При дворе императрицы Елизаветы Петровны

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Санкт-Петербург времён Елизаветы Петровны был лишь слабым подобием нынешнего. Но и тогда этот выросший среди болот город представлял собой дивное творение человеческого разума и воли, хотя повсюду ещё лежал отпечаток его внезапного, стремительного возникновения. Столица являлась как бы олицетворением всей Российской империи того времени, дикие природные силы которой были лишь прикрыты внешним лоском европейской культуры. Могучий народ всегда был готов разрушить эти формы и ринуться вон, подобно бурной Неве, разбивающей сковывающие её преграды.

Город, раскинувшийся на берегах невской дельты, при самом впадении её трёх или, собственно, четырёх рукавов в Финский залив, с многочисленными каналами, ещё более, чем теперь, напоминавший Венецию, представлял собой весьма необычную картину. Из великолепного квартала вы вдруг переходили в дикий и сырой лес; рядом с палатами вельмож и их роскошными садами стояли деревянные избушки или разбегались пустыри. На этом маленьком клочке земли, заселённом волей Великого монарха, поместились бок о бок различные эпохи человеческой цивилизации. Пестрота зданий соперничала с пестротою типов людей и их одежд, двигавшихся вдоль широких и прямых, но ещё не вымощенных улиц. И над всей этой роскошью и самой первобытной простотой вздымались высокие и стройные колокольни с медными золочёными куполами, с разливавшими малиновый звон колоколами. Какая-то сказочная сторона. Так, по крайней мере, показалось бы чужестранцу, впервые увидавшему юную северную столицу.

Под этим же впечатлением находился и молодой человек, в первых числах января 1752 года остановивший свой возок у городской заставы на Курляндском тракте. Простые сани, в каких в ту пору обыкновенно совершали длинные переезды на Руси, набитые сеном, с рогожной подстилкой на сиденье, прикрытой куском грубого сукна, создавали необходимый дорожный комфорт. Молодой человек пригрелся, утонув в сене, и ему не хотелось выходить из саней. Не тронулся он с места и тогда, когда из караулки вышли полицейский и несколько таможенных чиновников, чтобы произвести узаконенный осмотр багажа и установить личность прибывшего, а только протянул полицейскому свой паспорт, покрытый множеством подписей и печатей, и опустил высокий воротник своей шубы, так что можно было разглядеть его ещё совсем юное лицо. Путнику нельзя было дать более двадцати лет. На его щеках, раскрасневшихся от мороза, играл такой нежный румянец, что многие дамы позавидовали бы ему, а большие голубые глаза оттеняли тёмные брови и ресницы, из-под лихо надетой меховой шапки выбивались, как ни странно, ненапудренные локоны пепельного цвета.

Пока чиновники углублённо рассматривали паспорт, молодой человек с изумлением созерцал развертывавшуюся пред ним панораму города. Однако его внимание было вскоре отвлечено: один из чиновников, переворошив сено в санях, старался теперь извлечь из них чемоданы. Молодой человек протянул руку к чемоданам и с трудом, на ломаном русском языке, стал объяснять, что в чемоданах лишь платья и вещи его личного пользования, и ничего больше. Чиновники с видимой учтивостью выслушали его слова, но, вероятно, всё-таки не поняли — равным образом и молодой человек не понял их ответов, сопровождаемых самой живой жестикуляцией. Результатом переговоров, тянувшихся несколько минут, была новая попытка чиновников овладеть чемоданами и унести их в караульню.

В этот момент раздался звон бубенчиков, и к караульне стрелою примчалась другая тройка, запряжённая в точно такие же сани. В них, закутавшись в шубу и нахлобучив шапку на уши, сидел тоже одинокий пассажир. Он, как и ранее прибывший, распахнул шубу и, достав паспорт, протянул его чиновникам.

Этот путник представлял полную противоположность своему предшественнику. Насколько обнаруживала распахнутая шуба, это был человек высокого роста, сильного и несколько неуклюжего телосложения; коротко остриженные рыжие волосы едва прикрывали покатый лоб и впалые виски; его маленькие, с хитрым огоньком, беспокойно бегавшие глазки глубоко сидели в глазницах и были почти лишены ресниц; огромный нос был мясист, очень некрасив и притом внизу слегка скривлён на сторону, так что казалось, будто он делит лицо его обладателя на две неравные части; широкий лягушачий рот заполняли два ряда крепких белых зубов, но их безобразная форма напоминала скорее клыки животных; углы рта, достигавшие почти подбородка, придавали лицу угрюмое, злое выражение. Словом, едва ли можно было найти более несимпатичное лицо. К тому же выражение неудовольствия по поводу неожиданной задержки на морозе, после долгого и утомительного пути, отнюдь его не приукрасило. Он искоса оглядывал ранее прибывшего молодого человека. Тот как раз вылезал из саней, намереваясь последовать за чиновниками в караульню, чтобы, по крайней мере, присутствовать при осмотре вещей.

— Чёрт бы побрал все эти русские порядки, — недовольно ворчал он по-немецки, — а прежде всего проклятого учителя, обучившего меня такому русскому языку, которого, по-видимому, не поймёт никто в этой окоченелой стране.

Второй путник с изумлением прислушался к немецкой речи и вдруг радостно воскликнул:

— Ах, вот это, можно сказать, поистине счастливый случай! У петербургской заставы я встречаюсь с земляком. Соотечественники всегда обязаны помогать друг другу. Вряд ли вы сумеете поладить с этими варварами... Позвольте мне взять вас под своё покровительство.

Молодой человек изумлённо взглянул на прибывшего. Ему показалось странным, что человек, по-видимому, находившийся в одинаковом с ним положении, так самонадеянно предлагает ему защиту. Тем не менее он вежливо приподнял свою шапку и ответил:

— Я точно так же весьма рад встрече с земляком и очень благодарен вам за ваше любезное предложение. Однако я боюсь, что и вдвоём мы не оградим багаж от утомительной процедуры досмотра, если вам не более, чем мне, таком и пак от их полярных медведей.

— Я чертовски мало смыслю в нём, — с улыбкой ответил вновь прибывший, — но существует язык, который отлично понимают все люди от Северного до Южного полюса; да к тому же у меня есть талисман, который, может быть, слегка укротит рвение этих скифов.

Путник вытащил бумажник и, достав из него пакет, передал содержавшуюся в нём бумагу полицейскому, который к тому времени окончил проверку его паспорта. Вместе с тем он вынул из кошелька золотой, сунул его чиновникам и мимикой стал объяснять им, что в его багаже нет контрабанды и что он спокойно может оставаться в санях. Молодой человек последовал его примеру, и язык золота был так красноречив и столь понятен для чиновников, что они оставили в покое чемоданы. Полицейский между тем развернул переданную ему бумагу. Подпись под ней произвела на него магическое действие. Он низко поклонился прибывшему и возвратил бумагу, при этом он сказал несколько слов чиновникам, и те также, отвесив низкие поклоны, отошли от саней. Путешественник, по адресу которого расточались такие чрезвычайные знаки почтения, дал и полицейскому золотой и затем знаками дал понять, что молодой человек в других санях, с удивлением смотревший на эту сцену, — его спутник. После чего и полицейский, и чиновники их пропустили.

— Вы видите, — сказал путешественник молодому человеку, — общеизвестный язык золота понятен и здесь, но и мой талисман имеет чудодейственную силу, так что я в состоянии взять земляка под свою защиту. Переходите-ка в мои сани, и пусть ваши вещи следуют за нами, — продолжал он затем. — Я отвезу вас в гостиницу, которую мне очень хвалили и в которой мы найдём хороший приём... Вы мне расскажете, что привело вас сюда, может быть, мы будем полезны друг другу.

— Очень благодарен за ваше предложение, — ответил молодой человек, — я с удовольствием принимаю его, так как, откровенно говоря, несколько затрудняюсь выбором пристанища.

— Так вот и отлично! Я позабочусь о вас и на первых порах, по крайней мере, достану для вас тёплую комнату; скорее бы только добраться. Ну и холод — птицы мёрзнут в воздухе... А теперь скажите, откуда вы?

— Из Голштинии, — ответил молодой человек и добавил: — Позвольте представиться вам: барон Карл фон Ревентлов. Два года назад я вступил в чине прапорщика на службу в прусскую армию, но нудная жизнь в гарнизоне нисколько не улыбалась мне, и я вышел в отставку, чтобы с последними крохами и так уже незначительного состояния...

— Отправиться в Петербург и поискать счастья здесь, при дворе нашего герцога, его императорского высочества великого князя? — закончил за молодого человека его спутник. — Не правда ли, я угадал?

— Да, вы совершенно правы, — ответил Ревентлов, слегка смутившись, — я намерен прибегнуть к милости его императорского высочества и получить хотя бы скромное место при его дворе или на русской службе, куда ведь очень охотно принимают всех иностранцев. Я кое-чему научился в Любеке и, надеюсь, могу быть полезен.

— Вот и отлично! Оказывается, мы с вами свои. Вы же служили на прусской службе... О, мы постоим друг за друга... Простите, я ещё не представился вам: барон фон Брокдорф... Итак, мы оба — голштинцы и настоящие земляки... Вы, конечно, слышали моё имя?

— Разумеется, — поспешил ответить Ревентлов. — Насколько мне помнится, некий Брокдорф был в канцелярии министра Элендсгейма...

— Вот-вот, — подхватил Брокдорф, бросив быстрый, пытливый взор в сторону своего молодого спутника, — это как раз я... Я пытался, как умел, послужить своей родине... Правда, это не всегда оценивают... и вот теперь его императорское высочество повелел мне прибыть к нему, — с сознанием собственного достоинства произнёс Брокдорф. — Я тотчас же последовал его лестному приглашению. Подпись-то великого князя и произвела такое впечатление на этих пентюхов у заставы... Я уже давно прибыл бы сюда — великому князю знакомо моё имя, но Берггольц и Бруммер, его прежние министры, относились ко мне враждебно и добились того, что меня не пускали за границу. Теперь это дурачье не у дел, а нынешний голштинский министр фон Пехлин — человек совсем иного склада. Он давно не был на родине, и, конечно, ему будут весьма полезны советы человека, хорошо знакомого с положением дел в Голштинии.

— У меня есть рекомендация к господину Пехлину, и я надеюсь благодаря его ходатайству быть представленным его императорскому высочеству, — заметил Ревентлов.

— Отлично, отлично! — воскликнул Брокдорф и покровительственно похлопал его по плечу. — Но этого и не нужно: я сам отрекомендую вас великому князю. Даю вам слово, что вы получите место при дворе. Мы тогда крепко сплотимся. Это далеко не лишнее ввиду придворных интриг. Ум хорошо, а два всегда лучше. Если мы будем осторожны и будем крепко стоять друг за друга — нам сам чёрт не страшен.

Ревентлов окинул изумлённым взором своего слишком самонадеянного спутника, но всё-таки одобрительно кивнул головой и пробормотал несколько слов благодарности.

Глава вторая

Между тем они въехали в городские улицы, представлявшие собой в этот день более пёструю, чем обычно, картину. Подходили к концу святки, и повсюду царило оживление.

Сани голштинцев с трудом достигли набережной Невы и свернули к Невской першпективе. Кучер, уже заранее получивший инструкции от Брокдорфа, остановился у дома, расположенного между двумя огромными дворцами. Это было довольно своеобразное здание. Одна часть дома была деревянная, своею кровлею, башенками и крытым крыльцом напоминала старинные русские терема и, пожалуй, превосходила их только своими размерами. К этому строению посредством крытой галереи примыкал высокий четырёхугольник каменного трёхэтажного дома, оштукатуренного и своим внешним видом говорившего, что его строили не без ведома западноевропейской архитектуры.

Кучер Брокдорфа подъехал к терему и стал громко стучать кнутовищем в ворота. Вскоре открылась калитка и из неё вышел высокий коренастый мужчина, лет пятидесяти, полный, краснолицый, с начинавшей уже седеть бородою. На нём был короткий русский кафтан, высокие сапоги и огромная меховая шапка, надвинутая на самые уши.

Кучер Брокдорфа сказал ему несколько слов, и он тотчас же, сняв шапку, с низким поклоном подошёл к саням.

— Вы господин Евреинов? — спросил Брокдорф.

— К вашим услугам, сударь, — почтительно ответил старик. — Михаил Петрович Евреинов. А вы, должно быть, тот самый господин, для которого у меня заказана комната через Завулона Хитрого...

— Завулона Хитрого? — повторил Брокдорф. — Вот-вот, это самое имя и называли мне... Ведь это еврей, не правда ли? Он занимается куплей и продажей всевозможных вещей.

— Совершенно верно, — ответил Евреинов. — Завулон Хитрый — еврей, но он хороший и прямой человек и состоит на отличном счету как у его императорского высочества великого князя, так и у её императорского величества нашей всемилостивейшей матушки императрицы Елизаветы Петровны, да благословит её Господь! Однако войдите и освежитесь с дороги. Пока я проведу вас на русскую половину и угощу стаканом горячего чая, а между тем приготовят и вашу комнату на немецкой половине.

— Со мною мой друг и земляк, для которого тоже нужно пристанище, — сказал Брокдорф.

— У меня найдётся, — ответил Евреинов, — и, я надеюсь, вы останетесь мною довольны.

С этими словами он помог Брокдорфу и Ревентлову вылезти из саней и, бросив кучерам несколько слов, повёл своих гостей через двор к той половине, на которой обыкновенно останавливались заезжие мелкие купцы и крестьяне, бывавшие по своим делам в Петербурге. Главный вход в его гостиницу был с крытого крыльца, на которое вели с полдюжины ступеней. Наружная лестница и открытая галерея поднимались в мансарды и светёлки.

Проходя по двору, Евреинов трижды свистнул в серебряный свисток, висевший у него на цепочке. Тотчас же открылась средняя дверь дома, и на крыльце появилась девушка лет семнадцати. За ней следовали два парня в красных рубахах и тёмных широких шароварах, заправленных в высокие сапоги, с широкими белыми фартуками, — то есть традиционной одежде половых гостиниц и постоялых дворов. Один из них нёс огромную солонку, а другой — несколько ломтей хлеба на подносе.

— Моя дочь, Анна Михайловна, — сказал Евреинов, указывая на девушку, — по обычаю нашей страны она приветствует гостей и встречает их хлебом-солью.

Дочь хозяина была красавица. Две тёмно-русые косы спускались почти до пят, и их единственным украшением была голубая лента. Слегка смуглое лицо с нежным румянцем не отличалось правильностью черт, но в нём было нечто более привлекательное — его ещё по-детски чистая живость и свежесть. Большие тёмно-синие глаза девушки, белки которых напоминали своим блеском перламутр, смотрели с наивной невинностью; но в глубине их светился огонёк, указывавший на затаившуюся до времени страсть. Её гибкая фигура поражала чистотою линий. На девушке была шёлковая душегрейка, отороченная мехом, и тёмная короткая юбка, едва достигавшая щиколоток и обнаруживавшая стройную ножку в красном сафьяновом меховом сапожке.

