоздь-то дома можете вбить? Справитесь?

– Как ни тянулся я к технике, но к ней меня подпускать совсем нельзя. Помню, работал я в Казахстане, строил мосты. Вот однажды мне доверили лебедку. А я на закат засмотрелся – такая красота, и не слышу ни «майна», ни «вира». Чуть всех не угробил. Хорошо, кто-то вовремя отключил электричество, и тяжеленная лебедка не полетела на людей. Так никто мне дурного слова не сказал. Золотые ребята были.

– Юрий Владимирович, зрители давно признали вас народным. А вот звание «народного» вы получили не так давно. Не очень-то вы обласканы властями…

– Честно говоря, меня это не волнует, не тревожит и не колышет. Я поздно получил и заслуженного. Тогдашний руководитель Госкино Ермаш пожал мне руку и произнес: «Что ж так поздно!». На что Римма Маркова сказала: «Надо было ответить: «Спасибо, что застали на этом свете». У нас, конечно, звания дают, но чаще берут. Ездят, просят, дарят коньяк. Может, еще чего. Так вот, я этого не люблю и не хочу. Просто не умею. Я как был пионером советской страны. Так и остался…

2006 г.

Николай Никогосян, народный художник СССР

Я – женский скульптор

Николай Никогосян – автор бесчисленных скульптурных портретов, мемориальных досок, живописных работ и памятников современникам, выдающимся деятелям науки и культуры. Среди них: академики Н. Зелинский и П. Капица, писатели Владимир Маяковский и Луи Арагон, композиторы Д. Шостакович и А. Хачатурян, артисты Алла Тарасова, Тамара Макарова, Николай Грибов, Майя Плисецкая… Произведения Никогосяна хранятся в Третьяковской галерее, Русском музее и во многих других коллекциях по всему миру. Он – действительный член Российской академии художеств, лауреат Государственной премии СССР, профессор. В своем довольно почтенном возрасте Николай Багратович не перестает трудиться: пишет, лепит, преподает. Мы встретились в мастерской художника в перерыве между работой. Мастер нервничал: на днях открытие очередной выставки – времени в обрез.

– Николай Багратович, к чему приурочено открытие выставки?

– Возраст подгоняет. Тратить годы в ожидании очередной юбилейной даты времени нет.

– Во дворе вашей мастерской увидела немало припорошенных снегом женских силуэтов. Понятно, почему вас называют «женским» скульптором.

– Правильно заметила: у меня немало произведений, посвященных женщинам. Однажды, уже давно, старушки, сидевшие на лавочке у моей мастерской, спросили: «Почему к вам ходит так много женщин?» Я, шутя, ответил: «Есть дамские и мужские портные, парикмахеры. Так вот, я – «женский» скульптор».

– Это, должно быть, очень сложно: натура ведь все время должна меняться. Где ищете?

– По-разному бывает. Иногда прямо на улице подхожу к понравившейся молодой девушке. Если удается договориться и я начинаю работать, летаю, как пьяный. От этого никогда не устаю.

– Вас привлекает очарование молодости?

– Молодая обнаженная натура всегда волнует. Но дело не в этом. Мне вообще нравится лепить женщину. Мне кажется, я ее чувствую, понимаю. Художник не может остаться равнодушным к женской красоте. И возраст женщины здесь ни при чем. Моя гранитная скульптура пожилой женщины «Труженица Араратской долины» получила серебряную медаль Академии художеств, а портрет Майи Плисецкой – награду ВДНХ.

– Как столько лет выдерживает это ваша жена?

– Жена не мешает моему творчеству. Это ли не самое лучшее качество женщины, а для художника – главное богатство? Она не обижается, когда я увлекаюсь работой и не уделяю ей внимания. Наоборот, когда нет натурщицы, жена – верный помощник.

– Трудно представить себе город без памятников, монументов и скульптур. Как видится мастеру конечный результат? Что в скульптуре главное?

– Прежде всего, важна идея. Потом – композиция, форма, пропорции, пространство. При этом будущий памятник необходимо органично связать с окружающей средой, домами, бульварами.

– Те работы, которые мне довелось увидеть, несут в себе классические представления о гармонии природы и искусства. Но, как мне известно, далеко не все ваши эскизы воплощались в монументы. В чем причина?

– Я участвовал в пяти творческих конкурсах на авторство памятников в Москве. Не выиграл ни одного. Причины были порой неожиданными. К примеру, конкурс на памятник Некрасову я выиграл вместе с Мотовиловым. Предпочтение отдали русскому скульптору. Сказали: «Некрасов – русский поэт, и понять его может только русский». А когда конкурсная комиссия рассматривала мой эскиз памятнику Маяковскому, его очень хвалил Константин Симонов. Однако делать памятник доверили не мне – Кибальчичу.

– Почему?

– Со мной боролись не силой своего таланта, а совсем другими методами.

– С тех пор что-то изменилось?

– По большому счету, нет. Нередко придворные архитекторы, художники и скульпторы забивают талантливых людей. К тому же сегодня, как никогда, многое решают деньги.

– Николай Багратович, но ведь и вас когда-то власть любила!

– Не власть, а люди. Они меня и сейчас любят. В свое время у меня сложились хорошие отношения с тогдашним министром культуры Екатериной Фурцевой, – вот, кто действительно понимал и ценил искусство.

– Как случилось, что молодому армянскому скульптору доверили возводить Дворец Советов?

– В 1948 году открылась Декада армянской культуры. В Третьяковской галерее разместили экспозицию моих земляков. Среди них были и мои 14 работ. Стою я в одном из залов, и вдруг ко мне подбегает смотрительница и возбужденно говорит: «Николай Багратович, идите, там Майский смотрит ваши работы!» Академик Майский был в течение многих лет послом СССР в Великобритании, а потом заместителем Молотова. Он был образованнейшим человеком, любил искусство. Подхожу к послу, спрашиваю: «Вам нравится?» – «Очень», – отвечает. «Это моя работа». Мы познакомились. Я предложил Майскому сделать его портрет. Он согласился, но с одним условием – работать у него дома. А у меня тогда и мастерской своей еще не было. Я начал работать. И через десять дней стал другом его дома. Вот как-то Майский спрашивает: «Хочешь участвовать в проектировании Дворца Советов?» Еще бы не хотеть. Так я стал главным скульптором Дворца Советов. Это был конец 40-х. Я стал получать колоссальные деньги. Меня просто заваливали интереснейшими предложениями. В 50-е годы я участвовал в декоративно-скульптурном оформлении высотного здания на площади Восстания в Москве и здания МГУ на Ленинских горах.

– Значит, на заказ творить приходилось?

– Художник ведь тоже должен кормить свою семью…

– А как же при этом свобода творчества?

– Всю жизнь работал для себя. Старался творить с душой и на совесть. Даже когда лепил вождей, всегда чувствовал себя свободным человеком: рисовал и лепил, как хотел, говорил, что думал. Да, я лепил Ленина и до сих пор его портрет считаю своей лучшей работой.

– Ваши скульптурные и живописные работы просто заряжены энергией армянской земли. По Родине тоскуете?

– Слушай, зачем спрашиваешь? Разве может армянин не скучать по солнцу Армении, по ее жаркому колориту. Мне близки многие уголки России, но моя родина – Армения. Там мои корни. Когда я рисую и леплю свой народ, я чувствую его сердце и душу. Когда слушаю армянскую музыку, меня тянет в Армению. Но моей второй Родиной давно стала Россия: здесь я получил образование, приобрел жизненный опыт. Тут моя семья, дети, друзья, ученики. Без них себя не мыслю.

– Вам нравится сегодняшний облик Москвы?

– Архитектуру городов часто называют застывшей музыкой. Так вот, когда иду по современным столичным проспектам, музыка во мне не звучит. Что вы хотите: каков образ жизни – такова и архитектура. Ушли времена, когда проводились конкурсы между архитекторами, скульпторами, художниками. Сегодня каждый сам себе архитектор: делает что захочет и как захочет. Главное – схватить землю в центре города. А потому и город меняет свой силуэт не в лучшую сторону: снесены старые сооружения в центре Москвы – гостиницы «Москва» и «Интурист». Деньги выживают с территории столицы культурные учреждения, не приносящие прибыли. Зато появилось бесчисленное количество кафе, ресторанчиков, рекламных щитов – все эти объекты наносят ущерб архитектуре города. А ведь в облике города, как в монументальном искусстве, не должно быть ничего лишнего.

– А какой город вам по душе?

– Петербург, старая часть Москвы – Замоскворечье, Арбат.

– Не могу не задать традиционный вопрос о возрасте. Чувствуете ли вы его, Николай Багратович?

– Иногда. Немножко. Физически. Но не творчески.

– Говорят, художники жаждут не признания – они хотят бессмертия. Что в творческих планах?

– Хотелось бы создать произведение наивысшего качества – как творили свои произведения античные греки и римляне. Этого уровня я еще не достиг.

– Кто сегодня в центре вашего внимания?

– Женщина… Конечно, женщина… Хочешь, напишу твой портрет?..

2006 г.

Михаил Ножкин, народный артист России

А я в Россию – домой, хочу

Михаил Ножкин – поистине народный артист. Без дутых званий и наград. Его не встретить на модных тусовках, где сытые мужья ведут циничные разговоры о переустройстве «этой» страны. Не часто увидишь его в прямом эфире по телевизору (он ведь и сказать может, что придется не по нраву властям). Да и в политике он – сам себе голова: ни в каких партиях и объединениях не состоит. Но народ его знает. И любит. С начала 60-х годов Михаил Ножкин приобрел известность как острый социальный бард: его стихи и песни звучали под гитару на концертах и в кругу друзей. Его выступления любители записывали на магнитную, а порой и просто на рентгеновскую пленку. Потом мы узнали его как Бекаса, который в фильме «Ошибка резидента» так проникновенно пел: «Я в весеннем лесу пил березовый сок». Сегодня в запасе у Михаила Ножкина сотни песен – лирических и задушевных, гражданских и даже знаковых, как песня из кинофильма «Освобождение»: «Еще немного, еще чуть-чуть…» Многие знают Михаила Ивановича и как общественного деятеля, целиком посвятившего себя возрождению России. Эта тема стала определяющей в нашей беседе.

– Михаил Иванович, признаюсь вам, что еще девочкой я была влюблена в вашего Вадима Рощина из кинофильма «Хождение по мукам». Помню, как он говорил: «Родина – это я, большой гордый человек». Что для вас Родина?

– Я думаю так: каждый человек – маленькая Родина. И о большой Родине мы должны заботиться как о себе: защищать свою семью, наше прошлое и будущее. Если мы не осознаем, что мы – часть эволюционного процесса, звенья одной цепи, если мы не сохраним и не приумножим лучшее, что было создано многими поколениями до нас, все оборвется на нас.

– Но в последнее время мы так разобщены: каждый сам по себе и сам за себя.

– Да, разобщены. Но это произошло не само по себе. Прежде всего надо понять причину того, что произошло. Как в медицине. Прежде чем лечить, надо знать, что, как и чем. Русская культура, наш интеллект, широта души всегда пользовались уважением в мире. Но они никогда не могли понять, почему мы так отличались от остального «цивилизованного» мира. А все потому, что духовное развитие человека для нас было во сто крат важнее всех технических достижений вместе взятых. И в этом была наша сила. Этим мы всегда раздражали и пугали их там, за бугром. Чего удивляться: ведь, глядя на нас, они чувствовали свою неполноценность и несостоятельность. Вот почему они разрушают страну всеми возможными способами. Воевать с оружием сегодня не обязательно. Ни для кого не секрет, что США тратят многие миллиарды долларов на создание в России «пятой колонны». А это – диссиденты, разного рода «голоса». Я не сторонник «железного» занавеса. Но если мы открыты для всех, то брать нам надо от них лучшее, а не худшее. И не забывать про свои устои. Рассчитывать нам не на кого. У нас нет друзей среди государств. Нужно жить своим умом и поддерживать друг друга, – иначе нас растащат на части. Нам жить – нам и выкарабкиваться. Президенты, министры и олигархи приходят и уходят, а мы остаемся.

– Может, все потому, что, как поется в одной из ваших песен, «из грязи в князи»? Ну а мы-то почему так верим словам?

– В России всегда верили слову. Слово решало все. Так исторически сложилось. На этом нас часто покупали. Обещали благополучие, золотые горы. На деле получалось – беспредел, издевательство. Горько. Нам давно пора судить о людях не по словам, а по делам.

– Нам легко рассуждать, мы ведь с вами не министры…

– Никогда не взялся бы за это, хотя мне и предлагали различные посты. Не мое это. Я понимаю так: взялся – решай. Рассказывать о планах, объяснять, почему не получилось – не надо. У нас же: если сел на место, то – надолго. И, к сожалению, многие там, наверное, со своей патологической жадностью не знают меры. Скоро лопнут. Но все не хватает. Последние годы мы живем по чужим, навязанным нам законам.

– Но вы же не можете отрицать прогресс!

– Нет, конечно, не отрицаю. Но зачастую мы просто забываем о человеке – его воспитании, самосознании, интеллекте, душе. Прогресс – все равно что бритва в руках ребенка. Возьмите Интернет. Никто не спорит, что это великое достижение современности. Он может принести много полезного, но и стать источником зла: банковские аферы, мировая сеть проституток и гомосексуалистов – все доступно. Человек, проводящий все время у экрана компьютера, живет в другом воображаемом мире, превращается в робота. А телевидение! Сколько же всего обваливается на душу зрителя с экранов: порнуха, чернуха, бандиты, прохиндеи. Десятки лет одни и те же люди несут одно и то же. Эфир заполнен какими-то играми, развлекаловкой, примитивизмом. Кто-то делает деньги, а мы все это хлебаем. Никакой положительной информации. Где крупные ученые, врачи, учителя, офицеры, рабочие, строители, крестьяне – те, на чьем горбу держится страна? Не удивительно, что новое поколение не хочет работать. Зачем? Ведь можно выиграть миллион! Все это разлагает, делает из нас дебилов. А ведь в человеке изначально заложено и хорошее, и плохое. Что со временем проявится, зависит от того, какие качества будут востребованы теми, кто рядом. Кстати, после выхода фильма «Ошибка резидента» сотни людей пошли в разведку. После Рощина, которого вы сегодня вспомнили, многие стали служить в армии. Спустя годы подходят ко мне полковники, генералы, благодарят и рассказывают о решающем моменте в своей жизни – о том, как их вдохновили мои герои. Для меня это высшая награда.

– Вы задумывались над тем, что все-таки может нас объединить?

– Сейчас так много рассуждают о национальной идее… Еще Серафим Саровский сказал: «Спасися сам, – и рядом спасутся тысячи». В любые времена надо оставаться человеком: не позволять себя оскотинить, не идти на поводу у мрази, не жить за чужой счет – иначе ты будешь для них питательной средой. Тогда люди скажут: «Если у него получается, может, и я попробую». И пойдет цепная реакция, – начнется возрождение.

– А с чего, по-вашему, начинать?

– С детей, с семьи. Вот она – наша национальная идея. А мы за последние годы сделали все, чтобы развалить основу основ – семью. Мужики запили. Да и бабы им не уступают. Разве могут они родить и воспитать полноценных детей! Я считаю так: хотим сделать страну сильной – надо поддерживать здоровые молодые семьи: помогать, давать субсидии на жилье, поощрять рождение детей. Ведь от того, какими вырастим наших детей, зависит будущее России. Разве это не так? Как говорится, крепка семья – крепка держава.

– «А я в Россию – домой, хочу. Я так давно не видел маму», – пел ваш герой в фильме «Освобождение». Вам неуютно в сегодняшнем времени? Хотелось бы вернуться в Россию, которую мы потеряли?

– Как бы мы ни ругали сегодня советскую власть, но государственная политика тех лет была направлена на социальное равенство. Было уважение к человеку. Было и самоуважение, – каждый из нас ощущал свою нужность, востребованность. Конечно, кто-то был богаче, кто-то – беднее, но не было такого унижения человеческого достоинства, холуйства, рабства, как сегодня. Мы вместе могли ехать в Крым – в одном поезде или самолете. Правда, один жил в простом номере, другой – в люксе, но никто не обижался – все купались в одном море. Была справедливость. Жулики икру под подушкой жрали – боялись. Такой общности, такого единства не было нигде в мире. И был результат. Если бы его не было, то многие государства не взяли бы на вооружение основные наши ценности: социальное обеспечение, бесплатную медицину, народный капитал, спортивные школы, плановую экономику. Мы все это отрабатывали на собственной шкуре. А работает это у них. И они процветают. А у нас пять процентов жируют. Остальные – за чертой бедности, в нищете. Помните, поэт сказал: «Были времена в России тяжелее – подлее не было». С тех пор мало что изменилось. Сегодняшнее время – бессовестное, а потому оно не мое. А вот Россия – моя.

– Видимо, поэтому вы продолжаете работать?

– Да, смысл жизни всегда вижу в творчестве. Выступаю с концертами, в том числе и сольными, продолжаю писать – стихи, песни, два сценария написал. Выпустил четыре диска своих песен.

– А кино совсем забыли?

– Кино очень люблю. Но сниматься там, где предлагают сегодня, не хочу. Мне это неинтересно…

2005 г.

Юрий Поляков, писатель

У нас заработать честно – тяжело, украсть – легко

Понятие «перестройка» мы привыкли связывать с тем историческим периодом, который наступил с приходом Горбачева. Страна жаждала перемен и в то же время не знала, что будет дальше. И хотя слово «перестройка» не столько литературное, сколько общественное, новое его значение родилось именно в литературе. Первыми «ласточками» начинавшихся в стране перемен были произведения Юрия Полякова. Его повести «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», вышедшие в середине 80-х, имели эффект разорвавшейся бомбы.

– Юрий, вы один из первых во всеуслышание заговорили о болезнях нашего общества в самых различных сферах. Как вам это удалось в еще «застойные» времена?

– Моя первая повесть «Сто дней до приказа» семь лет пролежала в столе. Тогда про неуставные отношения в армии вообще ничего нельзя было печатать. И когда я впервые принес эту повесть в журнал «Знамя», мне сказали, что я сошел с ума. Особенно категорично был настроен генерал Волкогонов, который через несколько лет стал пламенным борцом за общечеловеческие ценности. Поэтому повесть увидела свет только в 1987 году после того, как сменили военное руководство.

Повесть «ЧП районного масштаба», в которой я рассказал о болезнях комсомольского аппарата, не печатали 4 года. Она вышла в 1985 году. Эти две вещи написаны на личном опыте: как всякий нормальный человек мужского рода я служил в армии, потом работал в комсомоле. Они принесли мне всесоюзную славу, их даже включили в школьную программу. Сейчас об этом немного подзабыли, но тогда это был шок для общества. Эти произведения показывали, что в стране надо что-то менять. И когда сегодня говорят, что перемены начались с Горбачева, это не совсем так.

– Сейчас мы живем уже в совершенно в другой стране. Вы этого добивались?

– Я не согласен с теми людьми, которые к переменам отнеслись абсолютно враждебно, считая, что ничего не нужно было трогать. Мы просто забыли свое состояние того времен, когда все уже изнемогали в атмосфере той жизни. Об этом и сигнализировала литература. Но кто же знал, что перемены будут вестись таким идиотским образом и реформы в России будут проводиться людьми, которых и к реформам-то близко нельзя было подпускать на пушечный выстрел.

У нас были все возможности спокойно реформировать социализм, беря на вооружение сильные его стороны, отбрасывая слабые и замещая их нормальными рыночными отношениями. Кстати, к такому социализму мы обязательно придем на новом этапе развития. Сегодня же у нас заработать честно – очень тяжело, а украсть – очень легко. Вот когда будет наоборот, а это обязательно будет, – тогда и начнется процветание.

– Вы писатель с острым социальным взглядом на все происходящее. Но, когда высмеиваете пороки сегодняшнего общества, иногда чувствуется ностальгия по прошлому. Я права?

– Я – писатель-реалист. Кто-то из критиков достаточно точно сказал, что я продолжаю традицию гротескного социализма, а он особенно проявляется, когда происходит столкновения старого и нового. В нашей советской традиции было принято считать, что старое – агрессивное, плохое, а все новое – замечательное. Наоборот, старое, на мой взгляд, более человечно, оно всегда более правильное, более нравственное, потому что это уже обжитое пространство. Здесь уже стерлись углы, выдавили мерзавцев. В устоявшейся системе жить проще. Почему у нас многие с ностальгией вспоминают прошедшее? Не только потому, что они тогда были молоды. А потому, что действительно тогда жить было лучше, спокойнее. Старое – устоявшаяся система, а новое – нет. Но Бог так зарядил нашу цивилизацию, что старое всегда сменяется новым. Поэтому в своих произведениях я и пытаюсь показывать объективное столкновение старого и нового. А новое всегда комично. Вспомните, какие чудовищные, водевильные персонажи попали в политику в первые годы перестройки. И эти люди решали судьбы России! Но потихонечку они вытесняются, приходят люди нормальные, пока ген развития вновь не начинает теребить национальное сознание.

– А как вы относитесь к власти – как к неизбежному злу или потенциальной опоре?

– Писатель, я убежден, должен быть всегда в оппозиции к власти. Власть – это насилие, это подавление людей во имя самой идеи существования государства или каких-либо других цивилизационных задач. Это касается любого государства. Конечно, власть бывает деликатна и пользуется этим насилием только при необходимости. И тут степень оппозиции может быть разной: от дежурного бурчания до открытой жесткой конфронтации. Я был весьма критично настроен к советской власти. Но в цивилизованном плане советская власть была разумнее, чем ельцинская. Поэтому я находился в жесточайшей конфронтации с режимом Ельцина и в редкой газетной статье не выступал по этому поводу. Тот режим меня не устраивал, он разрушал страну.

– Разоблачая прежний строй, вы вывернули наизнанку то, о чем говорили комсомольские вожди. В ваших произведениях «Небо падших», «Козленок в молоке» и других комсомол опять попадает в сферу вашего внимания. У вас особое отношение к этой организации?

– Я люблю комсомол и считаю, что эта организация при всех ее недостатках была полезна в свое время, а ее отсутствие в молодежной политике сегодня ощущается до сих пор. Люди, воспитанные в комсомоле, имеют огромное значение и в нынешней жизни. Посмотрите на сегодняшних олигархов: я их всех отлично помню по комсомолу. Помню активиста Гусинского. Помню и других олигархов, которые были членами бюро горкома и райкомов комсомола. Я помню Швыдкого: он был членом бюро Краснопресненского райкома комсомола, мы с ним сидели рядом на заседаниях. А первым секретарем этого же райкома был главный редактор ныне такой либеральной газеты «Московский комсомолец». Так жизнь всех перемешала. Ну как же можно сделать вид, что этого не было! И когда меня начинают упрекать, что я часто пишу про комсомол, я отвечаю, что лучше писать про комсомол, чем про бандитов. Комсомол сыграл в жизни страны гораздо большую роль, чем преступные авторитеты!

– На сегодняшний день вы – один из самых успешных литераторов: ваши книги не залеживаются на прилавках, вас часто можно увидеть на экранах телевизоров, ваши произведения экранизируют в кино и ставят в театре. Вы в «рубашке родились», или кто-то помогает так уверенно идти по жизни?

– Мне было достаточно сложно пробиваться по жизни: я из рабочей семьи, у меня не было никаких связей, если не считать моего деда Ильи Васильевича, который погиб на фронте. Приехав перед революцией из Рязани в Москву, он работал посыльным мальчиком в одной из лавок Сытина. Впоследствии, окончив библиотечный техникум, он стал директором книжного магазина. Это единственная родовая связь с литературой. Однако ощущение, что я буду писать, было всегда: я хотел заниматься литературой, но вместе с тем понимал, что существует реальная жизнь, и литература необязательно должна кормить. И в этом смысле я всегда рассчитывал только на себя. Думаю, именно поэтому у меня сегодня такой результат. Я всегда знал, что никто за меня ничего не сделает, и только тяжелый труд, постоянная работа могут что-то принести.

– Как получается, что ваши произведения без конца переиздаются и не теряют своей злободневности и сегодня?

– Я изображаю жизнь такой, какая она есть, ничего не придумывая. Вот, к примеру, почему повесть «Сто дней до приказа» до сих пор переиздается и сейчас? Потому что я не придумывал какую-то страшную чудовищную армию, а показал ее такой, какая она есть в жизни: в чем-то сложнее, в чем-то проще. В той же армии есть и тяжелые, страшные ситуации. А есть и светлые, которые вспоминаешь всю жизнь. Вырывать из жизни одно только черное, потому что сейчас это выгодно, только ругать армию, – не соответствует искусству. Точно так же, как и показывать одно только светлое. Живут только те вещи, которые передают реальную жизнь.

– И все-таки отличаются ли ваши ранние произведения от тех, что выходят из-под вашего пера сейчас?

– Законы генезиса одинаковы для всех: и для очень крупных писателей, и для нас, людей среднего роста. Поэтому, если первые мои вещи были больше биографическими, то последующие – это уже обработка реальных событий и художественное моделирование мира. Я прошел нормальный писательский путь и, конечно, развился профессионально.

– А авторитеты в искусстве есть?

– Авторитетов много, поскольку я достаточно много читаю. У Бунина учусь работе над словом, у Булгакова, Ильфа и Петрова – гротескному реализму, у Платонова – пониманию другого рода литературы. Люблю Шолохова, Уайльда.

– Возраст для писателя – достоинство или помеха?

– Возраст – одна из составляющих творческого процесса. В молодости есть колоссальный напор, энергетика, но нет достаточного опыта, продуманности бытия. С возрастом это приходит, но тогда уходит напор. Для того, чтобы написать интересную, достойную вещь, которая будет перечитываться, важно понять, что должно возместить сначала отсутствие опыта, а уже потом отсутствие энергетики.

– А как складываются ваши отношения с критикой?

– Критики всегда относились ко мне прохладно, да и я к ним так же отношусь, потому что сам я литературовед, сам владею этим инструментарием и отлично вижу, какую белиберду они пишут. Наша критика создает свою модель литературного процесса и подгоняет под нее имена в качестве иллюстраций. А надо наоборот. Я всегда ориентируюсь на читателя. Коварство литературного процесса и вообще литературного творчества заключается в том, что ты никогда не знаешь степени и качества своего таланта. Это могут показать только время, смена литературных эпох, а не критика. Именно это имел в виду Пастернак, когда говорил, что «поражение от победы ты сам не должен отличать», потому что в конечном счете твои поражения или победы определяешь не ты.

– Кто же вы все-таки: драматург, сценарист, публицист, писатель?

– Пушкин никогда не говорил про себя, что он поэт. А называл себя литератором и доказывал, что настоящий литератор может все: писать рецензии и исторические исследования, издавать журналы и многое другое. Все это – литературная деятельность. Так вот, я – литератор. Я зарабатываю на жизнь литературой, поэтому умею все.

– Ваш интерес к кино, театру давно?

– К театру и кино у меня всегда был зрительский интерес. А вот интерес театра ко мне появился практически сразу, как вышли первые мои произведения. Он стойкий уже много лет. Я тоже почувствовал вкус к драматургии. Почти все мои вещи были инсценированы и экранизированы.

– А телевизор хоть иногда смотрите?

– Смотрю. Думаю, что главная беда нашего телевидения заключается в том, что оно не отражает реальных умонастроений. Виртуальные картинки, создаваемые нашим телевидением, не соответствуют действительности. Я много езжу по стране и могу сказать: то, что показывает или комментирует наше телевидение, не совпадает с тем, что на самом деле происходит в стране. В эпоху новых технологий власть зачастую принимает решения не на основе анализа реальных событий, а на основе телевизионной виртуальной версии. И потом, мне очень не нравится совершенно непонятный и глубоко всосавшийся антипатриотизм нашего телевидения. Как можно из всего потока боевиков старательно выбирать западные фильмы, в которых нас изображают идиотами! Каждый народ создает миф о себе и ему хочется выглядеть лучше, чем он есть на самом деле. У нас же наоборот – телевидение пытается создать миф, принижающий наш народ.

– Вы думаете, это делается не случайно?

– Я думаю, это делается целенаправленно. К сожалению, в нашей интеллигенции, особенно творческой, очень сильны западнические настроения: все, что на Западе – хорошо, все, что в России – плохо. А что мы можем сделать позитивного в стране, если будем относиться к себе так неуважительно! Людей, воспитанных в этом сознании, нельзя пускать в СМИ, потому что они всячески внушают это другим. Мы в той войне победили, потому что СМИ всячески поднимали боевой дух. Конечно, это не значит, что все искусство должно быть таким. Пусть будет критичное, эпатажное искусство. Но не надо путать искусство и информационное поле. Это разные вещи. У них разные задачи.

– Как смотрите в будущее?

– Я верю, что Россия прошла свою нижнюю точку падения и сейчас начинается постепенное выползание из той страшной ямы, в которую мы свалились на совершенно ровном месте. Но сегодня, на мой взгляд, в стране постепенно начинают побеждать здравые силы, нацеленные на созидание, а не на разрушение. Я надеюсь, что восторжествует та идеология, которую Пушкин охарактеризовал, как либеральный консерватизм: без него нет развития человека и общества, нет сохранения того ценного, что люди накопили до тебя. Каждый раз начинать историю страны с нуля могут только идиоты или враги этой страны. Мы это уже проходили много раз. Я весьма оптимистично смотрю в будущее. Ну, а мои личные планы от времени не меняются. Буду продолжать писать. У меня много замыслов – новые книги, пьесы, телевизионные проекты. Дал бы Бог здоровья и ясной головы.

2001 г.

Людмила Полякова, народная артистка России

У меня роман со всем, что вокруг

Так случилось, что героини актрисы Людмилы Поляковой известны зрителям больше, чем она сама. Ну, не занимается она, как это принято сегодня, раскруткой собственного имени: не ходит по всевозможным презентациям, не сидит в президиумах, не навязывает себя в качестве интервьюера. Просто не считает это нужным. Зато она много работает: снимается в кино, играет в двух московских театрах. Мне бы хотелось восполнить пробел и познакомить поближе наших читателей с замечательной русской актрисой Людмилой Петровной Поляковой.

– Профессия актера предполагает публичность. Про вас, Людмила Петровна, этого не скажешь. Вы – закрытый человек?

– Я – совсем не закрытый человек. Знаю, что статьи в респектабельных журналах сейчас многие заказывают, поэтому и мелькают одни и те же лица. Но это не моя работа.

– Сегодня вы – одна из ведущих актрис Малого театра, весь репертуар которого построен на классике. Вас также можно видеть и на сцене театра Школа современной пьесы, название которого говорит само за себя. Снимаетесь вы и в сериалах. Не происходит ли у вас при этом раздвоение или даже «растроение» личности?

– В Малом театре я играю только классику – Островского, Достоевского, А. Толстого. Иногда очень хочется почувствовать и современный язык. Поэтому некоторое время назад я с удовольствием приняла предложение Райхельгауза поучаствовать в спектаклях театра Школа Современной Пьесы. Этот театр тоже выполняет свою очень интересную и важную функцию. В «мыльных» сериалах я, слава Богу, еще не снималась. Думаю, всем надоело смотреть пугалки и стрелялки. Настало время говорить о человеке и его проблемах. Я ничего не имею против сериалов: они выполняют свою тоже очень положительную роль. Есть люди, которые в силу каких-то обстоятельств вынуждены сидеть дома. Если, к примеру, домохозяйка стирает, гладит, готовит обед и при этом следит за чьей-то судьбой по телевизору, то, волей-неволей, ей западают какие-то мысли. Конечно, я имею в виду кино, сделанное на хорошем уровне.