Красавица девушка спустилась до нижней ступеньки крыльца и сердечной улыбкой приветствовала гостей.

— Да благословит Господь ваше прибытие в дом моего отца, — проговорила она на ломаном немецком языке, но, несмотря на сомнительную грамматику, приветствие очень мило прозвучало в её устах.

Девушка взяла ломоть хлеба с подноса и, обмакнув его в соль, протянула его Брокдорфу, который стоял ближе к ней, рядом с её отцом. Тот равнодушно и даже недовольно принял из её рук хлеб-соль. Процедура эта оттягивала на несколько минут возможность попасть в тепло. Зато Ревентлов не спускал взора с красавицы.

Действительно, пред молодым человеком было своеобразное, почти волшебное зрелище. Красавица девушка в чужеземном богатом наряде стояла на пороге дома, залитая светом солнца, позади неё в открытую настежь дверь виднелась огромная комната с тёмною деревянной обшивкой. Дневной свет едва проникал туда через маленькие оконца, оправленные в свинец, и пламя огромного камина вздымалось, как в преисподней.

Анна Михайловна взяла второй ломоть хлеба с подноса, обмакнула его в соль и подала барону Ревентлову. Тот, зачарованно глядя, взял этот дар гостеприимства. Девушка смутилась на миг, покраснела и опустила голову. Но улыбка на её губах ясно показала, что впечатление, произведённое ею на красивого и, по-видимому, знатного молодого человека, ей приятно. Затем она медленно подняла голову, с робкой стыдливостью, но доверчиво взглянула из-под шелковистых ресниц на молодого человека. Тот же откусил от ломтя с такою миною, как будто то был не хлеб, а манна небесная.

Брокдорф уже прошёл мимо и поднимался по лестнице.

Девушка ещё раз взглянула на Ревентлова, и у неё вдруг вырвался крик ужаса. Не долго думая, она нагнулась, набрала горсть снега, подошла к нему вплотную, притянула к себе его голову и начала усердно растирать ухо снегом, да так сильно, что Ревентлов был совершенно оглушён и, без сомнения, стал бы обороняться, если бы встретил такой необычный приём не со стороны милых ручек прелестной Анны Михайловны.

— Не бойтесь, не бойтесь! — воскликнул Евреинов, с весёлой улыбкой наблюдавший эту сцену. — Вы отморозили себе уши... Вы можете и совсем лишиться их, если сейчас войдёте в тёплую комнату. Моя дочь в этом деле опытный лекарь. Доверьтесь ей.

И в самом деле, вскоре ухо горело и покалывало. Тогда Анна Михайловна снова набрала горсть снега и принялась за второе. Ревентлов уже покорно нагнул голову. Её дыхание ласкало его лицо, и он так близко видел её глаза, что ему казалось — можно заглянуть в самую глубину души девушки, и... с трудом преодолел истому.

Анна Михайловна, между тем довольная результатами своей операции, уже покидала его.

Евреинов повёл молодого человека в комнату для приезжих. Брокдорф уже был там и успел сбросить шубу.

Эта огромная, почти квадратная комната была обшита кругом тёмным дубом. Грубое сукно покрывало пол, заменяя собою ковёр. У задней стены, против входной двери, возвышался гигантский камин, выложенный из обожжённых кирпичей. В нём весело потрескивали дрова. Рядом с камином весь угол был занят тяжёлой дубовой буфетной стойкой, посреди которой почётное место занимал большой самовар. Вокруг этого ярко начищенного медного самовара виднелись стеклянные и жестяные бутылки всевозможных форм и величин. В них были различные ликёры, простая водка, вишнёвка, сливянка и, наконец, виски, уже и тогда ввозимое сюда из Англии. Вдоль стен тянулись скамейки, обитые кожей; за небольшими столами несколько крестьян и горожан закусывали чем Бог послал. Это были частью постояльцы Евреинова, а частью просто гости, зашедшие обогреться и подкрепиться. Они оживлённо беседовали, не менее оживлённо жестикулируя. При виде новых гостей все поднялись со своих мест и почтительно поприветствовали.

Анна Михайловна сейчас же налила два стакана чая и с такою естественной любезностью предложила их Брокдорфу и Ревентлову, что, без сомнения, вызвала бы восторг в любой гостиной высшего общества. Ревентлов погрузился в созерцание этой удивительной девушки и стал медленно прихлёбывать свой чай, а Брокдорф тем временем приказал подать себе стакан рома и, смешав его с чаем, уселся к камину отогревать свои прозябшие члены. Вместе с тем он поторопил Евреинова приготовить его комнату и позаботиться о хорошем обеде. С этою целью Евреинов тотчас отослал одного из двух слуг на вторую половину дома.

Последний вскоре вернулся и доложил, что комната готова. Евреинов открыл дверь рядом с буфетной стойкой и повёл Брокдорфа и Ревентлова через крытую галерею в другую часть своих владений — большой каменный дом. Брокдорф, выходя из комнаты, даже не оглянулся, но Ревентлов низко поклонился Анне, на что она ответила дружеским кивком и детски милой улыбкой.

Европейская часть гостиницы Евреинова, куда теперь прошли через крытую галерею наши знакомые, представляла собою совершенно иной вид. Широкие коридоры были устланы французскими коврами, в верхний этаж вела каменная лестница. Двери номеров по обеим сторонам коридоров отличались чистотой отделки.

Во втором этаже Евреинов открыл для своих гостей две соседние комнаты, обстановка которых была так элегантна и комфортна, что впору была бы Лондону или Парижу. Мягкая мебель, большие кровати за шёлковыми занавесами, элегантные туалетные столы и умывальные приборы, огромные зеркала, яркое пламя в нарядных мраморных каминах придавали уют комнатам и наполняли их желанным теплом.

— Вот это и совсем хорошо! — воскликнул Брокдорф, рассматривая отведённую ему комнату. — Здесь мы отлично отдохнём с дороги. Сейчас мы переоденемся и отведаем вашу кухню, господин Евреинов. Надеюсь, вы не забыли позаботиться об обеде?

— Всё готово, — ответил Евреинов. — Мой повар — француз и, надеюсь, угодит вам. Как прикажете, подать вам ужин сюда или вы спуститесь в залу?

— Что там за общество? — спросил Брокдорф, принимаясь раскрывать свои чемоданы.

— Большею частью иностранцы, — ответил Евреинов. — Впрочем, иногда и наша придворная знать оказывает мне честь своим посещением... Но большинство посетителей — англичане, французы и немцы.

— Отлично! Через час мы будем.

— Я распоряжусь, — произнёс Евреинов и с низким поклоном удалился.

Ревентлов подошёл к окну и через двойные рамы Стал смотреть на шумное движение по Неве, но его мысли, видимо, были заняты совершенно иными картинами, так как он испуганно вздрогнул, когда Брокдорф окликнул его:

— Идите к себе в комнату, дорогой барон... У нас ещё хватит времени любоваться... Теперь прежде всего нужно освободиться от грязи и привести себя в человеческий вид.

Поторопитесь, так как я адски проголодался, а затем мы побеседуем о наших будущих планах.

Брокдорф уже был полураздет. Ревентлов тотчас же прошёл к себе в комнату и последовал доброму совету своего нового приятеля.

Глава третья

Ревентлов довольно быстро покончил со своим туалетом и, когда подошёл к большому зеркалу, чтобы бросить последний взгляд на свою внешность, не мог подавить самодовольную улыбку. Простой серый, без всякого шитья кафтан с большими перламутровыми пуговицами выгодно подчёркивал его тонкую талию и широкие плечи, выглядел на нём элегантно и достойно, галстук из тончайшего батиста был безупречно повязан, ослепительно белая манишка и манжеты нисколько не пострадали от долгого пребывания в дорожном сундуке. Белокурые, вившиеся от природы волосы барона были зачёсаны назад и заплетены в косичку, едва заметный слой пудры не изменял природного цвета волос. Его красивое лицо слегка обветрилось в дороге, но это послужило лишь к выгоде молодого человека, придав ему мужественный вид. Словом, зеркало отразило во всех отношениях безупречного кавалера.

Появился слуга и принёс два больших канделябра с зажжёнными свечами, так как солнце короткого зимнего дня уже скрылось за горизонтом и стало темно, хотя жизнь на улице шла всё так же шумно и весело и движенье по льду Невы нисколько не уменьшилось. Повсюду зажглись смоляные факелы и фонари на длинных палках, и под ярким светом искрился свежий снег.

Ревентлов прошёл в соседнюю комнату. Брокдорф заканчивал туалет. Из зеркала вытягивалась нескладная, чрезвычайно длинная и худая шея, повязанная пёстрым шёлковым галстуком, казалось, едва выдерживала тяжёлую и слегка приплюснутую голову, которую голштинец то наклонял вперёд, то поводил ею из стороны в сторону. Это свойство придавало взору его маленьких пронзительных глаз не то робкое, не то настороженное выражение. На нём были жилет из серебристого шёлка и панталоны зелёного бархата; жёлтые шёлковые чулки, подхваченные вышитыми серебром подвязками, подчёркивали узловатость ног. Пряжки на башмаках, украшенные поддельными богемскими камнями, невольно останавливали взор каждого на огромных плоских, слегка вывернутых в стороны стопах голштинца. Брокдорф был занят напудриванием своего парика, но, услышав шум шагов, обернулся и пренебрежительно окинул вошедшего.

— Вы слишком простоваты, мой юный друг, даже чересчур просты, — укоризненным тоном произнёс Брокдорф. — Это годится в Германии... дома, где каждый вас знает, но здесь, в этой полуварварской стране, необходимо помнить пословицу, что «по платью встречают». Здесь нужно показаться во всём блеске, чтобы произвести здесь впечатление. Очень мало уважения будет к земляку и подданному нашего великого герцога, если тот предстанет в столь неказистом виде, как вы.

— В сундуке у меня есть ещё несколько расшитых камзолов, и если мне удастся получить доступ ко двору его императорского высочества, то, надеюсь, ему не придётся пожаловаться на своего преданнейшего и почтительнейшего слугу, — скромно возразил Ревентлов. — Для гостиницы вполне годится и этот.

— Если вам удастся получить доступ ко двору?! Вы получите доступ, я приведу вас и представлю его императорскому высочеству, — надменно произнёс Брокдорф. — Вы мне пришлись по душе, и я верю, что вы не отплатите мне чёрною неблагодарностью, как это, к сожалению, нередко случается. Смотрите, — вдруг отвлёкся он и приподнял свой парик, пробор и локоны которого как-то неестественно блестели, — полюбуйтесь моим изобретением. Волосы укреплены на тончайшей стальной проволоке. Не говоря о том, что локоны не нуждаются в постоянной подвивке, металл придаёт голове своеобразный, неподражаемый блеск.

Брокдорф повертел пред носом Ревентлова свой парик, и в самом деле сделанный из тонкой проволоки. Вид этого странного головного убора был оригинален, но далеко не так привлекателен, как предполагал Брокдорф, он придавал лицу одеревенелое, похожее на маску выражение.

Ревентлов с величайшим изумлением рассматривал изобретение Брокдорфа, но не мог выдавить из себя комплимента. Однако барон, по-видимому, вовсе и не нуждался в этом. Он гордо надвинул на лоб свою куафюру, так что та совсем закрыла низко росшие волосы немца, затем он надел камзол зелёного бархата, с густо расшитыми серебром отворотами и грудью, и, наконец, нацепил сбоку шпагу, позолоченный эфес которой был, так же как и пряжка на башмаках, усыпан поддельными богемскими камнями.

Едва Брокдорф покончил со своим туалетом и окинул его довольным взглядом, в дверь раздался тихий, осторожный стук, и на пороге комнаты появилась странная мужская фигурка. На вошедшем был чёрный широченный кафтан, в складках которого он совершенно потерялся; спина была совсем скрючена, как у старика, хотя по смуглому лицу с живыми восточными чертами ему можно было бы дать от силы лет сорок пять. Легко было предполагать, что согбенность никак не следствие дряхлости, а скорее результат стараний всегда и всюду принимать вид смирения. Нижняя же часть лица совсем заросла чёрной как смоль бородой, тщательно расчёсанной надвое. Глаза под высоким, покатым лбом так глубоко запали в глазницы и были прикрыты такими густыми бровями, что смотрели словно из засады. Перебирая в руках свою бархатную шапку, пришедший едва слышными шагами и сгибаясь всё ниже и ниже прошёл на средину комнаты. Его взор вопросительно скользнул по молодым людям. Наконец он робко и почтительно заговорил:

— Имею честь видеть его высокородие барона фон Брокдорфа, который, как я узнал от Евреинова, прибыл сегодня из Голштинии?

Брокдорф важно выпятил грудь и, опершись на эфес шпаги, гордо ответил:

— Я барон Брокдорф, что вам угодно?

Вошедший быстро поднёс к своим губам кончик полы камзола Брокдорфа и торопливо сказал:

— Я Завулон Хитрый, торговец, имею честь обслуживать многих знатных господ своими отличными товарами, с большим трудом получаемыми мною из всех городов Европы, из Персии и Азии, из Турции и Сибири, причём я наживаюсь не много, продаю всё по сходной цене.

— Ах, вы тот самый Завулон Хитрый, через которого я получаю почту от его императорского высочества и на которого мне указал Абрам Леви из Любека как на лицо, могущее дать мне сведения обо всём в Петербурге?

Завулон Хитрый вдруг приложил палец ко рту и, робко озираясь вокруг и подойдя почти вплотную к Брокдорфу, прошептал:

— Да, да, я именно Завулон Хитрый; Абрам Леви из Любека — мой комиссионер, он доставляет вам письма... Но, прошу вас, господин барон, не говорите так громко о подобных вещах, так как если бы его императорскому высочеству было угодно доводить об этом до общего сведения, то он мог бы отправлять свои письма по почте или через курьера. Отправляя свои письма через меня, его недостойного слугу Завулона Хитрого, он, вероятно, решил, что это должно остаться тайной и что об этом не должна знать наша всемилостивейшая государыня императрица Елизавета Петровна. У стен есть уши, и если императрица узнает окольным путём о том, что от неё что-то скрывают, то вам, да и мне, бедному, несдобровать.

Брокдорф пожал плечами и важно сказал:

— Я голштинский дворянин и подчиняюсь лишь своему герцогу... Что может со мною случиться? Да и императрица, рассказывают, так мягкосердечна и снисходительна... Я, право, не понимаю, к чему такой страх?

Завулон Хитрый исподлобья взглянул на Брокдорфа, скрестил руки на груди и продолжил по-прежнему едва слышным шёпотом:

— Вы совершенно правы... Конечно, вы голштинский дворянин, но ведь немало и немецких дворян исчезло в Сибири, так что о них нет ни слуха ни духа... Действительно, её величество императрица Елизавета Петровна очень мягкосердечна и снисходительна, но всё же лучше молчать и хранить в тайне то, что не должны знать другие.

Куда девалась гордая самонадеянность Брокдорфа — он побледнел и боязливо осмотрелся.

— Вы думаете, что это действительно опасно? — спросил он шёпотом, нагибаясь к самому уху еврея.

— Разве я говорил, что это опасно, разве я высказал своё мнение, — возразил Завулон. — Боже упаси высказывать мнение относительно того, что касается его императорского высочества великого князя и её императорского величества государыни императрицы... Я повторяю лишь старую поговорку: «Бережёного Бог бережёт», а говорить следует всегда так, чтобы сказанное слышали лишь те уши, для которых это предназначено.

Брокдорф обессиленно опустился на стул и испуганно взглянул на Ревентлова.

Тот сразу понял, что означал этот взгляд. Он подошёл к Брокдорфу и сказал:

— Позвольте мне уйти. Я не имею права присутствовать при разговоре, касающемся вас двоих... Кроме того, даю вам честное слово, что никто никогда не узнает, о чём вы говорили здесь при мне.

Брокдорф видимо колебался. Ревентлов уже было направился к двери, но еврей преградил ему дорогу и спросил:

— Вы, молодой человек, друг барона фон Брокдорфа?

— Мы земляки, — ответил Ревентлов, — и встретились у петербургской заставы... Я не имею права на тайны господина Брокдорфа...

— Постойте, — прервал его еврей, — если кто-то что-то слышал, то лучше дать ему выслушать всё. Разве я говорил что-то предосудительное... Итак, — продолжал он, — я получил приказ через господина Цейтца, личного секретаря его императорского высочества нашего великого князя Петра Фёдоровича, отослать письмо к барону Брокдорфу через моего друга Абрама Леви в Любеке и к приезду господина барона в Петербург приготовить ему хорошую квартиру. Вот и всё, что я знаю. Тотчас же после того, как Абрам Леви известил меня, что господин барон изволил выехать, я заказал у своего старого приятеля Евреинова комнату для него; а сегодня Евреинов сообщил мне, что барон Брокдорф прибыл. Теперь мне остаётся лишь пойти к господину Цейтцу и доложить, что господин барон точно здесь.

— Так и сделайте, так и сделайте! — воскликнул Брокдорф. — Но скажите?.. — спросил он, и лёгкое облачко недоверия скользнуло у него по лицу. — Вы так хорошо говорите по-немецки, как будто родились по ту сторону Вислы.

— Мой отец — выходец из Голштинии, — ответил Завулон. — И я сызмальства говорил и учился писать по-немецки. Но теперь я — русский подданный, приписан к петербургским евреям и считаюсь верным слугой её императорского величества нашей всемилостивейшей императрицы Елизаветы Петровны.

— Когда же я могу увидеть великого князя? — спросил Брокдорф.

— Вас известит об этом господин Цейтц, как только я доложу ему о вашем приезде.

И, как бы боясь сболтнуть что-нибудь лишнее, Завулон отвесил низкий поклон и снова прижал к губам полу камзола Брокдорфа. При этом еврею бросился в глаза эфес шпаги голштинского дворянина. Он выпрямился и, указывая на камни, украшавшие эфес, изумлённо сказал:

— Да накажет меня Бог, если я лгу, но, право, господин барон, вас жестоко обманули — камни, которые продали вам для украшения эфеса шпаги, — жалкие и ничего не стоящие стекляшки.

Брокдорф смутился, но, взглянув на Ревентлова, тотчас же оправился и, слегка вытягивая шпагу из ножен, со спокойным достоинством сказал:

— Вы совершенно правы, эти камни фальшивые. Но у меня есть старинная шпага, которую носили мой дед и дед моего деда — она усыпана бесценными бриллиантами, рубинами, сапфирами и топазами. Однако во время путешествий я не беру её с собою. Я заказал из богемского стекла стразы тех камней, и те, кто знают историю моего дома, воображают, что видят пред собою ту самую шпагу, а я гарантирован в её сохранности.

Завулон низко поклонился, стараясь скрыть мелькнувшую на его губах улыбку, и сказал:

— Это осторожно и умно... Ну, а если вам, господин барон, улыбнётся здесь счастье — вам не трудно будет превратить это стекло в драгоценные камни, и тогда, я надеюсь, вы вспомните обо мне.

С этими словами еврей ещё раз низко поклонился и вышел.

Брокдорф задумчиво посмотрел ему вслед.

Глава четвёртая

Огромная столовая, куда через несколько минут вошли оба голштинца, была украшена затейливой резной панелью и большими зеркалами, пол покрывали мягкие персидские ковры; огромные камины давали приятное тепло, а множество свечей в хрустальных канделябрах заливало комнату ярким светом.

Метрдотель провёл молодых людей к небольшому столу в углу, богато и со вкусом сервированному. Два лакея в. простых чёрных ливреях тотчас же начали подавать обильный обед, приготовленный по всем правилам самой утончённой европейской кухни.

В столовой народу было не много. За соседним столом сидели французские и голландские купцы, обосновавшиеся в Петербурге на холостую ногу. Далее, за третьим столом, сидели два англичанина и с торжественным видом опустошали бутылку старого портвейна. Столы были расставлены с большими промежутками, так что трудно было расслышать, что говорилось даже за соседним столом, если, конечно, говорили не очень громко. Таким образом, в этой элегантной столовой не было шумно. Французы объяснялись больше жестами, голландцы, по-видимому, были погружены в свои торговые расчёты, а из-за стола англичан лишь изредка доносилось: «Будьте здоровы», и затем раздавался звон бокалов.

Увидев гостеприимно сервированный столик и почуяв аромат черепашьего супа, Брокдорф снова приободрился.

— Вот это я понимаю! — воскликнул он. — Вот это дельный дом. Теперь я вижу, что и в этой варварской стране умеют жить! — Он налил в тонкие бокалы из хрустального графина старое бордо и сказал: — Выпьемте же за здоровье славного еврея Завулона Хитрого и за нашего превосходного хозяина Евреинова... Я не припомню, чтобы мне приходилось пить лучшее бордо, чем это.

Брокдорф, медленно прихлёбывая, занялся истреблением быстро следовавших друг за другом перемен изысканного обеда. Лишь изредка он выражал свой восторг каким-нибудь коротким восклицанием. Наконец, были поданы десерт и шампанское.

Отличные кушанья и вина окончательно прогнали страх, внушённый Брокдорфу словами Завулона Хитрого, и он снова начал самоуверенно хвастать; уже не обращая внимания на увещевания Ревентлова говорить потише и поменьше, он говорил всё громче и развязнее.

— Пехлин ничего не понимает в делах Голштинии, — я уже говорил вам об этом... Он слишком доверяет Элендсгейму, и вам следует постараться внушить великому князю мысль о том, что он скверно ведёт хозяйство.

Ревентлов осторожно осмотрелся вокруг и тихо ответил:

— Я так давно не был в Голштинии, что почти ничего не знаю о её внутренних делах... Во всяком случае, мне известно, что у Элендсгейма много врагов, но всё же отдают должное его дальновидности и бережливости...

— Дальновидность, бережливость! — презрительно воскликнул Брокдорф. — Глупый принцип — экономить для черни и опустошать кассу герцога. Ваш долг говорить то же, что говорю и я, так как долг каждого доброго голштинского дворянина постараться вырвать власть из рук этого высокомерного выскочки.

При последних словах Брокдорфа в комнату вошёл невысокого роста худощавый господин. Бледное лицо его было выразительно, а тонкие губы крепко сжаты, как будто он привык быть осторожным к каждому своему слову; серые глаза остро поблескивали из-под прищуренных век, так что нельзя было понять, на кого обращён его взгляд.

Слуги почтительно встретили этого невзрачного на вид человека и уже хотели сервировать для него стол, но он услышал голос Брокдорфа и направился к ним. Подойдя, он скромно поклонился.

— Если я не ошибаюсь, то за вашим столом, господа, я только что слышал немецкую речь, — сказал он, видимо стараясь говорить возможно тише. — Поэтому как земляк позволю себе почтительнейше предложить вам свои услуги в качестве чичероне. Я немец, из Гамбурга, и уже обжился в Петербурге. Занимаюсь комиссионерством. И мне доставляет особенное удовольствие быть полезным земляком, и в особенности столь знатным особам, каких я, несомненно, вижу пред собою.

— Вы не ошиблись, да, мы немцы, — ответил Брокдорф, польщённый последними словами. — Я барон фон Брокдорф из Голштинии, а это — господин фон Ревентлов. Мы только приехали сегодня и охотно воспользуемся вашими услугами и, конечно, щедро вознаградим их, — небрежно добавил он.

— Фон Брокдорф... фон Ревентлов... в самом деле, весьма благородные имена, — почтительно заметил комиссионер. — Я в восторге, что имею честь приветствовать вас, и не сомневаюсь в том, что его императорское высочество наш всемилостивейший великий князь Пётр Фёдорович будет рад узнать о прибытии столь знатных дворян его герцогства.

Собеседник голштинцев почтительно склонился и, стараясь скрыть едва заметную улыбку, игравшую на его тонких губах, сказал:

— Я очень благодарен вам, господин барон, и напомню вам о вашем милостивом обещании... Моё имя Браун, агент Браун... Я проживаю на Фонтанной, и если буду нужен вам, то стоит лишь сказать слуге, и он тотчас же позовёт меня.

— Присаживайтесь к нам, господин Браун, — сказал Брокдорф, продолжая разыгрывать роль покровителя. — Выпейте бокал вина и расскажите, как нам поразвлечься в этом морозном городе, чтобы не лишиться ушей?.. Как чуть-чуть не случилось с моим приятелем...

По его знаку лакей подал третий бокал и наполнил его шампанским. Браун сел за стол и, слегка пригубив вино, ответил, обращаясь исключительно к Брокдорфу:

— В этом городе, среди снегов и льдов, живётся очень и очень недурно, и я смею уверить вас, что здесь к вашим услугам будет всё, что можно найти разве только в Париже и Вене. Пожалуй, даже и лучше, так как последние шлют сюда всё самое лучшее в расчёте на неисчерпаемые кошельки вельмож, готовых осыпать золотом за каждое доставленное им удовольствие. У нас есть такие пикантные дамы, что превосходят красавиц француженок и у которых вы всегда найдёте самое лучшее и самое весёлое общество.

— Придворные дамы? — спросил Брокдорф.

— Придворные и... другие; многие кавалеры держатся того мнения, что последние прелестнее и пикантнее первых.

Брокдорф дурашливо облизнулся и подмигнул Брауну:

— Прелестнее и пикантнее особенно тогда, когда они могут запускать свои ручки в неисчерпаемые кошельки?

— Не отрицаю, они проделывают это очень искусно, — согласился с ним Браун, — но последнее обстоятельство не исключает того, что они с большою благосклонностью относятся и к знатным иностранцам... Говорят, что временами их утомляет жизнь среди деспотичных бояр, и я не раз слышал, как некоторые весьма интересные дамы вздыхали по какой-нибудь освежающей перемене.

— Ах, и вы знаете таких дам? — воскликнул Брокдорф, снова наполняя бокал Брауна. — Пожалуй, вы даже можете посодействовать знакомству с ними?

— О, я знаю многих, даже почти всех самых красивых, и смею уверить вас, что для Иностранца, который хочет изучить Петербург и которому, как и вам, господин барон, предстоит быть при дворе, большая потеря не знать этого круга женщин, — серьёзно произнёс Браун. — Вот что мне пришло в голову, — продолжал он, как бы внезапно осенённый, — как раз сегодня вечером небольшой кружок молодёжи соберётся у двух красавиц сестёр из благословенной Германии. В доме их меня запросто принимают... Если вам будет угодно, господин барон, то для меня особая честь вас пригласить.

— Две немки! — воскликнул Брокдорф. — Мне кажется, чёрт возьми, что вся Россия населена немцами... Только что я встретил здесь господина Ревентлова, затем вот вас, мой милый Браун, а тут снова две немки; я начинаю думать, что мне вовсе не придётся изучать этот несносный язык, о каждое слово которого вот-вот сломаешь язык.

— Нет, я убеждён, что обойдётесь без его знания, — подхватил Браун, — здесь повсюду люди, разговаривающие по-немецки... Где будет нужно, я ваш толмач, так как вы милостиво приняли мои услуги, а при дворе его императорского высочества великого князя немецкому языку отдают предпочтение; ведь и её императорское высочество великая княгиня — немецкая принцесса... Ну, а теперь как раз время ехать к мадемуазель Рейфенштейн, которая будет в восторге от визита столь знатных земляков, как вы, господа.

— Отлично! — воскликнул Брокдорф. — Ничего лучшего и не придумать, как после такого отличного обеда завести знакомство с любезными дамами... Какого вы мнения относительно этого, Ревентлов?

Ревентлов, не слышавший конца разговора и совершенно погрузившийся в свои мысли, насторожился.

— Какого я мнения?.. Относительно чего? Извините, пожалуйста! Я думал... о своём доме.

— Какие сентиментальности! — иронически заметил Брокдорф. — Вот господин Браун предлагает нам съездить к двум красивым молодым немкам, и так как сегодняшний вечер для дела потерян, то я весьма расположен воспользоваться этим любезным предложением.

— Прошу вас, не стесняйтесь, — торопливо ответил Ревентлов, — а меня уж извините, если я не буду сопровождать вас... Я немного устал и совершенно не в настроении для того, чтобы быть в подобном обществе.

— Разумеется, не будем стеснять друг друга, — сказал Брокдорф, подымаясь с места. — Надеюсь, что, возвратившись от немок, я застану вас ещё не в постели, и мы поговорим, — закончил он, прощаясь с Ревентловом.

Последний, как только Брокдорф и Браун уехали, тоже поднялся из-за стола и неуверенно направился на русскую половину дома Евреинова, не в силах удержаться от соблазна поскорее увидеть красавицу Анну Михайловну.

Глава пятая

Сани Брауна с Брокдорфом стрелой понеслись по Невской першпективе и, свернув на Фонтанку (в то время она называлась «Фонтанная»), остановились у довольно большого одноэтажного дома.

Фонтанка, левый берег которой представлял собою предместья, считалась границею города. Весь её берег был занят садами и загородными дачами вельмож. Аничков мост на Фонтанке был в то время подъёмный, и здесь был караульный дом для проверки паспортов у лиц, въезжающих в столицу.

Браун выскочил из саней, позвонил в колокольчик у дверей подъезда, и на их пороге тотчас же появился лакей в богатой ливрее. Он терпеливо выждал, пока Брокдорф довольно мешкотно выбрался из саней, и, пропустив его вместе с Брауном мимо себя, провёл гостей во внутренние сени.

Здесь было тепло; дорогие персидские ковры покрывали пол; с потолка спускался на серебряных цепях фонарь с бледно-красным колпаком. Дубовые двери, ведущие в комнаты, были украшены бронзовой инкрустацией. Вдоль стен стояли широкие, мягкие диваны. В тёмных нишах античные статуи из каррарского мрамора, благодаря мягкому полусвету, казались живыми.