– На сцене и экране вы создали массу трагических и комедийных образов. Вам любой жанр подвластен?

– Я считаю, что актер способен играть все жанры. Каждую ситуацию ты пропускаешь через свое сердце. А оно многое может вместить и понять.

– Но мы никогда не видели вас, к примеру, в роли дамы из высшего света.

– Какая же я светская дама: посмотрите на мои рабоче-крестьянские руки. Да и рост 175 сантиметров. Когда я поступала в училище, бабушка, которая очень любила меня, с состраданием говорила: «Милка, с кем же ты на сцене играть будешь. Тебе ж ни одного мужика в партнеры не найдут!» Но партнеры, как видите, нашлись.

– С чего начинается роль?

– Когда я впервые читаю сценарий, у меня внутри раздается какой-то щелчок, и тогда я понимаю: могу про это рассказать. Конечно, вся работа происходит до этого. Все, что я знаю про эту жизнь, все, что испытала, через что прошла, через что проходили мои близкие, что читала, где-то видела, – все это мой багаж. Поэтому, только соприкасаясь с материалом, ты сразу понимаешь, можешь ты про это говорить или нет.

– В стране появился новый зритель. Какой он?

– Он – удивительный. Расскажу вам такой случай. Недавно после спектакля «Волки и овцы» выхожу со служебного входа. Ко мне подходит молодая пара: «Мы десять лет не были в Малом театре. Ходим, в основном, по антрепризам. Теперь мы поняли, что такое театр государственного уровня. Спасибо вам». Это поразило меня до глубины души.

– А молодежь? Ведь к вам в театр приходят целыми классами!

– Для меня более ответственно играть, когда в зале много молодежи. Перед началом спектакля – шум, гам. Но начинается действие – и через десять минут они замолкают, а в конце звучат такие аплодисменты, что я понимаю: мы уже приручили зрителя, – он обязательно придет в театр еще. Я считаю, что театр сейчас на очень хорошем уровне.

– Я была свидетелем того, как после спектакля зал долго не отпускал вас, одаривая овациями и цветами. А через несколько дней встретила вас в автобусе. Вы стояли с сумками, и никто не уступал место известной актрисе. Вас обижает такое отношение?

– Мне часто уступают место в транспорте, дарят на улице подарки, не берут денег на базаре. Но я считаю, самое главное, чтобы я в своем сознании не привыкала к этому, чтобы я тоже ощущала это внимание как подарок.

– Вами создана целая галерея образов в театре. Но зрители дальних уголков России больше знают вас по кино. Вы когда-нибудь пытались посчитать, сколько киноролей вы сыграли?

– Честно говоря, я никогда их не считала. Когда была жива мама, она вела реестр моих ролей. Если же вспоминать роли, с которых я начинала в кино, то очень значительной была для меня работа в многосерийном фильме «Михайло Ломоносов», где я играла мачеху. Интересно было соприкоснуться с материалом в фильме «Хозяйка детского дома» с Натальей Гундаревой в главной роли. Я играла мать, которая когда-то бросила ребенка. По сценарию это была лишь падшая женщина, которая совершила страшный поступок в своей жизни. Такой расклад был мне неинтересен: когда мы видим женщину с подбитым глазом, мы испытываем только презрение. Тогда я решила вызвать к ней сострадание: русский человек, только когда посочувствует, тогда поймет весь ужас и скажет, что так поступать нельзя. Я придумала сумасшедшую любовь, за которой она таскалась по всему Союзу. Мне это было знакомо: таким был мой папа. Гуляка, красавец, ему не сиделось на одном месте, и мать повсюду ездила за ним, пока в какой-то момент не поняла, что надо жить дальше, и вернулась домой. Не могу не вспомнить и свой первый фильм «Секретарь парткома».

– Участие в фильме с таким названием – это дань времени?

– Совсем нет! Это одна из самых любимых и значительных работ в моей творческой жизни. Я согласилась на участие в этом фильме именно потому, что жизнь этой женщины не была привязана только к политике или работе. Это была просто судьба женщины, оказавшейся с двумя детьми на руках, без мужа и без всякой поддержки. Мне очень нравилась эта работа и совсем не стыдно за нее. Думаю, тогда зритель это оценил.

– Какая из киноролей потребовала наибольшего напряжения эмоциональных сил?

– Был такой знаменитый фильм Ларисы Шепитько «Восхождение», получивший все международные премии, где у меня была трагическая роль. Съемки проходили в Муроме, где мы с мамой, когда я была маленькой, жили в эвакуации. Я оказалась в той самой Дмитровской слободе, где когда-то, тридцать лет назад, мы меняли вещи на хлеб, замерзали и даже чуть не погибли. Я практически снимала судьбу своей мамы.

– А то, что вы стали актрисой – тоже судьба? Никогда не жалели об этом?

– В юности я была очень увлекающимся человеком: когда про что-то читала, тем и хотелось стать. Например, посмотрела фильм про подводников – и мне немедленно хотелось заниматься рыбами. Увидела фильм про горы – и представляла себя только геологом. А после фильма про учительницу решила, что непременно буду учить детей. А вот мама видела меня машинисткой, секретарем – это было самой большой ее мечтой. Семья была бедной, мама не могла меня прокормить, поэтому я рано пошла работать: по утрам разносила газеты, а вечерами сидела за партой в школе рабочей молодежи. Но вмешалась судьба, и я стала актрисой. Уже в конце первого курса училища Щепкина я поняла, что единственное на свете, чем я хочу заниматься, – быть актрисой. Сегодня я – больше театральная актриса: кино является для меня небольшим легким романом.

– С кем еще у вас случаются романы?

– У меня давно нет личной жизни. Мне много лет – уже стыдно заниматься романами с мужчинами. Вокруг столько прекрасного, и не все упирается во взаимоотношения с мужчинами. Поэтому у меня романы со всем, что вокруг меня. У меня ощущение, что все вещи вокруг меня живые, они мне помогают. Очень люблю свой дом, он всегда поддерживает меня. У меня есть маленький кусочек земли под Сергиевым Посадом, и я его тоже люблю. Я люблю свой куст сирени, нежный, махровый. Мне нравится сидеть вечером, а надо мной – звездное небо.

– Что есть в вашей жизни еще, кроме профессии?

– Есть сын. Что касается увлечений, то я просто обожаю баню. Время от времени прихожу в Сандуны. И это такая радость: попариться с людьми, потереть спинку, обменяться травками, заварить чайку.

– Чувствуется, что вы большой оптимист. А грусть, меланхолия вам знакомы? Как справляетесь с плохим настроением?

– Когда очень плохо, иду на улицу и не прохожу и десяти шагов, как мне встречается человек, который дарит мне улыбку или просто здоровается. А если кто-нибудь скажет еще два слова, печаль уходит. Значит, я не зря живу, что-то оставляю в сердцах людей.

– Хозяйство не тяготит?

– Я все делаю с удовольствием: готовлю, шью, вяжу. Раньше приходилось трудновато: больная мама совсем не ходила, маленький ребенок, работа, уборка – все было на мне. А сейчас все превратилось в праздник. Время от времени мы с сыном устраиваем семейные обеды или ужины. Мне всегда хочется его удивить. В последний раз я приготовила тыквенную кашу с рисом, изюмом и курагой. А на второе – солянку из кислой капусты с грибами.

– Капусту, конечно, сами солили?

– Конечно, сама. У меня для этого и специальная кастрюля есть. Мне все это нравится. Но не думайте, что я одержимая и только и делаю, что готовлю. Я спокойно могу обойтись чаем с молоком и парой сухариков. Но если у меня есть возможность, то, конечно, я всегда что-нибудь приготовлю.

– Активность – составная часть дарования. Но все-таки, Людмила Петровна, как вам удается выдержать такой напряженный график?

– У меня сейчас удивительно простая и счастливая жизнь: я выполнила свой последний долг перед матерью, которая очень долго болела и умерла на моих руках. Теперь у меня много свободного времени: я могу читать, гулять. И это при том, что я почти каждый день играю и репетирую. Надо уметь организовывать себя.

Отведенное мне время истекло. Начиналась репетиция…

2002 г.

Евгений Попов, писатель

Люди никогда не перестанут размножаться, пить водку и слушать сказки

Евгений Попов – известный современный прозаик. И участник альманаха «Метрополь» (что звучит почти как «член партии с такого-то года»). Первый свой рассказ он напечатал в красноярской газете, когда ему было шестнадцать лет. Следующая публикация в «Новом мире» случилась, когда ему было уже тридцать… Зато предисловие к ней написал Василий Шукшин, которому нравилось, что в основе рассказов Попова лежит анекдот и что пользуется он речью живой и народной. Ирония, правда, понравилась меньше…

«Однажды в одном сибирском городе К., стоящем на великой реке Е., впадающей в Ледовитый океан, лежа в постели – полутораспальной, ссорились одни любовники – он и она», – вот характерный для сочинений Евгения Попова зачин.

Сегодня он – автор более 200 рассказов и шести романов. Многообразие судеб персонажей, сочетание реализма и гротеска, трагизма и иронии в его прозе отражают, кажется, всю сложность, драматичность, но и «прекрасность» (если воспользоваться словарем Е. Попова) нашей жизни.

– Евгений Анатольевич, в недалеком прошлом вас часто отлучали от так называемой официальной литературы, но, несмотря на это, вам удалось сохранить приверженность к своей профессии, хотя по нынешним временам быть писателем не так уж выгодно и престижно. Это ваше призвание?

– Не знаю, с чего мне пришло в голову писать. Но, сколько себя помню, я вечно что-то писал. Кроме писательства, с самого детства меня тянуло и на разные издательские акции, – приблизительно в это же время я и мои товарищи начали издавать самиздатовский журнал. Это был как бы прообраз альманаха «Метрополь», его разгромили, правда в масштабах Красноярска. Потом это многократно повторялось: меня запрещали, десятилетиями не печатали, исключали из Союза писателей, вызывали на Лубянку, делали обыски, изымали мои произведения. Меня отлучили от официальной литературы. Но невозможно человеку запретить писать. Писатель – тот, кто не может не писать. Писатель будет писать и на Луне, и в тюрьме, если найдет карандаш.

– А на что вы жили, когда вас не печатали?

– Дело в том, что я никогда не жил на литературу. Я не был официальным советским писателем, не жил на литературные заработки. У меня были профессии. Я дипломированный геолог. У меня была замечательная работа: я служил в Художественном фонде разъездным инспектором, ездил по всей стране, и мне это очень нравилось. Это приносило небольшие деньги, но зато была масса свободного времени. На это я и жил. Еще была всякая «негритянская» работа: время от времени подбрасывали переводы с языков народов СССР.

– И продолжали писать?

– Нельзя сказать, что за эти годы я ничего не создал, как раз наоборот: я много чего написал. Но все это выходило за рамки того, что тогда печатали. Мой «черный» юмор, мои насмешки над действительностью, а также мои персонажи, которые были людьми дна, – все это пугало издателей. Ну а когда шлюзы открылись, мне было что печатать.

– Как вы сейчас оцениваете состояние сегодняшней литературы? Есть ли у нее читатель?

– Многие утверждают, будто люди читают нынче все меньше и меньше. Я готов с этим поспорить, ибо люди никогда не перестанут размножаться, пить водку и слушать сказки, каковыми и являются все без исключения произведения мировой литературы.

Состояние литературы сегодня у нас вполне нормальное, такое и должно быть. Конечно, в нашей стране много проблем: где-то нет света, нет тепла в Приморье, но что касается свободы слова, то она у нас имеется. И это самое главное. Сейчас практически любой человек имеет возможность реализоваться. А раньше этого шанса он просто не имел – он должен был или писать то, что велят большевики, или уезжать за границу, или садиться в тюрьму. Я не о политической или социальной литературе, а просто о литературе.

– Но многие сегодня говорят об упадке литературы…

– Все эти разговоры неправильны. Никакого упадка нет, а есть расцвет, потому что наконец-то читатели получили то, что утаивалось годами. Сейчас довольно много интересной современной литературы. Зайдите в любой книжный магазин, посмотрите, сколько разных интересных книг, книг разных направлений: есть книги для эстетов и высоколобых, есть книги и для массовых читателей, – я их тоже уважаю, почему бы нет?

– Значит, вы нормально относитесь к литературе, рожденной массовой культурой?

– Я не только писатель, но и читатель, а это не всегда совпадает. Читаю я очень много, и многое мне не нравится. Но это не значит, что надо опять что-то запрещать. Существует четкая грань между искусством и патологией. Я приветствую все, что не идет во вред другим, что очерчено законом. Поэтому не приемлю никакой порнографической, растлительной, человеконенавистнической или фашистской литературы. А так называемая попса существовала всегда, и она всегда была в выигрыше. Вспомните писателя Лажечникова: его романы из любопытной и мало известной эпохи Анны Иоановны, хотя и отступали от исторической истины, пользовались таким успехом у публики, что не просто раскупались, а расхватывались.

– У вас растет сын. Что читает ваш ребенок? И как вы вообще относитесь к его увлечениям?

– Я бы не сказал, что он похож на меня в отношении любви к чтению: в 5 лет я уже вовсю читал разные книжки. Но сегодня другие времена, и главный конкурент чтению – компьютер. Однажды Владимир Войнович сказал, что если бы у него в детстве был компьютер, то неизвестно, читал бы он книги. Сегодня мой ребенок читает то, что заставляют читать в школе. Но тем не менее я стараюсь, чтобы он читал, да ему и самому что-то нравится. Например, без всяких понуканий он прочитал «Мастера и Маргариту» Булгакова. Сейчас, и меня это удивляет, почему-то читает Эдгара По. Пушкинская «Капитанская дочка» ему понравилась, а про Тургенева он сказал, выражаясь на своем языке, что это «отстой». Но я бы не хотел, чтобы по этому поводу у него были какие-то комплексы. Он лучше меня разбирается в компьютере, и я всегда обращаюсь к нему за помощью. Я же в свою очередь стараюсь подсказать, что надо читать. Книга есть книга, и ее никакой компьютер никогда не заменит. Не думаю, что в этом смысле это абсолютно пропавшее поколение. Мой сын что-то читает, и слава Богу.

– Вы долгое время находились в оппозиции к власти. Как вы оцениваете ситуацию в стране сегодня?

– Я никогда не был в оппозиции к власти. Какая может быть оппозиция к власти маразма! Я не коммунист, не антикоммунист. Я просто не желаю этого знать! У меня нет ровным счетом никакой ностальгии по тем временам, пропади они пропадом вместе с советской властью! Действительность была бредом. И думаю, что даже пожилые люди вряд ли захотели бы туда вернуться. Вспомните, в прежней советской жизни каждый день находилось место подвигу, потому что все было дефицитом. Коммунисты раньше все или «давали», или «выбрасывали». «Давали» ордена, дачи, квартиры, звания, членство в «творческих союзах». «Выбрасывали» чай, сахар, спички, табак, кофе, за которыми тут же выстраивалась очередь. Это и есть та самая духовность, когда ничего нет, кроме духовности: билетов нет, автомобилей нет, одежды нет, лекарств нет, книг нет, баня раз в неделю. «Давайте нам, как и раньше, будут билеты, книги, автомобили, клубника в январе, спецполиклиники и санатории, а вам зато останется духовность» – примерно так могли бы предложить отечественные радетели Пражской весны, кабы их не погнали поганой метлой, и об этом же толкуют отдельные нынешние «бугры» и «шишки», озабоченные выработкой «общей идеологии». Дайте же вы людям наконец пожрать за их же собственные деньги, которые не вы им дали, а они сами заработали, дайте пожить по-человечески, как они сами того хотят, без всякой вашей «идеологии», «империи», «государства». Мне кажется, даже коммунистам не нужна прошлая жизнь. Разве мог какой-нибудь инструкторишка РК КПСС украсть миллион и поехать в Ниццу? А теперь он только это и делает, так зачем ему прежняя убогая обстановка?

– То есть сегодняшняя жизнь вам нравится…

– А сегодняшняя жизнь идет полным ходом. Вот, например, захожу я в магазин. Не могу сказать, что я бедный, но я и не богатый человек. Я покупаю российские сигареты, а молодой человек покупает импортные, дорогие. Это новое поколение в новых условиях. Все они сейчас – «бизнесмены». И не гневайтесь, россияне, что они строят виллы и ездят на Канарские острова. У них есть деловые мозги, не проеденные «ханкой» и табачными спорами о духовности. Они – здесь. Они – патриоты. Они возьмут себе, но и вам дадут. И они непременно спасут страну, если вы им не помешаете, как тогда в 17-м. Сегодня нет никаких ограничений: везде можно работать, можно найти и престижную, хорошо оплачиваемую работу.

Меня огорчают репортажи по телевидению о маленьких, провинциальных городках, где нет работы и молодежь «садится» на наркотики. Если нет работы – поезжай на Север или еще куда-нибудь. В наше время это было так. Но у нас не было никаких перспектив. Может быть, раз в жизни разрешали съездить в Париж.

Сегодня другие времена. Недавно я был с выступлением в Сибири, в одном сельскохозяйственном колледже, это что-то вроде бывшего ПТУ. Должен вам сказать, что тамошние молодые люди ничем не отличаются от своих сверстников на Западе. У них нормальные лица, они хорошо одеты. Я не хочу приукрашивать. Я видел то, что видел. Молодежь не унывает: как-то крутится, имеет одну-две работы. Другое дело – бюджетники, пенсионеры.

– Да, в отношении пожилых людей нельзя сказать, что их жизнь изменилась к лучшему. Как, на ваш взгляд, выживать пенсионерам? Вы видите какой-то выход?

– Вот об этом-то и должно думать государство, а не я, дилетант, потому что я – писатель. Для этого и существует государство. Пускай оно вот этим и занимается, а не только на «чайках» и самолетах рассекает или бред всякий на саммитах несет. Но если правительство ничего не может сделать для своих подданных, то его и всех остальных надо в шею гнать. Власть всегда была против простого человека. Она не может быть доброй. Но если кто-то думает, что пенсионеры все вымрут и не будет проблем, то пусть они вспомнят рассказ Льва Толстого, где наглые родители поставили своему отцу, деду, который, по их мнению, неаккуратно кушает, деревянную грубую миску, а потом, когда увидели, что их сын, вдохновленный этим примером, строгает такую же миску для них самих, взволновались и зарыдали. И если об этом не будут думать те, кто сегодня молод и здоров, то их ждет та же участь. Но государство государством, а у многих пенсионеров есть дети, которые не должны оскотиниться. Позвонить, оказать какие-то знаки внимания – это нормальные человеческие отношения.

А как литератор я могу сочувствовать людям, писать, нести и какое-то слово надежды, может быть, рассмешить. Думаю, прошлая жизнь была хороша лишь тем, что все мы были моложе.

– Не кажется ли вам, что интеллигенция приспособилась, власть «прикормила» ее, и она заразилась вирусом равнодушия?

– Кого подкармливала советская власть, того и новая власть подкармливает. Многие стали ультрадиссидентами. Это очевидно. Я не считаю, что интеллигенция скомпрометировала себя. У всей страны была эйфория, надежда на чудо Но нельзя за короткий срок перестроить и страну и сознание. Это длительный процесс. Сибирский кедр растет сто лет и дарит людям вкусные орешки.

– Как литератор вы должны понимать, что без нравственного начала нет жизни. Нет ли у вас ощущения, что мы скатываемся в пропасть бездуховности?

– Бездуховность решительно не грозит России, которая, даст Бог, непременно впишется в культурное мировое пространство, где мирно сосуществуют «американизм» и эпос, фольклор и постмодернизм, квас и кока-кола. Нравственность у нас есть, но не в прямых формах. Раньше нравственности учили самые отъявленные подлецы. Но они забыли, что время не заканчивается на тебе – до и после будут люди, и не надо делать плохо другим. Безнравственность – это когда полстраны засеивают кукурузой, поворачивают реки, издеваются над людьми, издают «антиалкогольные указы», провоцируя тем самым победное шествие наркомании по стране. Бессовестно давать грабить народ всяким «МММ», бессовестно прокручивать пенсионные деньги, закатывать праздники, когда нет средств, бессовестно отдавать деньги на сторону, строить за государственный счет и налогоплательщиков роскошные дворцы, дачи, бессовестно разводить всяческое вооружение, потому что, когда попадается на глаза сколько стоит одна ракета, – это годовой бюджет маленького городка.

Вот, чтобы власть наша окончательно не «оборзела», и нужны мы, писатели. А государство должно понимать, что хорошие доходы граждан стимулируют доброту и укрепляют нравственность, отчего в человеке все становится красиво – и лицо, и одежда. А красота, как уже отмечалось, спасет мир, и круг наконец замкнется.

– У вас были встречи со многими великими людьми. Кто запомнился? Чье мнение для вас было важно?

– То время было хорошо тем, что тогда люди еще дружили. Нынче это редкость, и я иногда счастлив оттого, что у меня есть друзья.

В 1969 году я послал из Красноярска рассказы в Москву, на домашний адрес Катаева. К моему скорее нынешнему, чем тогдашнему удивлению, я вскоре получил ответ, писанный собственноручно авторучкой, а не на машинке либо секретарем. Мало того, на конверте адрес был написан все той же рукой мэтра, который сообщал мне, что мои рассказы показались ему талантливыми. Боюсь, редко кто из нынешних мэтров всех поколений способен на такое – взять и ответить по делу совершенно незнакомому провинциалу юных лет. Это был урок потрясающей силы.

– А с «шестидесятниками», которых сегодня новое поколение поругивает, вы дружите?

– Я так долго занимаюсь литературой, что знаю и знал многих ярких личностей: Беллу Ахмадулину, Василия Шукшина, Василия Аксенова, Высоцкого, Бродского, Липкина, Ерофеева. Мнение этих людей было важно для меня. И если им нравилось, то это была честь для меня. Это были люди очень высокой культуры, и я у них учился.

– Сегодня вам легче пишется?

– Писатель должен четко чувствовать пульс времени, держать руку на его запястье, но писанина никак не связана с общественно-политической обстановкой. Сегодня печататься стало легче: меня знают, а писать все труднее, ведь писатель не должен повторяться. Я пытаюсь писать так, как не писал раньше.

– Что вы как писатель хотите сказать людям сегодня?

– Будьте спокойны, не нервничайте, не обижайте друг друга, а, поссорившись, немедленно помиритесь. Поймите, что Божий мир столь обилен и щедр, что в нем может быть радость всякому – достойному и недостойному, пошлому и благородному, умному и глупому, сильному и слабому, бедному и богатому, толстому и тонкому, высокому и низкому. Не злитесь, не дергайтесь, не разрушайте себя и доставшийся вам даром мир, не запрещайте существовать в этом мире другим, и они ответят вам таинственной нежностью. Я хочу пожелать, чтобы люди не унывали, чтобы у них не опускались руки. Уныние – один из семи смертных грехов Человечество достойно лучшей доли и будет эту долю иметь.

2002 г.

Марина Попович, летчик-испытатель

НЛО наблюдал за Курской битвой!?

Марина Попович не нуждается в представлении. Мадам «Миг» – так прозвали за рубежом единственную в мире женщину-пилота, установившую 101 мировой рекорд на самолетах различных типов. Она – кандидат технических наук, обладатель множества наград, в том числе Почетной премии имени М. В. Ломоносова. Эту награду Марина Попович получила за книгу «НЛО над планетой Земля». Более 30 лет Марина Лаврентьевна собирает материалы по уфологии, пишет статьи, выступает перед аудиторией. Прославленная летчица неоднократно участвовала в экспедициях по поиску контакта с НЛО, принимала участие в работе зарубежных конгрессов, симпозиумов. Эта тема стала определяющей в нашем разговоре.

– Марина Лаврентьевна, почему вас так взволновала эта тема? Вы сами-то верите в летающие тарелки?

– Я не только верю, но и сама несколько раз их наблюдала. Впервые встретила НЛО в горах. С тех пор и заболела уфологией, а тема аномальных явлений стала моей второй после неба любовью. Я стала встречаться с людьми, занимающимися НЛО, с очевидцами тех или иных происшествий, перерыла и перечитала огромное количество литературы по этим вопросам, выезжала на места событий, связанных с аномальными явлениями, беседовала с контактерами. Все проверяла и перепроверяла, пока не пришла к выводу: многое, о чем говорили люди, – не вымысел, а правда. НЛО существует, происхождение его искусственное, а поведение логично.

– Какие на сегодняшний день имеются доказательства существования НЛО и таинственных пришельцев? Не являются ли «свидетельства очевидцев» всего лишь разыгравшейся фантазией этих самых очевидцев?

– В моей книге приведены свидетельства почти трех тысяч человек. Число же людей, наблюдавших НЛО в разных странах только за послевоенный период, исчисляется сотнями тысяч. Насколько мне известно, статистика психиатрии исключает столь большой процент людей, подверженных массовым галлюцинациям.

– Но зачем они к нам прилетают? В чем феномен НЛО?

– Видимо, они хотят выйти с нами на контакт о неких совместных действиях. Возможно, хотят помочь, предупредить о какой-то грядущей катастрофе. Есть свидетельства, что НЛО висел над Чернобылем незадолго перед аварией. Может, это и было предупреждением нам, землянам, заигравшимся с ядерной энергией?

– Тогда почему молчат космонавты?

– Несколько наших космонавтов видели НЛО, но в России долгое время существовал запрет на такого рода публикации. Поэтому, как только наблюдавший их летчик или космонавт что-то об этом говорил, это грозило путевкой в дурдом.

– Мой отец, в прошлом командир корабля ТУ-154, несколько раз наблюдал такие объекты. Однажды в рейсе, рассказывал он, экипаж увидел НЛО, летевший параллельно их лайнеру. Они даже погасили свет в салоне, чтобы пассажиры все разглядели. Объект этот молниеносно изменил курс на 60 градусов и на скорости около 5 тысяч километров в час исчез.

– Да, наиболее достоверная информация об НЛО исходит от летчиков, моряков, военных. Многие описания схожи. Иногда эти объекты, сближающиеся с самолетами, четко видны на наземных локаторах, а экипажи их не видят, иногда – наоборот. К сожалению, результаты большинства встреч с НЛО не исследовались, а оседали в архивах различных ведомств. Возможно, когда-нибудь завеса секретности над этими архивами приоткроется, и мы узнаем, что таинственные НЛО следили за советскими самолетами и в военное время. Рассказывают, что советские летчики и очевидцы с земли наблюдали во время Курской битвы в небе, кроме своих и вражеских самолетов, еще и некие загадочные объекты…

– А есть ли у вас свидетельства тех, кто путешествовал во Вселенной?

– В России, по моим данным, не так уж много таких людей. Их объединяет то, что, возвратясь на Землю, они начинают замечать в себе изменения в физиологическом, умственном плане, иногда приобретают какие-то новые навыки, умения, знания, но рассказывать о своем путешествии по Вселенной чаще всего не могут, т. к. все пережитое ими «там» стерто из их памяти. Так, одним из первых и, пожалуй, самым интересным, на мой взгляд, контактеров был Виктор Петрович Кострыкин. В районе горного селения Хушто-Сырт он встретил нечто, кардинально изменившее его жизнь. Сначала он увидел необычно яркий метеорит, падающий прямо на него. Но взрыва не произошло. А вскоре в полной тишине состоялась и необычная встреча. Это было существо в серебристом комбинезоне с него ростом. За пригорком на площадке, куда его позвал незнакомец, стоял огромных размеров дисковый аппарат, по периметру которого светились отверстия – выходы каких-то труб… Очнулся он утром уже в другом месте… А вскоре Кострыкин начал открывать в себе невероятные способности. Стал слышать на большом расстоянии, читал мысли, находил утерянные или спрятанные предметы, без ключа открывал замки, силой мысли заводил двигатель автомобиля. Ему стали подчиняться животные и птицы. Появилась способность снимать боль. Даже удалось поднять нескольких тяжелобольных. Со временем эти способности стали угасать…

– Но все-таки пользу или вред несут эти контакты нам, людям?

– До конца это еще не выяснено. Среди пришельцев есть «хорошие парни», есть и «плохие». Существуют неопровержимые доказательства их вмешательства в здоровье людей. Хорошо известен факт, когда Людмиле Знищенко такие «космические хирурги» из мышцы ее бедра сформировали почку взамен той, которая была удалена в результате операции много лет назад. Том у есть документальное подтверждение: история ее болезни. За последнее время появился целый ряд статей о людях, утверждающих, что их похищали инопланетяне и после ряда лабораторных опытов на инопланетных кораблях вновь возвращали на Землю. Кстати, забирают не только людей. Когда я была в Лос Анджелесе, мне показывали жутковатые «плантации»: лежат коровы, у них удалены вымя, глаза, уши, язык, внутренние органы. Причем все удалено без кровинки, похоже, лучом лазера. У людей берут кровь, щитовидку. Очевидно, «они» выводят какой-то генофонд. Об этом я слышала от моего друга Кори Увейда, который оказался в роли подопытного с девятилетнего возраста. Он рассказывал, что смутно помнит корабль, необычных людей, забирающих его внутрь НЛО. Затем полный провал в памяти… Очнулся на земле в лесу. Родители утверждали, что отсутствовал он около двух суток. С той поры Кори считает, что с ним стали происходить необычные вещи: попадая в сложные ситуации, он всякий раз слышал, что кто-то диктовал выход, – и Кори выживал. Кори не мог понять, что происходит с ним, до тех пор пока не обнаружил у себя под кожей за ухом твердое образование. Будучи в Москве, Кори согласился на предложение профессора В. Репетюка провести обследование в Институте мозга. Действительно, у Кори Увейда было обнаружено инородное тело, щупальцами уходящее в мозг. Таких обращений к врачам-хирургам сегодня насчитывается более 200! При обследовании людей были обнаружены, а затем и изъяты из различных мест тела имплантированные предметы неизвестного происхождения.

– Тем не менее это всего лишь рассказы очевидцев! Понятно, что инопланетная техника развита настолько, что земными методами пришельцев не обнаружить. Но неужели у них до сих пор не было ни одного крушения, катастрофы или аварии, в результате которых мы бы имели неоспоримые доказательства их присутствия на Земле?

– Места крушений НЛО есть, только они засекречены. Я знакома с командующим ВВС на Аляске Венделом Стивенсом, одним из самых известных уфологов мира. Он в 1947 году первым прилетел на место катастрофы упавшей «тарелки» в Нью-Мехико. Он показал мне кусочек потерпевшего крушение НЛО. Эта пластина сжимается в ладони, а когда отпускаешь, она расправляется в исходное положение.

– Если так много доказательств существования НЛО, почему до сих пор нет серьезных контактов с «братьями по разуму»? Кто-то из официальных структур сегодня занимается этой проблемой?

– Государству давно пора обратить серьезное внимание на эту проблему. Есть несколько военных исследователей, которые занимались сбором информации о летающих объектах по приказу министра обороны. В НИИ ВВС этим вопросом занимался Василий Алексеевич Алексеев, генерал-майор авиации. Насколько я знаю, затем эта информация передавалась в Генеральный штаб.