Брокдорф с удивлением смотрел на это великолепие. Лакей между тем снял с гостей шубы и раскрыл перед ними одну из дверей.

Голштинец со своим спутником очутился в довольно большой комнате, ярко освещённой множеством свечей. Кожаные обои с золотым тиснением покрывали стены, на которых висело несколько картин Ватто в золочёных рамах. Белая лакированная мебель с золотою инкрустацией была обита пурпурным шёлком. Живые цветы в изящных золочёных корзинах наполняли комнату ароматом. Посреди комнаты стоял клавесин из палисандрового дерева с перламутровыми украшениями. Миниатюрный размер его казался бы смешным в сравнении с нынешним роялем, но в ту пору и он считался чудом искусства.

Браун провёл голштинца в соседний салон, менее ярко освещённый, чем первая комната, обитый голубым бархатом и, видимо, более располагавший к приятной беседе. Здесь на широкой, удобной софе лежала молодая женщина в белом шёлковом одеянии, его покрой напоминал костюмы древних греков и скорее подчинялся её фантазии, чем принятой тогда моде. Женщине было лет двадцать пять, не больше; её фигура, полноватая, заманчиво обрисовывалась под мягкой тканью. Красивое лицо поражало правильностью черт. Тёмные волосы локонами ниспадали на её точёные шею и плечи. Из-под длинных ресниц смотрели большие тёмные, чувственные глаза. Прелесть её красоты была бы неотразима, если бы не вялое, ленивое безразличие, так напоминавшее восточных одалисок. Красивые руки женщины, лишь до локтей прикрытые материей, покоились на коленях — книга в изящном бархатном переплёте с золотым обрезом выпала из её рук, и она лениво любовалась игрой драгоценных камней в кольцах.

Поодаль от софы сидела вторая женщина. Она была на несколько лет моложе первой и представляла собою совершенную противоположность. Её волосы были взбиты в высокую причёску и напудрены, лицо не отличалось правильностью, но было пикантно и сохранило свежесть юности; её живые глаза как будто были созданы для веселья. На ней было платье, сшитое по моде, с необъятными фижмами и длинной талией, благодаря чему её стройная фигура казалась по-детски хрупкой. Она, склонившись к самому полу, играла с маленькой чёрной собачкой, бросая свой кружевной платок и заставляя собаку приносить его обратно.

— Позвольте представить вам барона фон Брокдорфа, представителя одной из лучших семей Голштинского герцогства, — сказал Браун, обращаясь к дамам. — Мадемуазель Мария Рейфенштейн, — продолжал он, указывая на молодую женщину, отдыхавшую на софе, — мадемуазель Клара, — прибавил он, представляя младшую сестру, игравшую с собачкой.

Брокдорф довольно неуклюже поклонился, стараясь принять при этом непринуждённую, галантную позу. Но вид его был так комичен, что младшая сестра, Клара Рейфенштейн, поднявшаяся с места и намеревавшаяся встретить гостя банальным комплиментом, едва удержалась от смеха.

Мария даже не приподнялась с дивана и, только сделав приветственный жест рукою, с некоторым удивлением всмотрелась в Брокдорфа.

— Добро пожаловать, — сказала она своим звучным, но бесстрастным голосом, — мы всегда рады видеть у себя земляков и тех, кого приводит к нам наш добрый друг Браун, — особенно.

Брокдорф, растерявшись, тщетно подыскивал слова, чтобы ответить, но не мог. Он быстро подошёл к софе, схватил руку красавицы Марии, чтобы галантно приложиться, стараясь подражать при этом лёгким и непринуждённым манерам светской молодёжи, запутался шпагой в складках платья Марии, свесившегося с софы, потерял равновесие и, чтобы не растянуться, опустился на колени. Всё это окончательно лишило его самообладания, он с ужасом оглянулся, не выпуская при этом руки Марии, и — позабыл поцеловать.

Даже Мария Рейфенштейн не могла удержаться от улыбки, а Клара громко рассмеялась и воскликнула:

— Как некрасиво с вашей стороны, господин Брокдорф. Перед моей сестрой вы тотчас же упали на колени и, как поэт или странствующий рыцарь, не сводите с неё глаз, а мною вы совершенно пренебрегли... Уйдите, у неё вы не добьётесь успеха, — смеясь, продолжала она, — у неё уже есть повелитель. Что касается меня, то я свободна, так что падайте к моим ногам и не прогадаете, — шутливо, но с достоинством закончила она.

Браун подошёл к Брокдорфу, помог ему подняться с пола.

Между тем несчастный голштинец поднял уроненную Марией книгу и, чтобы сказать что-нибудь и тем замять свой неудачный дебют в этой гостиной, спросил:

— Вы читаете немецкую книгу? Я уже говорил своему другу, который прибыл в Петербург одновременно со мной, что здесь чувствуешь себя, как в Германии... По крайней мере я! Я здесь встречаю лишь немцев и даже вижу немецкую книгу в руках моей прелестной землячки...

— О, вы ошибаетесь, — перебила его Мария, — я не читаю немецких книг — они слишком скучные. Я научилась здесь французскому языку. И довольно сносно говорю по-французски, и вот читаю роман Кребильона... Очень занимательный роман. Вы не поверите, такие странные мысли у этого писателя.

— Я знаю его, — заметил Брокдорф, перелистывая страницы книги и мало-помалу приходя в себя, — он, в самом деле, занимателен и весьма остроумен.

Клара подошла к дивану и уселась в ногах у сестры.

— Это «Софа», — улыбнулась она, — я уже прочла её... Я покончила с этим романом скорее, чем моя сестрица, которая между каждыми двумя-тремя строками предаётся раздумьям. Впрочем, не стоит говорить о таких пустяках, — продолжала она, вырывая книгу из рук Брокдорфа и бросая её в угол комнаты. — Очень хорошо, что вы пришли, господин Брокдорф. Я уже начинала скучать, а теперь мы можем посмеяться и подурачиться с вами. Я уже вижу, что мы будем добрыми друзьями, и готова простить вам, что вы упали на колени не предо мной, и всё-таки принять вас в свои рыцари... Смотрите, моя крошка Жужу уже тоже хочет подружиться с вами.

Действительно, собачка подошла к Брокдорфу и скребла своей крошечной лапкой камни на пряжках его башмаков. Взгляды женщин устремились на это блестящее украшение, и он быстро отдёрнул ногу от собаки. Однако это неожиданное движение вызвало крайнее неудовольствие собачки: она громко завизжала и впилась своими острыми зубами в обтянутую жёлтым чулком ногу Брокдорфа. Тот с бешенством смотрел на Жужу и вместе с тем старался сохранить любезную улыбку на губах, делая вид, что принимает всё это за милую шутку.

— Тубо, Жужу! — крикнула Клара. — Тебе не следует вести себя так невежливо с нашими гостями. Ты забываешь старое правило: друзья наших друзей — и наши друзья. Пожалуйте сюда, пожалуйте, господин Брокдорф, — продолжала она, — я сейчас же восстановлю мир, так как Жужу — особа в этом доме, и с нею необходимо ладить... Вот вам платок, — сказала она, протягивая ему свой кружевной платок, — бросайте Жужу: эту игру она очень любит и тотчас помирится с вами.

И хотя Брокдорфу всё это было не по душе, но он с галантным поклоном взял кружевной платок Клары и, скомкав его в клубок, бросил на пол. Собачка тотчас кинулась за платком, слегка потрепала его из стороны в сторону и принесла к ногам хозяйки.

— Не ко мне, а вон к тому господину, — воскликнула Клара, указывая на Брокдорфа.

Но Жужу решительно не хотела. Она оскалилась и заворчала.

— Нужно постепенно приучить её, — продолжала Клара, — вот вам платок... Ловите!.. — воскликнула девушка, перебрасывая платок, как мяч, Брокдорфу, а тот Жужу.

Клара была неутомима. Она бросала платок в сторону от Брокдорфа, смотрела, с какой медвежьей грацией тот поднимал его с пола и бросал собаке, и хохотала до слёз.

Даже Мария вышла из своего апатичного состояния и начала улыбаться. Только Браун мрачно наблюдал эту сцену.

Неизвестно, сколько бы времени это продолжалось, если бы в комнате не появилось новое лицо, незаметно вошедшее из соседней гостиной и изумлённо остановившееся на пороге при виде прыгающего из стороны в сторону человека в пёстром костюме и странном металлическом парике.

Собачка первая заметила вошедшего и с громким радостным лаем бросилась навстречу ему.

Глава шестая

Вошедший был высокого роста, широкоплеч и хорошо сложен. Выправка обнаруживала военного. Красивое, безбородое, типично русское лицо говорило об упрямстве и бешеной энергии. Трудно было определить его возраст. Можно было предположить, что человек этот уже перешагнул пятый десяток, но вместе с тем его блестящие глаза и несколько толстоватые губы, ещё сохранившие свежесть, выдавали жизнерадостность и жажду жизни. На нём были белые шёлковые панталоны и тёмно-синий бархатный камзол, отороченный лисьим мехом; по серебряной ткани жилета струилась голубая орденская лента, а на тёмном бархате камзола ярко горела орденская звезда, вышитая серебром.

Клара, всё ещё громко смеясь, пошла ему навстречу. Браун при виде этого лица низко и почтительно склонился; Брокдорф же стал вытирать пот на лбу только что поднятым с пола платком и, тяжело дыша, не спускал смущённого взора с нового гостя.

— Что это у вас здесь?! — воскликнул вошедший довольно правильно по-немецки. — Что за странную игру вы здесь затеяли? Даже мою задумчивую Машеньку рассмешили, что, впрочем, делает её ещё прелестнее.

Не растерявшийся Браун схватил за руку Брокдорфа и, сделав с ним несколько шагов навстречу вошедшему, низко поклонился.

— Имею честь представить вам, ваше сиятельство, барона фон Брокдорфа, голштинского дворянина... Генерал-фельдцейхмейстер граф Пётр Шувалов...

Граф Шувалов, сын генерала Ивана Ивановича, сподвижника Петра Великого, в то время командовавший всей артиллерией, посмотрел на Брокдорфа; его взор скользнул по блестящему парику и пёстрым пряжкам на башмаках голштинца, и он не смог подавить насмешливой улыбки. Но Брокдорф при имени знаменитого полководца, пользовавшегося огромным влиянием на императрицу Елизавету Петровну, низко склонился и постарался изобразить обаятельнейшую улыбку.

— Следовательно, вы — подданный нашего великого князя? — сказал граф Шувалов со степенностью вельможи. — Уверен, что вы приехали с намерением представиться его императорскому высочеству?

— Вы правы, ваше сиятельство, я надеюсь на эту высокую честь. Его императорское высочество... — начал было Брокдорф.

Но граф Шувалов остановил его жестом руки и продолжал:

— Очень рад возможности объясняться с вами на вашем родном языке... Я знаю немецкий язык, а благодаря постоянным упражнениям с моими приятельницами, — Шувалов указал на Марию и Клару, — я привык к нему... Итак, я могу дать вам один добрый совет. Я весьма охотно делаю это именно потому, что истинно предан его императорскому высочеству и всегда стараюсь отвратить как от него самого, так и от всех его друзей неприятности.

При этих словах вымученная улыбка исчезла с лица Брокдорфа и он вдруг вспомнил о предостережении Завулона Хитрого.

Между тем граф Шувалов подошёл к дивану, с которого навстречу ему поднялась Мария Рейфенштейн, и поцеловал её красивую руку. Он с улыбкой посмотрел на драгоценные камни её колец и сказал:

— О, я знаю, что любит моя Машенька, и я принёс ей вещицу, которая наверное обрадует её.

С этими словами граф вынул из нагрудного кармана камзола футляр и, медленно раскрыв его, положил на колени красавицы. На чёрном атласе блестело и переливалось дивное колье из бриллиантов и смарагдов; трудно было бы найти камни большей чистоты и огня. У Марии вырвался вскрик восторга, и её глаза впились в драгоценность. Она вынула колье из футляра и стала медленно водить им по своей обнажённой белой руке, словно желая испытать эффект этих камней на её нежной, слегка розоватой коже. Затем медленно-медленно поднялась с дивана и, нежно прильнув к графу, тихо шепнула:

— Благодарю тебя, мой прекрасный повелитель... Мой возлюбленный господин.

Граф Шувалов нежно взглянул в её прелестное личико, поцеловал в губы и сказал:

— Ну, что ж, я достиг цели: огненный блеск этих камней зажёг твои глаза.

Граф выпустил из своих объятий Марию и жестом человека, привыкшего к безусловному повиновению, дал знак Брокдорфу следовать за ним и направился в первую гостиную. Здесь граф опустился в кресло, а последовавший за ним голштинец присел рядом на табурете.

— Я уже говорил вам, — начал Шувалов, — что я очень предан его императорскому высочеству великому князю и всегда желаю оградить его от малейших неприятностей. В этом смысле я хочу дать и вам свой совет, и от того, последуете ли вы ему или нет, будет зависеть исполнение тех желаний и надежд, с которыми вы, несомненно, явились сюда.

Брокдорф низко поклонился. Он сразу понял, что здесь следует больше слушать, чем говорить.

— Уже много раз бывало, — продолжал граф Шувалов, — что к великому князю проникали всякие авантюристы, преследовавшие корыстные цели или интриговавшие на политической почве, и, пользуясь его благородной любовью к подданным своего герцогства, внушали ему вредные и ложные воззрения. Но великому князю предопределено царствовать в Российской империи, и он уже теперь облечён здесь высоким саном, а потому эти воззрения могут представить опасность для внутреннего спокойствия и внешней мощи России.

— О, ваше сиятельство, вы можете быть вполне убеждены, — пролепетал Брокдорф, — что я очень далёк...

Но граф Шувалов не обратил никакого внимания на его слова и продолжал развивать свою мысль.

— Поэтому её императорское величество государыня императрица строго приказала, чтобы никто, чья личность ей не известна, не вступал в отношения с великим князем, и если его императорское высочество, увлечённый любовью к своему голштинскому подданному, преступит её повеление, то навлечёт на себя неудовольствие её императорского величества, а по отношению к тому, чьё имя будет связано с этим нарушением воли императрицы, будут приняты суровые меры.

— Вы, ваше сиятельство, вы можете быть вполне уверены, что я горячо и искренне желаю во всём поступать только согласно воле её императорского величества, — поспешил заявить Брокдорф.

— Я верю вам, — продолжал граф Шувалов, — хотя в таких случаях может быть поставлена в вину и простая неосмотрительность. От такого рода вины и вы не гарантированы. Великий князь, которому нужны разъяснения относительно положения вещей в Голштинии, вызвал вас сюда письмом, которое попало к вам в руки каким-то таинственным, скрытым путём. Таким образом, его императорское высочество, о поступках которого я, конечно, не позволю себе судить, несомненно, поступил вопреки воле государыни императрицы, и вы дали доказательство этому, обнаружив его чиновникам у заставы при въезде в Санкт-Петербург; разумеется, это тотчас же дошло до сведения Тайной канцелярии, во главе которой стоит мой брат Александр Иванович.

Брокдорф побледнел от ужаса.

— Я не виновен... совершенно не виновен... — дрожащим голосом вне себя воскликнул он. — Клянусь вам, ваше сиятельство. Как мог я думать, что его императорское высочество, призывая меня сюда, может действовать наперекор воле её императорского величества?..

— Подобное предположение должно было прийти к вам в голову, так как письма приходили к вам тайным путём... Как бы то ни было, если государыня узнает об этом, то она сильно разгневается, и вы, судя по степени важности, которую придаст этой истории её императорское величество, будете или отправлены под конвоем к немецкой границе, или сосланы в Сибирь, — закончил граф так спокойно и равнодушно, как будто речь шла о ничтожнейшем предмете.

Брокдорф чуть не упал со стула при этих словах графа; он лишь глухо вздохнул и с таким отчаянием и мольбою взглянул на Шувалова, как будто уже ощутил ледяное дыхание необъятных сибирских просторов.

Граф Шувалов, видимо, был доволен произведённым впечатлением и со спокойной улыбкой наблюдал за совершенно уничтоженным голштинцем.

— Итак, я вас предупредил, что может случиться, если государыня императрица узнает о том, что вы, в этот кризисный момент европейской политики, были тайно вызваны в Петербург...

— Клянусь вам, ваше сиятельство, — воскликнул Брокдорф, — что я далёк от мысли содействовать чему бы то ни было, что может противоречить желаниям её императорского величества государыни императрицы или интересам великого князя; да, впрочем, вряд ли можно думать о том, что моя ничтожная особа в состоянии повлиять на великого князя.

— Благодаря особой любви его императорского высочества к своему герцогству таким влиянием на него может пользоваться любой из его подданных. Итак, я повторяю вам, что может случиться... Но я уже заметил вам, что как я, так и мой брат, начальник Тайной канцелярии, настоятельно желаем избавить от всяческих неприятностей и его императорское высочество великого князя, и его голштинских подданных. Поэтому, если мы убедимся и если вы своим образом действий подкрепите наше убеждение в том, что вы, со своей стороны, не внушаете великому князю ничего, противного воле государыни императрицы и политическим интересам России, что, напротив, вы стараетесь во всём склонить великого князя к подчинению воле её императорского величества, как и повелевает ему его долг, то, конечно, государыня ничего не узнает о происшедшем доселе. Тем самым мы избавим государыню от излишней досады и хлопот и сумеем тогда помочь вам приобрести прочное положение при его императорском высочестве, а далее вам представится возможность добиться милостивого расположения и у государыни императрицы.

Брокдорф широко раскрыл глаза. Он поднял голову и глубоко вздохнул. Лукавая улыбка заиграла в уголках его рта.

— Вы, ваше сиятельство, можете быть убеждены, — сказал он, — что я с неутомимым рвением буду делать всё, чтобы стать достойным столь милостивого внимания и иметь возможность услужить великой государыне. Разумеется, из-за незнания здешних порядков я буду нуждаться в инструкциях относительно моего образа действий...

— Вы получите их, и нам всегда будет известно, добросовестно ли и точно исполняете вы их, — ответил граф Шувалов. — С другой стороны, — продолжал он, — когда вы будете приняты в свиту его императорского высочества, может быть, будут пытаться склонить вас к какому-либо иному намерению... Её императорское высочество великая княгиня Екатерина Алексеевна, обладающая исключительными миловидностью и умом, относительно некоторых вопросов придерживается мнений, не всегда разделяющих намерения государыни императрицы, и, конечно, старается внушить их своему супругу.

— Что касается меня, ваше сиятельство, — воскликнул Брокдорф, — то вы можете быть уверены: ни красота, ни ум великой княгини не заставят меня позабыть о том, что здесь, в России, лишь её императорское величество государыня императрица вправе карать и... миловать, — прибавил он, низко склоняясь.

Шувалов удивился такой сметливости Брокдорфа, вместе с тем в нём родилось и чувство брезгливости к этому голштинцу.

— Отлично, — сказал он, — я вижу, что вы вполне усвоили себе обязанности, которые вам предстоит принять на себя во исполнение воли её императорского величества, и я думаю, что мы можем взять на себя ответственность и не препятствовать вашему приближению к особе великого князя... Прочность вашего положения, которое вы, несомненно, приобретёте при его императорском высочестве, будет зависеть от того, с каким усердием и благонадёжностью вы будете действовать. Итак, вы можете явиться к его императорскому высочеству, теперь вы не встретите препятствий к этому, — заключил Шувалов, подымаясь с кресла. — Но впредь даю вам добрый совет держать язык за зубами и не показывать на заставах великокняжеских писем!

Затем Шувалов и Брокдорф вернулись в гостиную, где Браун и Клара всё ещё любовались колье, теперь уже украшавшим шею Марии. При появлении Шувалова Клара и Браун почтительно поспешили к нему навстречу.

— Господин Брокдорф сообщил мне о своих планах, которые привели его в Петербург, — сказал Шувалов. — Надеюсь, что они исполнятся, а вы, господин Браун, будьте так добры предоставить себя в распоряжение барона... Теперь, милая Машенька, прикажи накрыть ужин, а пока, дабы убить время, я хочу сыграть с вашим другом партию в экарте.

Браун тотчас же вышел распорядиться об ужине, а Клара придвинула к софе маленький столик с перламутровой и золотой инкрустацией и подала карты. Граф Шувалов сел на край софы возле Марии Рейфенштейн. Брокдорф опустился на стул против него и по приглашению графа смешал карты.

— Сдавайте, — сказал граф Шувалов. — Я привык играть по тысяче рублей партию, — небрежно бросил он. — Вы согласны?

Брокдорф беспокойно огляделся и пробормотал:

— Ваше сиятельство, простите, но я, право, не знаю, имеется ли у меня с собой такая сумма. Я не рассчитывал на честь играть с вами, ваше сиятельство.

— Это ничего не значит, — улыбаясь, прервал его граф Шувалов, — с меня достаточно и вашего слова.

Брокдорф дрожащими руками сдал карты. Красавица Мария тоже привстала и, обняв графа, стала наблюдать за игрой.

Граф Шувалов, казалось, был больше занят сидевшей возле него красавицей, чем картами. Он то и дело ошибался и в несколько минут проиграл партию. Но это нисколько не огорчило графа. За первой партией последовала вторая и третья. Брокдорф выиграл и их.

Браун вернулся к играющим и сообщил, что ужин подан. В тот же миг стена раздвинулась, и обнаружилась маленькая столовая, посреди которой стоял стол, украшенный живыми цветами и редкими фруктами.

— Вы в другой раз дадите мне реванш, — сказал граф Шувалов, поднимаясь из-за карточного стола. — Уплатите барону три тысячи рублей, проигранные мною, — обратился он к Брауну, а затем обнял гибкий стан Марии и вместе с нею и Кларою направился в столовую.

Браун между тем достал из бумажника три чека, по тысяче рублей каждый, и передал Брокдорфу. Сияя, барон опустил их в карман своего зелёного камзола.

Сели за стол. Брокдорф положительно утопал в упоительном восторге. Перспектива, вдруг открывшаяся перед ним, далеко превосходила все его надежды. Под влиянием вина, неустанно подливаемого ему то Брауном, то Кларой, барон постепенно хмелел, язык его развязался, и он стал сыпать глупыми шутками, развеселившими небольшое общество.

Наконец граф Шувалов поднялся и сказал:

— Уже довольно поздно, и наш милый барон, наверное, нуждается в отдыхе... Проводите его домой, дорогой Браун.

Слуги закутали Брокдорфа в его необъятную шубу. Он сел в сани Брауна, и они стрелою понеслись обратно к гостинице Евреинова. Морозный воздух, видимо, привёл в окончательное замешательство мысли Брокдорфа, опьянённого тонкими винами и радостью по поводу столь удачного дебюта: уже сани остановились перед гостиницей, а он всё несвязно бормотал и едва ли знал, где он находится. Два лакея помогли ему подняться в комнату, и здесь Браун распрощался с ним, обещав на следующий день наведаться.

Брокдорф довольно неуверенно объяснил лакеям, что больше не нуждается в их услугах. Оставшись один, он сделал попытку раздеться, но усталость превозмогла его — он упал на кровать, и через несколько минут из-за тяжёлого шёлкового полога донёсся громкий храп.

Глава седьмая

В то время как Брокдорф развлекал красавиц сестёр Рейфенштейн и столь неожиданно встретился там с первым сановником Российской империи, Ревентлов отправился на русскую половину евреиновского дома. Комната с камином была почти пуста, только несколько крестьян за столами вдоль стен пили сбитень. За буфетной стойкой стояли скучающие половые, а возле кипящего самовара сидела Анна Михайловна. Увидав входившего голштинца, она с лёгким радостным восклицанием поднялась из-за стойки и радушно пошла ему навстречу. В мягком полусвете комнаты она казалась ещё красивее и милее, чем при свете дня, и пламя камина, отражаясь в её больших выразительных глазах, делало их блеск очаровывающим.

— Вы пришли в нашу избушку? — сказала она на слегка ломаном немецком языке. — Я думала, что на другой половине вы со своим другом будете чувствовать себя уютнее, ведь там к вашим услугам всё, к чему вы привыкли у себя на родине.

— Я пришёл поблагодарить вас, мадемуазель, — ответил Ревентлов.

Девушка недовольно сдвинула брови, но её лукавая улыбка указывала на то, что гнев её напускной. Она погрозила пальчиком и сказала:

— Не следует говорить «мадемуазель». Меня зовут Анной Михайловной.

— Я пришёл поблагодарить вас, Анна Михайловна, — поправился Ревентлов, — за благодеяние, которое вы оказали мне сегодня. А кроме того, мне хочется познакомиться с обычаями вашей страны, я надеюсь здесь задержаться.

— Ваша благодарность — слишком большая честь для меня, — ответила девушка. — То, что я сделала, долг каждого человека. — Она вернулась на своё место за стойкой и пригласила молодого человека сесть возле неё. — Что мне предложить вам?.. Хотите копчёной рыбы... или икры? Только что получена свежая.

— Благодарю вас, Анна Михайловна, мы уже обедали, о чём весьма сожалею, так как с большим удовольствием поел бы здесь — на русский лад... Вот стакан чаю, пожалуйста, дайте, у вас он гораздо крепче и ароматнее, чем тот, что принято пить у нас.

Анна Михайловна была рада угодить гостю; с приятной хлопотливостью она налила ему стакан чаю.

Ревентлов как зачарованный следил за ловкими и изящными движениями девушки, заменявшей, после смерти матери, хозяйку в доме; затем он стал осторожно прихлёбывать горячий чай. Когда, выпив его, он обернулся, чтобы поставить стакан на буфетную стойку, ему бросился в глаза на маленькой полке не виданный им дотоле странный инструмент, своим внешним видом напоминавший античную лиру. Только вместо семи струн на нём были натянуты всего лишь три. Трудно было поверить, что из этого куска дерева можно было извлекать мелодичные звуки. Ревентлов недоверчиво коснулся пальцем струны.

— Это — балалайка, — сказала Анна Михайловна. — И поверьте, она звучит много нежнее, чем всякие клавесины и тому подобные мудреные инструменты, которые понавезли из Англии и Франции и которые только шумят, а чистого звука и не услышишь.

Ревентлов недоверчиво улыбнулся и дотронулся до второй струны, издавшей звук тремя тонами выше.

— Вы не верите? — пожала плечами Анна Михайловна. — Даже наша государыня с удовольствием слушает игру на балалайке. Конечно, на ней нельзя разыгрывать музыкальные пьесы, она и сделана-то для того, чтобы аккомпанировать песне...

— А вы поёте? — спросил вдруг Ревентлов.

— Да, немного! — ответила девушка.

— Прошу вас, спойте мне что-нибудь... Ведь в песне понятней всего звучат мысли и чувства и человека и народа.

Анна Михайловна взяла нежный аккорд:

— Да, вы правы, в песнях живёт душа народа — его любовь и вера, его надежды и жалобы. — Она на минуту смолкла. Её задумчивый взгляд, словно лаская, остановился на тонком лице молодого человека. — Но ведь вы не поймёте того, что я пою...

— И всё-таки спойте! Звуки общи для всех. Я всё пойму по вашим глазам.

Эти слова видимо обрадовали девушку, и она, смутившись, ответила:

— Да, да, мы не умеем скрывать, если любим, и не скрываем, когда ненавидим. Тот, кто наш враг, пусть сразу видит это и бережётся: мы не умеем обойти человека словами и затем уж показывать коготки.

Она опустила балалайку на колени и стала наигрывать нечто вроде лёгкого прелюда. Хотя он был и очень прост и мелодия в нём едва угадывалась, тем не менее струны воспроизводили такой богатый ряд звуков и переходов, что Ревентлов не знал, чему больше удивляться — возможностям этого невзрачного на вид инструмента или искусству девушки. Сперва она сидела как бы задумавшись и молча перебирала струны, затем стала петь чистым грудным контральто.

Немногочисленные посетители, сидевшие в другом конце комнаты, стали собираться у буфетной стойки и слушать пение. Они внимательно следили за каждой нотой этой грустной песни, за каждым движением девушки, но ни на кого из них её исполнение не произвело столь глубокого впечатления, как на Ревентлова. Разумеется, он не понял слов, но для него было ясно, что в ней поётся о той всесильной страсти, которая свойственна всем людям всех веков и которая дарит высшим счастьем и приносит самые горькие страдания. Окончив свою песню, девушка спросила:

— Ну, что, понравилось вам?

— Восхитительно! — искренне вырвалось у Ревентлова. — Где вы научились так петь?

— Научилась? — удивлённо произнесла девушка. — Разве учатся петь? Голос — это дар Божий, а всякие напевы запечатлеваются в нашей памяти с ранней юности, как слова — с младенчества.

— А о чём вы пели мне? — спросил Ревентлов.

— Это была песня о любви красавицы девушки к неверному молодцу, — просто ответила Анна Михайловна. — В ней рассказывается, как он говорит ей ласковые речи, как они рвут цветы вместе и плетут венки, как затем она плачет и горюет о том, что он полюбил другую, как она тщетно молит его не разлюблять, как, наконец, мстя за измену, — убивает его кинжалом и вонзает себе в грудь окровавленный клинок.

— Скажите, Анна Михайловна, испытывали ли вы сами когда то, что так живо передаёте своей песней, любили ли вы кого-нибудь, изменил ли кто вам?.. Да что я говорю! Ведь это невозможно: тот, кого вы полюбите, не может изменить вам, — восхищённо проговорил Ревентлов.