– Не так давно вы стали вице-президентом Международного центра Рерихов. Это помогает в вашей работе?

– Рерих не только видел НЛО, но и обладал знаниями, у порога которых человечество еще только стоит. Как-то его спросили: «Что может сделать человек для человечества?» Он ответил: «Самый большой подарок, который человек может принести человечеству, – это улучшить самого себя».

2003 г.

Тамара Семина, народная артистка России

Россия таланты не любит

Когда-то очень давно в одной телевизионной передаче актрису Зою Федорову спросили: «Кто из молодых киноактеров кажется вам наиболее способным, интересным, кто вам более близок?» Чуть подумав, она ответила: «Тамара Семина». Тогда путь молодой актрисы только начинался. Еще не вышли «Вечный зов», «Трактир на Пятницкой», «Одиноким предоставляется общежитие», «Тайна записной книжки» и многие-многие другие фильмы с участием Тамары Семиной. Сегодня она – народная артистка России, всенародная любимица. С Тамарой Петровной мы встретились в Доме кино. Сначала ее снимало телевидение, затем одолевали поклонники с просьбами дать автограф, потом дошла и моя очередь, и мы уединились в тихом уголке.

– Тамара Петровна, вас просто разрывают на части: пресса, телевидение, поклонники. Вы не устали от популярности?

– Популярность – одна из составляющих этой профессии. Я же сама сделала этот выбор, меня никто не заставлял.

– Как это произошло?

– Абсолютно случайно. В профессии, кстати, как и в кино, много случайностей. Школу я закончила в Калуге и должна была по желанию моих родителей поступать в Калужский пединститут. Но из Калуги я сбежала: уехала в Москву учиться на артистку. Дома был большой скандал. В сердцах мама бросила: «Чтобы ноги твоей дома не было. Не хватало еще такого позора: дочь – артистка». Но я проявила характер и вместо пединститута поступила во ВГИК. И практически сразу начала сниматься в кино: в эксцентрической комедии «Человек за бортом» сыграла главную роль. А потом, уже на втором курсе, у меня была настоящая большая картина «Два Федора». Тогда же пришел и первый успех, и мама меня простила.

– Значит, ваша семья не имела никакого отношения к искусству. Откуда тогда у вас было ощущение, что свой талант обязательно нужно нести людям?

– Семья, действительно, не имела никакого отношения к театру, кроме разве что моего деда Колечкина, которого за веселый нрав прозвали Артистом. Он был большим затейником, очень веселым и красивым человеком. Наверное, я пошла в деда.

– Вами сыграны сотни ролей. Какая из них вам ближе всего?

– Я люблю всех своих героинь.

– Бывает, что актеру лишь однажды выпадает счастье соприкоснуться с таким литературным материалом, как «Воскресенье» Толстого, и получить такую роль, как Катюша Маслова. Но потом были и другие прекрасные, порой неоднозначные, но всегда очень достоверные героини. Такие, как Анфиса в «Вечном зове». На мой взгляд, вы не только прекрасно чувствовали характеры своих героинь, раскрывали в обычном яркое и неповторимое, делали типичное личным, но и всегда старались оправдать своих женщин. Откуда такое знание жизни?

– Это необъяснимо. Например, когда снимали «Вечный зов», то после сцены встречи Анфисы и Кирьяна на вокзале, когда он приезжает без ног, люди из массовки меня спрашивали: «Откуда ты знаешь, как встречали поезда с фронта, как ждали своих близких из госпиталей? Ты же не могла видеть всего этого!» Потом ко мне подошла наша актриса Валя Владимирова: «Боже, что ты со мной сделала! Я думала, ты бросишься под колеса поезда». А я: «Я же не Анну Каренину играла». Это все как-то интуитивно. Я так это чувствовала. Жила их жизнью. Наверное, поэтому я в этой профессии.

– Известны ли вам случаи, когда ваша игра оказывала прямое воздействие на зрителей?

– Я знаю конкретные судьбы, которые перевернулись после просмотра картины «Расскажи мне о себе». Однажды мы снимали очередную картину в поселке Корчуха Костромской области. И вдруг ко мне подходит одна женщина-лесоруб, хватает меня за грудки: «Паразитка, что ты со мной сделала!» Я не пойму, в чем дело, объясняю, что впервые ее вижу. А она мне: «Ты ж мне всю жизнь перевернула: я смотрела картину – это же я». И такое случалось довольно часто. Перед тем как играть, я много готовлюсь, поэтому, наверное, и попадаю в ту или иную судьбу. После картины «День счастья» случилось много радостных, приятных событий в жизни моих зрителей и поклонников. Мне даже довелось быть посаженной матерью на свадьбе.

– Сегодня поклонники пишут?

– Я получаю письма из всех уголков страны – от Калининграда до Сахалина. Со многими поклонниками переписываемся. Есть у меня, например, такая Лариса из одной станицы Краснодарского края. Мы с ней много лет переписываемся. Она поздравляет меня с каждым праздником, даже семейным. Народ не оставляет меня одной.

– Приходилось ли вам когда-нибудь отказываться от роли?

– Я отклоняю предложения, которые грозят мне непрерывными повторениями. А когда сценарий по душе, я соглашаюсь.

– Как складываются ваши отношения с театром?

– Так сложилось, что в театре уже давно не играю. В свое время в Театре Киноактера мне довелось сыграть много интересных ролей: Катерину в «Грозе», Валечку в «Русских людях». Кстати, эта пьеса, которую Симонов написал специально для Валентины Серовой, была для меня тоже исторической страничкой. В свое время Серова играла в ней главную героиню. Но прошли годы, и она стала играть уже другую роль. Главной героиней стала я, а Серова все пыталась меня научить, как надо играть. Но не тут-то было! Я не только не поддавалась Серовой, но и вступала в спор с самим Симоновым.

– С таким независимым характером, вам, наверное, непросто приходилось на съемочной площадке, ведь известно, что актерская профессия подневольная?

– Я не согласна с утверждением, что актер – подневольная профессия. Думаю, что режиссер больше зависит от актера. От того, правильно ли режиссер сделает выбор, не ошибется ли, на 90 процентов зависит успех спектакля или картины.

– Одна известная актриса на вопрос «в чем секрет ее успеха» в порыве откровенности отвечала, что во время кинопроб она спит с режиссером, а во время съемок – с оператором. Вы почти полвека в кино. Как вы думаете, обязательно ли одаренный человек сам пробьет себе дорогу?

– Никаких преград нет только у серости и бездарности. Таланты, как правило, скромны, никогда о себе не говорят. Посмотрите, кому дают ордена и звания в нашем кинематографе! Как правило, троечникам и серости, тем, кто даже не снимается, а из картины в картину просто фотографируется. Таланты не кричат, они даже шепотом не говорят о себе. И это касается не только кино. В старших классах, например, у меня преподавал литературу Булат Шалвович Окуджава, для которого Калуга тогда была ссылкой. Я вспоминаю, как его гробили! Как допекали, почему он не по программе ведет уроки! И таких примеров множество.

– Судьба подарила вам счастье знать Окуджаву! Она не сводила вас вновь, когда вы уже стали популярной актрисой?

– Это была удивительная встреча. После премьеры фильма «Воскресенье» в Ленинграде мы с друзьями решили отпраздновать это событие и собрались в одном доме. Я готовлю стол, и вдруг раздается звонок в дверь. Меня попросили открыть, – а на пороге стоит Булат Шалвович. Я страшно растерялась. А он мне так нежно: «Том, что ты так испугалась. Я уже не педагог, к доске не вызову, урок не спрошу. Ты уже не ученица, а знаменитость. Боже, как ты сыграла!» Так мы снова встретились. Потом дружили всю жизнь.

– Как вам живется сегодня?

– Легко и весело. Я – народная артистка. Пенсия – ниже прожиточного минимума. Я ни в чем себе не отказываю.

– Понимаю вашу грустную иронию. Трудно «утопать в роскоши», когда государство так заботится о тех, кто стал частью нашего прошлого.

– Это благодарность нашего государства, которому киноактеры приносили миллиардные доходы.

– Со всех сторон нам то и дело твердят, что мы живем в рыночных отношениях. Когда на кино– и телеэкранах проходят фильмы с вашим участием, вы хоть что-нибудь получаете?

– Мы не имеем абсолютно ничего, ни копейки.

– Как вы думаете, бедность чему-то может научить?

– Больше смеяться по этому поводу. Другого выхода нет.

– Вы никогда не уставали от творческой жизни? Хотелось покоя, стабильности?

– Я сделала выбор на всю жизнь. Стало быть, это – мое. Я – актриса, я – в кино, я – в театре, я – со зрителем. Я тоскую без зрителя. Когда я встречаюсь со зрителем, я вижу, как меня ждут и любят.

– Тамара Петровна, у вас так задорно горят глаза, что, если бы не ваша мудрость, можно было бы подумать, что я разговариваю с молоденькой девушкой. Какой возраст в жизни женщины вы считает лучшим?

– Когда мне задают вопросы о возрасте, я делаю паузу и считаю, сколько мне лет. Я действительно не кокетничаю. Я не козыряю возрастом, но и не прикидываюсь молоденькой. Я не иду ни на какие новомодные ухищрения: эти безумные урезки, подтяжки, гели в губах. На многих после этих операций смотреть невозможно, – они теряют свой шарм, очарование. Не хочу. Я из другого жанра. Когда я прихожу на грим, гримеры ищут на мне шрамики от таких операций. А их нет. Многим это нравится. Мне непонятно, почему женщина так хочет оставаться на уровне 20–30-летней. Ведь жизнь с каждым годом так интересна: ты становишься новой, в тебе появляется что-то другое. Сколько ни делай таких операций, куда деть руки, куда спрятать свою шею, а глаза, которые стали тусклыми? Я стараюсь заряжать себя на добро, хорошее настроение и даже на хорошую погоду (никогда ее не браню). Все идет как надо, и я – дитя природы.

– Вы считаете себя везучим человеком?

– Скорее, я – человек, который сам себе мешает и сам себе все портит. Часто наступаю на собственные грабли.

– И все-таки, что заставляет вас все эти годы преодолевать и невостребованность, и периоды депрессий, неудач, безденежья? Откуда у вас, хрупкой женщины, столько сил, такая несгибаемая стойкость, воля?

– Просто я не потеряла интереса к жизни, иначе я бы давно загнулась. Ну, а если вы хотели, чтобы я вам поплакалась на жизнь, то – не дождетесь. Я все равно счастливая…

Беседа подходила к концу. Мы попрощались. Глядя вслед актрисе, я подумала, что она никогда не постареет, потому что азарт, с которым живет и работает Тамара Семина, очень высокого накала. Она и в жизни, как на экране, подвижная, обаятельная, искренняя, живая. И очень молодая. А молода она не только потому, что молодо выглядит, а потому что не потеряла интереса к жизни. Она не потеряла дара удивляться и удивлять нас. Потому что у нее настоящий талант. А талант – это Божье поручение. И она несет его достойно, несмотря ни на что.

2002 г.

Николай Сличенко, народный артист СССР

С удовольствием взлетел бы на лошадь

Представлять Николая Сличенко – одно удовольствие. Редкое сочетание удивительного голоса, мужского обаяния и артистического таланта сделали его всенародным любимцем. Для миллионов он – само олицетворение цыганского народа, его души, страсти, огня.

Николай Сличенко – бессменный директор и художественный руководитель знаменитого цыганского театра «Ромэн» – единственного профессионального театра в мире. Мы встретились с ним в театре перед началом спектакля.

– Николай Алексеевич, как сегодня живется вашему театру?

– Трудно, как и многим другим. Маленькие зарплаты, трудности с драматургией. Спасает любовь – к театру, к зрителям, к людям своей профессии.

– Как решаете кадровые вопросы? Где сегодня ищете молодые таланты?

– Тридцать лет назад у нас была своя студия на базе музыкального училища им. Гнесина. Она существовала четыре года, но эта подготовка обеспечила наше движение вперед на многие годы. Во время гастролей по стране мы нередко просматривали одаренную молодежь. Понравившихся приглашали служить в театр. Я лично договаривался с родителями, поручительствовал.

– Интересно, а блондина можно увидеть на вашей сцене?

– Конечно, но для этого должен хорошо постараться гример.

– Вы хотите сказать, что в труппе театра только цыганские артисты?

– Есть несколько артистов других национальностей, которые на протяжении нескольких десятилетий украшают его сцену. Но большинство – цыгане.

– Давненько не бывала у вас. Вот злые языки говорят, что прогресс коснулся и вашего театра и цыгане тоже начали петь под фонограмму.

– К счастью, это всего лишь слухи. «Ромэн» – музыкально-драматический театр. Это означает, что наши актеры должны владеть не только словом, но и обладать голосовыми данными.

– Вы прошли все стадии творческого роста: от артиста вспомогательного состава до главного режиссера и художественного руководителя. Так с чего начинается режиссер?

– Думаю, режиссер начинается не с поступления на режиссерский факультет и даже не с получения диплома о его окончании, а лишь с того момента, когда у него появится своя тема в искусстве, свое отношение к жизни, свой взгляд на все, что совершается вокруг.

– Вам нелегко приходилось в жизни?

– Я многое пережил. Рано остался старшим в семье – в войну на моих глазах фашисты расстреляли отца. Трудно пришлось и в послевоенное время. Днем работал в колхозе, ну а вечерами – какие цыгане без танца и песни! Тогда я впервые услышал про цыганский театр. Вот бы туда попасть! Эта неведомая сила так неудержимо влекла меня в Москву, что соседи собрали деньги на билет – в один конец. Так что отступать было нельзя. К моему удивлению, меня сразу приняли… Началась совсем другая жизнь. Я попал в коллектив потрясающе интересных людей. Их давно уже нет, но я до сих пор у них учусь. Теперь могу сказать: театр дал мне все.

– Мне рассказывали, что на репетиции вы никогда не повышаете голоса. Разве режиссер не должен быть диктатором?

– Порой тихоня страшнее крикуна. На репетициях же все случается. Бывает такой накал страстей, что даже дышать спокойно невозможно. Но я всегда помню: если уж ты все-таки решился повысить голос, ты должен знать, про что кричишь, и никогда не позволять себе оскорбительных форм по отношению к актерам.

– Поняла, вы – интеллигентный диктатор.

– Уверен, совсем не обязательно навязывать свое мнение окружающим. Есть иные пути, к примеру, человека всегда можно убедить во время душевной беседы.

– Интересно, а в семье вы диктатор?

– Ну, какой я диктатор! В семье я просто дед. У меня трое детей, пятеро внуков, одна правнучка.

– Какая ваша главная обязанность как семьянина?

– Всех любить!

– Не сомневаюсь, ваши близкие вас тоже очень любят. Хочу рассказать вам об одном, думаю, не известном вам давнем эпизоде из жизни вашей семьи. В небольшом подмосковном поселке, где мы проводили лето, моя сестра подружилась с девочкой по имени Тамила. Они были вместе все лето. А однажды за Тамилой пришел ее папа. В нашем саду собственной персоной стоял сам Николай Сличенко во всем своем великолепии: молодой, красивый и такой простой, доступный. От неожиданности мы остолбенели. Потом моя сестра часто бывала у подружки и видела, что дочка относилась к отцу с таким же восторгом, как и мы, скучала без него. Однажды даже забила картофелину в глушитель – в надежде, что машина не тронется и папа останется с ней. Как сложилась судьба Тамилы?

– Тамила некоторое время служила в нашем театре, потом жила в Америке. Она давно ушла в самостоятельное плавание: поет, работает со своей программой, совмещая все это с воспитанием сына.

– В цыганской семье живут по вековым традициям, где есть почтение, уважение, любовь, взаимопомощь, тесная связь поколений. Сегодня на наших глазах рождается новая звездочка по имени Николай Сличенко, ваш внук. Вы помогаете ему пробиться?

– Когда Николай поступил в ГИТИС, я предложил прослушать его, помочь, но он категорически отказался. Сказал: «Хочу попробовать сам!» Тогда меня это поразило. Но в институт он поступил. Без блата, без всяких звонков с моей стороны. Так же самостоятельно попал на телевидение.

– Младшее поколение уже не такое, каким были вы?

– Конечно! Но так было испокон веков. Меняются времена – меняются люди!

– В духе цыганской традиции и похищение невесты. Вы тоже когда-то украли свою будущую жену?

– Нет. Мне эта традиция не нравится. Так что должен вас разочаровать: невесту не крал, но это не помешало прожить нам вместе почти полвека.

– Когда семья собирается вместе, вы поете?

– Конечно! Какое застолье без песни!

– А какие песни самые любимые?

– Люблю Есенина.

– Кстати, вас часто сравнивают с Есениным. Вы разные с ним по крови, но вы оба – сыны и певцы России.

– Есенин – это чудо. Я часто думаю: если б он не отказался от Бога, может, он и не ушел бы так рано из жизни.

– Есенин – это очень русский характер. Вы же сын – древнего народа, ветром скитаний развеянного по всем странам. Что же такое цыганский характер?

– У нас так же все индивидуально, как и у любого другого человека: то, что тебя волнует, чем ты живешь, становится частью тебя. Долгое время я играл Федора Протасова в спектакле «Живой труп». Мне очень интересен и близок этот характер – жертвенный, глубокий. А ведь, как известно, Протасов – русский.

– Николай Алексеевич, мужчинам не принято делать комплименты, но не могу удержаться: вы в прекрасной форме. Как при такой занятости, ответственности, напряженном режиме вам удалось сохранить свой талант и очарование?

– Силы у внуков занимаю. Пытаюсь себя держать в форме, хотя особенного ничего не делаю. Главное – никогда ни в чем не позволять себе перебора.

– Вы курите?

– Бросил.

– А рюмочку позволяете?

– Редко.

– Ну а в день рождения поднимете бокал?

– Придется. Друзья придут. Их у меня много.

– Ни о чем не жалеете? Никогда не хотелось все бросить и уехать в табор?

– Их теперь нет. А жаль. С таким удовольствием взлетел бы на лошадь, а потом к костру – в табор, да с песней! А если серьезно, то итогов не подвожу. Просто люблю жизнь, и, как мне кажется, жизнь любит меня!..

2005 г.

Юрий Степанов, актер

Никогда не привыкну к Москве

Когда впервые увидела Юрия Степанова в кино, подумала, что где-то уже встречалась с ним в жизни. Уж очень он отличался от тех секс-символов и плейбоев, которых так активно навязывают в последнее время с экранов телевизоров. Степанов был другим: внешне простым, совсем не светским и вместе с тем мужественным и настоящим. Он был своим. Может, потому что прошел непростую школу жизни и до того, как стать артистом, был и каменщиком, и плотником, и трактористом.

А потом пришло печальное известие: Юрий Степанов погиб в автомобильной аварии, возвращаясь домой на такси после спектакля «Три сестры». Актеру было 42 года…

Это интервью я взяла у Юрия несколько лет назад. Он был полон сил и творческих планов…

– Юрий, вас не часто встретишь дающим интервью. Вы не публичный человек?

– Для молодых актеров, которые резко начинают, публичность – одно из испытаний. После фильмов «Время танцора» и «Гражданин начальник» я довольно часто давал интервью. Скажу честно, мне было приятно что-то от себя сказать людям. Но когда моим мнением стали манипулировать в угоду той или иной ситуации, я испугался. Эти аспекты заставили меня быть осторожным.

– Откуда такой легкий «говорок»?

– Это даже и не «говорок», а настоящий «говор». Это у меня из Сибири, где я родился и вырос. В институте я пытался с этим бороться. Все напрасно. Это происходит на генном уровне.

– Сибирь – это всегда характер. Он есть?

– Сибирь – это принципиально другой регион. Можно сказать, другая страна. Иные люди. Суровый климат формирует характеры людей. Когда на улице минус 50, человек становится лаконичным, рациональным в своем поведении. К примеру, охота в таких непростых условиях – серьезное дело, промысел. В Москве же все по-другому.

– Но теперь вы – москвич. Как вам столичная жизнь?

– Впервые в Москву я попал в 1986 году, будучи уже зрелым человеком. (Я учился в театральном училище в Иркутске.) Тогда меня как молотком по голове ударили. Помню, когда я впервые спустился в метро, никак не мог понять, куда так рьяно стремится толпа и почему при этом все толкаются, ругаются и грызут друг друга. Это потом уже я начал понимать, что такое поведение диктуют условия жизни. Мне было довольно трудно здесь адаптироваться. Москва – это отдельная страна. Думаю, я никогда не привыкну к этому городу.

– Не потому ли, что вы – индивидуалист по натуре. Говорят, уже проживая в Москве, вы какое-то время обходили метро стороной и предпочитали ездить на велосипеде?

– Мой друг-канадец подарил мне по тем временам очень мощный велосипед. На нем изъездил всю Москву, меня даже на Мосфильм на велосипеде пропускали. С собой в сумке у меня всегда было все необходимое, чтобы переодеться. Так что жизнь на велосипеде была интересной, но случались и инциденты: однажды я столкнулся с «Мерседесом».

– И ваши поездки на велосипеде закончились?

– Нет, это у хозяина иномарки были проблемы, и он прекратил ездить на «Мерседесе».

– У вас какое-то особое пристрастие к велосипеду. В спектакле «Двенадцатая ночь» ваш сэр Эндрью в одной из сцен тоже выкатывался на велосипеде. Но, думаю, теперь вы можете позволить себе не только велосипед, ведь за последнее время вы получили столько премий и наград!

– Да, кино дало возможность приобрести машину и крышу над головой. В этом помог и театр, где я честно зарабатываю деньги, на которые могу купить какие-то вещи и продукты для своей семьи.

– А как вы оказались в Мастерской П. Фоменко?

– Театром заболел еще в детстве. Поэтому путь у меня был один: Иркутское театральное училище, потом ГИТИС – курс Петра Наумовича Фоменко, куда я пришел в 1988 году пробоваться на общих основаниях. Прошел все туры. Так я оказался на курсе Петра Наумовича, из которого впоследствии и родилась Мастерская П. Фоменко.

– Актеры вашего театра обладают какими-то своими, особыми интонациями, тяготеют к тщательной проработке сюжетных линий и характеров. Это чувствуется и в вас.

– Петр Наумович великолепно чувствует природу актера, его индивидуальность. Мы – его дети. Он в ответе за нас. Что бы ни случилось, знаю, он всегда первым придет на помощь, встанет за нас горой. Потому что он – наш Учитель. Поэтому я здесь.

– Как ваш руководитель, который ставит Пушкина, Го гол я, Толстого, Тургенева, относится к тому, что вы снимаетесь в кино, где основные действующие лица – от криминала?

– Петру Наумовичу важно знать, куда и к кому идут его дети. Когда у меня появился сын, я понял его: если я хочу, чтобы мой ребенок занимался каким-то видом спорта, я не отдам его к молотобойцу, который будет выбивать ему мозги. То же самое происходит и с нами. Я вижу, что у нашего Мастера есть необходимость в нас.

У меня был период, когда я активно снимался в кино, и Петр Наумович меня понял и отпустил. Думаю, для него это было больно. Отпускать всегда больно. Я это прекрасно понимаю. Но он отпустил, а потом принял обратно.

– А как вы сами совмещаете в себе такие разные планы – кино, сериалы, театр?

– Все определяется спросом публики. Я не прочь сниматься в хорошем кино. Но ведь я не стою за прилавком, я – актер. Я зарабатываю только своей профессией. И если у меня нет выбора, значит, я должен отказаться от всего? К сожалению, сегодня сериалы – единственная окупаемая вещь на телевидении. И в этой струе я участвую. Я зарабатываю деньги.

– Ваш следователь Пафнутьев из сериала «Гражданин начальник» – это стопроцентное попадание в роль. Одна моя знакомая адвокат говорила: «Следователей спинным мозгом чую. Вот Пафнутьев – настоящий следователь». Откуда такое знание материала?

– В этой роли многое от моего отца. Он не был следователем – он был директором совхоза. Его судьба сложилась трагически: его убили за его же идеи. Он учил меня стрелять, рыбачить, держать в руках топор, строить что-то. Но в нравственных моментах он учил меня только собственным примером. Он шел по жизни без всяких резиновых моментов и компромиссов. Для него это было ниже его достоинства. Таков мой Пафнутьев. Честно скажу, в работе над ролью я не пропадал в прокуратурах, ни за кем не наблюдал. Конечно, у нас были консультанты и эксперты. Но перед каждым рабочим днем мы с нашим режиссером Николаем Досталем подолгу сидели и думали, что – возможно, что – нет. Потому что Пафнутьев – человек, которого можно занести в «Красную книгу».

– Не слишком ли идеализировали вы образ Пафнутьева? Есть ли такие в наше время?

– Меня часто спрашивают об этом. Думаю, если их и нет, то почему бы к этому не стремиться. Но, уверен, такие есть. И их много. Кстати, я разговаривал на эту тему с людьми, которые зарабатывают деньги нетрадиционным путем. Они мне сказали: «Всегда так было: кто-то убегает, кто-то догоняет. Но есть какие-то общечеловеческие моменты, общие понятия о чести и достоинстве. Когда тот и другой отойдут от дел и встретятся на берегу реки, смогут ли они подать друг другу руку».

– Вы хотите сказать, что общаетесь с представителями криминального мира?

– У меня много знакомых из этой среды. Скажу честно, мне приятнее общаться с ними, чем с так называемыми новыми русскими, потому что эти люди не срезают углы в своих действиях и поступках.

– Неожиданное признание из уст благородного следователя, которому преступники устраивали разные испытания и даже топили в ванной.

– Я вырос в далеком сибирском поселке Тайтурка, где много тех, кто свое уже отсидел. Это было непростое окружение. Каждый день мне приходилось отстаивать свое «я». Так что директорским сынком никогда не был. Сегодня в криминале у нас смешалось все. Разве те вальяжные люди, которые продают недра России на аукционе – не криминал! А ведь это моя нефть и мой лес. Я не хочу, чтобы они продавались. С такими людьми мне неприятно общаться.

– Значит, участие в сериале «Стилет» – скорее, закономерность, а не любопытство. Думаю, вы легко справились с задачей сыграть бандюгу Лютого.

– Наоборот, было сложно. Мой Лютый – своеобразный борец за справедливость в окружении мафиозных группировок. Я никогда не путаю реальную жизнь и кино, ведь кино – это довольно деликатное дело. Я всегда чувствую ответственность перед теми, кто тебя будет смотреть. Даже бандитом я не матерюсь на экране, не произношу разные зловредные слова, потому что понимаю: кому-то это будет неприятно и непонятно.

– Юрий, вам интереснее перевоплощаться или играть те роли, которые близки вам?

– Перевоплощение – это всего лишь нюанс. Если бы я полностью перевоплотился в Пафнутьева, я бы бросил театр и поступил на юрфак. Но я – актер. Моя профессия – обмануть, предложить зрителю поверить в этого человека. Когда я играл Пафнутьева, я же не спрашивал у жены дома документы, не расследовал, где она была без меня. Есть работа, есть семья, есть жизнь. Кто-то из голливудских актеров, чтобы сыграть пьяного, начал выпивать. Когда его спросили: «Что ты так пьешь?» Он ответил: «Вхожу в образ». «А ты играть не пробовал?» – удивились коллеги. Кстати, пьяного на сцене играть очень сложно. Это можно сделать только нюансами, которыми всегда виртуозно пользовались в работе Леонов, Борисов, Смоктуновский. Это профессионалы высочайшего уровня.

– После работы над ролью вы становитесь мудрее, опытнее или, наоборот, она вас разрушает?

– Любая роль – своеобразная история голодания: из этого состояния надо выходить постепенно. Моменты реабилитации есть после любой работы. Нужно отойти и посмотреть со стороны. Но это касается только кино. Там можно сделать работу, что-то положить в багаж, взять какой-то опыт и забыть. В театре же все иначе. Каждый день все по-другому. О том, как сыграть сегодня, надо думать постоянно.

– Ваши герои не обладают героической внешностью, тем не менее, они – настоящие мужчины. Может быть, из-за гена порядочности, который все реже мы встречаем в наших мужчинах, в вас влюбляются женщины всех поколений. Как вы относитесь к этому?

– Мне смешно видеть, как какой-нибудь красавчик рассказывает, как тяжело бремя славы. Для меня подобные жалобы – только кокетство, не более того.

– А вдруг это настоящая любовь?

– Честно говоря, не знаю, что такое любовь, что такое счастье. Не могу дать каких-то конкретных определений. Когда в моей жизни появилась моя будущая супруга Ирина, я подумал, что это опять какой-то виток отношений. Но я по-настоящему забуксовал. Понял: это надолго. Сегодня я знаю, что просто не могу без этого человека. Когда я просыпаюсь, у меня есть необходимость видеть ее, разговаривать, целовать. Этим я все объясняю. Когда-то мне мама сказала: «Когда ты будешь ходить с удовольствием на работу и с работы домой, то знай: на данный момент у тебя все хорошо». Пока все это у меня есть…

2003 г.

Виктор Сухоруков, народный артист России

Я – царь, солдат и урод в одном лице

Сегодня Виктор Сухоруков – один из самых востребованных актеров Российского кинематографа. А ведь его актерская карьера началась по большому счету после сорока! Сегодня в его творческой копилке более 80 ролей. Зрителям он полюбился прежде всего по фильмам «Брат» и «Брат-2», «Антикиллер», «Бедный, бедный Павел», «Сказ про Федота-стрельца», «Любовь зла», «Остров» и многим другим.

– Спасибо, Виктор, что так скоро откликнулись на мое предложение, да и пришли вовремя, что, должна заметить, звездам несвойственно!

– Не люблю я это слово – «звезда»! Оно какое-то развратное, скользкое, неживое. Мне больше по душе другие определения – любимый народом, знаменитый, талантливый, известный, неординарный и даже странный, если хотите. А слово «звезда» – тьфу!

– Как вам будет угодно! Только в народе вас все равно считают звездой! К примеру, когда я поделилась с друзьями, что собираюсь на встречу с вами, это вызвало бурю эмоций! Моя подруга попросила поинтересоваться у вас, не собираетесь ли вы воплотить образ героя-любовника. А давний приятель-афганец дал наказ разузнать, увидим ли мы вас на экране в военной форме?

– Передайте привет своим друзьям, Марина! Спасибо им за интерес к моему творчеству. Подруге скажите, что с удовольствием попробовал бы себя в эротических сценах. Только вот приглашений на такие роли пока не поступало. Жаль, конечно. Но что поделать – не Ален Делон я!

А вот интернационалиста своего можете порадовать! Недавно закончились съемки фильма «Агитбригада «Бей врага!», где у меня главная роль – военного Никанора Васильевича Калинкина.

– Кто из режиссеров сделал вас военным?

– Все тот же Виталий Мельников, который когда-то разглядел во мне Павла I. В наше первую встречу мы проговорили с ним минут 40, после чего он сказал: «Павел у меня есть!» Пройдет немного времени, и Мельников встретит меня на очередном кинофестивале в Выборге и, похлопав по плечу, скажет: «У меня для тебя есть роль». Оказалось, когда он писал книгу воспоминаний «Жизнь, кино», у него возникла киноверсия под названием «Агитбригада «Бей врага!» Прочитав сценарий, я тут же позвонил и воскликнул: «Грандиозный сценарий! Обрыдался и обхохотался!»