— Нет, я не переживала ничего подобного, — так же просто ответила девушка. — Да и как могло это случиться? Ведь я ещё так мало жила... Я никого не люблю или, вернее, люблю всех и хочу делать всем добро и всех радовать... Но, если мне суждено когда-нибудь полюбить... полюбить кого-нибудь больше других... и он мне изменит... я не задумаюсь и тоже погублю и его, и себя.

Ревентлов восторженно посмотрел на девушку. Она заметила его взгляд, и её лицо залилось ярким румянцем. Она встала, отложила балалайку в сторону и, чтобы скрыть смущение, стала усиленно хлопотать у самовара.

Появление двух новых гостей положило конец её смущению. Один из них был огромного роста, широкоплеч, крепок и кряжист и своим атлетическим телосложением напоминал великана из времён нашествия гуннов. Когда он скинул с плеч засыпанную снегом шубу, под ней оказалась чёрная монашеская ряса. Из-под клобука на плечи монаха ниспадали густые, уже довольно седые волосы, а седая борода достигала почти его наперсного креста. Хотя на раскрасневшемся от мороза лице не было ни морщинки, черты его полного лица указывали всё-таки на шестидесятилетний возраст. Но тем не менее в его маленьких тёмных глазках, под густыми, совершенно чёрными бровями, которые сходились у самой переносицы, горел молодой огонь, и в его взоре странно сочетались и хитрость, и коварное лукавство, и добродушие.

За монахом, почти скрытый его широкой фигурой, на пороге появился юноша лет девятнадцати; несмотря на то что его высокая, стройная, ловкая фигура в послушнической рясе была довольно широкоплеча, он казался совсем мальчиком. Длинные тёмно-русые волосы придавали его румяному, безбородому лицу почти девичье выражение. Но при более внимательном взгляде это первое впечатление быстро исчезало, так как полные, слегка вздёрнутые губы его красиво очерченного рта выдавали сильную волю, мужество и страсть к жизненным наслаждениям, большие, смелые глаза, круглые и блестящие, напоминали орлиные, а ноздри при каждом вздохе раздувались подобно ноздрям благородного коня, невольно повинующегося удилам. Словом, эта голова скорее подходила бы для фигуры Ахиллеса или Александра Македонского, чем для смиренного послушника.

При появлении этих двух монахов крестьяне почтительно встали, а Анна Михайловна пошла им навстречу, но бросила при этом на Ревентлова робкий взгляд сожаления, что привело молодого человека в настоящий восторг Оба монаха истово перекрестились, и старший из них, протянув свою широкую мясистую руку дочери хозяина, благословил её крестным знамением. Анна благоговейно прикоснулась к ней губами. Затем монах осенил широким крестом и всех присутствовавших.

— Да благословит Господь тебя, дитя! — произнёс он громовым басом. — Ещё идя по двору, я слышал твоё пение и звуки балалайки... Дело, дело!.. Добрый обычай старины... Музыка радует сердца людей и приятна Богу. — Он откусил кусок хлеба-соли, поднесённого ему и его спутнику Анной Михайловной, и назидательно продолжал: — Хоть сам-то я посвятил свой голос лишь для духовных песнопений, но и я охотно веселю душу песней.

Только теперь монах бросил взгляд в сторону буфетной стойки, где был Ревентлов; тот немедленно поднялся с места и низким поклоном приветствовал духовных лиц. При виде французского костюма на молодом человеке лицо монаха тотчас приняло мрачное выражение, и, ответив едва заметным кивком на его приветствие, он тихо спросил Анну:

— Кто этот человек в одежде чужестранца?

— Немец, отец Филарет, — слегка смущённо и немного краснея ответила молодая девушка. — Это гость моего отца, пришедший сюда с другой половины нашего дома. Вы можете свободно говорить при нём, он не понимает по-русски.

— Вероятно, это опять один из голштинских подданных нашего великого князя, — недовольно произнёс монах. — Они только и являются сюда затем, чтобы пробудить в нём всяческую ересь. Ну, да бросим это! Я приехал сюда по делу, по поручению его высокопреосвященства, и имею отпуск на сегодняшний вечер, а потому хочу провести его как следует в доме моего старого друга Евреинова.

В эту минуту в комнату вошёл и сам Евреинов и, подойдя под благословение монаха, с чувством поцеловал его руку.

— Какой счастливый случай привёл вас, отец Филарет? — сказал Евреинов. — Чем могу угостить дорогого гостя? Приказывайте — мой погреб и моя кухня в полном вашем распоряжении.

— Всем самым лучшим, что есть у тебя, Михаил Петрович! — пробасил монах. — Ведь ты знаешь, что я ничем не побрезгую из того, что даёт нам из своих благ святая Русь. Да вот и мой молодой друг, которого я привёз с собой и которому я порассказал много хорошего о твоём доме, пусть убедится, что я не преувеличил. Он прибыл из Москвы, где изучал богословие, чтобы стать когда-нибудь могучим столпом святой Церкви, и хочет принести монашеский обет в монастыре святого Александра Невского. Попомните мои слова! Имя этого юноши — Григорий Александрович Потёмкин, и оно прославит когда-нибудь матушку-Россию и святую Церковь нашу.

Молодой послушник, столь лестно отрекомендованный отцом Филаретом, с лёгким смущением склонил голову, почувствовав на себе пристальные взоры присутствовавших, но ненадолго; под его взглядом головы крестьян склонились ещё ниже, чем пред монашеской рясой. Ревентлов также поклонился молодому послушнику, и тот ответил ему с вежливостью светского человека. Он тотчас же подошёл к голштинцу и заговорил с ним по-французски. Это был ничего не значащий, поверхностный разговор, но и в нём Потёмкин успел обнаружить, что не чужд интересов европейской жизни и хорошо знаком с нею.

Отец Филарет недовольно, искоса посматривал на беседу своего спутника с заезжим немцем, но ни словом не обмолвился и обратился к Евреинову.

— Ну, пойдём, Михаил Петрович, и покажи своё хозяйство... Я сам с тобой на кухне распоряжусь ужином, так как сегодня я претендую на что-нибудь особое. Весёлые святки имеют на то право, и Господь послал нам немало своих даров.

Он важным шагом направился к буфетной стойке и исчез за дверью, находившейся позади неё и ведшей на кухню. Евреинов и его дочь последовали за ним, чтобы быть каждую минуту к услугам, ведь посещение почтенного монаха из Александро-Невского монастыря немалая честь дому.

Ревентлов с сожалением посмотрел вслед девушке; но и она, в дверях уже, бросила нерешительный взгляд, который ясно выражал то же сожаление и немую просьбу не уходить, — и этот почти мимолётный взгляд сразу привёл его в прежнее весёлое расположение духа, так что он живо и любезно продолжил прерванный было разговор с молодым послушником.

Глава восьмая

Между тем отец Филарет, сидя за столом в просторной кухне, давал указания относительно ужина.

— Отличная капустка, отличная, — повторял он, любуясь всякими снедями, расставляемыми пред ним на столе Евреиновым и его дочерью, — да и брюква недурна... Вот ощиплите эту куропаточку, нашпигуйте как следует, и туда, в котелок... Рассеките на четыре части и бросьте... Бычок ест травку с росистых лугов, куропаточка же любит нежные побеги душистой ели...

А вот и птички, которые клюют красненькую рябину, — и их туда же, штучки четыре, пусть сосватают жирного бычка с сухой куропаточкой. Теперь всыпьте туда ложечку соли и влейте добрую чару вина, того жёлтого, из неметчины, что ударяет в голову, когда его пьёшь, но придаёт великолепный аромат и терпкость кушанью... Так, так, — приговаривал монах, наблюдая за тем, как девушка исполняла его предписания и как Евреинов стал откупоривать бутылку старого рейнвейна, — в хорошей селянке не должно быть слишком много различной снеди, да к тому же ведь это — ужин, он не должен быть слишком плотен... А что это у вас там, вот в том котелке? — продолжал он, указывая на большой котёл, из-под крышки которого со свистом вылетал пар, наполнявший всю кухню пряным запахом.

— Это суп с овсянкой и солонинкой, отец Филарет, — ответил Евреинов. — Сюда немного дичины, жирного зайчика и дикой уточки со шпигом и чесночком... Думаю, что вы будете довольны. Я не мог бы выбрать ничего лучше, если бы даже и заранее знал о вашем посещении...

— Отлично, отлично! Как раз то, что и надо: лёгкий суп и лёгкое второе нашей доброй старой кухни... Ну, а теперь закусочку, — продолжал чревоугодливый монах. — Прежде всего грибков, — указал он на большую чашку с белыми трибами, — покрошите в них лука и принесите масла, я сам налью... Что оно, свежее?

— Свежее и чистое, отец Филарет; оно приготовлено из лучшей горчицы и значительно превосходит вкусом масло итальянское из маслин, которое идёт к столу для гостей на той половине...

— Чтоб им вечно сидеть там, где растут их бессильные сухие древеса, вместо того чтобы являться сюда и портить воздух своим еретическим дыханием! — не преминул выругать иностранцев монах. — Вот ты, Михаил Петрович, ревнитель православия и благочестивый человек, чтишь святую Церковь и её пастырей, как и подобает всякому русскому, но я никогда не прощу тебе того, что ты устроил дом для чужестранцев, да ещё по нелепым, варварским правилам их богоотступнических стран... Ведь таким образом ты становишься почти соучастником в тех бедах, которые они приносят нам.

— Помилуйте, достопочтенный отец Филарет, согласитесь сами, чужестранцы, являясь сюда, привозят с собою много денег, чтобы жить на самую широкую ногу. Что же, не возьму я этих денег — возьмёт другой... Разве не глупо будет с моей стороны не наживать того, что я могу, и разве не доброе дело, когда деньги чужеземных еретиков текут в карманы усердного сына русской православной Церкви, который благодаря тому имеет возможность с подобающим гостеприимством принять достопочтенного пастыря её и ежегодно приносить свою посильную лепту вашему монастырю?

— Ты, пожалуй, и прав, Михаил Петрович, — сказал отец Филарет после минутного раздумья, словно решив трудную задачу. — Бери их деньги, так как ты делаешь доброе употребление тому богатству, которое добываешь таким путём, и я буду каждодневно молиться за тебя, чтобы Господь охранил твою душу от вреда, которым грозит тебе общение с этими еретиками.

— А ваша молитва, достопочтенный отец Филарет, могущественнее, чем всё лукавство и зло преисподней, и оградит меня от всех соблазнов, — сказал Евреинов, смиренно целуя монаха.

Когда таким образом вопрос о спасении души Евреинова был благополучно исчерпан, отец Филарет снова перешёл к менее возвышенному, но более реальному вопросу:

— Теперь же собери мне небольшую закусочку и дай стаканчик водки и вишнёвой наливочки; по русскому обычаю, запить можно будет квасом; он славный у тебя, я это знаю.

— По всей Руси лучшего не существует, — с гордой самоуверенностью сказал Евреинов.

Затем он предупредительно открыл пред поднявшимся с места отцом Филаретом дверь в буфетную. Анна ещё на несколько минут задержалась в кухне, доставая из кладовой различную закуску, заказанную монахом.

Когда девушка снова возвратилась в комнату, отец Филарет уже сидел за столом, накрытым белоснежной скатертью и украшенным зелёными еловыми ветками, и с удовольствием смотрел на всевозможную снедь, торопливо расставляемую пред ним двумя половыми. Тут же красовались две бутылки — одна с водкой, другая с вишнёвкой. Анна подала на подносе несколько стаканов. Евреинов наполнил их водкой, отец Филарет благословил их и осушил один, затем Анна обошла с подносом всех присутствовавших и предложила каждому стакан водки, благословенной монахом.

Когда наконец очередь дошла до Ревентлова, он нагнулся к уху девушки и тихо шепнул ей что-то, а затем поднёс к губам стакан с водкой, осушив его одним духом. Анна покраснела и чуть не уронила поднос.

Но никто не заметил её замешательства, так как взоры всех присутствовавших были устремлены на отца Филарета. Он уже успел уничтожить несколько яиц и сушёных рыбок и теперь намазывал огромный кусок ржаного хлеба икрою. Вдруг он прервал своё занятие и громко крикнул:

— Поди же сюда, Григорий, к благословенному столу этого гостеприимного дома, охотно уделяющему лучшие дары неба, как и подобает, служителям Церкви.

Молодой послушник поднялся и, повинуясь монаху, присел к его столу. Между тем отец Филарет уже успел второй раз наполнить вишнёвкой свой стаканчик и запил ею огромный ломоть хлеба со свежей икрой.

— Смотрите, друзья, как милостив Господь Бог, всеблагий Отец, к нам, людям, Его недостойным детям, — проповедовал он, сильно растягивая слова, так, чтобы не нарушить ими важного занятия своих челюстей. — Он даровал курицам яйца, а осётру — эту икру, дабы человек мог питаться и принимать во чрево своё. Мы должны быть благодарны Господу Богу за это и пользоваться не одной лишь любезно нам дарованной пищей, но также святым примером и поучением. От птицы, несущей нам яйца, следует поучаться возносить свои мысли к небу, далече от всего земного... Рыбы пусть поучают нас погружаться в неизмеримые глубины веры, дабы увереннее и безопаснее плыть по житейским волнам, с верою в мудрость Провидения; она оградит нас от всех опасностей, как плавники несут рыбу над бездной морской.

Довольный столь образной нравоучительной тирадой, отец Филарет закусил её ещё добрым ломтём хлеба с икрою и, прищёлкивая языком, выпил ещё вишнёвки.

— Так вот, друг мой Михаил Петрович, — продолжал он затем, — прикажи убрать теперь эту закуску... Она сделала своё — возбудила во мне аппетит, и я могу оказать честь и ужину. Если селянка готова, то пусть подают её, а пока дайте-ка мне кружечку кваску — страсть пить хочется после солёной рыбки да икры... А что же ты не ешь ничего, Григорий, — качая головой, с удивлением спросил он Потёмкина, ограничившегося небольшим куском хлеба с икрою и глотком водки. — Правда, твоё сухопарое тело не нуждается в обильном питании, но если ты будешь всегда так мало есть, то у тебя никогда не будет внушительного и достойного вида. Это не годится для пастыря Церкви. Даже древний мудрец Платон говорил, что совершеннее всего прекрасная душа в красивом теле. А потому, мой сын, ешь, чтобы тело твоё становилось полнее и шире и предоставило место для развития твоей души!.. А вот и селяночка! — воскликнул отец Филарет, прерывая свои поучения при виде полового с огромной миской в руках, из-под крышки которой по всей комнате разносился заманчивый аромат. — Ставь-ка сюда! — указал он на стол рядом с собою. — Да подайте сюда грибки...

Второй половой поставил на стол большое блюдо с белыми грибами, пододвинул к монаху глубокую чашу и подал ему две деревянные ложки и большую четырёхгранную бутыль с золотистым маслом. Отец Филарет насыпал грибов в чашу и обильно облил их маслом.

— Вот, друзья, — сказал он, обращаясь к внимательно прислушивавшимся крестьянам. — Смотрите, как эти маленькие грибочки, так и люди на земле различны... различны по цвету, начиная от тёмно-красного и до чёрного... Есть богатые... бедные... знатные и ничтожные; однако всех их связует, как грибы — масло, чистое и высокое, кроткое и благотворное учение Церкви; как ни различны они, оно объединяет их в благотворной жертве... А потому насыщайтесь сим священным елеем вероучения и наставлений, щедро изливаемым на вас Церковью, как вот и я изливаю это превосходное масло нашего друга Михаила Петровича на эти грибки!.. Посмотрите на луковицы, — продолжал он, разрезая ножом несколько луковиц, поданных ему вместе с грибами, — их острота вызывает слёзы в глазах; это то же, что сознание своей греховности и недостойности; но, будучи смешана с маслом, эта острота придаёт отличный вкус. Так и гложущее сердце раскаяние в связи с нежным елеем святого поучения и руководства отцов Церкви нашей даёт исправление, которое столь же благотворно, как для меня, вашего недостойного слуги, эти отличные грибы!

Отец Филарет умолк и стал усиленно перемешивать грибы ложкой, а крестьяне между тем перешёптывались относительно премудрости и дивного дара слова просвещённого монаха. В то же время по губам Потёмкина скользнула тонкая, едва заметная усмешка. Наконец отец Филарет покончил с грибами, поставил перед собою миску с несколько остывшей селянкой и, наполнив ею две большие тарелки, для себя и для своего спутника, принялся за еду.

Красавица Анна поставила обратно на буфетную стойку пустые стаканы и осталась стоять возле неё, с опущенными долу глазами, чутко прислушиваясь к речам монаха, которыми тот сопровождал свои кулинарные занятия. Ревентлов, конечно, не понял ни слова, но благословлял в душе его многоречивость, дающую ему время налюбоваться девушкой. Последняя, чувствуя на себе его взгляды, по временам краснела и смущённо теребила свою меховую накидку.

Видя, что отец Филарет всецело занят содержимым своей тарелки, Ревентлов вполголоса сказал Анне:

— Скажите, почему вы ушли, Анна Михайловна?.. Ведь вы не исполнили обязанности гостеприимства; мне хочется поучиться играть на балалайке, я немного играю на гитаре... Пойдите сюда, покажите, как можно извлекать такие дивные звуки из такого несложного инструмента. Может быть, впоследствии я научусь аккомпанировать вашему пению.

Эта просьба была очень естественна, а между тем девушка всё же колебалась. Она окинула Ревентлова задумчивым взглядом, словно желая дать себе отчёт в ощущении, волновавшем её, и затем нерешительно подошла, села рядом с молодым дворянином и, взяв в руки балалайку, сказала:

— Это вовсе не трудно. Всё искусство игры на балалайке состоит в том, чтобы правильно перехватывать струны, укорачивая их должным образом или удлиняя.

Она провела кончиками пальцев по струнам и взяла несколько тихих аккордов.

— Я понимаю! Играют так же, как и на гитаре, — отозвался Ревентлов.

— Понять не трудно, но вам следует смотреть не на меня, а на гриф, иначе вы не научитесь, — улыбаясь, сказала девушка.

Ревентлов смутился...

Глава девятая

Занятые друг другом и балалайкой, Ревентлов и Анна и не заметили, как открылась входная дверь и в комнату вошёл высокого роста мужчина, закутанный в тяжёлую шубу. Он сбросил её услужливо подбежавшему к нему слуге и остался в элегантном камзоле тёмно-коричневого бархата с тонким серебряным шитьём. Вошедшему было лет двадцать шесть — двадцать семь; его белое красивое лицо привлекало свежестью и открытостью, только слегка выпученные, водянисто-голубые глаза и сдержанная улыбка были вызывающе высокомерны.

Евреинов встретил своего нового гостя почтительным поклоном, но, судя по его мине, это посещение вовсе не доставило ему особой радости. Вошедший снисходительно ответил на приветствие хозяина и, не обратив ни малейшего внимания ни на отца Филарета, ни на остальных посетителей, направился к Анне. При виде его девушка тотчас прервала игру и окинула его ледяным взглядом.

— Как я рад, что застаю вас за игрой, прелестная Анна, — обратился гость, — продолжайте, мне давно хотелось послушать вашу игру, но вы ещё ни разу не удостоили меня своим искусством. Прошу же вас, продолжайте, я увижу, как ваши милые ручки приведут в движение эти струны.

Гость хотел было взять руку девушки, но она быстро поднялась с места и холодно спросила по-французски:

— Что прикажете, сударь?

— Стакан чаю, — ответил тот, невольно краснея от столь явно выраженного отпора.

Анна тотчас подошла к буфетной стойке, налила стакан чаю и передала его половому, а сама отошла к столику, за которым сидели отец Филарет и Потёмкин. Старый монах уже успел покончить с селянкой и теперь то и дело бросал гневные взгляды в сторону вновь прибывшего иностранца. Последний полуобернулся к Ревентлову и, как бы желая завязать разговор и оказать тем большую честь голштинцу, заметил:

— Эта крошка — большая упрямица... Но она премилая, и, должно быть, очень приятно приручить эту дикарку.

Кровь бросилась в лицо молодого голштинца; он ответил лишь мрачным, почти угрожающим взглядом и, демонстративно полуотвернувшись, откинулся на своей скамейке.

— Снова проклятый еретик, — вздохнул отец Филарет, обращаясь к Евреинову. — Почему вы не вышвырнете их — как того, так и другого?.. Пусть себе живут по-своему на другой половине дома... но что им надо здесь, среди нас, православных?..

Мужики стали бросать мрачные взгляды в сторону иностранцев. Анна, подошедшая к столику монаха, почтительно склоняясь, твёрдо и решительно сказала:

— Тот немец, достопочтенный отец Филарет, скромен и заслуживает гостеприимства. Зато вот другой, англичанин... Лучше было бы, если бы он держался подальше от нас...

— Он посольский человек, достопочтенный батюшка, — сказал Евреинов, отвечая на вопросительный взгляд монаха, — я не могу указать ему на дверь, так как наша всемилостивейшая матушка-государыня желает, чтобы всем иностранным послам оказывали полное почтение... С некоторых пор он стал часто бывать здесь, якобы ознакомиться с нашими обычаями, при этом ведёт себя заносчиво и высокомерно; дочь же жалуется на его непристойные речи, и обращается он с ней, как с простой служанкой.

— Достаточно позорно, что приходится сносить подобное, — нахмурившись, заметил отец Филарет и продолжал как бы про себя, но громко, так что слышали все: — Но я боюсь, что будущее станет ещё позорнее. Наша государыня — да продлит Господь дни её жизни! — всё-таки верная дщерь нашей православной Церкви, но кто знает, что будет после неё.

Он озабоченно покачал головою и запил своё неудовольствие на плохое настоящее и ещё более зловещее будущее кружкой квасу, осушив одним духом, но внимательный хозяин тотчас же поспешил снова наполнить её.

Несмотря на то что англичанин не понял ни слова из того, что говорилось за столиком монаха, он всё же заметил по взглядам присутствовавших, что они заняты его особой; выражение лица его стало ещё более вызывающим, и он с насмешливой улыбкой продолжал прихлёбывать свой чай.

Лицо молодого Потёмкина окрасилось гневным румянцем. Его глаза метали молнии, однако он сдерживался, со вздохом скользя взором по своей монашеской рясе.

— Но тем не менее нам не следует портить этот вечер, — сказал отец Филарет, осушая и другую кружку кваса. — Я приехал сюда, чтобы побыть в миру, на людях, и вовсе не желаю обращать внимание на этого еретика. Спой нам что-нибудь, Анна Михайловна! Ты ведь знаешь песню про грозного царя-батюшку Ивана Васильевича, прогнавшего чужаков из Литовской земли и отогнавшего их от границ русских. Спой нам эту песню! Она порадует нас всех, а я в сердце своём помолю Господа Бога послать святой Руси ещё одного такого Ивана Грозного.

Монах, приготовившись слушать, наполнил свою тарелку только что принесённым с кухни кушаньем, а Анна достала с полки балалайку и начала одну из тех старых русских песен, которые воспевают дела царя Иоанна Грозного. Все присутствовавшие прислушивались к её сильному полному голосу и с воодушевлением присоединились к припеву, которому вторил своим громоподобным басом и отец Филарет.

При звуках этой песни лицо Потёмкина загорелось ярким пламенем и в его глазах заблистала такая отвага, как будто на нём вместо чёрного подрясника были надеты блестящие доспехи и он готов был вскочить на коня и последовать за великим царём на границы России, чтобы биться с неприятелем.

Анна кончила песню и направилась на своё место за буфетную стойку. Когда она проходила мимо англичанина, кричавшего «браво» и громко аплодировавшего, тот вдруг поднялся со стула, обнял её и, быстро притянув к себе, хотел поцеловать. Девушка громко вскрикнула и стала отбиваться. Англичанин насмешливо улыбался, но не выпускал её; однако при виде этой сцены молодой послушник и Ревентлов вскочили и бросились к девушке. Потёмкин с силою оттолкнул англичанина, а Ревентлов грозно встал между ним и девушкой.

Отец Филарет поднялся из-за стола и, протянув свою широкую длань, бросил проклятие по адресу еретика-чужеземца. Крестьяне стали угрожающе наступать на него. Англичанин схватился за шпагу. Ещё миг, и произошла бы печальная развязка.

Но в этот момент Евреинов подскочил к крестьянам и громко крикнул:

— Стойте, ни с места, не нарушайте прав гостеприимства в моём доме! Этот англичанин находится под моей защитой, а за оскорбление моей дочери он должен рассчитаться только со мною!

Крестьяне нерешительно переступили с ноги на ногу и вопросительно смотрели на отца Филарета.

— Оставьте мой дом, сударь, в противном случае я не ручаюсь за вашу неприкосновенность, — на ломаном английском языке сказал Евреинов.

— Глупый народ! — воскликнул англичанин, всё ещё не выпуская из руки шпаги. — В этой стране считается преступлением ухаживать за хорошенькой прислужницей?

— Вы нарушили права гостеприимства, оскорбив мою дочь, — ответил Евреинов, — и я настоятельно советую вам не преступать меры...

— Ступайте вон, сударь! — воскликнул по-французски Потёмкин. — Если вы промедлите хотя секунду, вас разорвут в клочки... Ступайте вон! — ещё громче повторил он, указывая на дверь, и его взор был так повелителен, что англичанин струсил и стал отступать к двери.

Когда последняя уже захлопнулась за англичанином, Ревентлов быстро схватил свою шляпу и бросился вслед за англичанином.

— Ради Бога, остановите его, — воскликнула Анна, — произойдёт несчастье.

— Пусть убирается! — раздался в ответ густой бас отца Филарета. — Благо нам, когда мы отделываемся от еретиков, а ещё Лучше, если они сами тузят друг друга.

Он сел за свой стол и снова всецело обратил своё внимание на кушанья.

— Отец, заклинаю, догони его, предотврати несчастье! — продолжала молить девушка.

— Я и сам хотел... — отозвался Евреинов. — Он тебя защитил... С моей стороны будет очень дурно, если я не предотвращу этой схватки.

Он надел шубу, приказал одному из половых взять шубу англичанина, и они вышли из комнаты.

Потёмкин мрачный, с поникшей головой возвратился на своё место.

«У немца есть шпага, — глухо рассуждал он про себя, — он может поднять руку, чтобы наказать нахала, я же ношу рясу, она отнимает у меня право действовать оружием и бросает меня в разряд женщин и рабов, в то время как мужчина за честь сражается».

Он залпом осушил стакан водки, мрачно скрестил на груди руки и с пылающим лбом и тяжело вздымающейся грудью стал прислушиваться, не раздастся ли какой шум за дверью.

Глава десятая

Ревентлов быстро догнал англичанина, тот уже выходил из ворот на улицу. На Неве ещё царило оживление. Многочисленные пешеходы с изумлением смотрели на двоих молодых людей, поспешно выбежавших со двора гостиницы без шуб, в одних лёгких камзолах. Но кровь кипела в обоих, и они не замечали холода.

Ревентлов положил руку на плечо англичанина и с той резкой вежливостью, тон которой отлично понятен для светских людей, сказал по-французски:

— Прошу вас остановиться, так как мне необходимо переговорить с вами.

Англичанин остановился, еле кивнул и тем же тоном ответил:

— Я тотчас к вашим услугам, как только буду иметь честь знать, с кем предстоит мне говорить в столь необычное время и после столь необычной сцены; считаю долгом заметить вам, что в моём отечестве принято с весьма большою осмотрительностью выбирать себе общество.

— Я барон Ревентлов из Голштинии, недавно состоял офицером на службе у его величества короля прусского, — сказал молодой немец.

Англичанин поклонился ещё раз, несколько вежливее, и всё с той же насмешливой улыбкой ответил:

— Я мистер Драйер, секретарь при посольстве его величества короля великобританского.

Ревентлов так же вежливо и так же высокомерно поклонился и продолжил:

— Следовательно, ничто не мешает нашему разговору, так как мы оба теперь знаем, что находимся в хорошем обществе, насколько это обусловлено, конечно, именем и положением, — со значением добавил он. — Итак, я позволю себе начать наш разговор заявлением, что нахожу ваше поведение по отношению к дочери господина Евреинова не соответствующим тем рыцарским обязанностям, которые возлагают на вас ваше имя и ваше положение при одном из лучших дворов Европы.

— А в ответ на ваше заявление должен заметить, что не привык получать от кого бы то ни было указания относительно своего поведения, хотя мне и вполне понятно, что вы, может быть, гораздо охотнее сами получили бы поцелуй этой красоточки... Но что же делать, я первый открыл этот маленький подснежник и никому не уступлю права сорвать его.

— Я нахожу вполне естественным, что вы никому не позволите делать вам указания относительно вашего поведения, тем не менее вам не удастся уклониться от обязанности дать отчёт в нём. И я требую от вас этого отчёта, причём вместе с тем заявляю, что считаю малодушием, недостойным кавалера, бесстыдно приближаться к девушке вопреки её личному желанию.

— Ого, это сильно сказано! — воскликнул Драйер. — Кажется, и в самом деле наш разговор будет недолгим.

— Это вполне согласуется с моими желаниями, — ответил Ревентлов, — всё, что нам остаётся сказать друг другу, решат наши секунданты... Прошу вас указать вашу квартиру. Что касается меня, то я проживаю здесь, в гостинице Евреинова.

Разговаривая таким образом, они дошли до следующей по берегу Невы улицы; вдоль неё тянулась огромная незастроенная площадь и своим белоснежным покровом сливалась с довольно отдалёнными зданиями. Огромные поленницы дров и кучи камня обрисовывались тёмными силуэтами на блестящем снегу.