Уверяю вас, таких положительных, смешных и в то же время трогательных персонажей, как Никанор, мне не доводилось играть! Я этой ролью отдаю дань замечательным актерам советского периода – Юматову, Лапикову, Ульянову, Зубкову, Алейникову, Крючкову, Кононову и многим-многим другим. И если кто-то в одном эпизоде разглядит в моем герое кого-то из них – это будет моя победа. Вот вам царь, солдат, урод – и все в одном лице.

– Вижу, ностальгируете вы по тому времени?

– Время от времени я задаюсь вопросами: «Почему долька арбуза была ярче и слаще тогда, чем сегодня? Почему халва была вкуснее? Почему манная каша, как казалось, давала некую здоровую силу. Почему все «там» было намного приятнее – по ассоциациям, по запахам, по каким-то другим вещам?» Все просто – потому, что я был молод.

– Вы родом из Орехово-Зуева. Эти места еще называют исторической Палестиной староверов. Вы случайно не из их потомков?

– Корней своих, к сожалению, я не знаю. Родился я в нормальной православной семье. В младенчестве меня крестили в ближайшей церкви, куда по утрам даже в советские времена тайком носили крестить младенцев. Так что я – человек верующий. Другое дело, что суета и динамика жизни не позволяют исполнять все каноны и правила православной жизни. А вера есть. И Бог есть… Это я знаю… Я всегда играю с верой – и бандита и праведника. Играя злодейство, я всегда говорю: «Го с поди, прости!» Иногда спрашиваю разрешения: «Господи, позволь».

– Приходилось ли расплачиваться за роли, неугодные Богу?

– Может, мой недавний инфаркт и есть расплата. И одиночество – тоже расплата…

– Одиночество или все-таки уединение?

– У меня придумалось другое слово – одинокость. Одиночество – это же понятие социальное. Уединенность – другое: уединился и потом вышел из уединения. Одинокость – это одиночество среди людей. Можно ведь быть и на демонстрации одиноким. И на параде, и на карнавале, и в мышлении, в фантазии, в понимании мира. Так вот, психологически чаще я одинок. Ну, а если говорить о творчестве, то тут применимо другое определение: индивидуалист. Даже будучи мальчиком, не хотел идти строем. Когда объявлялись конкурсы в пионерлагере, я сочинял рассказ в одиночестве, рисовал картины в одиночестве, на праздник цветов я создавал свой индивидуальный букет.

– Верить – значит жить в ожидании чуда! Это в вашей жизни случалось?

– Моя жизнь – сплошные чудеса судьбы. И в метриках загса, где меня регистрировали, они не были прописаны. Мне, простому пареньку из Орехово-Зуева, посчастливилось попасть в московский вуз, да еще и театральный. Чудом оказалось и то, что по распределению я оказался не где-нибудь, а в Ленинграде. Другое дело, что я сам себе мешал, разрушал – пил, но ведь я смог пересилить себя и бросить. Разве это не чудо? Так же и с кино. До сорока лет не снимали, в массовку не брали. А ведь я всегда был таким – талантливым, дерзким, импульсивным. Что случилось – не знаю, но только, когда сказал себе: «Все. Не пойду я больше в этот кинематограф», дверь и открылась. Не знаю, почему меня тогда не было в кино, а сегодня я есть. Все пришло странно, и неожиданно, и в конце концов победоносно. Чудо, что я вернулся в Москву. И то, что я сегодня вам интересен, тоже чудо! Разве не так?

– Вы сыграли огромное количество бандитов и разных отморозков. Вам пригодился тот жизненный опыт, когда вы жили в рабочей среде?

– Жизнь была разнообразной, но я никогда ничего не тащил оттуда в свои роли. Персонажей, о которых вы говорите, в детстве я как будто и не знал, и не видел. Я учился и заряжался пионерско-комсомольским задором. Читал «Пионерскую правду», ездил в пионерские лагеря, позже в стройотряды. Криминальная среда по большому счету мне была неизвестна. И в то же время, теперь это понимаю, эта уголовная среда охватывала весь круг моей жизни: помню, кто-то уходил, кто-то возвращался из мест не столь отдаленных, – кто за поножовщину, кто за паразитизм, воровство, за хулиганство. Но, несмотря ни на что, меня всегда тянуло к чему-то красивому: я любил кинотеатр, обожал наше советское кино, любил сказки, кукольный театр…

– Вот ведь какой парадокс: несмотря на огромное количество сыгранных вами отрицательных персонажей, мы вас любим. В чем секрет?

– В вашем вопросе – мой ответ. Я всего лишь играл, а не жил ими, не любил этих людей.

– Фильм «Остров» вызвал горячие обсуждения и в народе, и в прессе. Большинство сошлось в том, что ваш персонаж очень реален. В жизни общались с похожими людьми?

– Кто сказал, что кино должно быть реальностью? Кино – это иллюзия, искусство. А искусство всегда вымысел. Даже когда написано, что фильм создан на основе реальных событий. Все равно это комментарий к некой фантазии, к некой придумке человека. Так вот, мой Филарет – не реален. Он органичен. А роль – результат прожитой жизни. Если я это сделал, значит, я к этому подошел. Не было прототипа, не было специальной работы. Так сложилось. Думаю, удача роли Филарета – да простят мне мою нескромность – мой талант. Я рад, что зрители обратили внимание на этот фильм. Я благодарен им за дискуссию, за живое отношение к тому, что делаю.

– Сегодня, похоже, у вас начался новый период – положительных героев?

– Этот период, на мой взгляд, начался с фильма Говорухина «Не хлебом единым», где я сыграл некоего Дроздова, директора завода и любящего мужа.

– Когда вы пересматриваете свои фильмы, не возникает ли мысли, что сегодня что-то сыграли бы по-другому?

– Когда смотрю свои прошлые картины, я начинаю понимать, что все мои творческие накопления – опыт, какие-то актерские хитрости, даже штампы – это приобретения времени, а не моего дара.

– По вашему, талант и опыт – разные по природе?

– Конечно. Талант – это дар Божий. Практика же – это труд. А я страшный трудоголик.

– А если сегодня вам предложат сыграть какого-нибудь головореза, согласитесь?

– Однажды великую актрису Нонну Мордюкову спросили: «Чего ты все колхозниц играешь?» Она прекрасно, на мой взгляд, ответила: «Ну кто-то должен их играть! Если у меня это получается, почему я не должна это делать?» Поэтому, если у меня получается виртуозно сыграть всех этих жутких персонажей, этих чудовищ, и я даже получаю за это премии, то почему я должен отказываться? Меня ведь любят не за то, что я играю подлецов и негодяев. А за то, что я делаю это хорошо. Мне так кажется. Другое дело, если мне сегодня предложат сыграть какого-нибудь головореза, я, помня, что уже играл что-то похожее, посмотрю, а что там есть новенького, свеженького. А от тех, кого я уже когда-то нарисовал, я отказываюсь. Повторяться не хочется.

– А почему вас не видно в сериалах?

– Играть кабы как не умею, а для качественного исполнения в сериалах не хватает времени.

– Но там этого и не требуется!

– Потому меня там и нет.

– Тогда скажите, положа руку на сердце, почему не хотите осчастливить хотя б одну женщину?

– Почему вы думаете, что я не осчастливил ни одной женщины? По-вашему, пойти в ЗАГС и поставить штамп в паспорте – это сделать женщину счастливой? Уверен, встречаться с женщиной, дарить ей цветы – гораздо большее счастье, чем штамп в паспорте!

– А в любовь-то вы верите?

– Знаю, что она существует. Просто я не могу ответить взаимностью женщинам, которые меня любят. Так бывает в жизни…

– Виктор означает победитель. Чувствуете это в себе?

– Всегда считал себя упрямым. На деле же оказался победителем. Сегодня, впервые об этом говорю, я обрел главное качество – бесстрашие. Все у меня сложилось, получилось, образовалось, реализовалось. Я успел. Сегодня я плыву по течению, но река моя бурная. Много сил отнимает, Но я плыву – не барахтаюсь. Торжественно, гордо, с хорошими мышцами…

2007 г.

Георгий Тараторкин, народный артист России

Меня потрясла клятва Колчака!

Георгий Тараторкин создал целую вереницу театральных образов – от Петра Шмидта и Гамлета до Ивана Карамазова и адмирала Колчака. На его счету также не один десяток фильмов: «Чисто английское убийство», «Богач, бедняк…», «Открытая книга», «Рассказ неизвестного человека» и многие другие. Но все же для большинства поклонников и почитателей Георгий Тараторкин – прежде всего Родион Раскольников, которого он сыграл полвека назад в фильме Льва Кулиджанова «Преступление и наказание». Мы встретились с Георгием Георгиевичем случайно в небольшом театре «Около дома Станиславского», куда актер пришел как зритель вместе со своей семьей. Я подошла, и мы условились о встрече.

– Георгий Георгиевич, мама успела порадоваться вашим успехам?

– Я всегда ощущал мир своего дома, своей семьи. Родился я в Ленинграде. При всех сложностях послевоенного времени, на которое пришлось мое детство, я был счастливым ребенком. Мама бесконечно любила нас. Мой папа умер, когда сестренке было пять, мне семь, поэтому все заботы о нас легли на мамины плечи. Ей приходилось «тащить» нас – она была бухгалтером и всегда работала на двух-трех работах. Мама еле сводила концы с концами, но мы всегда были накормлены и опрятно одеты.

Не скажу, что был паинькой, но, залезая с друзьями на деревья, я всегда помнил, что озорство может закончиться порванными штанами, а они были единственными. У нас никогда не было никаких «потенциальных пап». Все было отдано нам. Только через много лет ко мне пришло понимание того, что мама осталась одна, когда ей было всего 30, – а это только начало начал для женщины. Все отдав, мама, когда ей было всего 50 лет, покинула нас – уснула и не проснулась.

К счастью, мама увидела не только «Преступление и наказание», но и другие мои работы. Что же касается успехов ребенка, то, думается, родителям всегда мало.

– Как получилось, что вы стали актером? Как вас закрутил театральный водоворот?

– Я никогда всерьез не мечтал об актерстве и в театре оказался достаточно неожиданно. Если бы мне не встретился на этой дорожке Зиновий Яковлевич Корогодский, мой учитель, главный режиссер замечательного в ту пору театра – Ленинградского ТЮЗа, – то я бы, наверное, не пошел по этой стезе. Когда на экзамене я начинал что-нибудь читать, Корогодский, видимо, ощущая мое полуобморочное состояние, после двух строчек говорил: «Спасибо, хватит! Приходите на следующий тур!». Уже потом, много лет спустя, он признался, что, когда он зачитал мою фамилию в списках по ступивших, рядом сидевшие педагоги на полном серьезе у него спросили: «Зиновий Яковлевич, а это вам зачем?» Не знаю, но чем-то я приглянулся ему.

– Видимо, он уже тогда разглядел в вас то, за что потом вас полюбили зрители – какую-то особую стать, внутреннюю интеллигентность, аристократизм манер. Кстати, откуда это в вас?

– Этот вопрос мне часто задают. Может, я вас и разочарую, но никаких корней, принадлежащих к дворянско-светским кругам, у меня нет. Мама у меня из Костромы, папа – из Тульской губернии. Думаю, в этом смешении кровей и есть явь и тайна русских корней. Ведь когда переворачиваешь красивый ковер ручной работы, то там можно найти много всяких крепко завязанных узелков.

– Как получилось, что никому не известный студент оказался на съемочной площадке у Льва Кулиджанова в роли Раскольникова?

– Меня взяли на эту роль не потому, что я был способнее или талантливее всех на курсе. Думаю, это удача, великое везение. В 1968 году я сильно заболел и на три месяца оказался прикованным к больничной койке. Таким Кулиджанов впервые и увидел меня на фотографии, сделанной моим приятелем. Видимо, Льва Александровича впечатлил мой болезненный и небритый вид, и после кинопроб он утвердил меня на роль Родиона Раскольникова. Вскоре начались съемки.

– Но вы были так молоды! Как вы входили в такой непростой мир Достоевского? Где черпали опыт?

– Единственное, что меня тогда роднило с моим персонажем, это возраст – на тот момент нам обоим было по 23 года. Но ведь в человеческой природе многое заложено. Наверное, и во мне есть что-то от Родиона Романовича. При необходимости можно растормошить и вытащить эти качества из самых глубин своей природы и сделать их на какой-то момент доминирующими. Это трудно. Порой мучительно. Есть такое понятие – сладостная мука. Это наиболее точно определяет твое существование в судьбе персонажа. На протяжении двух лет, пока продолжались съемки, я ни на миг не расставался с миром Родиона Романовича – с его мыслями и чувствами, его мучениями и сомнениями. Ну, а когда заканчивается работа, вместе с радостью приходит чувство опустошения, ведь ты расстаешься не только с ролью, а с человеческой судьбой своего персонажа. К счастью, спустя четыре года меня пригласили в театр Моссовета, где я вновь встретился с судьбой Раскольникова. А затем были Иван Карамазов и Иван Ставрогин. Я всегда храню верность тем принципам, которые вложил в меня Зиновий Яковлевич. А они, эти принципы, абсолютно не предполагают всей этой «звезданутой» дури. Дескать, теперь тебя все узнают, ты стал звездой! Это было чем-то стыдным, не имеющим отношения к профессии.

– С удивлением узнала, что одна из ваших работ – адмирал Колчак в Иркутском драматическом театре. Каким образом вы оказались в этом спектакле?

– Когда мне предложили сыграть Колчака, я и не думал соглашаться – все-таки Иркутск, пять тысяч километров от Москвы. Но я имел неосторожность погрузиться в материал и обнаружил, что, как и большинство из нас, я ничего не знаю о Колчаке, кроме расхожих предвзятостей и неправды. Я стал знакомиться с документами и просто обалдел! Колчак, оказывается, один из удивительнейших сынов нашего Отечества, для которого долг чести не был пустым звуком. Вот, к примеру, какие слова он произнес, принимая крест Верховной власти: «Обещаюсь и клянусь перед всемогущим Богом быть верным и неизменно преданным российскому государству, как своему Отечеству!» Государство и Отечество, как вы понимаете, это разные планеты. Или еще: «Обещаюсь и клянусь служить государству российскому, не щадя жизни моей, не увлекаясь ни родством, ни дружбой, ни враждой, ни корыстью!» Вот если бы наши чиновники относились к государственной службе, как к служению Отечеству! Может, у нас все по-другому бы было?

Когда я сделал все эти открытия, то пять тысяч километров перестали иметь какое-либо значение. Все решает не расстояние до помещения театра, а насколько близка тебе судьба твоего будущего героя…

– Дети пошли по вашим стопам?

– Сын Филипп – нет. Он – кандидат исторических наук, а вот дочка Аня уже служит в Молодежном театре, снимается в кино. Вы могли ее видеть в фильме «„07“ меняет курс».

– А ваша супруга Катя? Помнится, она хорошо начинала как актриса: играла в «Современнике», а ее Галю Четвертак из фильма «А зори здесь тихие» полюбили многие зрители. Как сложилась ее творческая судьба?

– Помимо того что она замечательная актриса, она просто фантастический писатель! У нее уже более десятка книг. Недавно вышла ее новая книга «Плакальщица». Читая ее «Каприз фаворита», «Актрису», «Блудницу», я открываю неведомое мне в человеке, с которым вместе вот уже почти сорок лет.

– Вы – бессменный президент ассоциации «Золота маска». Почему взялись за это дело? Зачем актеру чиновничьи посты?

– Я всегда делал то, что считал необходимым. Главное – верить в чистоту намерений и чистоту дела, которым ты занимаешься. Это на протяжении многих лет меня связывает с фестивалем «Золотая маска».

– Вас не часто можно увидеть на экранах. Почему так редко снимаетесь?

– Потому что хочется нести ответственность за то, что делаешь.

– Тем не менее недавно увидели вас в 12-серийном сериале «Служба доверия». Почему вдруг решились?

– Согласился потому, что этот сериал, невзирая на несовершенства сценария, прежде всего, человеческая история. В нем рассказывается про людей, попавших в трудные обстоятельства, а не про убийства, насилие, несчастья, олигархов и воров в законе.

– Пользоваться услугами психотерапевта, образ которого вы создали на экране, может позволить себе далеко не каждый. А кому вы «плачетесь в жилетку», когда на душе неспокойно? Кто спасает?

– Бывает, что человек сам не в силах справиться с теми психологическими проблемами, которые наваливаются на него. И тогда ему необходима реальная помощь. Это может быть и психотерапевт, и Божий храм, и, конечно, те, кто нам близок и дорог…

2009 г.

Борис Токарев, заслуженный артист России

Человек из советского кино

Во время встречи с известным актером Борисом Токаревым мне показалось, что он еще больше приблизился к своим героям – людям с совестью, честью, достоинством. Да и вообще, спустя годы после сыгранных им великолепных ролей он воспринимался как настоящий положительный герой…

– Борис Васильевич, наша встреча проходит в Доме кино, где вы, как говорится, не чужой – известный киноактер, режиссер, к тому же первый вицепрезидент актерской гильдии кинематографистов России. Кем вы ощущаете себя здесь – членом коллектива актерской братии или начальником?

– В кино трудно быть начальником. В большей степени я ощущаю себя режиссером, а значит – лидером. Ведь режиссер должен уметь руководить съемочной группой – а это, как минимум, 100 человек.

– Командирские амбиции у вас с детства?

– В школе я никогда не был ни старостой, ни пионервожатым. А вот лидером, думаю, был всегда. В кино я испробовал многое – и актер, и режиссер, и продюсер. Сейчас, по прошествии лет, могу сказать, что все это для меня не профессия – часть жизни.

– Сегодня вы руководите молодежной киностудией «Дебют», которая, как и для вас в свое время, стала стартовой площадкой для многих кинематографистов.

– Здесь снимали свои первые фильмы А. Сокуров, В. Тодоровский, Н. Досталь, И. Дыховичный. Многие известные сейчас сценаристы почитали за честь поставить сценарий в «Дебюте». Для меня эта студия имеет особое значение, поскольку я был одним из первых режиссеров, с которых «Дебют» начинался, а потом и принес мне первое признание: за фильм «Ангел мой» я получил несколько международных наград. Это была система, которая по-настоящему работала: государство думало о подрастающем поколении и выделяло деньги на дебюты молодых режиссеров. Сегодня времена изменились. Если раньше для того, чтобы сделать дебютную работу в кино, необходимо было пройти серьезный творческий отбор, то сегодня снимать может любой, у кого есть деньги. И никого не волнует, есть у него талант или нет…

– Оттого у нас и кино такое…

– Долгое время мы были закрытой страной, поэтому когда к нам хлынул поток американских фильмов, то некоторые молодые режиссеры решили, что это как раз и есть настоящее кино. Слава Богу, ситуация меняется – постепенно все возвращается на круги своя. Нам опять стало интересно делать и смотреть фильмы о себе. Видно, как постепенно возрастает качество картин. Хочется верить, что в ближайшие годы нас ждут новые открытия.

– Вы имеете дело с режиссерами уже другого поколения. У них иной взгляд на жизнь?

– Конечно. Но это отнюдь не означает, что наша молодежь менее патриотична. Допустим, когда раньше на «Дебюте» снимались картины о чеченской войне, то, как правило, все сводилось к попыткам увидеть лишь негативные стороны той войны. С годами у молодых ребят приходит другое понимание, – в условиях, когда Россию раздирают на куски, нельзя не думать и о целостности страны. В сегодняшних фильмах о войне появилось стремление к глубине. А это влечет за собой любовь к русскому солдату.

– В картине «Горячий снег», за которую получили Государственную премию, вы сыграли молоденького лейтенанта. Вообще же, в вашем арсенале огромное количество ролей офицеров, военных, моряков. Это неслучайно?

– Конечно, нет. Из 50 картин, в которых я снялся, наверное, 35 были военными. Тогда, в советское время, предположить, что произойдет со страной и армией, было практически невозможно. Больно, когда сегодня нас называют оккупантами. Разве оккупанты могли освободить народы от фашизма, самого страшного, что есть в человеческой природе? Об этом надо говорить нашей молодежи.

– Но демократическое общество, которое мы хотим построить, предполагает свободу: каждый сам вправе избрать свой путь.

– Можете со мной не соглашаться, но воспитание – вещь принудительная. Путь к пониманию добра и зла, что такое хорошо и что такое плохо, – это кропотливый и тяжелый труд, в котором участвуют все: родители, школа, общество, искусство, в том числе и кино. Хотим мы этого или нет, кино имеет огромную силу эмоционального воздействия, а оно, к сожалению, не дает сегодня никаких ориентиров.

– Значит, по-вашему, у человека обязательно должны быть авторитеты?

– Люди всегда должны подражать кому-то. Но, на мой взгляд, авторитеты должны быть на каком-то начальном этапе, когда человек только начинает познавать мир и себя. С годами, многое переосмысливая, мы начинаем критически относиться к кумирам. В этом движении и есть путь, который должен пройти человек.

– Нынешняя молодежь Саню Григорьева, которого вы сыграли в «Двух капитанах», как образец для подражания уж точно не возьмет. Зато герои фильма «Бригада» пользуются у народа большими симпатиями.

– Когда героями становятся бандиты – это опасно. Особенно если фильм талантливый.

– Про кого сегодня можно сказать: «Он – герой»?

– Это – люди, которые созидают: строят храмы, школы, больницы. Чаще всего они и не очень заметны.

– Когда за своих героев вы получили премию Ленинского комсомола, вы понимали, что в стране не так уж все и просто, и однозначно?

– Нас же не в капусте нашли! И Солженицына я уже в то время читал. Мы на каком-то внутреннем уровне понимали, что не все уж так радостно и хорошо. Понимание это приходило через осмысление каких-то вещей. Но это не мешало нам ценить традиции. Я действительно верил, что мои герои были нужны. Поэтому, когда сегодня все так огульно ругают то время, во мне все сопротивляется. Вот недавно нас с известным писателем Юрием Поляковым пригласили на телевидение в день рождения комсомола. (Мы оба с ним лауреаты премии Ленинского комсомола). Когда ведущая назвала комсомол чуть ли не фашистской организацией, мы оба стали кричать и топать ногами. Как можно так говорить! Комсомол ведь полстраны отстроил! Никто туда никого не гнал, не заставлял вступать. В каждом процессе важно разглядеть обе стороны.

– У вас много ролей героического плана. Но я внутренне ощущаю, что вы – Саня Григорьев. Это так?

– Нельзя отождествлять актера и его роль. Но, может, упрямство и страсть к путешествиям. Я легкий на подъем. Люблю узнавать новые места, новые страны.

– Вам никогда не хотелось сыграть отрицательного героя, подлеца?

– А я играл – в картине «Особый случай». Более того, когда начиналась работа над фильмом «Два капитана», я просил режиссера Женю Карелова попробовать меня и на роль Ромашова. Но он категорически не согласился. «Иначе Ромашев победит», – сказал он.

– Выходит, дело не только в таланте, но и в некой физической ауре, внутреннем обаянии – отрицательном или положительном, которое дается от Го с пода.

– Да, порой мы не можем понять, почему у нас заведомо негативное отношение к человеку. А это – природа.

– Но обаятельнейший Юрий Богатырев блестяще сыграл негодяя Ромашова!

– Юра играл человека, который сильно любит и ради любви идет на все, даже на подлость. Но он отстаивал свою правду. Представьте на миг, что Катя полюбила бы его. Тогда Ромашов стал бы Григорьевым, а Григорьев – Ромашовым. В жизни ведь все гораздо сложнее, чем хороший герой или плохой. Каждый из нас в определенный момент может быть и негодяем, и героем. Все зависит от того, какой выбор ты сделаешь в критической ситуации.

– Многие зрители воспринимают вас как человека советского кино. Вы пережили огромный успех после фильма «Два капитана», «Горячий снег». Вы были известны и любимы, вас узнавали на улицах. Сейчас ко всему другое отношение. Как вы ощущаете себя в новом времени?

– Я никогда не менял своих позиций в угоду обстоятельствам, не старался подстраиваться под ситуацию. Наверное, поэтому и себя не потерял – остался профессионалом в кино. Много работаю. Сейчас вместе с женой Людмилой Гладунко, актрисой, режиссером, сценаристом, завершили большой проект «Моя Пречистенка». Здесь у меня небольшая, но стержневая роль – старого князя Репнина.

– С вашей-то комсомольской внешностью!

– Это абсолютно новая для меня тема. Никогда не думал, что придется сыграть князя. Мы почти никогда не рассказывали про аристократов. А ведь это элита России, жизнь таких людей от начала до конца была посвящена Отечеству.

– Борис Васильевич, если начать все сначала, вы бы вновь пошли по этому пути?

– Предположительные прогнозы делать трудно, но, думаю, я во многом бы повторил то, что делал. Может, попытался бы избежать каких-то ошибок.

– Понимание того, что вы чего-то смыслите в своем деле пришло?

– Нет… Еще не пришло…

2004 г.

Владимир Трошин, народный артист России

Запою и заплачу

Жизнь его до краев была наполнена искусством. Много лет он был верен одному театру – МХАТу. В 25 лет он получил награду, о которой тогда мечтал каждый актер – Сталинскую премию. Он сыграл более 30 ролей в кино, подарив нам колоритные образы многих политических лидеров: Ворошилова, Подгорного, Горбачева, Черчилля. Но спросите на улице любого прохожего: «Кто такой Владимир Трошин?» И вам ответят: «Певец». Известный исполнитель песен советских композиторов, романсов, баллад. Кумир целого поколения. Его удивительный голос, звучащий за кадром в популярных и не очень кинофильмах, знаком почти каждому. Он стал своеобразной звуковой приметой времени.

В последние годы он долго болел. Певца «Подмосковных вечеров» не стало в 2008 году.

Мы встретились с ним в 2003 году в его московской квартире. Впереди еще были концерты, творческие вечера и даже церемония открытия его именной звезды на площади звезд…

– Владимир Константинович, конечно, творчество предполагает многоплановость. Но все-таки, кем вы сами считаете себя – актером или певцом?

– Пою ли, снимаюсь ли в кино – я прежде всего актер. Пение – одна из ветвей моей деятельности, в основе которой актерство.

– Тогда поговорим о театре. Вы ведь закончили школу-студию МХАТ?

– Да, в 1943 году я попал в первый набор школы-студии. На одном курсе со мной учились Володя Дружников, Миша Пуговкин, Владлен Давыдов, Евгения Ханаева, Анатолий Вербицкий и многие другие, впоследствии очень известные артисты. МХАТу я преданно прослужил почти 44 года.

– Вам посчастливилось общаться и играть на одной сцене с великими «стариками». Расскажите, как они встретили вас, молодых актеров?

– Замечательно! Старики и руководство театра присматривались к студентам, как к детям, которых хотят взять в свою семью. Они приходили к нам на все экзамены, на уроки, высматривая, кто как двигается, у кого какой темперамент, у кого хороший голос. Вспоминаю такую картину. Идет зачет по вокалу. Присутствуют Москвин, Тарханов, Книппер-Чехова, Хмелев и еще человек 15. Мы с Женей Ханаевой поем дуэт из классической оперетты. Мне – лет 18, хотя выглядел только на 14 – таким был худым и тощим. Женя Ханаева – такая же доходяга. И вот я начинаю: «Мне кажется порою, что я уже старею». Женя подхватывает: «Это неправда, вы молоды, как я». Старики просто попадали от смеха: такие оба были смешные и нелепые. Когда мы уже начали играть в театре, отношение к нам тоже было, бесспорно, отеческое, доброжелательное, но вместе с тем и очень строгое, критичное. Помню, Володю Дружникова утвердили в кино на роль в фильме «Без вины виноватые». Так сниматься ему не разрешили категорически. Сказали, что кино портит артиста, уводит от школы МХАТ. Он был вынужден уйти из театра. В моей кинематографической жизни театр тоже сыграл свою роль. Как-то меня утвердили сразу на две главные роли, которые тогда могли решить мою судьбу и в кино, и в жизни. Роли были в фильмах «Глинка» и «Фрунзе». Я поехал к директору театра Тарасовой. Упрашивал, умолял – она ни в какую. Сказала: не имею права вас, молодых, отпускать и распускать.

– А как складывались ваша карьера в театре?

– Когда мы молодыми пришли в театр, Качалов, Москвин Книппер-Чехова, Тарханов уже ушли. Яншин, Кторов, Грибов, Андровская, Тарасова, Еланская были в самом расцвете: им было лет по 40–45, и они все хотели играть сами. В каком-то смысле наше поколение было обворовано. Великие актеры не давали нам ни малейших возможностей реализоваться. Мы взрослели. И продолжали играть лишь народные сцены, слуг, солдат. Мы потеряли и упустили 15–20 лет. В лучшем случае нам доставались объедки с барского стола: если кто-то заболевал, нас ставили на замену. Мы зависели от случая. Я, к примеру, очень любил и знал наизусть спектакль «Горячее сердце». И вот, когда однажды заболел Грибов, игравший купца Хлынова, я его заменил. Но так случалось нечасто. Поэтому мы – поколение упущенных возможностей. Для кого-то это стало личной трагедией: прекрасный актер Анатолий Вербицкий, оказавшись не у дел, покончил с собой.

– Жестокая вещь – театр…

– Немирович-Данченко как-то сказал, что театр строится на раздавленных актерских самолюбиях.

– Тем не менее, общаясь с целой плеядой великих актеров прошлого, вы прошли мощнейшую школу. Какая, на ваш взгляд, разница между плохим и хорошим актером?

– Сейчас многие молодые артисты, к сожалению, не понимают и не воспринимают искусства прошлого, глубинного, истинно актерского. Актеры моего времени так перевоплощались, что иногда я и сам забывал, что передо мною актер. К примеру, гениальным актером был Хмелев. В спектакле «Дядюшкин сон» он играл дядюшку. Когда он выходил на сцену, происходило колдовство. Дядюшка был не просто человеком, а целым миром – миром уходящего прошлого. Недавно видел «Дядюшкин сон» с Владимиром Этушем. Славно, обаятельно, но не более того. Вообще, мне грустно видеть, что делается сегодня с классикой. Нам говорят, это новое, современное прочтение автора. Да как же можно ломать и уродовать гениальных Пушкина или Гоголя! В мое время этого быть не могло. У нас воспитывалось глубочайшее уважение к автору. На сцене нужно жить так, как написал автор: до точки, до запятой, до ремарки. Это святое. А сейчас сплошное самовыражение. Может, это от безысходности? Для меня наступила эпоха расхождения в понимании жизни между моим поколением и поколением молодых людей. Сейчас я вижу много талантливых молодых людей. Мне многие нравятся. Иногда я восторгаюсь постановками, но это другой театр, другая школа: просто вышел и играй.

– Кого из современных актеров вы можете назвать как пример служения высокому искусству?

– Из моего поколения могу назвать Олега Борисова, Женю Евстигнеева, Юрия Яковлева. Это мои маяки.

– Как вышло, что в кино вы играли, в основном, политических лидеров?

– Один старейший гример МХАТа, который гримировал меня, однажды сказал: «Володенька, у тебя лицо на все манеры – можно сделать, кого хочешь». К прежним нашим лидерам и боссам я близок по фактуре. Но, кстати, политиков я играл и на сцене театра: в «Кремлевских курантах» я был Лениным. Однажды оба главных исполнителя Ленина – Грибов и Смирнов заболели. Катастрофа. Тогда я набрался наглости и говорю: «Я могу сыграть». Выхода не было, мы немного порепетировали, и я вышел на сцену. Сказали, неплохо сыграл. Но потом руководство театра испугалось того, что роль вождя играет человек, как они выразились, поющий песенки на эстраде.

– Вы к тому времени имели уже громадный успех на эстраде. Как вы стали петь?

– В 1954 году я принимал участие в спектакле «Двенадцатая ночь», где много пел. На меня обратил внимание Колмановский и уговорил спеть для композиторов. Дрожа, вышел я на сцену и исполнил несколько песен из спектакля. В зале сидели молодые тогда Фрадкин, Богословский, Александр Островский. Их удивило, что прилично звучащий молодой артист, может еще и по-актерски донести каждое слово, мысль, превращая песню в маленький спектакль. Тогда этого почти не было. Единственный, кто пытался это делать, – Марк Бернес. У него были довольно скромные вокальные данные, но пел он по-актерски так, что его обожала вся страна. После выступления на меня посыпалась бездна предложений. За два года я записал несколько сотен песен. Выступал чуть ли не каждый день по телевидению. Стали часто приглашать в кино спеть за артиста. Многие песни становились, как сегодня говорят, шлягерами и получали самостоятельную жизнь: «За фабричной заставой», «Мы жили по соседству». Недавно посчитал: в 69 фильмах за кадром звучит мой голос.

Успех на эстраде у меня был огромный. Как говорится, славы изведал сполна. Поэтому, что такое зависть и ревность, знаю не понаслышке. Это непременные атрибуты нашего дела. Можно сказать, из-за того, что я все время звучал по радио и телевидению, 9 лет я прожил в общежитии, потом 9 лет в коммуналке с дровяным отоплением. За это время мои товарищи по нескольку раз улучшали свои жилищные условия. А мне – ничего. Руководство считало, что я богач и сам в состоянии построить себе многоэтажный дом.

– Вы дали жизнь многим песням: «Субботний вечерок», «Зеленый огонек», «Заправлены в планшеты космические карты», «Тишина». Но все-таки, думается, главная ваша песня – это, конечно, «Подмосковные вечера».

– Это особый случай. Как-то я был приглашен на студию документальных фильмов спеть две песни с хором для фильма о спартакиаде народов СССР. Спел. А потом неожиданно услышал песню, которую собирались выбросить в корзину. Я настоял, чтобы мне дали попробовать спеть, и доказал, что она имеет право на жизнь.

В 1957 году проходил Международный всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве. Эту песню взяли на вооружение и еще больше разнесли по всему миру.

– Под ваши песни страдало столько юных дев. Много женских сердец разбили?

– Я родом с Урала, где до сих пор живы определенные традиции, моральные и духовные устои. В семье было 11 человек детей. Я – 10-й. Я женился единственный раз в жизни. С женой мы 50 лет вместе.

– А чего бы вы не могли простить женщине?

– Непорядочности, бесстыдства. Сейчас модно примитивно смотреть на отношения мужчины и женщины. Говорят, секс – основа любви. Бред какой-то! Когда-то было неловко об этом говорить… Трясти грязное белье и выворачивать наружу семейную жизнь тоже когда-то было неприлично. Семейный конфликт пусть разрешается только двумя людьми. Не надо втягивать сюда толпу, печать. К сожалению, сегодня даже крупные мастера эстрады такую грязь и погань льют друг на друга! Говорят, это необходимо для популярности. Но неужели таким способом?

– Думаю, вас не может не волновать и то, что происходит в нашем искусстве.

– Молодежь любит у нас все приходящее, начинает обезьянничать, подражая загранице. Жалко смотреть на тех молодых, которых несет в мутном потоке. Они делают бесконечные телодвижения средней частью тела, как будто других частей у человека и нет. Жалкое и примитивное зрелище. Думаю, это заболевание, и, как всякая болезнь, оно излечится.

– Говорят, сегодня песни Трошина вышли из моды…

– На эстраде я до сих пор востребован. Мне часто звонят молодые и известные композиторы, просят исполнить их произведения. Я выступаю в разных городах. Так что, пока живо мое поколение, мне с голоду умереть не дадут, и к пенсии я всегда смогу что-то подработать. Тему, которую я несу сегодня с эстрады в моих песнях, волнует многих. Я живу тем добрым, что существует на Руси, и надеждой на то, что скоро (гораздо раньше, чем говорят об этом политологи) все вернется на круги своя. И если уж мне выпала такая судьба – с песней нести прекрасные благородные мысли и чувства, то я должен делать это. Помните, как у Горького: запою и заплачу. На Руси песни всегда были мелодичными, с простыми, но осмысленными словами. Любовь, совесть, порядочность, честь – огромные человеческие чувства, о которых я пою, и которыми всегда была сильна и могуча Россия.

Неделю тому назад вернулся с Урала. Там проходил фестиваль Трошинской песни. Это большая честь для меня. У народа появилось желание продолжить то, что я несу в песне. Это вылилось в фестиваль, в котором участвовало несколько сотен человек всех возрастов: молодежь, люди среднего возраста, пожилые. Как же они божественно пели! До чего они душевны, звонкоголосы. Народу хочется выложить душу, показать ее во всей красе, освободившись от дешевой пошлятины Запада, вернуться к чему-то красивому, доброму, чистому.

– Что, кроме песни, есть еще в вашей жизни сегодня?

– Матушка Россия, в которую верю. Природа. Ее люблю с детства. Всегда занимался охотой, походами. И сейчас не могу без того, чтобы не прожить несколько месяцев где-то на природе, поглядеть на небо, послушать, как петухи кричат, как козы блеют. Вот оно, очарование…

2003 г.

Валерий Усков, режиссер

Можно было бы избрать другой путь в кинематографе

Валерий Усков совместно с Владимиром Краснопольским, знакомые зрителям по фильмам «Самый медленный поезд», «Неподсуден», «Ермак», одними из первых начали снимать отечественные сериалы. Достаточно назвать любимые зрителям «Тени исчезают в полдень» и «Вечный зов», «Воровка», «Нина», «Сыщики». А много серийный фильм известного режиссерского тандема «Две судьбы» был удостоен приза за лучшую режиссуру и приверженность телевизионной теме. Я побеседовала с Валерием Усковым.

– Валерий Иванович, вы признанный мастер «большого» кино. Трудно ли работать над длинной картиной?

– Снимать любую картину, длинную ли, короткую ли, изначально дело сложное. Но именно многосерийность дает возможность проследить жизнь человека, формирование его характера, выстроить его судьбу и, как говорил Твардовский, «увидеть даль в человеке». Это всегда привлекательно – и для актеров, и особенно для режиссеров. Порой кажется, что судьбы героев в наших руках: достаточно всего лишь перемонтировать эпизод и все пойдет иначе.

– Как вы считаете, успех фильма зависит от правильного выбора актеров?

– Удачный выбор актеров – половина успеха фильма. Часто это даже может перевесить плохой сценарий. Но мы живем в рыночное время, и порой для того, чтобы продать товар, надо ему иметь свою притягательность, свой «хвост». Так вот, мы с этим категорически не согласны. Думаю, неправильно приглашать сниматься одних и тех же актеров, которых наш зритель уже знает. Когда лица актеров «не замыленные», кино воспринимается реальнее.

– Валерий Иванович, скажите, а новые звездочки, которых вы только зажигаете, отличаются от уже состоявшихся звезд нашего кино?

– У нас работала целая плеяда начинающих актеров, и все они очень нас порадовали. Это – современные, толковые, хорошо подготовленные в профессиональном плане ребята. Поверьте, нам есть с чем сравнить, ведь судьба сводила нас с великими актерами – Ефимом Копеляном, Олегом Басилашвили, Иваном Лапиковым, Петром Вельяминовым, Адой Роговцевой. С ними было приятно работать, – они отличались скромностью, уважением к работе и невероятной по нынешним временам дисциплиной. Помню, как приехал на съемки в далекую глухую сибирскую деревню Ефим Копелян. Было холодно, а он – в одной легкой рубашке. Ему дали старый разбитый автобус, который вместо четырех часов ехал до места все восемь. И актер тут же приступил к съемкам. Нам приятно было работать и с нынешней молодежью.

– Краснополький и Усков – признанные мастера кино. Как уживаетесь вместе на съемочной площадке?

– Вместе мы давно – со дня рождения. Так что нас связывает детство, сотни детских игр, детских тайн, детских любовей. Вместе мы окончили уральский государственный университет, затем ВГИК. Еще на третьем курсе сняли документальный фильм «Тени на тротуаре» – о фарцовщиках, проститутках, попрошайках. Фильм был высоко оценен в прессе. На волне успеха мы попросили дать возможность снять художественный фильм. В результате сделали «Самый медленный поезд» по сценарию Юрия Нагибина. За много лет творческой жизни мы стали единым целым и сняли много картин. Сейчас уже трудно понять, кто виноват в успехе или провале какого-то куска фильма. Честно говоря, чем старше мы становимся, тем больше между нами споров. Но мы всегда стараемся их прекратить еще до выхода на съемочную площадку. Думаю, чужие люди вообще не смогли бы работать вместе столько лет.

– У вас существует какое-то разделение труда?

– Никакого разделения нет: один снимает, другой в монтажной. И наоборот.

– Валерий Иванович, вы с Краснопольским начинали в большом кино. Как оказались на телевидении? Сложно ли приспособить свой язык к телевизионному?

– В последние годы мы работаем в основном для телевидения, тем не менее мы всегда считали и до сих пор считаем себя кинематографистами. Было время, когда на телевидение шли люди, у которых ничего не получалось в кино. А у нас как раз все шло хорошо: один фильм был успешнее другого. И в этом смысле на телевидении мы оказались совершенно случайно. Дело в том, что нас с Краснопольским очень заинтересовал роман Анатолия Иванова «Тени исчезают в полдень», над которым мы вскоре и начали работать. Так мы встали на телевизионную стезю. Потом сделали «Вечный зов» по роману того же Анатолия Иванова.

– «Тени исчезают в полдень» и «Вечный зов» с завидным постоянством показывают по телевидению, и интерес к ним не ослабевает и в наши дни. В чем, по-вашему, феномен успеха этих фильмов?

– Видимо, потому что они сделаны искренне, неравнодушно, с любовью и без всяких придурей. Это всегда чувствует зритель. И потом, мы снимали их как кино, а не как телевизионный сериал.

– А есть разница?

– Разница есть. Телефильм снимается по законам кинематографа: добротная драматургия, основательная подготовка съемок. Телесериалы же в большинстве своем, как говорят, лишь прокладки к рекламе. Это упрощенный вариант фильма: посидели здесь, поговорили там. Для основательной работы нет ни времени, ни финансов – смета для съемок вполовину меньше, чем для полнометражного фильма. Вот и пытаешься это преодолеть за счет своего здоровья, энтузиазма и прошлых приобретений. К примеру, на 20 серий картины «Две судьбы» была отпущена сумма в два миллиона долларов. За такие деньги можно сделать всего один игровой фильм. Отсюда такая бедность и ограниченность – в массовках, костюмах, интерьерах.

– Не кажется ли вам, что сериалы, которых становится все больше на нашем экране, в силу малого бюджета и многих других причин себя скомпрометировали?

– Вы правы, сериалов действительно много. Правы вы и в том, что большинство из них низкой пробы, порой это – откровенная халтура. И все это из-за спешки, нехватки времени. Отсюда столько пошлости и разного рода ляпсусов на экране – ведь принимают и снимают все, что ни принесут. Это ведь прежде всего коммерция.

– А для вас, создателей фильмов?

– Для кого-то это откровенный заработок. Для тех же, кто пытается вложить душу и сердце, это настоящее самоубийство.

– Валерий Иванович, вы прошли большой путь в кино. Ни о чем не жалеете?

– Есть немного. Мы, конечно, себя сбили, ушли в сторону. Жаль, что мы отошли от элитного кино. Думаю, можно было избрать другой путь в кинематографе. Но, увы, уже поздно…

2006 г.

Владимир Федоров, актер

Легко ли быть маленьким?

Достойны уважения люди, кто в силу обстоятельств потерял здоровье, но не пал духом, не опустил руки. Тем более достойны восхищения те, с кем причудливая Природа сыграла злую шутку, создав их не такими, как мы с вами. Они живут среди нас: ходят на работу, любят, чего-то добиваются в жизни. Какой ценой? Для меня это всегда было загадкой.

С маленьким актером (не в смысле возраста, а в смысле роста) Владимиром Федоровым мы встретились случайно на троллейбусной остановке. Узнала его по многочисленным фильмам. Не удержалась – подошла, договорились об интервью. Впервые в жизни разговаривала с мужчиной свысока: Владимир был мне по пояс.

– Беседа с вами, Владимир Анатольевич, для журналиста уникальна и любопытна. Будем откровенны: мы, большие люди, редко замечаем людей маленьких. Вас не обижает это?

– Почему я должен обижаться? Да, я – карлик, но чувствую себя обычным человеком. В отличие от лилипутов – маленьких людей с пропорциональными частями тела, у меня нормальное туловище, только с короткими руками и ногами. У меня такая же жизнь, такие же естественные потребности, как у любого другого человека, только со своими нюансами. Если я, допустим, не могу достать до звонка, то я, как инженер, решающий задачу, придумываю, как выйти из положения.

– А вы не испытываете зависти к большим людям?

– Разве можно испытывать зависть к человеку, к примеру, с другим цветом волос.

– Вы общаетесь с себе подобными?

– Конечно. Мне подобные – это вы, обычные люди.

– Некоторые смотрят на вас с сожалением. Как вы относитесь к такому сочувствию?

– Большинством людей моя необычная внешность воспринимается как страшное уродство. Иногда на лицах прохожих можно прочитать: не повезло человеку. Но я так не думаю. Если я знаю, как решаются дифференциальные уравнения, а необразованный человек этого не знает, то не думаю, что это обижает его. Обычный рыбак смотрит на дельфина, который является разумным существом, как на очень большую рыбу. На меня тоже можно взглянуть, как рыбак на маленькую рыбку. А в этой рыбке многое что происходит. Я испускаю некие лучи, иногда видимые, иногда невидимые. В любом человеке, как в растении, много спящих почек, которые начинают развиваться, когда срежут крону. Тогда появляются новые побеги. Так случилось и со мной. Моя необычная внешность стала поводом для мобилизации сил, заложенных в каждом человеке. Поэтому мне самому жаль тех людей, которые меня жалеют.

– Но мир наш зол и жесток. В нем мало милосердия, и даже порой на снисходительность не приходится рассчитывать. Вам часто дают понять, что вы другого сорта?

– До определенного времени я не чувствовал этого. Я родился у нормальных родителей. Мои братья – совершенно обычные люди. Моя семья абсолютно не горевала о том, что я не такой, как все: просто близкие окружили меня такой любовью, что я никогда и не задумывался об этом. Но, вступив во взрослую жизнь, я по знал всю горечь унижений и обид. После школы решил поступать в МИФИ. Решение медкомиссии прозвучало как приговор: «Здесь не зверинец», – сказали мне. Обманным путем я все-таки поступил в институт: был отличником и даже досрочно окончил его. Впервые я смог что-то преодолеть и утвердиться в жизни. С тех пор меня трудно обидеть. Но иногда все же случается. Дело было на Пасху. Я возвращался после спектакля в хорошем праздничном настроении и обдумывал, какие подарки сделаю близким на те 150 долларов, которые скопил за последнее время. Я шел по Тверскому бульвару, когда попалась мне на глаза реклама «Альфа-банка». Я – не богач: особенно в банки заходить не приходилось, но тут – особый случай. Зашел. Все солидно: евроремонт, евродизайн, улыбчивые менеджеры. Подошел к окошку, достал свои кровные, положил в ящичек. Попросили паспорт. Я нагнулся за документом. Что произошло в этом ящичке, не знаю, но в тот момент, когда я поднял глаза, в нем оказалось уже только 50 долларов. Думаю, кассирша воспользовалась той секундой, что я замешкался, и, по всей видимости, куда-то спрятала мои деньги. Трудно сказать, куда: технология обмана мне неизвестна. Я был в недоумении. Подошел менеджер и предложил после праздника связаться с начальником отделения. Через несколько дней я пришел на прием в банк. Начальственная дама, увешенная бриллиантами, сказала: «Действительно, камера слежения зафиксировала, что в ящике было 150 долларов, но куда вы потом дели 100 долларов, мне неизвестно». Представляете? Я пытался объяснить, что я хоть и своеобразный человек, но достаточно известный, формирующий рекламное поле, а банк тратит большие средства на рекламу. Но я ей был безразличен: «Если мы будем каждому отдавать по 100 долларов, что будет с нашими вкладчиками?» Я понял, что если дальше продолжу разговор, то она вызовет охрану, и меня обвинят в попытке изнасилования или ограбления бриллиантов, висевших на ней. Тогда меня это страшно обидело. А через несколько дней убили моего 28-летнего сына. Как оказалось, это происшествие было знаком судьбы. После того, как я потерял сына, боль утраты 100 долларов была уже не столь ощутима. Но по своей наглости и вероломности это было большой обидой. Все равно что у просящего слепого взять купюру из шапки. Бог им судья.

– Может, все это происходит оттого, что мир разделен на бедных и богатых, слабых и могущественных, больших и маленьких людей. Наверное, эти миры никогда не сойдутся! Неужели мы живем разными страстями, у нас разные чувства, разные понятия о добре и зле, любви и ненависти?

– Мир разделен на всех и на каждого. Каждый человек – это своя планета. Для необразованного человека это – просто планеты и звезды. А для образованного – каждая планета имеет название, это свой мир. В науке, которой я отдал не один десяток лет, говорят: что бы ни происходило, вещи не меняют своей сути. Шар, сколько его ни переворачивай, будет шаром в любой системе координат. То же самое и с вечными категориями: зло останется злом, кто бы его ни совершал.

– С большим уважением отношусь к людям, которые занимаются научным трудом. А вы ведь по профессии – физик-ядерщик, на счету которого более 50 научных трудов и изобретений!

– Я с детства увлекался техникой. Мне было 6 лет, когда закончилась война. Всюду было огромное количество трофейной техники. Отец приносил домой немецкие и американские приемники, и мы вместе разбирали их. Уже ребенком я знал, что немецкая или американская гайка более совершенна, чем наша, и клал их в отдельную коробочку. Много позже я понял, что система, которая делает плохие гайки, долго существовать не сможет – она античеловечна. Я стал диссидентом.

– Вы были не согласны с существующим режимом? В чем выражалось ваше инакомыслие?

– Представьте, что к вам в гости пришел близкий человек. Вы разрешили ему брать на кухне любые продукты и деликатесы, а он воспользовался этим и стал просто «переводить» продукты. Я видел, как бездарно тратятся силы, ресурсы страны. Понимал, что все должно быть по-другому. Как в живой природе. Ведь в зоопарке тоже можно жить, в то время как нужно выживать. Жизнь имеет право на существование только тогда, когда есть право на выживание. Не являясь нормой эталона, я как никто другой понимал это. Все накопившееся вылилось в мое активное неприятие действительности. Конечно, не в моих силах было изменить систему, но чем мог, я помогал: словом, деньгами. Поэтому власть относилась ко мне настороженно. А вскоре меня лишили допуска к секретным работам. Я вынужден был уйти из науки.

– Вам небезразлично, что происходит вокруг сейчас?

– Я очень люблю свою страну. Много раз я мог уехать, эмигрировать, ведь я знаю язык, у меня несколько профессий, которые могут обеспечить мне скромное существование, но никуда я не еду. Мне близко все то, что здесь происходит. Внутренне я продолжаю быть социально активным, хотя и не состою ни в каких партиях и даже не участвую в выборах.

– Как вы стали актером?

– Это произошло волею случая через мое увлечение джазом. Искали актера на роль Черномора в фильме «Руслан и Людмила». Пробовали Ролана Быкова. Он, как известно, был маленького роста, но он не был карликом, которого описывал Пушкин. Получалась некая условность. Тогда кто-то подсказал режиссеру, что на джазовой тусовке можно найти карлика. Меня высмотрели, сделали пробу и утвердили. Так я вошел в кинообойму. Сегодня у меня на счету несколько десятков фильмов. Среди них много известных: «Кольца Альманзора», «Через тернии – к звездам», «Дикая охота короля Стаха», «12 стульев», «Дом дураков» и другие.

– Я видела вас и на сцене театра «У Никитских ворот»…

– С 1993 года я в труппе театра. Занят в нескольких спектаклях.

– Думаю, вам приходится непросто, ведь вы – непрофессиональный актер.

– Не могу жаловаться на свою память, но она у меня другая, нежели у профессиональных артистов, – физико-математическая. Но я справляюсь.

– Что вы хотите сказать людям своими ролями?

– У одного моего героя есть такие слова: «Счастье и несчастье казались чем-то вроде стреляных гильз, далеко отброшенных могучим желанием жить и чувствовать, что живешь». Мне хотелось бы, чтобы люди поняли, что жизнь – это большой подарок.

– А вам жизнь преподносила подарки?

– Жизнь послала мне достаточно много испытаний, но я знаю и что такое быть счастливым. У меня много детей. Я женат в четвертый раз. Мне трудно быть одному. По тем или иным причинам наши браки распадались, но я благодарен моим женам за их выбор.

– Извините за женское любопытство, а вы сами любили?

– Если рядом со мной человек, я не могу предать. У меня, как и у многих, был период, когда требовалось испытать, утвердить себя на примитивность, на обычность: если все изменяют жене, то я тоже должен попробовать. Иногда это происходило. Но сейчас я даже не могу себе такого представить. Просто я люблю одного человека и все.

– Кто ваша избранница?

– Милая, умная, образованная молодая женщина. У нас 35 лет разницы в возрасте. Это большая смелость и испытание и для нее, и для меня. Тем не менее это испытание надо пройти с честью и достоинством. Мы вместе уже несколько лет.

– Похоже, вы знаете толк в любви. Какие еще увлечения?

– Вся моя жизнь – хобби. Мои хобби часто входили в противоречие с интересами семьи: настолько они были кровожадны по деньгам, времени и силам. Я очень люблю джазовую музыку, и сколько себя помню, всегда коллекционировал джазовые пластинки. К тому же я – страстный любитель техники. У меня дома хорошая электронная лаборатория. Люблю изобретать, восстанавливать всякие сложные системы. Так что, если что – обращайтесь…

2002 г.

Владимир Фокин, народный артист России, кинорежиссер

Уполномочен заявить

Владимир Фокин – классический пример режиссера, умеющего снимать кассовые и вместе с тем очень качественные фильмы. Его фильмы не нуждаются в рекомендациях: «Сыщик, «Александр Маленький», «Веселые похороны», многосерийные фильмы «ТАСС уполномочен заявить», «Пятый ангел», и др. Мы встретились с ним в Доме кино, чтобы поговорить о профессии, о жизни, популярности и, конечно, о кино.

– Владимир Петрович, режиссеры у нас – продукт штучный. Так считаем мы, зрители. А как вы относитесь к своей профессии? Что она для вас – радость или тяжелое чувство ответственности?

– У меня это как раз тот редкий случай, когда профессия и хобби совпадают. Шел я к этому довольно долго. Хотелось бы обойтись без пафосных высказываний, но я рад, что мне выпало счастье делать то, что делаю.

– Какой из жанров наиболее близок вам?

– Затрудняюсь ответить. Дело в том, что все без исключения мои работы не имеют никаких жанровых признаков. Я просто стараюсь делать картины, наиболее точно моделирующие реальную жизнь. А она, как вы понимаете, не знает жанра: человек в течение нескольких минут может прогуляться по всем жанрам – от фарса до трагедии. Думаю, это перемешивание глубоких и серьезных переживаний с какими-то комедийными ироничными ситуациями – наиболее близкая мне стилистика.

– На вашем счету более десятка фильмов. Какой из них наиболее дорог вам?

– У меня нет ни одной случайной работы, ни одной картины ради денег, хотя, не скрою, не раз предлагали подобные вещи. Всегда принимался за работу только в том случае, если испытывал внутреннюю потребность высказаться по тому или иному поводу. И в этом смысле абсолютно честен перед зрителем – каждая моя картина сделана с абсолютной отдачей. Это всегда моя сердечная боль. Скрытая проповедь. Некое послание человеку.

– Может, именно поэтому все ваши картины без исключения имеют высокий рейтинг?

– Рейтинг – понятие рукотворное, а потому уж очень сомнительное. Сегодня самые высокие рейтинги имеют, как правило, картины невысокой пробы.

– Когда на экраны вышел телесериал «ТАСС уполномочен заявить…» понятия рейтинг еще не существовало. Однако это не помешало картине завоевать бешеную популярность среди зрителей.

– Мне рассказывали, что во время вечернего показа картины жизнь в городах останавливалась: пустовали рестораны, стояли такси, молчали междугородние телефонные станции. Тогдашний зампредгоскино Павленок топал ногами и орал, что я убил прокат всего месяца… Так было. … Сегодня, к сожалению, другие критерии оценки картин. Даже очень хороший фильм может оказаться за чертой рейтинга лишь потому, что его никто не рекламирует, не пиарит, не «надувает».

– Расскажите о том, как проходили съемки. Как складывались отношения с Юлианом Семеновым?

– Я оказался третьим режиссером, пытавшимся воплотить на экране замысел Юлиана. До этого он с успехом «загрыз» двух моих предшественников. Пытался это сделать и со мной. Но, как говорится, сломал зубы.

– Но как вам это удалось? Вы ведь были еще молоды!

– К тому времени я уже снял несколько фильмов, в том числе «Сыщик», «Александр Маленький». Меня уговорили доснять почти готовый фильм, сделанный моим предшественником. Когда я посмотрел материал, ужаснулся. Это была творческая неудача. Тогда я сказал, что смогу сделать фильм только при одном условии – сделать его таким, каким вижу его я, то есть снять все заново. Когда я прочел повесть, ужаснулся еще более – она была написана крайне небрежно, имела множество литературных огрехов. Юлиан Семенов критику принял, пообещав, что вместе мы напишем новый сценарий. И… уехал. Пришлось все делать в одиночку. Правда, мне очень помогли консультанты из контрразведки. Это были замечательные люди, реальные прототипы героев Вячеслава Тихонова и Юрия Соломина.

– Как отнесся Юлиан Семенов к конечному результату?

– Ему понравилось.

– А КГБ?

– Они принимали картину довольно трудно. Много чего наслушался. Думаю, мне удалось сохранить картину в том виде, в котором я ее задумал исключительно потому, что тогда (а это был 1984 год) наши партийные бонзы отказались участвовать в Олимпийский играх в Лос-Анджелесе, и нашу картину решили сделать своеобразной компенсацией за негативные эмоции населения. Для этого я должен был сдать фильм на 4–5 месяцев раньше срока – к началу олимпийских игр. Последние месяцы мы практически переселились на студию. Это была адова работа.

– Как вы думаете, в чем кроется секрет ее успеха?

– Все просто: это не производственный фильм о контрразведке, а человеческая история, к тому же сделанная людьми неравнодушными. Наверное, потому она и живет столько лет.

– Конечный результат зависит от слаженности команды?

– Команду всегда формирует лидер. А ее слаженность во многом зависит от атмосферы, царящей на съемках. Если ты с уважением и любовью относишься к людям, то и они отвечают тебе взаимностью. Конечно, всегда приятно работать с профессионалами. Но, бывало, на съемках оказывались и случайные люди, которых приходилось обучать профессии. И, что удивительно: если в процессе съемок они зажигались общей идеей, увлекались замыслом картины, происходило чудо – они начинали тянуться до уровня, превышающего их собственный, и впоследствии становились хорошими кинематографистами.

– У вас снимались многие звезды российского экрана. Как складываются ваши отношения на площадке?

– Честно говоря, не могу работать с теми, кого не люблю. Я не очень люблю работать со звездами. Предпочитаю их делать. Так, в «Сыщике» у меня родилось сразу три новоиспеченных звезды – Ташков, Ярмольник, Химичев. В «ТАССе…» это была Эльвира Зубкова, сыгравшая Пилар – эдакую знойную женщину, работавшую на американскую разведку. Она вообще была не актрисой, а манекенщицей. Правда, мне пришлось с ней повозиться, зато сыграла она свою роль замечательно.

– Судя по тому, что мы видим в последнее время с телеэкранов, телевидение перестало быть искусством. Это всего лишь коммерция, бизнес…

– Это не совсем так. На телевидении тоже можно создавать искусство. И тому есть примеры. Не сочтите за нескромность, но свой телероман «Пятый ангел», который недавно показали по телевидению, я делал по законам кинематографа. То же самое можно сказать и про «Идиота», и «Мастера и Маргариту» Владимира Бортко, и «В круге первом» Глеба Панфилова. Можно спорить об этих произведениях, они могут нравиться или нет, но то, что все они сделаны по законам искусства, сомнению не подлежит.

– В советские времена кино имело воспитательную функцию. Какое сегодня нужно снять кино, чтобы мы стали лучше?

– Я не склонен преувеличивать влияние кинематографа на зрителя, но стараюсь снимать такое кино, которое тронет сердца людей. Хотя порой и опускаются руки от тщетности наших усилий, я все-таки тешу себя надеждой, что наши произведения повлияют на формирование душ человеческих. И дети, посмотрев мои картины, картины многих моих коллег, хоть чуть-чуть, но станут лучше.

– Владимир Петрович, скажите, положа руку на сердце, хотелось бы оставить след в истории?

– Согласитесь, было бы странно, если такого желания не было бы. Каждый человек надеется на то, что жизнь прожита не зря, что оставлены какие-то материальные свидетельства твоих усилий. Посмотрите полотна Леонардо да Винчи, послушайте 17 сонату Бетховена, квартет Шостаковича – и вы испытаете то же волнение, которое испытывал автор, обращаясь к вам. То же самое и в кинематографе. Если картина сделана чисто и честно, к ней всегда будет интерес.

– Вы родились в Харькове. Часто бываете на родине?

– К сожалению, уже не так часто. Там похоронены родители. Друзья разъехались. Да и вообще, все, что происходит сегодня на Украине, печально до крайности. Но мы же одной крови! Думаю, многим жителям Украины придется краснеть за это перед своими потомками.

– Кино может помочь навести мосты между нами?

– Кино только это и может…

2009 г.

Борис Химичев, народный артист России

Доронина оставила большую рану

Бориса Химичева, прекрасного актера классической русской школы, вся страна запомнила по фильмам «ТАСС уполномочен заявить», «Возвращение резидента», «Черный треугольник», «Баллада о доблестном рыцаре Айвенго», «Аты-баты, шли солдаты», «Отцы и дети», «Операция „Трест“», «Юрий Долгорукий» и многим другим.

Его образы неизменно были наполнены благородством, да он и внешне был очень красив. До самого конца Борис Петрович выглядел просто замечательно – стройный, подтянутый, ни одной складки жира. Он сгорел буквально за два месяца от онкологического заболевания. Ему был 81 год.

Но тогда, в далеком 2005, когда мы встретились, он был еще полон сил и творческих планов.

– Борис Петрович, ролей в кино и театре много, а вот навскидку сразу и не вспомнишь названий большинства ваших шедевров. За деньги работали или так – из любви к искусству?

– Всегда стараюсь работать за деньги. Ничего постыдного здесь не вижу: любая работа должна оплачиваться. А хорошо выполненная работа должна хорошо оплачиваться. Другое дело – качество ролей. И здесь вы правы. Из своей сотни сыгранных ролей могу назвать лишь несколько любимых.

– Какие роли особенно любимы вами?

– Мне нравится играть персонажей, которые задумываются о своем месте в жизни, о своем отношении с окружающими. Люблю потомственного дворянина Павла Петровича Кирсанова из фильма «Отцы и дети». Но самой любимой ролью, пожалуй, является князь Юрий Долгорукий в одноименной картине.

– Образ Долгорукого открыл что-то новое в вас?

– Не могу сказать, что фильм что-то изменил во мне. Если бы я столько раз менялся, сколько кинокартин в моем послужном списке, то что бы от меня осталось? Тем не менее масштаб личности моего героя настолько велик, что с некоторых пор я себя контролирую и сверяю по Долгорукому.

– В фильме «Сыщик» вы сыграли рецидивиста. В актерской среде бытует мнение: «Чтобы убедительно сыграть подлеца, надо хоть немного самому быть подлецом». У вас есть воровские навыки?

– Я просто играл человека, которому поздно менять профессию. Да, он – представитель уголовного мира. Может быть, он и хотел что-то изменить в жизни, но такая уж у него судьба. Вот я ее и играл.

– Как женщина не могу не отметить, что костюмы, в которых вижу вас и в кино, и в жизни, сидят на вас как влитые. Но и фрак, и средневековую кольчугу надо уметь носить. Как поется в известном фильме, главное, чтобы костюмчик сидел. У вас это получается. Это чья заслуга?

– Так уж случилось, что из-за природной фактуры в театре и кино мне сразу предрекли «костюмные» роли – в кольчугах, гусарских ментиках, фраках и френчах. А научил меня носить все это один портной на Мосфильме. Как-то, снимая с меня мерку, он возился и ползал возле моих ног. Я же возвышался над ним, как каланча. Когда он закончил, я спросил: «А как же мне этот сюртук потом носить?» – «Молодой человек, – ответил он, – я так сошью, что ваша задача носить его, будто его и нет». Я усвоил это замечательное правило. Люблю красиво одеваться и в повседневной жизни. Сейчас такую возможность я имею. Но много лет назад, только приехав покорять Москву из небольшого украинского села, первые десять лет я жил и одевался скромно и очень стеснялся своего вида. Только начав работать в театре и сниматься в кино, обновил свой гардероб – пошил два роскошных костюма из черного бархата.

– Борис Петрович, какие ваши фильмы связаны с женскими именами?

– И в театре, и в кино я работал со многими известными актрисами: Людмилой Гурченко, Натальей Гундаревой, Маргаритой Тереховой. Все эти актрисы заслуживают уважения. Так что мне есть чем гордиться. Особый разговор – моя бывшая жена Татьяна Доронина.

– Татьяна Доронина оставила большой след в вашей жизни?

– Она оставила большую рану.

– Как вы познакомились?

– Первая наша встреча была по-своему знаменательной. Доронина уже была кинозвездой – сыграла в фильмах «Старшая сестра» и «Три тополя на Плющихе». Я же был начинающим актером. И тут вдруг я неожиданно получаю предложение попробоваться в главной роли в фильме «Еще раз про любовь». Приезжаю на Мосфильм. Меня приводят в гримерную к Дорониной. Татьяна Васильевна только окинула меня снисходительным и безразличным взором. Выйдя от нее, я взорвался: «Передайте Дорониной, что я не только играть с ней, но и пробоваться на роль не стану…» Спустя несколько лет мы встретились в театре Маяковского. О первой встрече не вспоминали – будто ее и не было. Татьяна Васильевна только что перешла к Гончарову из МХАТа. Я тоже только появился в театре после некоторого отсутствия. Нас пригласили репетировать пьесу «Да здравствует королева, виват!» Доронина играла королеву Елизавету, я – ее фаворита и любовника. Как-то на гастролях в Новосибирске мы засиделись за общим столом в одном из номеров гостиницы. Мы оба с ней явно скучали. И тогда я в какой-то момент протянул ей под столом руку: «Пошли отсюда». Мы сбежали… Потом, уже в Москве, мы сразу оформили свои отношения. Это было в 1973 году. Нам обоим было уже под сорок, и у каждого за спиной был опыт семейной жизни.

– Кстати, на мой взгляд, начинающему актеру вполне можно сделать карьеру, просто удачно женившись. Вот вы, к примеру, чем привлекли тогда внимание звезды?

– Думаю, она увидела во мне мужчину.

– С Татьяной Дорониной было трудно?

– С женщиной, которая по карьере, по складу характера способна самостоятельно решать свои проблемы, всегда трудно. Но в то же время очень интересно. Доронина – удивительная актриса и человек исключительной самодостаточности и самообразования.

– А какой была она в быту?

– Мы жили в Татьяниной квартире на Арбате. Я сразу воспринял ее дом как наш. Комфорт, уют, чистота – все говорило о хорошей и аккуратной хозяйке. Почти все заработанные деньги она тратила на книги. Думаю, такой огромной библиотеки прочитанных книг вряд ли найдется у какой-либо другой актрисы.

– Первоначально вас свел театр, а потом вы проецировали свои отношения на сцену?

– Конечно. Так, долгое время мы вместе играли в «Чайке». Она – Аркадину, я – Тригорина. На сцене мы изображали наши семейные отношения. Все это было довольно искренно, поэтому наши сцены всегда проходили под гомерический хохот и аплодисменты.

– Вы были потрясающе красивой парой. Поводы для ревности давали друг другу?

– Когда мужчина и женщина личности, они интересны друг другу, они заняты только друг другом – и в этом им ничто не может помешать. Да и какие могут быть поводы – уж очень заметной фигурой была Татьяна.

– Тем не менее, Борис Петрович, за вами прочно закрепилась слава дон Жуана. Зная о ваших многочисленных браках, это похоже на правду.

– Я думаю так: если мужчина использует и эксплуатирует свои качества, данные ему от природы, в профессии или где бы то ни было еще, то, безусловно, он ловелас. А если мужчина просто пользуется успехом у женщин, то какой же он ловелас. Сам я ловеласом никогда не был, – слишком крепко во мне деревенское воспитание: сблизился с женщиной – женись.

– Можно сказать, что с Дорониной вас развела профессия?

– Нет. Скорее всего, виноват я – не всегда понимал ее. А потом, женщина всегда может найти причину уйти от мужчины.

– Вы сохранили добрые отношения после разрыва?

– Нет, так не случилось. Честно говоря, не верю, когда говорят, что мужчина и женщина сохранили прекрасные отношения после развода. Есть в этом какой-то налет лукавства и лицемерия. Зачем тогда надо было разводиться? Я не поддерживаю отношений ни с кем из своих бывших жен. Расстались – и все. При этом всегда стараюсь обойтись без скандала. Тем не менее, сегодня, по прошествии лет, могу сказать: брак с Дорониной – замечательный период в моей жизни.

– Борис Петрович, похоже, вы знаете толк в любви. Как вы думаете, с годами меняется представление о любви?

– Конечно. Сегодня, когда я уже играю благородных отцов семейств, для меня как никогда важен семейный очаг. И я благодарен судьбе за то, что она дала мне то, чего прежде у меня не было. С моей нынешней женой Галиной мы вместе 17 лет. Недавно закончили строительство дома в Жаворонках. Там я отдыхаю душой и телом. За все это спасибо жене. Вообще же, за прожитые годы понял: любовь надо отделять от семейных, социальных или сексуальных отношений. Любовь – это нечто большее. Это – желание всегда, при любых обстоятельствах быть вместе с этим человеком.

– А первую свою любовь помните?

– Сразу после школы я поступил в Киевский университет на математический факультет. Там у меня завязался роман с одной успешной талантливой девушкой из совсем другой, не знакомой мне, деревенскому парню, среды. Она была дочкой академика. Мне она очень нравилась, но я чувствовал себя примаком – так у нас в деревне называли мужчин, приходивших в новую обеспеченную семью без ремесла и профессии. Так вот, примаком я быть не захотел, а потому не мог решиться на этот шаг. Как знать, может, и жизнь сложилась бы по-другому.

– Андрон Кончаловский в своей книге достаточно откровенно рассказал о всех своих любовных похождениях. Вы не собираетесь последовать его примеру?

– В моей жизни есть что вспомнить. Но, думаю, до полного откровения никогда не снизойду.

– Знаю, Борис Петрович, что не так давно вы пережили клиническую смерть. Что-нибудь изменилось в жизни после этого?

– Действительно, несколько лет назад я узнал, что такое смерть. Диагноз «перитонит» поставили слишком поздно. Я абсолютно четко видел себя в тоннеле, в конце которого брезжил свет, и тогда одна мысль не давала покоя: «Неужели это все и больше ничего не будет?» Но какая-то сила неожиданно возвратила меня на этот свет… Очнулся я в реанимации. Долго приходил в себя. Многое передумал. Вспоминал тех, кому принес огорчения, обиды. Понял, как хрупка и замечательна эта жизнь. Каждый прожитый день мы должны принимать как подарок судьбы.

– Сегодня вы в прекрасной форме. Как вам удается это?

– Все просто. Легкая диета. Вовремя проснуться. Вовремя отдохнуть. И почаще смотреть на красивых женщин.

– И последний вопрос. Очевидцы рассказывают, что, когда после спектакля вы вместе с Дорониной выходили со служебного подъезда театра, Татьяну Васильевну всегда ждали поклонники. Вы же скромно отходили в сторонку. Сегодня же я сама стала свидетелем того, как много у вас поклонников и особенно поклонниц. Вам нравится ваша популярность?

– Хотелось бы больше…

2005 г.

Наталья Хорохорина, заслуженная артистка России

Я осталась ни с чем

Вышедший в конце 70-х на экраны страны фильм «Пираты XX века» побил все тогдашние рекорды проката. По официальным данным, его посмотрели почти 100 миллионов зрителей. Вместе с фильмом успех пришел и к известным уже Николаю Еременко, Петру Вельяминову, Талгату Нигматуллину и вчерашней выпускнице Щепкинского училища Наталье Хорохориной.

– Наташа, как отразился успех фильма «Пираты XX века» на вашем творчестве? Были интересные предложения?

– Нельзя сказать, что сразу после выхода фильма я проснулась знаменитой. Тем не менее народ меня стал узнавать. Особенно подростки – они смотрели картину по много раз. Фильм стал определенным этапом в моей жизни. Меня заметили: я сразу снялась в нескольких фильмах – «Вторжение», «Белые росы», «Очи черные».

– В «Пиратах» было все, что должно быть в хорошем боевике: погони, драки с приемами карате, сцены избиений. Как добивались правды жизни? У вас была специальная подготовка?

– Мне часто говорят, что я произвожу впечатление спортивного человека. На самом деле, спортом никогда не занималась – даже зарядку делать мне лень. Но благодаря Богу и моим родителям, которые наградили меня здоровьем, я была готова ко всяким испытаниям.

– Только очень смелый человек сможет сняться в затопленных отсеках корабля. Страшно было?

– Еще как! Накануне съемки мы сидели на балконе гостиницы «Ялта» в Крыму и обсуждали сцену в затопленной библиотеке. И вдруг режиссер и оператор спрашивают нас с латышской актрисой Майей Эглите: «А вы хорошо плаваете под водой?» Мы, не сговариваясь, отвечаем: «Не пробовали». По тому, как изменились их лица, я поняла, что все более чем серьезно… Всю ночь мне снились кошмары… Утром от страха уже зуб на зуб не попадал. Начались съемки. Сцену снимали в открытом бассейне гостиницы. Декорации опустили в воду – с крышей без одной стенки. Было холодно – на дворе март. Когда Еременко приплыл за нами в библиотеку и крикнул: «Быстро, за мной по коридору», я стала так отбиваться, что разбила ногой стекло. А орала я так, что впоследствии на озвучании мне даже сделали замечание: мол, советская девушка не может так сильно бояться. Так что озвучивала я себя уже потише. Нам никак не удавалось утонуть – мешали раздувавшиеся в воде платья. Режиссер, сидевший наверху, стал кричать: «Да притопите вы их, притопите!» Наконец мы все-таки потонули. Все получилось. Кстати, Николай Еременко снимался в этой подводной сцене сам. Для нас с Майей проплыть этот бесконечно длинный подводный коридор было не по силам, поэтому нас обеих дублировала местная девушка, фотограф из нашей группы.

– В роли одного из пиратов снимался известный каратист Талгат Нигматуллин. Вообще, в фильме было много спортивных мужчин. Как вы ощущали себя на их фоне? Поддались обаянию кого-то из них?

– У нас снимался замечательный многонациональный мужской состав – русские, узбеки, казахи, осетины, туркмены, прибалты. Все они были спортсменами, притом красавцами! Вокруг нашей гостиницы местные девушки толпами ходили. Когда мы, две женщины, шли на море в сопровождении огромной компании роскошных мужчин, окружающие сворачивали голову. Мы были молоды и беспечны – стояли на голове, бесконечно шутили, веселились. А вот романтических отношений ни с кем не было. Мы все были друзьями.

– Судьба потом сталкивала вас со многими любимцами женщин – Марчелло Мастрояни, Николаем Караченцовым. Кто-то проявлял к вам особое внимание?

– Всегда стараюсь отделять работу от личной жизни. На работе романов у меня никогда не было.

– Наташа, вы окончили знаменитое Щепкинское училище, известное своими театральными традициями. Предполагали ли вы, будучи тогда студенткой, что спустя какое-то время станете звездой рекламы?

– В мои студенческие годы реклама, конечно, уже существовала, но она не была столь распространенной, как сейчас. Помню, как за мной, молодой девушкой, ходил один фотохудожник, который уговаривал попробовать себя в рекламе. Я относилась к этому несерьезно. Какая реклама – только кино, театр! А потом начались новые времена. Оказалось, что существовать на те деньги, что платят в театре, невозможно. Для многих актеров реклама стала единственным способом выжить.

– Никогда не испытываете неловкости по поводу того, что приходится сниматься в рекламе?

– Реклама – часть актерской профессии.

– А за популяризируемый товар не бывает стыдно?

– Всегда стараюсь навести справки о том, что рекламирую.

– Ну и как? Предлагаемые вами лекарства помогают?

– Что касается медицинских препаратов – все это очень индивидуально. Но когда на улице или в магазине меня узнают и благодарят за то, что лекарство помогло, не скрою, приятно.

– Понятно, почему рекламу выбрали вы. А вот почему реклама остановила свой выбор именно на вас?

– Прежде чем приступить к работе, я прошла большой отбор. Мои работодатели должны были быть уверены, что выбранное ими лицо будет пользоваться доверием у потенциальных потребителей их товара. Скрупулезно продумывались все детали – от прически и макияжа до одежды. Я прошла все ступени.

– Замечу, что в жизни вы намного моложе и стройнее, чем в рекламных роликах.

– Меня заранее предупредили о том, что «состарят». Визажист, работавший с моим лицом, потом даже попросил извинения за то, что «испортил» меня.

– Кстати, на Западе актер, снявшийся в рекламном ролике, может безбедно жить несколько лет. Вот и вы, Наташа, производите впечатление абсолютно благополучной женщины.

– К сожалению, это не так. Я живу в коммуналке с дочерью. Так уж случилось, что, вкалывая всю жизнь – в театре, кино, рекламе, я не заработала ничего.

– Как такое могло произойти?

– Мне больно об этом говорить – слишком свежа рана… Мой бывший муж, Владимир Соболев, приехавший завоевывать Москву из Казахстана, пришел ко мне с одной сумкой, в которой лежала медицинская энциклопедия. Он – врач, мануальный терапевт. Стали жить. С рождением дочери забот прибавилось: крутилась между домом и съемками, благо работы было много. Я неплохо зарабатывала. Сначала купили «Волгу», а потом и 3-комнатную квартиру с евроремонтом. Сама обставила ее мебелью. Следить за оформлением было некогда, но я же полностью доверяла своей половине. Когда все было готово, муж объявил, что… разводится со мной.

– Но развод не бывает без причины.

– Все эти годы мужу было приятно осознавать, что его жена – известная актриса. С другой стороны, это угнетало его, – он ревновал меня к профессии, к успеху. Все время подавлял меня.

– Чем окончилась ваша история?

– Только в суде я узнала, что квартира оформлена на его мать, машина куплена по генеральной доверенности на его имя. Гараж также не имеет ко мне никакого отношения. Мне не удалось доказать, что практически все было куплено на мои деньги. Не помогли и документы из банка о том, что определенная сумма была снята мною со счета и в тот же день точно такая же сумма была внесена за квартиру. Это не стало аргументом, ведь деньги вносила не я. Суд не присудил мне ничего. Я осталась ни с чем. Итог этой истории такой: мой бывший живет в роскошной квартире в центре с другой женщиной, его мама – в нашей квартире на Юго-Западе, мы с дочкой – в коммуналке.

– Наташа, как вы думаете, что происходит с нашими мужчинами?

– Не знаю. Еще недавно мне и в голову не могло прийти, что отец моего ребенка может себя так повести. Я верила ему. А оказалось, что, изучив меня за эти годы, он все просчитал. В суде его адвокат спросила меня: «Как же вы могли давать такие деньги без расписки?» Мне нечего было ответить… Прошло уже время, но мне все кажется, вот сейчас раздастся телефонный звонок, и он скажет: «Прости». Он ведь знает, каким трудом заработаны эти деньги. Знает, что выгреб из меня все. Как он с этим живет?

– Вы умеете извлекать уроки из ошибок? Впредь будете брать расписки от близких?

– Думаю, нет. Такая уж я уродилась. Верю в порядочность людей.

– Как решаете свои бытовые проблемы сегодня?

– Моя дочка уже в том возрасте, когда ей необходимо свое пространство. Не говорю уже про себя – мне тоже бывает негде выучить роль. К тому же, у нас две пожилые соседки. Все это для крепких нервов.

– Несмотря на все жизненные передряги и неприятности, о которых вы рассказали, на экране да и сейчас, в разговоре со мной, на вашем лице всегда улыбка. Как вам удается поддерживать себя?

– Трудно начинать все с нуля. Мое спасение в работе – играю в антрепризе, езжу на репетиции, снимаюсь. Сдаваться не могу – на мне лежит ответственность за ребенка.

– Что говорит ваша интуиция по поводу собственного будущего?

– Как-то в одном гороскопе прочитала, что я – пессимист, изображающий из себя оптимиста. Это точно про меня. Я действительно смотрю с оптимизмом в будущее, но где-то глубоко внутри себя я – пессимист. Эти две линии во мне вечно борются. Я стараюсь, чтобы победил оптимист. Поэтому живу…

2002 г.

Матвей Чойбонов, Дид хамбо-лама

Страдать можно и нужно

Почти 20 лет назад известная болгарская прорицательница Ванга предрекла ему трудную жизнь, полную гонений и невзгод, а потом – большое будущее, в котором будет народная любовь и поклонение. Все свершилось так, как предсказала ясновидящая. Сегодня имя Матвея Рабдановича Чойбонова известно не только в нашей стране, но и далеко за ее пределами: его почитают в Австралии, Америке, Сербии, Японии, Болгарии, Венгрии, Турции. Он – духовный лидер бурятского народа, видный общественный и религиозный деятель, философ (доктор буддийской философии), профессор, целитель, меценат, ясновидящий, поэт. Матвей Рабданович – представитель восьмого поколения тибетских лам. Свои знания он приобрел у буддистов Монголии, Индии, России. Что и говорить, лама – звание высокое, но привлек меня не столько высокий сан этого человека, сколько его личностные качества: я была наслышана о его добром и мудром сердце.

Наша короткая встреча произошла в начале лета 2003-го, когда Матвей Рабданович прилетел в Москву по поводу вручения ему высокого титула – рыцаря «большого креста» Мальтийского ордена. Этой чести удостаиваются лишь избранные, чьи заслуги перед обществом неоспоримы, а имена являются гордостью нации. Лама поразил меня своим богатырским обликом и простодушием. Но за этой внеш ней на первый взгляд простотой таилась какая-то загадка, имеющая отношение к вечности. Она была во всем: в спокойных всепонимающих глазах, которые из-под очков смотрели глубоко в меня, в его живой улыбке, в благородстве жестов. Он был готов бесконечно выслушивать мои вопросы, если бы не самолет, который должен был унести нашего героя в Улан-Удэ. Это был разговор просветленного ламы с учеником, который ищет, но еще не нашел ответы на некоторые вопросы, волнующие его душу. Забегая вперед, скажу: не ищите в нашем разговоре потрясающих откровений или чудодейственных рецептов благоденствия. В то же время в нем нет ничего такого, чего не мог бы понять человек иной религии. Вещи, о которых с позиций учения Будды говорил лама, до смешного просты и до боли сложные одновременно.

– Матвей Рабданович, недавно вы стали обладателем титула рыцаря «большого креста» Мальтийского ордена. Рыцарь всегда был благородным защитником бедных, больных и слабых. Но сегодня и слабым приходится быть сильными – иначе не выжить. Где слабым черпать силу?

– Слабым надо находиться рядом с сильными: беседовать с ними, просто быть рядом, делиться с ними радостью и горем. Пройдет время, и слабый сам не заметит, как станет таким же сильным.

– Вы имеете в виду физическую силу или духовную?

– Тот, кто силен душой, непобедим. Он никого и ничего не боится.

– А вы возьметесь исцелять врага?

– Его я возьму в первую очередь: своим поведением, разумом, действиями я сделаю его другом. У нас говорят: «Обращайся с друзьями, как с врагами, а с врагами, как с друзьями».

– А кого вы называете врагом?

– Враг может быть внешним и внутренним. Внешний враг может разрушить наше материальное благополучие, но в душу к нам он проникнуть не может. А вот внутренний враг – это серьезнее. Как только мы начинаем испытывать к кому-то ненависть, злобу, гнев, наш душевный мир исчезает.

– Но любого человека время от времени захлестывают отрицательные эмоции: гнев, обида, злость.

– И тогда он теряет ясность и мудрость. В результате люди допускают много ошибок. А надо всегда оставаться человеком. Если ты родился человеком, будь достоин этой чести. Ее нельзя ронять. В своем микромире человек должен найти свой путь, где ему никто не будет мешать. По этому пути он и должен идти спокойно, аккуратно и взвешенно. Никогда нельзя унижаться, кого-то оскорблять и стараться любить. Чем больше мы испытываем любви и сострадания, тем меньше в нашем сердце остается места для ненависти.

– Сегодня многие ищут опору в вере. Что главное в буддизме?

– Буддизм – древнейшая вера, имеющая множество истоков. Сущность буддийского вероучения изложена в объявленных Буддой «четырех благородных истинах»: всякое существование есть страдание, причина страдания заложена в самом человеке, от страданий можно освободиться, для освобождения от страданий нужно придерживаться «благородного срединного восьмеричного пути», который состоит из праведного воззрения, праведного стремления, праведной речи, праведного поведения, праведной жизни, праведного учения, праведного созерцания и праведной медитации. Главная цель верующего, – прервав круг перерождений, освободиться от страданий и достичь состояния нирваны. Хотя мы и делимся на христиан, мусульман, буддистов, мы недалеки друг от друга. Тысячи нитей и дорог приводят к одному всевышнему. Истинно верующий человек не знает границ ни в возрасте, ни в людях. Поэтому наши основные постулаты (их у нас 1012) так похожи: не убивать, не ранить людей плохим словом или поступком.

– Каждому ли по силам изучить ваши заповеди?

– Мы изучаем их по ходу жизни. В первой половине жизни человек наращивает силы, набирает материал, а во второй – украшает своими знаниями и поведением окружение и мир. Мы называем это мудростью. К женщине мудрость, как правило, приходит к 43 годам, к мужчине – после 50.

– У нас шутят: мудрость приходит с возрастом, но иногда возраст приходит один. Но жизнь продолжается. Как жить в гармонии с собой?

– При любых обстоятельствах оставаться честным и достойным человеком. Человек – яркая звезда вселенной, которая должна светиться. Всегда можно сотворить великое, не отходя на расстояние, ведь твоей помощи ждут всюду. Надо жить так, чтобы украшать собой свое окружение, обогащать людей знаниями, помогать обездоленным, униженным и оскорбленным. Великие сокровения души своей, все красивое и радостное, что есть у тебя, – все дарить людям.

– По мнению православных, мы страдаем за наши грехи. В нашей культуре принято считать, что, чем больше страдаешь, тем мудрее становишься. Значит, и по вашей вере, человек обречен на страдания? Зачем?

– Через свое страдание можно выйти на свое просветление. Страдать можно и нужно. В этом страдании есть великое счастье. Человек, не видевший горя, не знающий, что такое тяжесть жизни, не знает, что такое дорога жизни. Он никогда не придет к своей истине, не увидит своего полного счастья. Поэтому богатый человек редко может быть счастлив. Никакой внешний комфорт и благополучие счастья не дают и не гарантируют. Богатство не в деньгах, не в серебре и золоте. Богатство – в душе человека, потому что подлинное счастье рождается непосредственно из внутреннего мира. Душой богатый человек – самый счастливый на планете. Раньше при «белом» царе даже убийцу суды оправдывали, если он был из благородной, т. е. из богатой душой семьи.

– Не могу с этим согласиться. Разве преступник не должен понести наказание?

– Для страдальца, который будет тянуть срок, это не наказание, потому что на этом этапе своей жизни он уже освятил себя, высвободил себя из этого страшного плена. Он может сидеть в тюрьме, физическое тело его будет испытывать муки, но при этом человек может быть свободен душой.

– Всех людей вне зависимости от их принадлежности к той или иной религии объединяет стремление к счастью. В этой естественной духовной потребности человека, думаю, и заключается смысл жизни. Но, похоже, счастье – это удел далеких потомков. Вы знаете, как быть счастливым?

– Понятие счастья – безгранично. Человек может поднять себя на такую недосягаемую высоту, но и уронить себя на такую же глубину. Разум человеческий может все. Внутренне счастливый человек может легко вынести любые физические тяготы, потому что подлинное счастье рождается из внутреннего мира. А чтобы стать духовно счастливым, необходима тренировка духа.

– Прав был Бердяев: ни один русский человек не может быть атеистом в полном смысле этого слова. Он должен быть верующим или должен искать веру – иначе жить пуста. У каждого наступает момент, когда нужно остановиться и сделать выбор. Духовный опыт – это нечто индивидуальное. Как вы относитесь к тому, что сейчас в России некоторые христиане переходят в буддизм?

– Конечно, лучше сохранять ту религию, в которой вы традиционно выросли. Но в то же время, если человек после долгих размышлений приходит к решению, что для него больше подходит буддизм, то это его право. Для того, чтобы принять буддизм, необходимо очистить душу своими поступками, делами и выйти на такую высоту, чтобы окружение почитало тебя, люди радовались при виде тебя, молодежь училась у тебя, а мудрецы восхваляли.

– Говорят, в тибетских книгах можно найти много сведений о чудодейственных методах лечения в далекой древности. Вы владеете секретом, как быть здоровым, как самосохраниться?

– Человек, у которого в душе мир, меньше болеет. И наоборот, если кто-то желает кому-то зла, хочет кому-то навредить, это пагубно сказывается на состоянии его собственного здоровья, потому что дурные чувства в высшей степени разрушительны. Я как целитель с многолетним стажем могу сказать, что 90 процентов болезней человека зависят от состояния его души, поэтому в первую очередь я лечу душу человека. А каждая душа отмыкается особым ключом, потому-то я и ношу с собой целую связку невидимых ключей. К каждому нужен свой подход: кого-то тревогой возьмешь, кого-то лаской, кого-то гибкостью. А болезни – это ерунда. Просто нельзя позволять себе ни дурные мысли, ни дурные слова. В каждом человеке достаточно разума, чтобы сохранить себя. И в этом ему всегда поможет окружение: горы, долы, хорошие друзья, музыка, беседа, чистая вода, прекрасный пейзаж.

– Матвей Рабданович, вы почти 30 лет занимаетесь астрологией и ясновидением. Какое будущее ждет Россию?

– У нашей страны прекрасное будущее. Не верьте тем, кто говорит, что у нас впереди ничего нет. Это все от злых духов. Кто бесконечно говорит только о негативных явлениях в нашей жизни, тот хочет развалить Россию. Этого нельзя допускать. Россия – великая держава. Это наша родина, наша колыбель, начало всех начал. Да, она многострадальна, но матушка-Русь во все времена сохраняла свою честь и достоинство и ни перед кем на колени не становилась и не станет…

В конце разговора лама прикоснулся рукой к моей голове, тем самым благословив меня. Как я узнала позже, так между ламой и благословляемым осуществляется непосредственный или косвенный контакт. У ламаистов «благословлять» не означает призывать милость божью на людей или на вещи, но сообщать им исходящую от благословляющего ламы спасительную силу…

2003 г.

Не конец, а начало…

Судьба предоставила мне возможность второй раз встретиться с Матвеем Рабдановичем Чойбоновым. Как показало предыдущее наше общение с ламой, он меньше всего пытается обратить в свою веру и говорит обычные вещи, которые нетрудно понять человеку любого вероисповедания.

– Наш разговор хотелось бы сразу начать с того, что волнует многих: среди сегодняшних ценностей все большее значение приобретает материальное благополучие. Что говорит буддизм по этому поводу?

– У кого светлая душа, кто достиг высоты духа, о деньгах не думает. Деньги – это приходящие и уходящие вещи. Душу не надо скоблить из-за этих ржавых копеек. Кто в этой жизни только лакомится и радуется деньгам, тот впустую тратит время. Кому-то кажется, что красиво живет, а на самом деле он обедняет себя и своих детей. Этот человек должен еще раз переродиться.

– Судьба нашего Отечества всегда самым непосредственным образом зависела от нравственного состояния народа. Сегодня в России вновь трудные времена: кажется, все продается и покупается. Что с нами происходит?

– Это дает о себе знать черная воронка войны: прервана связь поколений. На войне погибли отцы, ну а если и вернулся раненный полуживой отец домой, то у него уже не было сил на воспитание сына. Вот сын и рос себе вольно – без руля и ветрил. А потом уже и его дети росли так же – без родительского пригляда. Уверен, все вернется на круги своя. Нужно время, чтобы зарубцевались раны. У нас все будет нормально.

– Каковы основные ценности в вашей религии?

– У нас ценят человека в первую очередь по его поступкам. Ведь как в жизни бывает: с виду маленький незаметный человек, а поговоришь с ним – и перед тобой великан: такой у него огромный внутренний мир. Такому под силу преобразить свой мир: сделать его сияющим, как золотые прииски, а черное превратить в белое. Микромир человека становится частью большого пространства – галактики.

– В основе буддизма лежит перевоплощение (реинкарнация) – путь многократных приходов человека на землю. Исходя из вашего учения, из каждого своего воплощения душа возвращается с новым нравственным и творческим опытом. Там, «на небесах», он перерабатывается, чтобы в следующей жизни стать врожденными способностями. Так что талант, одаренность, гениальность – это не простая случайность, а результат колоссальных усилий во многих жизнях, вознаграждение за тяжелую и напряженную работу по своему совершенствованию. Получается, у души есть возраст?

– Изумительный вопрос. У нас считают, что человек, приносящий добро людям, увековечивает свое имя тысячу раз. Вы наверняка не раз удивлялись, что некоторые люди из вашего окружения очень быстро овладевают всем, за что берутся. А это память прошлых жизней. Всего этого они добились сами, своим потом и кровью, иногда по крохам приобретая мудрость и умения в каждом приходе на землю.

– А о чем тогда могут свидетельствовать плохие способности или дурные наклонности?

– О молодости человеческой души. Видимо, человек только начинает свое восхождение на Земле. Его не надо презирать за неумение и невежество, а вот помочь на этом пути необходимо. Для человека, сотворившего зло, последующая жизнь – мучение. Его непременно ждет расплата.

– Значит, мы пожинаем плоды своих предыдущих воплощений и сеем семена для всходов будущих. И если злоба, ненависть, чувство мести находят сегодня место в глубине нашей души, то они могут «запрограммировать» наш ум и на последующую жизнь?

– Когда мы порой «в сердцах», в пылу ссоры произносим плохие слова близким, наша палитра красок тускнеет, и мы превращаемся в черно-белое изображение. Тогда мы все теряем – долголетие, пути к счастью. Мы как бы слепнем и становимся живыми трупами. Это страшная кара Божья. Наши мысли – это золотое свечение вселенной. Каждый человек должен стараться увековечить свое имя при жизни – чтобы потом, может быть, в новой жизни, ярко светиться.

– Если мы неоднократно приходим в эту жизнь, почему мы не помним предыдущие жизни?

– Утверждать, что мы вовсе не помним прошлых жизней, было бы не совсем правильно. Просто наше духовное тело, формируясь перед новым воплощением, передает не всю информацию. И в этом есть глубокий смысл. Память о пережитых событиях может засорить вновь созданный мозг ненужными подробностями. А потом, знать прошлое – это частично жить им. Стереотипы, выработанные в прошлой жизни, могут помешать развиваться новым качествам. Груз прошлых ошибок и грехов может выдержать далеко не каждая психика. Вот почему в момент рождения нам оставляют не конкретные сведения, а только конечные результаты прошлых жизней – наклонности, способности, таланты. Память прошлого проявляется в другом. Думаю, вы сами не раз замечали, что с первой встречи чувствуете симпатию к одному человеку и беспричинную неприязнь к другому. Это в нас говорит память о бывших наших друзьях и врагах: с их душами мы встретились в нынешней жизни.

– В буддизме важную роль играет медитация. Что это – метод духовного совершенствования или религиозный обряд?

– Для меня медитация означает умственное усилие в достижении состояния умиротворения, ясности, удовлетворения, осознания. Иными словами, это – перевоплощение, восполнение, повторение пройденного. Медитируя, мы освежаем свои мозги и облагораживаемся. Мы заново прокручиваем колесницу жизни и, каждый раз отшлифовывая себя, ищем свою палитру. Как хороший художник радует человеческий взор, так же и мы восполняем свою жизнь. Во время медитации раскрывается душа и чистится ум. Только молитвы и медитации могут привести человека в порядок.

– Это доступно любому человеку?

– Этого состояния может достичь любой. Самому постичь это трудно. У человека должен быть учитель. Как солнечные лучи пробивают тучи и дают просвет, так и учитель приходит к твоему разуму, дает понимание азбуки, просвещает тебя. Им может стать любой, даже ребенок, поскольку человек на протяжении всей жизни учится – у людей, у зверей, у детей.

– Говорят, во время медитации можно испытывать разные состояния, можно даже летать.

– Для большого полета себя надо готовить. Во время медитации ваша душа может свободно общаться с другими народами и мирами, перемещаться – в прошлое и будущее, в недра земли и космос. Моя душа, к примеру, может свободно переместиться в любой город.

– И даже в Шамбалу?

– И в Шамбалу тоже.

– Лама, расскажите мне о Шамбале. Многие легенды Индии, Китая, Монголии, Тибета повествуют о содружестве великих умов, проживающих в отгороженной от внешнего мира горной стране, у которой множество имен. Рерих же находил корни Шамбалы в России. Так что это – духовный символ, красивая легенда, вечное блаженство, рай?

– Это не рай в привычном для вас понимании. В ней пребывают лишь те, кто достиг личного спасения, но добровольно отказался от райской жизни, от ухода в нирвану, чтобы помочь спастись остальным. Для восточного человека она реально существует: это такое же привычное понятие, как реинкарнация или карма. Точного места никто не знает. От мира она отгорожена гигантскими горными цепями, неприступными заснеженными вершинами и бездонными ущельями. В ней обитают лишь те, кто достиг наивысшего духовного совершенствования. С людьми они общаются через своих земных сотрудников, сознательных и случайных, которые могут даже не понимать, что передают весть Шамбалы.

– А могу ли я, обычный человек, попасть в Шамбалу?

– Обычному человеку попасть в Шамбалу невозможно. На пути незванного путника встанут горные обвалы, бурные водопады. К примеру, в воспоминаниях Пржевальского рассказывается, как в некоторых местах Гималаев люди и животные начинали чувствовать непреодолимый страх. Местные проводники отказывались сопровождать путешественников, пытавшихся проникнуть на заповедную территорию. Шамбалы может достичь лишь достойный, когда его карма будет готова.

– Означает ли это, что мне, человеку другого менталитета, дорога в Шамбалу навсегда закрыта?

– Дорога в Шамбалу ни для кого не закрыта. Человек любой веры, любых убеждений, который творит добро, занимается самосовершенствованием, уже стоит на этом пути, хотя сам может и не подозревать об этом.

– Лама, и последний вопрос: как надо относиться к смерти?

– Легко.

– И даже когда уходят близкие?

– Смерть – это то, что вы не можете контролировать. Когда умирает близкий вам человек, спросите себя, можете ли вы что-нибудь с этим поделать. Вам придется принять его уход. Человек, приносящий людям счастье, обязательно переродится и продолжит свою жизнь. А потом спокойно уйдет из этого мира. Я не думаю об этом, ведь я остаюсь в жизни моих детей, внуков, правнуков, грядущих поколений. Я буду вновь и вновь появляться и повторяться. Физическая смерть – не конец, а начало…

2003 г.

Аллан Чумак, целитель

Меня призвал голос

Помните? В начале перестройки эта мода охватила всю страну. Своеобразное упоение свободой: магические пасы по государственному телевидению! Миллионы россиян бросали свои дела и сломя голову дружно устремлялись к экранам. И все для того, чтобы через «ящик» зарядить свои бутылки, банки и кастрюльки его чудодейственной энергией…

Сегодня «великие чародеи» с экранов исчезли, но экстрасенсы и колдуны помельче стаями бродят с канала на канал, ищут могилы, машины, убийц. Ведомые, кстати, известными артистами.

И всплеск моды, похоже, перетек в поток будничный и рутинный. Совсем не желтые газеты сообщают сегодня, что жена весьма популярного артиста сняла с него порчу, а Пугачева ездит в колдуну, который живет в лесу. И рядом с рекламными объявлениями о шведских окнах и ремонте компьютеров настойчиво предлагают свои услуги маги, целители, колдуны и яснознающие.

«Ведьма потомственная» публикует в массовой газете номер своего сотового и обещает ответы на все вопросы. Но я предпочла задать их Аллану Чумаку – всетаки человек известный, с двумя высшими образованиями.

– Аллан Владимирович, ходят слухи, что вы в Швейцарии воду олигархам заряжаете.

– А почему в Швейцарии-то? (Смеется!) Тогда я должен быть, по крайней мере, в Лондоне. Нет, никуда не уехал. Продолжаю делать то, что делал: провожу сеансы, езжу по стране, лечу людей.

– Но с экранов-то вы пропали!

– Мне запретили молчать на экране (вдумайтесь в абсурдность) «в связи с неизученностью вопроса»! И это, несмотря на то, что по результатам комплексных исследований, проведенных в свое время специально созданными комиссиями Минздрава и МВД бывшего Союза, мне удалось помочь 150–160 миллионам человек при самых различных заболеваниях. При этом не выявлено ни одного случая отрицательного воздействия! Ни одного случая осложнений! Не то что у Кашпировского!

– Помнится, на телевизионных экранах вы были в одно время…

– Нет, путаете. Между нами – ничего общего. Когда на заседании Минздрава решили избавиться от Чумака, то придумали Кашпировского. Я никогда не позволял себе критиковать Кашпировского, но то, что у него огромное количество случаев отрицательного воздействия, – факт очевидный.

– Как вы, дипломированный тренер и журналист, стали целителем?

– Однажды я услышал голос: «Тебе пора учиться. Сегодня в одиннадцать вечера тебе надо остаться дома одному. Приготовь тетрадь и ручку». Голос был настолько добрым и мудрым, что я сразу проникся к нему доверием… Задолго до назначенного времени я сидел за столом и ждал голоса. Ровно в 11 как будто произошел щелчок, и голос вновь зазвучал во мне. Он говорил со мной спокойно и очень просто. Он сообщил, что теперь каждый день с 11 вечера и до 4 часов утра станет учить меня. Мое обучение будет строиться по вузовской системе: 45 минут лекция, 10 минут вопросы и ответы на них и 5 минут перерыв. Конечно, я был согласен на все. Однако этот график сразу же нарушился: у меня накопилось столько вопросов, что я задавал их, не прерываясь… Вопросы мироздания, устройство душевного мира, космос – это был совершенно иной взгляд на нашу жизнь, на явления, которые нас окружают. Лекции сопровождались иллюстрациями. С каждым днем я все лучше понимал все то, о чем мне говорил голос. Так продолжалось две недели…

– А вы не поинтересовались, кто он?

– Я задавал этот вопрос. Но голос ответил: «Разве это важно?» В общем, по большому счету, голос уходил от ответа. А потом и я перестал задавать эти вопросы. Кстати, мы общаемся с ним до сих пор.

– И он до сих пор учит вас?

– Нет. Я не обращаюсь к нему по любому пустяку. Только когда возникают сложные ситуации, когда необходим его совет. Я чувствую, что он не забывает меня… Но отношения у нас уже другие – скорее, как у профессора с бывшим студентом.

– Это голос подвиг вас на целительство?

– В какой-то момент я почувствовал, что не могу заниматься той работой, которую выполнял. Мне захотелось помогать людям. Учитель сдерживал мои порывы. Утверждал, что еще не готов. Наконец он сказал: «Завтра в 11 часов к тебе придет первая пациентка – женщина с больными почками». Надо ли говорить, что я был в полной готовности задолго до назначенного времени. Ровно в одиннадцать раздался звонок. Открываю дверь – на пороге женщина. «Я к вам, Аллан Владимирович. Помогите! У меня больные почки…». Усаживаю ее на диван и вдруг осознаю, что не знаю, как лечить. И вдруг чувствую, мои руки сами собой поднимаются и начинают выделывать немыслимые пассы над головой женщины – как будто их поднимает неведомая сила. Честно говоря, я и сам не понимал, что именно делаю. Почувствовал только, как из меня исходит мощный поток энергии голубовато-серебристого цвета. Женщина вскрикнула, закатила глаза и – бултых на диван. Не скрою, первое, что испытал – страх. Правда, он тут же прошел. Пришла уверенность в том, что я все делаю правильно… Меж тем, гостья пришла в себя. «Спасибо, – говорит, – я здорова».

– Похоже на сказку…

– Таких чудесных исцелений на моем счету тысячи и даже миллионы. Храм Божий у меня внутри!

– Храм Божий, говорите? А это не мешает вам брать деньги за лечение? Сколько, кстати, стоит сеанс у знаменитого Чумака? И что по этому поводу подсказывает голос? Он не отрицает деньги?

– Это было много лет назад. Тогда голос запрещал брать мне деньги за лечение. Вернее, я никогда не обсуждал с ним этот вопрос. Мы с семьей жили довольно скромно – в служебном помещении на 75 рублей в месяц (тогда я уже ушел с работы). Подрабатывали с женой мытьем полов в клубе. Старенькие неисправные «Жигули» стояли на приколе во дворе. На ремонт машины требовалось три тысячи рублей. Неподъемные для нас деньги! И хотя я тогда уже начал лечить, мне и в голову не могло придти брать за это деньги. И вот однажды мне позвонили из Риги: некий председатель колхоза нуждался в моей помощи. Многие годы он страдал тяжелейшей формой эпилепсии. Он приехал. Провели пять сеансов – человек выздоровел! Когда я сказал, что работа окончена, он достал конверт и оставил его на столе. Тут и зазвучал голос: «Эти деньги возьми». Я не стал сопротивляться. Деньги взял. Потом пересчитал – три тысячи.

– С деньгами разобрались. А вот зачем, интересно, в 1999 году вы, Аллан Владимирович, пытались ходить во власть?

– Было такое. Тогда меня пригласили в одну серьезную организацию и предложили баллотироваться в Госдуму для того, чтобы создать конкуренцию Макашову в Самаре. Я не отказался. Поехал в Самару, связался с местными СМИ, и уже через месяц мой рейтинг был около 30 процентов. Меня поздравляли с победой. Но в этот момент Макашова, так сказать, «подсидели», – и его кандидатуру с выборов сняли. В борьбу вступили другие механизмы. Я перестал быть нужным, и власть приложила все силы, чтобы убрать меня… Борьба была бессмысленной. В итоге я набрал 3 процента голосов и… колоссальный опыт понимания закулисья власти.

– А чего же не воспользовались своими чудесными возможностями в отношении электората? Такие случаи ведь известны в истории!

– Вы имеете в виду сокрушительную победу Жириновского в Думу первого созыва, когда еще никому неизвестный герой набрал 20 процентов голосов? Да! Там явно Кашпировский руку приложил! Уже тогда мне была понятна внутренняя структура этого альянса.

– Правда ли говорят, в ваших силах и тучи разогнать?

– А чему вы удивляетесь? Какая мне разница, с кем взаимодействовать – с человеком, с миллионной толпой, с тучей. Я это проделывал неоднократно.

– Я женщину в себя влюбить можете? Вот меня, к примеру?

– А вы уже влюблены! Разве нет?..

2007 г.

Валентина Шарыкина, народная артистка России

Хочется быть любимой до старости

Валентина Шарыкина не избалована большими ролями в театре и кино. Тем не менее она хорошо известна зрителям. На протяжении 15 лет страна, уставшая от идеологической жвачки, как завороженная, смотрела одну из самых любимых передач – «Кабачок 13 стульев». Роль обаятельной пани Зоси бессменно исполняла актриса театра Сатиры Валентина Шарыкина.

– Валентина Дмитриевна, для большинства советских зрителей «Кабачок» был настоящим глотком свежего воздуха. Ваши герои шутили, рассказывали анекдоты, высмеивали недостатки. А пани Зося к тому же прекрасно пела и танцевала, за что была особенно любима народом. Откуда такие таланты?

– Петь и танцевать люблю с детства. Всегда делала это с большим удовольствием. Я ведь из актерской семьи. Мама закончила Свердловскую консерваторию. Служила в театре оперетты в Воронеже, поэтому детство мое прошло за кулисами театра. А поскольку сказки я очень любила, то и решила стать актрисой. Правда, до оперной певицы я не дотянула. А вот желание петь осталось. Так что при каждой возможности всегда с радостью пою.

– Вы много лет играете на сцене театра Сатиры, где начинали вместе с Анд реем Мироновым. Какие воспоминания остались от общения с ним?

– Андрей сыграл в моей жизни важную роль. Так случилось, что именно благодаря Андрею я оказалась в театре, с которым связала свою жизнь. Мы вместе учились в Щукинском театральном училище. Как-то у Андрея заболела партнерша, и я согласилась подыграть ему на показе в театре Сатиры. Нас приняли. Это было в 1963 году. Андрей был человеком огромного таланта. К тому же и работал он, как сумасшедший. Репетиции, спектакли, съемки, концерты, записи на радио – без этого он не мог существовать. А ведь в последние годы у него было не все в порядке со здоровьем. Но зритель и не догадывался, каких усилий порой стоят Андрею жизнерадостность и веселость на сцене.

– Вы ведь вместе играли с ним и в его последнем спектакле?

– Да, мы были уже второй месяц на гастролях в Риге. Подходил к концу спектакль «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Я переоделась и из-за кулисы смотрела спектакль. Андрей был неподражаем. Играл он, как всегда, великолепно, поражая нас своей какой-то совершенной искрометностью. Я не могла наглядеться на Андрея, – так он был хорош. И вдруг я вижу, как он стал как-то странно моргать. Он открывал рот, но ничего не было слышно. На сцену выскочил Александр Анатольевич Ширвиндт, подхватил Андрея на руки и унес за кулисы. Только тогда мы поняли, что Андрею плохо. Как потом выяснилось, это был обширный инсульт. Еще неделю он находился в коме… Никогда не могла представить, что такая жизнерадостная натура, как Андрей, может так рано уйти из жизни.

– Рассказывают, однажды на встрече с однокурсниками Миронов сказал про вас: «Валя хорошо играет, но у нее плохо с локтями. Она не умеет ими расталкивать». Это правда?

– Никогда ничего ни у кого не отнимала. Ждала своего случая: если кто-то заболевал, меня срочно вводили в спектакль. Всегда с радостью бралась за любую работу. Чтобы постоянно быть в форме, актеру надо постоянно выходить на сцену.

– Выходит, вы напрочь лишены каких-либо амбиций. Как существуете в актерской профессии?

Актер, который только требует для себя, только вбирает в себя, теряет способность рождать глубокие чувства, излучать тепло. Его искусство – ложь. Это может быть профессионально, очень талантливо. Но в это не веришь. Уверена, актер не может быть подлецом или злодеем. Ему может помочь случай, ему может повезти, и он сверкнет на какое-то время. Но сердце без огня все равно угаснет.

– При вашей мягкости выдержать конкуренцию вдвойне сложно. Вот вы, к примеру, правду в глаза сказать можете?

– Очень редко. Да и то очень близким людям. Сама я человек очень ранимый, поэтому не люблю доставлять боль другим. Считаю, что ранить других – это грех. Поэтому «нет» и «да» у меня всегда балансируют.

– Судя по всему, врагов у вас не должно быть…

– Всегда думала, что врагов у меня не должно быть в принципе. Вроде, никому дорогу не перешла, никому ничего дурного не сделала. Но в жизни ведь всякое бывает. Порой тебя могут не любить только за то, что ты есть или за то, что ты улыбчива. Или тебя могут преподнести совсем не такой, какая ты есть на самом деле. Между людьми, хочешь или не хочешь, возникают какие-то недоразумения, недопонимания, недоговоренности. Отсюда и конфликты, которые порой растут, как снежный ком. Порой мы даже и не знаем, кто может оказаться врагом. Чаще всего ими оказываются близкие люди, которым мы доверяем. А враги, кстати, могут протянуть руку. Жизнь – это такая школа, в которой надо учиться и извлекать уроки каждый день.

– Да, театральный мир жесток, но чувство локтя на сцене – закон театра. Вам это знакомо?

– Безусловно. Пока готовится спектакль, идут репетиции, актеры сближаются. Спектакль неожиданно приобретает свойство маленького театра. Взять, к примеру, мой любимый спектакль «Секретарши». За время репетиций мы все стали родными. Всегда готовы прийти на помощь. У нас возникла своеобразная семья. Неизвестно, сколько ему предстоит жить, но у нас есть добрая тяга к друг другу.

– Будучи студенткой вы прекрасно дебютировали в фильме «Старшая сестра». Вы снимались вместе с Татьяной Дорониной, которая к тому времени уже была звездой. Трудно было работать с ней?

– Я очень люблю Татьяну Васильевну как актрису. Но, безусловно, человек она непростой. По всей видимости, талантливые люди всегда в чем-то сложны. Доронина к тому времени заявила о себе как о крупной актрисе. Я же была начинающей. Она меня не знала. И поначалу отнеслась ко мне неласково, настороженно. Но это как раз ложилось на образ. Так и должно было быть в пьесе Володина. То, что мне трудно было с ней как с актрисой, помогло сыграть мне Шурочку застенчивой и осторожной.

– Мы довольно редко видели вас в кино. Не кажется ли вам, что пани Зося помешала вам?

– К сожалению, многие режиссеры имеют стереотипный взгляд на актера. Они не любят «заезженные» лица. Приглядываться им некогда, а до возможностей актеров им вообще дела нет. На тебя изначально накладывается маска: если ты – пани Зося, значит, ты только это и можешь. Никто не хочет грызть надкусанное яблоко.

– Трудные времена были у вас и в театре. Что должна чувствовать актриса, которой есть что сказать и которая при этом играет в массовке?

– Боль… Страшную боль… Тем не менее это хорошая учеба. Ты должен смирить свою гордыню – иначе ничего не сыграешь. Это жуткое чувство. Оно рождает амбиции. А это уничтожает человека. Если ты не падал, не набивал шишки, победа не придет. Чтобы по-настоящему сыграть роль, надо что-то понимать в жизни, многое пережить. Моя подруга, известная актриса Вика Лепко, с которой мы вместе учились в училище, с недавних пор стала писать стихи. Они замечательные. Как знать, стала бы она настоящим поэтом, не пройди она столько испытаний.

– Как вы спасались в трудные времена? Чем заполняли простой?

– Какое-то время занималась дачей, огородом. Выращивала огурцы, помидоры. Но наслаждалась я этим недолго. Очень скоро поняла: это не мое. Вырастить что-то у себя на участке, добиться какого-то урожая – адский труд. А потом скучать особенно не приходилось: дома всегда ждала веселая компания – собаки, кошки, кролик, попугай. Сейчас у нас дома живет шесть собак.

– Психологи утверждают, что те, кто уходит в собачью жизнь, устал от человеческих отношений – подлости, предательства. Это про вас?

– Нет, нет, я вовсе не разочаровалась в человеческой природе. Если бы не было хороших людей, наверное, земля перестала бы существовать. На них все и держится. Просто животных с детства люблю.

– Говорят, с годами у женщины меняется представление о любви.

– Конечно! К примеру, я всегда считала, что сама люблю любить. А сейчас хочется, чтоб любили меня. Этого недостает. Видимо, женщина так устроена: ей всегда не хватает внимания, ласки, любви. Кстати, собаки часто дают тебе то, чего недостает, вернее, как-то заменяют любовь.

– В том числе и любовь мужчины?

– О чем вы? Мое время безумной любви и страсти ушло. Мы с моим нынешним мужем вместе уже скоро 30 лет. Иногда подолгу молчим, общаемся только по делу. А женщина – такое существо, что хочется быть любимой до глубокой старости. Говорят, такое случается крайне редко…

2005 г.

Юрий Шерстнев, заслуженный артист России

Самый знаменитый злодей нашего кино

Давно замыслила познакомиться с Юрием Шерстневым. Была для меня в нем какая-то загадка: необычная внешность, дьявольские глаза и его роли – сплошь преступники, палачи и бандиты. В театре на Перовской, где служил актер, его портрет сняли, и, казалось, след затерялся. Но вот неожиданно увидела его в неизвестном доселе мне театре – АРТДОМ. На сцене показывали очередную историю одного убийства…

– Юрий Борисович, кажется, ни одно преступление на сцене не обходится без вас. Новый театр, другой репертуар, а роли все те же – сложные, неоднозначные и всегда отрицательные.

– Так уж сложилось, что мне не пришлось сыграть ни Ромео, ни Дон Жуана. Всю жизнь я играл людей, гораздо старших себя по возрасту, часто и по социальному статусу тоже. Уже в детском саду в сказке «Машенька и медведь» я играл медведя, который хотел съесть Машеньку.

– Вами сыграно огромное количество злодеев, видимо, в силу вашей не совсем обычной внешности. К примеру, некоторые актеры, чтобы скрыть отсутствие волос на голове, носят головные уборы, используют разные накладки. Вы же превратили этот, на первый взгляд, недостаток в достоинство, которое безжалостно эксплуатируют режиссеры.

– У меня когда-то росли волосы, и я даже по моде завивал кок. После службы в армии у меня на голове остались какие-то непонятные перья, и я решил их сбрить. Когда после отпуска я пришел на сбор труппы в театр Станиславского, Виторган с удивлением воскликнул: «Ну, Юра, ты – смелый человек». Это было очень давно. С тех пор на моей голове уже никогда не было шевелюры. Моя внешность определила и мои последующие роли. Любимая роль в театре – Кащей бессмертный. Когда я в красном свитере и плаще, в перчатках со стальными когтями появлялся на сцене, дети верили, что перед ними настоящий Кащей. Однажды во время спектакля я услышал, как в зале двое мальчишек лет по тринадцать спорят: Кащей настоящий или артист. Меня это сразило наповал. Это самый лучший комплимент, который я получил в своей жизни. Я с большим удовольствием всегда играл отрицательные роли. Вся желчь и досада, которые накапливались внутри, сублимировались в разного рода кащеях и убийцах Будулая.

– А не обидно: сыграно 50 ролей в кино, множество ролей в театре, а вам до сих пор кричат в спину: «За что убил Будулая?»

– Совсем нет. Если отрицательный персонаж сыгран убедительно, на одном уровне с положительным героем, то это хорошо. Когда режиссер пробовал меня на роль убийцы Будулая, его не устраивали мои добрые глаза. Это действительно было так, потому что в это время у меня был роман с моей нынешней женой. Тогда мне дали прочитать одну страшную книгу Алеся Адамовича. И я так напитался этим ядом, что когда у нас с женой впоследствии случайно возник какой-то конфликт, я ее чуть не убил. Так я вошел в роль.

– Значит, только убийцы, палачи, вурдалаки. А положительные-то герои были?

– Был один многосерийный фильм про завод, где я был парторгом. После этого фильма режиссер сказал: «Юра, тебе от палача до парторга – один шаг».

– Вам ближе искусство перевоплощения, когда вы становитесь другим человеком, или больше привлекают роли, в которых вы похожи на героя?

– Сами подумайте, что общего может быть у меня с человеком, который в войну расстреливал детей, а сейчас охотится за несчастным цыганом, видевшим его когда-то в карателях. Я могу нашлепать ребенка, если он не слушается, но сделать что-то другое – нет. Роль – это роль, а я – это я. Конечно, роль я строю из себя, что-то добавляю в нее, но это же не присуще мне.

– Юрий Борисович, вы сами-то по натуре злой?

– Я по жизни ленивый, а ленивый не может быть злым. Я люблю поесть, поспать, послушать хорошую музыку. Обожаю Моцарта, Баха, Шопена.

– А героем-любовником были когда-нибудь?

– Да Бог с вами! Какой из меня герой-любовник! Никогда не играл.

– Наверное, в жизни добирали?

– В моей жизни было немного женщин, но это всегда происходило по-настоящему. Это были очень серьезные и глубокие романы. Но, как писал кто-то из классиков, настоящая страсть длится не больше двух лет. Дальше – либо рвется, что больно, либо надо заводить семью, что не очень легко. Страсть – это страсть. А семья – это семья. Но иногда пламя страсти необходимо. У меня вообще особое отношение к женщине. Мужчина и женщина, как мне кажется, произошли совершенно от разных животных. Женщина это и есть человек, верх совершенства природы. А мы – от обезьяны. Конечно, бывают стервы, дуры. Вот некрасивых не бывает. В каждой есть что-то свое, особенное.

– Сейчас вы играете в театре АРТДОМ. Это частный театр, живущий за счет денег хозяина или руководителя театра. Как вы ощущаете себя здесь? Видите ли за такими театрами будущее?

– Конечно! Вспомните частную оперу Мамонтова, куда набирались лучшие художники, артисты. В частном театре все делается на деньги руководителя, которого увлекает театр. Здесь есть свой репертуар. Есть свои плюсы и минусы. Пока мне нравится.

– Вас не шокирует, что зрители в вашем театре во время спектакля сидят за столиками – выпивают, закусывают?

– Расскажу вам одну историю, которая случилась с Растроповичем. Однажды хозяин отеля обратился к нему с просьбой: для поддержания престижа заведения сыграть хотя бы одну пьесу для гостей в ресторане. При этом хозяин пообещал музыканту очень большие деньги. Растропович, как вы понимаете, ни в какую: «Да вы с ума сошли! Они будут есть своих устриц, а я им Чайковского играть! Ни за что!» Не знаю, как уж уговаривали маэстро, но в конце концов тот согласился, причем без денег. Когда он начал играть, все в ресторане положили вилки и ложки. Сыграл одну пьесу – полное молчание. Сыграл еще – почувствовал дыхание. Еще! В результате минут 40 он играл. Никто ни к чему не прикасался. Все слушали. Потом устроили ему огромную овацию. Так что, если хорошо и по-настоящему, то можно играть где угодно.

– Вы слывете революционным человеком, оставившим след во многих театрах. Но случается конфликт с режиссером, и вы хлопаете дверью. Не боитесь, что в новом театре опять что-то может произойти?

– Я конфликтный человек, но увлекающийся. Вы зря думаете, что я всегда ругаюсь с режиссерами. К примеру, с Товстоноговым-младшим в театре Станиславского в какой-то момент я перешел на эпистолярный жанр: не мог с ним разговаривать – писал письма. Иногда мне все равно: просто делаю, что велят и все. Пока это меня увлекает, я работаю с удовольствием и отдаю себя всего.

– А почему вы ушли из театра на Перовской? Вы ведь активно играли там и были на положении мэтра!

– Можно сказать, что я ушел на пенсию, – подошел возраст. Мне захотелось сменить род деятельности: делать что-то своими руками. Дело в том, что я всю жизнь с удовольствием работаю с любым материалом – деревом, костью, камнем. В то время меня звал к себе один мой друг реставратор-мебельщик в помощники. Но, к сожалению, не получилось.

– Откуда такие таланты?

– Это еще не все. Я давно собираю музыкальные инструменты. Первые инструменты я нашел на помойке. Помойки я очень люблю – там можно найти много ценных вещей. К примеру, уникальный французский кларнет я собрал из нескольких колен, выброшенных театром, как старый ненужный реквизит. Я его собрал, купил ноты, стал заниматься и даже достиг некоторых успехов, потом задействовав его для работы в нескольких спектаклях. На помойке я подобрал скрипку одной солидной фирмы. Кроме гитар, разных барабанов, которые я отовсюду вожу, у меня есть две трубы, два саксофона, два кларнета, два пионерских горна, габой. Каждый инструмент у меня в ходу – использую в спектаклях.

– Так вы еще и музыкант!

– Музыку люблю с детства. Мы жили втроем – мама, тетка и я. Моя тетушка страстно любила оперу, особенно Верди. Когда по радиотарелке передавали «Травиату», мы все ходили на цыпочках, – тетка слушала музыку. И каждый раз, когда умирала Виолетта, тетка рыдала. Она плакала по своей несостоявшейся судьбе. А я, глядя на нее, со вниманием все это слушал. Потом мама водила меня в оперную студию консерватории. Я ужасно плакал, когда Ленского убивали и снежок падал ему на лицо. Особенно меня захватил оркестр в яме. Я подбегал во время антракта и смотрел на эти трубы, кларнеты, фоготы, литавры. Я родился в доме артиллеристской академии, где преподавал мой отец. Жизнь была достаточно тяжелой, и, чтобы ее немножечко подсластить, нам время от времени привозили на грузовике оркестр, который играл разные марши, вальсы. Вот тогда я и решил, что буду играть на большой медной трубе. Тяга к музыке осталась до сих пор.

– Жалеете, что не стали музыкантом?

– Я всю жизнь жалел, что не стал музыкантом. Я бы получал гораздо большее удовлетворение, сидя за третьим пультом какого-нибудь оркестра со своим кларнетом. Там, в оркестре, у каждого свой инструмент. И контрабас не лезет в партию первой скрипки. Ни один порядочный музыкант не позволит себе сократить или добавить что-либо, к примеру, к Брамсу. В театре все совсем по-другому. Театр более конкретен, более привязан к современности. Поэтому и идет разухабистый поток вульгарности и пошлости, невероятной сублимации самовыражения, – это я придумал. Музыка этого не позволяет. Так что, заканчивая свою театральную карьеру, должен признать, что никакого учения я не создал, Лазаря не воскресил. И отношусь к этому спокойно, потому что всю жизнь мечтал быть музыкантом.

– Вы играли в антрепризе «Борис Годунов» в постановке Деклана Доннеллана. Насколько, на ваш взгляд, ирландскому режиссеру удалось постичь творение Пушкина?

– Мне очень не нравилось работать у этого режиссера. Он большой зануда: работу с нами он начал с того, что три раза читал нам одну и ту же лекцию по русской истории. То ли хотел показать, что знает нашу историю, то ли нас хотел проверить. В постановке было занято много известных актеров: Феклистов, Миронов, Ясулович, Леньков и многие другие. Мы все работали на его славу. Много поездили с этой постановкой по Европе. На Западе Доннеллан хорошо известен благодаря современным транскрипциям классических пьес, поэтому многие зрители шли на русских, играющих Пушкина. На мой взгляд, получилась обыкновенная попса. Принимали нас очень хорошо. Но европейский зритель – это не русский зритель, который уже насмотрелся андеграунда. Сейчас, как говорят музыканты, надо играть на том инструменте, для которого написана музыка, а не выдумывать безусловно талантливый, но не трогающий зрителя язык. Если уж ты берешь «Бориса Годунова» с русскими актерами, то уж зачем притягивать все это за уши к современности. Там и так достаточно все современно. Поэтому, безусловно, все это шикарно придумано, но, в конце концов, я отказался играть в этом спектакле.

– А как вы в целом относитесь к тому, что иностранцы «замахиваются» на русскую классику в кино?

– Думаю, в любом случае это очень полезно. Помните, американцы снимали «Войну и мир» Толстого? Там были очень смешные крестьяне и воины в одинаковых тулупах и бородах. Но что-то в этом все равно было: кто-то ведь впервые познакомился с Толстым.

– Не кажется ли вам, что все ваши антигерои сегодня становятся героями нашего времени? Их все больше и больше в нашей жизни.

– Раньше они тоже были. И коррупция была, и девочки малолетние для партийных боссов. Все это было, только сидели они по углам, как крысы, а сейчас эти крысы бегают по Москве среди белого дня…

2002 г.

В последние годы Юрий Шерстнев не снимается в кино, не встретить его и на подмостках театра. Причиной тому – тяжелое заболевание легких. Чтобы приобрести дорогой аппарат, его скромной пенсии явно не хватало, и тогда актер обратился в соцсетях к народу с просьбой о помощи. Переводы посыпались один за другим, и через три месяца деньги собрали. Здоровья вам, Юрий Борисович!

Алена Яковлева, народная артистка России

Если родилась красивой

Актриса Алена Яковлева – дочь известного артиста Юрия Яковлева. Она много и успешно играет в двух московских театрах, снимается в сериалах. И всегда в ролях потрясающе красивых, ярких, светских и роковых женщин. Но причина, по которой я решила встретиться с Аленой в канун женского праздника, таилась не только в этом. Откровенно о своем, как хотелось бы, о девичьем, с холодной светской красавицей не очень-то поговоришь. Алена – другая. Она – не только женщина чарующей красоты, но и личность – с крепким характером и внутренним достоинством.

– Алена, ваша известная фамилия сразу привлекает интерес к вам. Это помогало или мешало в жизни?

– Фамилия – это мой груз. Когда за спиной слышалось: «Понятно, дочка Яковлева», – мне было неприятно. Что понятно? Никто ничего особенного для меня не делал. Всего добивалась сама. Да и папа не помогал: не любил ни за кого просить.

– А вы сами? Часто пользуетесь связями?

– Если это в моих силах, всегда рада помочь и дочке, и друзьям. Я считаю, жизнь настолько сложна, что глупо не пользоваться сложившимися связями.

– Вы слывете роковой красавицей. Много мужских сердец разбили?

– Думаю, я оставила немалый след в судьбе многих мужчин. Было много романов. Были и разбитые сердца. Еще в студенческие годы могла назначить кучу свиданий и ни на одно не прийти. Сейчас я встречаю своих давних знакомых, которые говорят: «Как же ты обломала меня в свое время!» А у нас даже и романа не было.

– Вы с детства ощущали себя красивой?

– Можете мне не верить, но у меня всегда было ощущение собственной неполноценности. Я всегда была недовольна собой – и внешностью, а потом и в профессии.

– Вы не лукавите?

– Совсем нет. Наверное, это у нас семейная черта. Моя мама, будучи невероятной красавицей, никогда не была уверена в своих женских чарах. Потом все это повторилось со мной. Несмотря на массу поклонников и успех у мужчин, лет до 30 во мне всегда жила неуверенность в себе. Когда я заканчивала театральный институт, одна преподавательница сказала: «У тебя есть все для того, чтобы быть актрисой. Не хватает только одного – локтей». Эту черту характера я вырабатываю в себе кровью. Сейчас все это зеркально повторяется и с моим ребенком. Моя 12-летняя дочка Маша – очень хорошая, воспитанная, милая, тактичная девочка с яркой своеобразной внешностью. Думаю, она вырастет настоящей красоткой. Да только и она унаследовала ту же самую черту.

– Рассказывают, что и ваш отец, Юрий Васильевич Яковлев, тоже был крайне стеснительным человеком.

– Папа был в молодости таким застенчивым, что всегда терялся. Когда он провалился на экзаменах во ВГИК, ему сказали: «Идите, молодой человек. Вас ждут заводы». И хотя с годами он стал чуть жестче, наглости и нахрапистости он лишен напрочь.

– Да, но эта черта не помешала ему познакомиться с вашей мамой. Говорят, они были очень красивой парой.

– Они действительно были необыкновенной парой. И любовь между ними была невероятная. Они прожили вместе шесть лет. Но, знаете, как бывает, папу, человека мягкого, дьявол искусил, хотя и инициатива исходила не от него. Мама, человек решительный, не могла простить непостоянства… После расставания с отцом мама еще раз вышла замуж. Ее муж был журналистом-международником, и школьные годы я провела с ними в Германии. Я иногда думаю, а может, мои комплексы из-за той, очень тяжелой для нее ситуации. Но так случилось… Не мне их судить. С годами обиды уходят – приходит мудрость.

– Может, многие наши беды оттого, что мы не умеем прощать?

– Есть люди, которые не умеют прощать предательства. Такова моя мама. Я другая. Долго терплю. Тем не менее и в моей жизни недавно сложилась почти аналогичная ситуация: я рассталась с мужем, с которым мы прожили вместе почти 10 лет.

– Как? О вашей любви было так много пересудов! Когда ваш муж, Кирилл Мозгалевский, признавался вам в любви на уличных рекламных щитах, многие женщины умирали от зависти!

– Да, это было, но в какой-то момент Кирилл заявил, что мы с дочкой – совершенно чужие ему люди.

– Как вы думаете, почему так часто в последнее время рушатся семьи, расстаются люди, еще недавно любящие друг друга?

– Видимо, что-то нарушилось, что-то не совпало…

– Маша – ваша общая дочь?

– Нет. Ее отец – Кирилл Козаков, сын Михаила Козакова. Это был случайный брак. Двум актерам вместе трудно ужиться. После появления Маши у нас начались ссоры, и в какой-то момент я, взяв в охапку четырехмесячного ребенка, ушла. В никуда…

– Муж помогал?

– Три года вообще не появлялся. Я оказалась без денег, без всякой помощи. Иногда думала: что купить – колготки себе или фрукты ребенку. Покупала фрукты.

– Как отреагировала на недавнюю ситуацию ваша дочь?

– Если наш разрыв с ее отцом, Кириллом Козаковым, ничего не значил, потому что она его совсем не знала, да и сейчас не знает (он даже не поздравляет ее с днем рождения), то сейчас в ее жизни это первое предательство. Ведь Кирилла Мозгалевского она считала близким человеком. Наш развод – большая травма для нее.

– Алена, может, вы непроизвольно проецируете свою детскую ситуацию в нынешнюю жизнь? Мужчины в вашей семье прикладывали руку к воспитанию детей?

– Так сложилось, что с папой я встречалась редко. Видимо, потому, что у него всегда была семья: вначале одна, потом другая. Но мой отчим в равной степени занимался и мною, и своей родной дочерью. Если мне и привозилось платье из-за границы, то такое же платье покупалось и его родной дочери.

– У вашей Маши знаменитые дедушки. Она их знает?

– Мне кажется, общение должно исходить от души. Если этого нет, то лучше и не начинать. Мой папа очень любит Машку и всегда был готов к общению – девочка часто бывала в его семье. Козаков-старший видел Машу раза два.

– Она уже понимает, что у нее богатая наследственность?

– Это в какой-то степени давит на нее. Ничего. Закалится.

– Как вы думаете, что происходит с нашими мужчинами?

– Мне кажется, мужчины, особенно нашего поколения, перестали быть мужчинами. Ушла ответственность за женщину, за семью. Все напоказ, на публику. А если у мужчины появляются деньги, то для многих семей это становится катастрофой: мужчина начинает вести себя так, как будто он может все купить, в том числе и женщину.

– Вам не страшно в наше неустойчивое и неопределенное время остаться без мужского плеча?

– Плеча у меня никогда не было. У нас даже семейного бюджета не было. Скорее, со стороны мужа была какая-то материальная помощь. Конечно, мой материальный уровень резко упал, но это меня не пугает: ничего, я сама всю жизнь зарабатывала. Не пропаду.

– Глядя на вас, красивую и сильную, поверишь, что действительно институт семьи у нас постепенно отмирает.

– Семья – это прежде всего ответственность. Думаю, многие наши проблемы оттого, что в последнее время у нас нарушена функциональность – и мужская, и женская. Мужчины не хотят брать на себя ответственность. Изменились и женщины: они все замыкают на себе, в том числе и семейные обязанности. К тому же они научились и зарабатывать. Зачем им обременять себя, когда можно жить без проблем и головной боли? С мужчиной можно встречаться – в хорошем настроении, с цветами и шампанским. И детей можно рожать – они в состоянии их вырастить и сами.

– Тем не менее многие женщины рассуждают так: пусть плохонький, зато свой. Пусть будет. Пугает одиночество, особенно в старости.

– А где гарантия того, что, прожив 20 лет с человеком, вы не останетесь одинокой в старости? Когда это происходит по прошествии многих лет, это тем более страшно. И таких ситуаций масса. Зачем ждать?

– Ваш разрыв произошел совсем недавно. Рана слишком свежа. Где берете силы?

– Когда мы расходились, казалось, что этот кошмар никогда не кончится: я узнала человека совсем с другой стороны. Было тяжело – от агрессии, от хамства, от потока грубости, который вылился на меня… Нет, я не впала в депрессию и, можно сказать, уже пришла в себя. Теперь эта ситуация вызывает у меня лишь чувство презрения. Я многое осмыслила и поняла. Сейчас, по прошествии некоторого времени, могу сказать, что я счастлива. У меня началась другая жизнь: я начала заниматься интерьером, общаться с друзьями, с поклонниками. Не могу долго пребывать в плохом расположении духа. Прихожу вечером домой, включаю музыку и танцую до двух ночи. А вокруг меня куклы (это моя слабость – собираю их много лет), бабочки и цветы.

– Вы умеете извлекать уроки из ошибок?

– Глупо говорить, что больше никому не верю. Так уж устроен мир: сегодня одно, завтра другое, а послезавтра все, что было неделю назад, кажется несущественным. Мы совершаем поступки, порой идем на компромиссы ради каких-то высших целей. Порой эти цели оказываются пустотой, но бывает уже поздно: что-то потеряно, что-то ушло. Поэтому при любых обстоятельствах надо стараться заглянуть вперед, думать о будущем.

– Как говорил поэт, как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок. Вы обрели рецепт: как женщине быть счастливой? Поделитесь.

– Столько, сколько выпало нашим бабам в вечно нищей России, не каждому по силам. А наши женщины выносят. И при этом остаются самыми красивыми, умными и обаятельными в мире. Я понимаю, порой невозможно из-за всех этих житейских трудностей не впасть в уныние, но все-таки, дорогие женщины, постарайтесь ни при каких обстоятельствах не уходить в негатив. Чем больше уныния вы наводите на себя, тем больше это к вам возвращается. Даже отсутствие денег или каких-то материальных вещей не настолько важно, чтобы погрузить жизнь во мрак. Все проходит. Пройдет и это. Главное, чтобы здоровье не подвело. А остальное… Господь никогда не оставляет. Иногда думаешь: ну, все. А потом раз – и подарок судьбы. Обязательно случится что-то хорошее. У меня не раз так было…

2005 г.

Галина Яцкина, заслуженная артистка России

Я оказалась никудышным бизнесменом

Галина Яцкина – сильная женщина. Она сумела превозмочь тяжелый недуг, прошла через безумные испытания и доказала, что можно быть сильнее обстоятельств и предрассудков. Она узнала славу после фильма «Женщины», где сыграла «девчоночку фабричную». Затем были картины «Конец Любавиных», «Человек, который закрыл город», «Слово для защиты», «Уроки французского».

– Галина Ивановна, давненько не видели вас на экране. Куда пропали?

– На какое-то время я действительно ушла в тень. Дело в том, что с самого начала моей творческой биографии я всегда старалась выбирать роли. Моя интуиция подсказывала мне, где настоящее кино, а где – нет. Я предпочитала находиться в тени, нежели высвечиваться в некачественном «мыле», как это делают некоторые мои коллеги. Может, потому послужной список моих ролей и небольшой. Зато многие мои картины вошли в золотой фонд нашего российского кино. Когда началась перестройка и перестали запускаться в работу картины, я поняла, что искусство рушится. Тогда я думала только об одном: что я должна сделать, чтобы спасти кино. Конечно, как я сейчас понимаю, это было наивно. Но я искренне была уверена, что сумею заработать деньги и вложить их в кино. Ринулась в бизнес. Организовала фирму «Киноконтакт». Зарабатывала поездками в Китай. Брала товар контейнерами, растаможивала его и реализовывала в Саратове. Помню, как развозила пиво на своем «Жигуленке» по магазинчикам. Меня узнавали, особенно женщины среднего и старшего возраста. «Ой, да это Алька из фильма «Женщины»! Боже мой, да какой же вы ерундой занимаетесь!» Так я заработала первые деньги на кино, которые и вложила вместе директором киностудии «Мосфильм» Кареном Шахназаровым в первый фильм Тиграна Кеосояна «Катька и Шиз». Конечно, где-то в глубине души я предвидела, что деньги не вернутся, тем не менее пошла на это. Фильм показали по телевидению несколько раз. Но прокат был развален, и фильм не окупился.

– Откуда в вас коммерческая жилка? И вообще, разве творчество совместимо с бизнесом?

– Бизнесменом я оказалась никудышным. Меня подставили, обманули – угнали машину с ветчиной. Когда ко мне пришла разбираться мафия, я сказала: «Вы можете меня убить, можете похитить моего сына, но дайте мне срок, и я погашу этот долг. Расплачусь». Вот я и выплачивала этот, по тем временам, большой долг в течение года. А потом решила: все. Больше никогда в это не полезу. Потому что мой творческий характер шел вразрез с коммерческими реалиями. Я решила все закрыть. Оставила только студию «Киноконтакт». Я вновь пришла в искусство, но в ином качестве.

– Не секрет, в каком?

– Теперь занимаюсь только творческими, духовными проектами, благотворительностью. Вместе с сыном мы поставили несколько детских музыкальных спектаклей. Сын – моя правая рука и помощник. У него есть и свои картины. Наши сказки современным понятным детям языком рассказывали о Боге, о долге, о нравственности.

– Сегодня вы сами снимаете кино. Но ведь ваша актерская судьба складывалась довольно благоприятно. Почему вдруг такой неожиданный поворот?

– Режиссером стала не просто так. Не вдруг. Когда врачи поставили диагноз – туберкулез, я была готова расстаться с актерской профессией. К тому же умирает муж от инфаркта. Я остаюсь с маленьким ребенком на руках. Я больна – передвигаюсь с помощью костылей. В то время даже на съемки фильма «Уроки французского» меня привозили на Валдай под расписку с двумя костылями. Медики, к счастью, ошиблись – просто после родов в организме образовался недостаток кальция. Но два года я вновь провела на больничной койке. А по ночам писала диссертацию. В результате я, кажется, единственная из актрис кандидат наук, доцент. После защиты стала преподавать в Щукинском училище, закончила высшие режиссерские курсы. За 17 лет я выпустила несколько курсов. При этом я сочетала преподавание с выступлениями на сцене в театре и съемками в кино. Ушла из училища в 1991 году.

– Галина Ивановна, откуда в хрупкой женщине такой железный характер?

– Характер выковывался с раннего детства. Дело в том, что четыре года до семи лет я была прикована к больничной койке и первый класс закончила в больнице. Уединение, книги, потолок, больничные стены, окрашенные в белый цвет, очень развивали мою детскую фантазию, воображение, что впоследствии очень помогло мне в профессии. Потом я ходила и даже бегала на костылях. И если кто-то мне говорил: «Храм-храм, пойди к нам, я тебе кусочек дам», то получал за это костылем. Я всегда могла за себя постоять. А папе постоянно приходилось чинить мои костыли. Когда подросла и окрепла, стала ходить без костылей, но очень хромала. Одна ножка была тоньше другой – долго была в гипсе. И тогда я решила заняться спортивной гимнастикой. Уж очень не хотелось быть калекой. Я даже на соревнованиях выступала, и даже очень неплохо – получила второй юношеский разряд.

– Когда в вашей жизни появился театр?

– Еще в школе я записалась в театральную студию Дворца пионеров. Актерскому мастерству нас учила знаменитая Наталья Иосифовна Сухостав. Она вырастила не одно поколение замечательных актеров, многим дала путевку в жизнь, в том числе Олегу Табакову и Олегу Янковскому. Почти сразу я получила у нее главную роль. А когда заканчивала школу, она подошла ко мне и спросила: куда собираюсь поступать? «Да в Саратовское театральное училище», – говорю. «Нет, – отвечает, – я посоветовала Олегу Табакову ехать в Москву. Советую это и тебе». Так я оказалась в столице. Первую ночь провела в подъезде какой-то пятиэтажки возле Павелецкого вокзала. С собой у меня был только чемоданчик с платьем для экзамена. Утром поехала в Щукинское училище. Перед приемной комиссией встала в балетную стойку – одна ножка перед другой – и старалась читать так, чтобы они не отрывали глаз от моего лица. Мой физический недостаток никто не заметил. Поступила с первого раза.

– Как давалась учеба?

– Меня брали за способности, за талант. Послаблений не делали. Пришлось много работать, поскольку рядом со мной учились студенты с известными фамилиями – Марианна Вертинская, Никита Михалков. Конечно, я, девочка из Саратова, уступала им по уровню образованности и культуры. Я ведь из простой семьи: мама – лифтер, папа – охранник. У нас и книг-то в доме никогда не было. Мне срочно надо было наверстывать пробелы. И я наверстывала. Жадно впитывала все, чего мне не хватало. В библиотеку приходила утром со звонком, уходила же последней – с закрытием. Но, должна сказать, что мои студенческие годы были вполне благополучными. Уже на первом курсе меня пригласили на главную роль в фильме «Половодье» – я играла героя соцтруда доярку Дашу. Правда, фильм прошел практически незамеченным: его «положили на полку».

– Зато роль Альки в фильме «Женщины» заметили все. В честь вашей героини даже называли новорожденных девочек…

– Я училась тогда на третьем курсе. Режиссер выбрал меня из множества актрис. На площадке он все время твердил: «Ты только ничего не играй. Будь такой, какая ты есть в жизни. Я тебя поэтому и выбрал». А я страшно комплексовала. Ведь рядом были уже такие известные артистки – Нина Сазонова, Инна Макарова, Надежда Федосова, Валентина Владимирова. А я – чистая, строгая, целеустремленная, провинциальная девочка. Как Алька.

– В вашей жизни встречалось много талантливых людей, чья творческая судьба не состоялась. Как вы думаете, почему?

– Думаю, им не хватило работоспособности.

– Или характера?

– Это все связано. Если у человека нет характера, он не заставит себя работать. К примеру, Сашу Калягина, который учился с нами, хотели выгнать с первого курса. Он пришел к нам из медицины – работал акушером на скорой помощи. Саша был страшно закомплексованным – над ним все смеялись. Но он работал и работал… А были такие ребята, про которых мы думали: ну, это точно – будущая звезда. И тогда они начинали пить, гулять, растрачивать себя. Этим все и кончалось. Талант может состояться только тогда, когда он помножен на работоспособность.

– Ну, как раз этого вам не занимать. Как в песне из фильма «Женщины»: «Жила к труду привычная девчоночка фабричная…» Мне кажется, это не только про вашу героиню, но и про вас…

– За это низкий поклон моим родителям, которые с детства приучили меня трудиться. Поэтому, чем сильнее бьет жизнь, тем крепче стою на ногах.

– Несколько лет назад состоялась премьера вашего фильма «Алла и Даниил». Как вам удалось, не имея особой помощи, сделать его?

– Мы с сыном сделали его на очень небольшие деньги. Когда ты понимаешь, что это кино нужно людям, ты находишь тех, кто тебе помогает. Этот фильм – плод нашего многолетнего труда. Он рассказывает о героической судьбе и подвиге верующей женщины, которая вымаливала неверующего мужа. Моя героиня Алла Андреева, вдова поэта-философа Даниила Андреева, репрессированного в годы сталинизма. Познакомились мы с ней случайно. Как-то я была приглашена на прием в Чилийское посольство. Во время приема обратила внимание на женщину, которая выделялась среди всех своей особой статью, высоко поднятой головой. Я поинтересовалась: «Кто это?» Мне ответили: «Алла Андреева, вдова литератора Даниила Андреева». Мы познакомились. Я сразу поняла, что передо мной настоящая глыбища. С тех пор мы почти не расставались. Алла – необыкновенная женщина. Ничто не могло поколебать ее любви к мужу – ни многолетняя разлука, ни тяжелые жизненные испытания. На Лубянке спросили: «Вы разделяете мнение вашего мужа?» Она ответила: «Я все разделяю. Я разделяю с ним любую его судьбу»… Последние восемь лет жизни она была слепой, но все равно сохраняла активность: открыла мемориальную доску в память мужа, Даниила Андреева. Издала полное собрание его сочинений, читала его стихи так, что никто бы и не подумал, что она слепая. К Алле я испытывала особое трепетное отношение еще и потому, что она оказала огромное влияние на моего сына Васю. Его мотало из стороны в сторону, как и многих молодых людей нашего времени: кришнаиты, экстрасенсы, какие-то немыслимые группы. Она смогла показать и доказать ему, что все это наносное, несерьезное. Она сделала то, что не удавалось мне: привила ему любовь к Богу, церкви, храму, классике. Они много общались: ходили в консерваторию, читали стихи, говорили о живописи. То, что мой сын Василий стал таким – бескомпромиссным, честным, православным, – во многом ее заслуга.

– Почему ваших фильмов не видно на телевидении?

– К сожалению, этот фильм не смог пробиться на телеэкраны, хотя мы пытались. Телевизионщики единодушно отметили качественный звук, хорошую операторскую работу, но при этом поставили условием убрать концовку фильма, которая была «не в их формате». Там дети говорят о Боге, о жертвенности. Но мы не для того снимали фильм, чтобы так его обрезать, что он потерял «соль». «Неформат» – это только стандартная отговорка. Наше телевидение блокирует все, что касается души. Там все поставлено на поток, потому мы и имеем сплошные «мыльные» сериалы на экране. Но ради чего такое кино? Оно ведь ничего не дает – только разрушает. А если это кино сделано человеком, чей талант направлен на темные силы, это опасно вдвойне. Однажды один мой друг, режиссер, пригласил меня в Дом кино на просмотр очередного его триллера. Я посмотрела фильм и сказала: «Если бы мы не были друзьями, я бы тебе сейчас залепила пощечину». Он: «Почему?» Я говорю: «Потому что Бог тебе дал талант, а ты делаешь кино, которое разрушает. Больше на твои картины не пойду».

– Против течения плыть нелегко, особенно женщине. Почему вы делаете это?

– Потому что, прежде всего, думаем о поколении, вкусы которого уже очень испорчены.

– Вас называют православным режиссером. Что для вас вера?

– Сложный вопрос. Не знаю, могу ли считать себя православным режиссером. Я стремлюсь к этому. Двигаюсь в этом направлении. Это трудно, и порой кажется, никому не нужно. Но это не так: на кладбище нет ни богатых, ни бедных, ни именитых, ни знаменитых. Мы все равны перед Богом. И всем нам отвечать за свои поступки.

– У вас нет обид на судьбу?

– Какие могут быть обиды? Наоборот. Мне судьба подарила очень многое. Я снималась в хороших ролях. Объехала полмира со своими ролями. Защитила диссертацию, которую ввели как спецкурс для театральных вузов. Воспитала учеников. Воспитала сына… Разве это не счастье?..

2009 г.

Фотоприложение

На светском рауте с Галиной Яцкиной

Матвей Чойбонов. Лама поразил меня своим богатым обликом и простодушием

В Доме актера с пионером советской страны Юрием Назаровым

Романтический герой Юрий Васильев

В грим-уборной Юрия Васильева

В Звездном у Марины Попович

В метро в Егором Исаевым

Егор Исаев за работой

А. Курляндский встречает гостей

А нас здесь неплохо кормят

С Александром Курляндским. Мурр-мур…

Александр Леньков. Баба Яга, Снеговик и папа Дениски Кораблева

В гостях у Марианны Вертинской

Виктор Сухоруков угощает

Виктор Сухоруков

В семье Виктора Косых

С неунывающей Людмилой Ивановой

В театре у Людмилы Ивановой

Владимир Фокин. На премьере фильма

Евгений Князев

Домашний Владимир Трошин

На ужине в семье Ахмадулиной-Мессерер

Юрий Степанов. Дуэлянты

Владиимир Федоров. Человек как человек

Владимир Федоров в театре «У Никитских Ворот»

Римма Казакова. Просто неравнодушный человек

С Риммой Казаковой

Мощный поток энергии от Аллана Чумака

Поистине народный артист Михаил Ножкин

Актер, режиссер, поэт, патриот Николай Бурляев

Филипп Денисович Бобков – как всегда на службе

Юрий Поляков. В шаге от классика

На выставке Николая Никогосяна

Улыбка Натальи Хорохориной

Борис Клюев. Роскошный мужчина

С русским писателем Владимиром Крупиным

Создатель МЕТРОПОЛЯ Евгений Попов

Серьезный разговор с Ларисой Васильевой

С Юрием Шерстневым

Юрий Шерстнев – самый обаятельный злодей нашего кино

Content

Марина Характерова
Кумиры. Беседы с замечательными людьми

О времени и о себе

Виктор Авилов, заслуженный артист России Я защищен своим ангелом – хранителем

Белла Ахмадулина, поэт Как дышит, так и пишет

Филипп Бобков, генерал армии, бывший Первый заместитель председателя КГБ СССР Союз потеряли – надо сохранить Россию

Николай Бурляев, народный артист России Актерство – не мужская профессия

Юрий Васильев, народный артист России Кинокарьеру свою я сгубил

Лариса Васильева, писатель В нашем обществе отсутствует женский взгляд

Марианна Вертинская, заслуженная артистка России Сравниться с папой никто не может

Армен Джигарханян, народный артист СССР Театр будет всегда

Сергей Есин, писатель Елико возможно – не соври

Людмила Зайцева, народная артистка России Звездой себя не считаю

Александр Зацепин, композитор О белых медведях народ петь не будет?

Людмила Иванова, народная артистка России Между мною и тобой ниточка завяжется

Егор Исаев, поэт Не вспоминаю – помню…

Римма Казакова, поэт Задыхаюсь стихами, чтоб жизнью дышать

Если бы я была замужем за Жириновским…

Борис Клюев, народный артист России Испытание «медными трубами»

Евгений Князев, народный артист России, ректор ТИ им. Щукина По щучьему велению

Виктор Косых, заслуженный артист России О будущем не задумываюсь

Владимир Крупин, писатель Успеть бы покаяться…

Евгений Крылатов, народный артист России, композитор Я родом из детства

Леонид Кулагин, народный артист России Никогда не поздно начать все сначала

Александр Курляндский, писатель Нужна прививка от Гарри Поттера

Александр Леньков, народный артист России С волосами расстаться не могу

Инна Макарова, народная артистка СССР Трудно прожить без любви

Юрий Назаров, народный артист России Стараюсь быть не хуже своих героев

Николай Никогосян, народный художник СССР Я – женский скульптор

Михаил Ножкин, народный артист России А я в Россию – домой, хочу

Юрий Поляков, писатель У нас заработать честно – тяжело, украсть – легко

Людмила Полякова, народная артистка России У меня роман со всем, что вокруг

Евгений Попов, писатель Люди никогда не перестанут размножаться, пить водку и слушать сказки

Марина Попович, летчик-испытатель НЛО наблюдал за Курской битвой!?

Тамара Семина, народная артистка России Россия таланты не любит

Николай Сличенко, народный артист СССР С удовольствием взлетел бы на лошадь

Юрий Степанов, актер Никогда не привыкну к Москве

Виктор Сухоруков, народный артист России Я – царь, солдат и урод в одном лице

Георгий Тараторкин, народный артист России Меня потрясла клятва Колчака!

Борис Токарев, заслуженный артист России Человек из советского кино

Владимир Трошин, народный артист России Запою и заплачу

Валерий Усков, режиссер Можно было бы избрать другой путь в кинематографе

Владимир Федоров, актер Легко ли быть маленьким?

Владимир Фокин, народный артист России, кинорежиссер Уполномочен заявить

Борис Химичев, народный артист России Доронина оставила большую рану

Наталья Хорохорина, заслуженная артистка России Я осталась ни с чем

Матвей Чойбонов, Дид хамбо-лама Страдать можно и нужно

Не конец, а начало…

Аллан Чумак, целитель Меня призвал голос

Валентина Шарыкина, народная артистка России Хочется быть любимой до старости

Юрий Шерстнев, заслуженный артист России Самый знаменитый злодей нашего кино

Алена Яковлева, народная артистка России Если родилась красивой

Галина Яцкина, заслуженная артистка России Я оказалась никудышным бизнесменом

Фотоприложение