— К чему свидетели, к чему проволочки? — воскликнул Драйер. — Здесь вполне достаточно места, чтобы довести до конца наш интересный разговор... Мне и самому не терпится дать тот отчёт, которого заслуживает ваше непрошеное вмешательство в мои дела.

— Я вполне придерживаюсь вашего мнения, — ответил Ревентлов, — мне тоже хочется как можно скорее прочесть вам лекцию о долге дворянина.

Не говоря ни слова более, оба молодых человека тотчас же свернули с улицы и зашагали по снежному ковру пустыря. Спустя несколько минут они очутились перед огромной кладкой балок, которая, будучи покрыта снегом, казалось, представляла собою блестящую белую стену.

Драйер замедлил шаги и зашёл за эти балки, так что они прикрыли его со стороны улицы.

— Я думаю, это место вполне подходит, и потому поспешим покончить наше дело, — сказал он, после чего вытащил свою шпагу, клинок которой блеснул в темноте ночи.

В тот же миг и Ревентлов обнажил своё оружие.

Молодые люди раскланялись и скрестили шпаги. У Драйера была железная рука и столь же крепкая, как и ловкая, кисть. Как змея блистал клинок его шпаги, нанося уверенные и строго рассчитанные удары. Все они были направлены в левую сторону груди и свидетельствовали о серьёзном намерении привести молодого голштинца к долгому молчанию.

Ревентлов был менее ловок в искусстве владеть шпагой; в Германии уже и тогда фехтование являлось менее необходимой, чем в Англии и Франции, потребностью воспитанного кавалера. Если бы он вздумал сражаться по всем правилам искусства, то, вероятно, уже после первого удара лежал бы распростёртым на земле. Но, видя уверенность и ловкость противника, он оставил все правила фехтовального искусства и ограничивался только тем, что зорко следил за выпадами противника и изо всех сил отбивал удары клинка его шпаги. Конечно, подобная игра не могла быть продолжительной, рано или поздно ловкость и искусство должны были одержать победу над физической силой. Достаточно было мига невнимания, чтобы правильно и уверенно привести остриё шпаги англичанина к желанной для него цели. Ревентлов знал это; он понял, что только его собственное нападение может спасти его, и, улучив момент, когда Драйер с бешеным взором готовился к новому выпаду, с такою силой ударил по шпаге противника, что её остриё глубоко вонзилось в снег. В тот же миг он сделал выпад и проткнул руку Драйера пониже плеча, так что остриё шпаги прошло насквозь и выступило с другой стороны.

— О, чёрт возьми, — воскликнул Драйер, и его рука беспомощно повисла вдоль тела, — удар был неправильный, но оказался удачным. Я не могу более держать шпагу, на сегодня нам придётся прекратить нашу беседу, но я готов возобновить её, как только заживёт эта дырка в моём теле.

Однако рана, которой англичанин придавал так мало значения, по-видимому, была много серьёзнее, чем он думал; из-под рукава забил поток алой крови и окрасил белоснежную пелену. Сильная бледность, покрывшая лицо англичанина, указывала на то, что силы покидают его.

Ревентлов подошёл к нему и сказал:

— Разумеется, я, со своей стороны, всегда охотно буду к вашим услугам, чтобы окончить то, что нам не удалось довести до конца сегодня; но теперь нужно подумать о том, как доставить вас на вашу квартиру, чтобы вы могли обрести необходимые покой и уход. В состоянии ли вы, опираясь на мою руку, дойти до улицы? Там мы найдём сани, которые отвезут вас домой.

— Проклятое кровопускание в самом деле причиняет мне боль, — ответил Драйер, — да к тому же теперь я ощущаю адский холод... Но до улицы я всё же дойду, ведь только это нам и остаётся.

Англичанин взял под руку своего противника, и Ревентлов, заботливо поддерживая его, повёл мимо груды балок по направлению к улице. По ней всё ещё двигались пешеходы и сани с характерным поскрипываньем полозьев. Молодые люди, за несколько минут пред тем шедшие тою же дорогою с ярою ненавистью друг к другу, возвращались теперь рука об руку. Шаги англичанина становились всё неувереннее, и Ревентлов прилагал все свои усилия к тому, чтобы тому было легче идти. Кровь, сочившаяся из руки Драйера, оставляла зловещий кровавый след на белой пелене снега, на которой двумя резкими силуэтами выделялись их тёмные фигуры.

Однако не успели они проделать и половину пути, как из группы людей, собравшихся на берегу Невы, отделились два человека и бросились им навстречу. Это были Евреинов и половой. Из беглых расспросов хозяин гостиницы узнал, что двое молодых людей без шуб, взволнованные и возбуждённые, разговаривая на чуждом наречии, поспешно направились в сторону пустыря. Евреинов ещё нерешительно раздумывал, в каком направлении идти, чтобы отыскать молодых людей и помешать дуэли, в которой он нисколько не сомневался, как половой вдруг вскрикнул:

— Да вот, смотрите, они возвращаются... Один из них ведёт другого!

Евреинов поспешил навстречу. Он вскоре с ужасом заметил неуверенные шаги англичанина и кровавый след на снегу.

— Боже мой... что случилось? — воскликнул он. — Какая неосторожность! Вы дрались здесь, на улице? Едва ли можно будет скрыть это, а наша государыня неумолимо строга ко всем дуэлям, — продолжал он и, накинув принесённую шубу на плечи Драйера, добавил: — Вот ваша шуба, закутайтесь в неё, по крайней мере не заметят того, что вы ранены... Эта злосчастная кровь выдаёт вас с головой.

Он взял раненую руку англичанина и перевязал её носовым платком так, чтобы хотя на некоторое время удержать кровотечение, а затем велел слуге бежать на улицу и привести сани, чтобы доставить раненого к себе в гостиницу.

— Соберитесь с силами и шагайте возможно быстрее и увереннее, — сказал он, подхватив англичанина с другой стороны, — бодритесь, пока мы не усадим вас в сани.

Англичанин кивнул, и все трое зашагали по направлению улицы. Там их уже ожидал половой с санями. Между тем толпа любопытных всё увеличивалась и увеличивалась, заинтересованная таинственностью приключения.

Евреинов быстро усадил англичанина в сани и приказал кучеру ехать в его гостиницу. Оттуда он надеялся, избегнув взоров любопытных, незаметно отправить раненого на его квартиру. Однако прежде чем лошадь, окружённая толпою, успела тронуться с места, к ним приблизился быстрым воинским шагом патруль из десяти полицейских, в треуголках и с короткими широкими тесаками поверх тёмных, отороченных мехом кафтанов. Начальник патруля схватил лошадь под уздцы и строго спросил:

— Что здесь такое? Именем императрицы приказываю вам остановиться! Что здесь случилось? Почему вы столпились здесь?

Евреинов молчал. Он не посмел скомпрометировать себя неправдой, которая легко могла быть открыта. Окружающие начали сбивчивый рассказ о том, что они видели и слышали; из их слов полицейскому стало лишь ясно, что два иностранца крайне необычным образом удалились с улицы и одного из них привели назад слабым и шатающимся из стороны в сторону.

— Кто вы? — обратился к ним полицейский по-русски, но ни Ревентлов, ни Драйер не ответили на вопрос.

Евреинов выступил из толпы и, почтительно поклонившись полицейскому, сказал:

— Этот господин — немец, проживающий у меня в доме, а вот тот, что в санях, принадлежит к английскому посольству. Я случайно встретил их здесь. Англичанин, должно быть, слегка подвыпил, так как мой гость вёл его под руку и отыскивал сани, чтобы отвезти его домой... Дальше мне ничего не известно; пусть они едут скорее, им невмоготу наш мороз, — коротко прибавил он.

Полицейский из уважения к иностранному посольству уже хотел отпустить сани, но в этот самый момент Драйер, ещё больше побледнев, закрыл глаза и с болезненным стоном откинулся на низкую спинку саней. При этом движении шуба на нём распахнулась и свет фонаря на санях упал на окровавленный платок, стягивавший его раненую руку, и на залитое кровью платье.

— А это что? — воскликнул полицейский. — Это уже не походит на опьянение. О грабеже или убийстве здесь тоже не может быть и речи, так как они вместе возвратились на улицу. Следовательно, произошла дуэль... Эти иностранцы, по-видимому, полагают, что они явились сюда, чтобы нарушать указы нашей всемилостивейшей государыни императрицы и насмехаться над ними... Но им покажут, что в России не потерпят никого, кто не относится с должным уважением к её законам, и умеют карать чужеземных злодеев... Пусть оба следуют за мною, я не могу вести здесь дальнейшее расследование.

Драйер всё ещё почти без сознания полулежал в санях. Ревентлов, конечно, ничего не понял из слов полицейского; но, судя по минам и жестам окружающих, сообразил, что дело принимает неблагоприятный для него и опасный оборот. Однако его взгляд был холоден и горд.

— Подумайте хорошенько, — сказал Евреинов, обращаясь к полицейскому, — ведь тот господин принадлежит к английскому посольству, а этот, как мне известно, — подданный его высочества великого князя, из его герцогства Голштинского.

Полицейский поколебался было — ходатайство Евреинова и приводимые им доводы, по-видимому, не остались без воздействия на него; но, с другой стороны, ввиду столь многих свидетелей происшествия, он не считал возможным выказать снисходительность, которая могла повлечь за собою роковые последствия для него. Он лишь пожал плечами и сказал Евреинову:

— Я не могу ничего поделать, пусть высшее начальство выскажет своё решение и сделает то, что считает законным... Садись в сани, — приказал он одному из своей команды, — и отвези раненого в дом английского посольства! Если там подтвердят тебе, что он принадлежит к посольству, ты выдашь его и узнаешь, как его фамилия.

Полицейский тотчас же вскочил в сани, и они стрелою понеслись по Невской першпективе. Затем начальник патруля остановил ещё одни сани, случайно проезжавшие мимо места происшествия, и приказал Ревентлову сесть в них.

— Нечего делать, вам придётся следовать за ним, — сказал Евреинов молодому дворянину по-немецки. — Вам не сделают ничего дурного; ведь одна ночь заключения быстро минует, а завтра же утром ваш друг может походатайствовать у великого князя об освобождении.

Ревентлов понял, что всякое сопротивление и дальнейшие препирательства бесполезны; кроме того, мороз давал себя знать, так что у него было единственное желание — как можно скорее попасть под кров. Он сел, начальник патруля поместился рядом с ним, и лёгкие сани покатились по берегу; затем они спустились на ледяную гладь реки и заскользили с удвоенной скоростью. Несколько минут спустя, при свете мерцающих звёзд, Ревентлов увидел мрачные стены. Они обогнули один из вдающихся в реку бастионов Петропавловской крепости, свернули на маленький канал и остановились перед боковыми воротами; полицейский сержант обменялся двумя-тремя словами с часовым, и ворота распахнулись перед ними.

Ревентлов и его провожатый очутились на небольшом дворике, окружённом со всех сторон высокими каменными стенами; оттуда они прошли в караулку. В огромной комнате они нашли несколько преображенцев в зелёных мундирах; некоторые из них растянулись на нарах, а другие курили и довольно громко разговаривали друг с другом. Вторая комната была убрана уже со сравнительным комфортом. Перед большим столом стоял мягкий, удобный, обитый кожей диван, вдоль стены расставлены стулья. В деревянном канделябре были зажжены три восковые свечи. За столом сидел молодой офицер, лет двадцати, командовавший караулом.

Лицо его говорило о благородном воспитании и было почти красиво — мягкой славянской красотой. Он склонился над книгой и только при шуме открывшейся двери быстро выпрямился и изумлённо взглянул на вошедших.

Вид Ревентлова произвёл на офицера благоприятное впечатление. Он вежливо приветствовал голштинца и стал выслушивать рапорт полицейского сержанта. Затем он надел гренадерку, прицепил шпагу, лежавшую возле него на столе, и, обращаясь к Ревентлову, сказал по-французски:

— Вас обвиняют в том, что в общественном месте, на улице, вы дрались на дуэли с секретарём английского посольства и тем нарушили приказ её величества нашей всемилостивейшей государыни императрицы.

— Я не отрицаю этого и жду, чтобы со мною поступили согласно законам страны, — ответил Ревентлов, — но вместе с тем я надеюсь, что в обращении со мною будет принято во внимание моё положение. Я барон Ревентлов из Голштинии и явился сюда на службу к его императорскому высочеству великому князю Петру Фёдоровичу, моему всемилостивейшему герцогу.

— Я поручик её величества Преображенского полка Пассек, — самым учтивым тоном ответил офицер, — в мои обязанности входит завтра доложить о вашем деле коменданту... Вы можете быть вполне уверены, что я сделаю всё, что в моей власти, чтобы ваше пребывание здесь было сносно, насколько возможно. Законы о дуэлях, конечно, суровы, но, может быть, — а этого я искренне желаю вам, — будет принято во внимание то, что вы иностранец и подданный великого князя.

Офицер открыл дверь в соседнюю комнату и пропустил Ревентлова. В ней не было другого выхода, и единственное окно было закрыто тяжёлой железной решёткой; однако эта комната служила местом предварительного заключения для лиц привилегированного сословия и в ней были широкий удобный диван, обитый кожей, стол, несколько стульев и нарядный умывальник.

Поручик Пассек отпустил полицейского сержанта и, слегка пожимая плечами, сказал:

— Вот и всё, что я могу предложить вам! Но, между прочим, смею уверить вас, что эту камеру занимало очень много весьма важных особ, у которых было больше, чем у вас, оснований беспокоиться за будущее.

— В настоящую минуту я слишком устал, чтобы заставлять себя беспокоиться, и счастлив, что эта неприятная история даёт мне возможность свести столь приятное знакомство.

Пассек вежливо поблагодарил, вышел и спустя несколько минут вернулся в сопровождении солдата. Последний внёс тарелку с хлебом и маслом и поставил на стол стакан сбитня, поручик же вернулся с шубой в руках и предупредительно разостлал её на диване.

— Вот, подкрепитесь слегка, чем Бог послал, — предложил он Ревентлову, — а эта шуба пригодится вам, чтобы согреться. Я с удовольствием разделил бы с вами компанию, но это противоречит служебному уставу.

Молодые люди обменялись вежливым поклоном, и караульный офицер вышел. Ревентлов съел ломоть хлеба с маслом, напился сбитня и, закутавшись в шубу, заснул таким крепким сном, на какой способна лишь счастливая молодость.

Глава одиннадцатая

Между тем Евреинов возвратился домой и мрачный вошёл в буфетную комнату.

Анна при виде отца тотчас же поспешила навстречу и с беспокойством во взоре спросила:

— Что случилось, отец? У тебя такой печальный вид. Судя по выражению твоего лица, я не жду ничего хорошего.

— Они дрались на дуэли. Весьма скверно, что эта схватка, приведшая к кровавому результату, началась у меня в доме.

— К кровавому результату? — бледнея, воскликнула Анна. — Ради Бога, скажи мне!.. Он ранен?.. Убит?!

— Англичанин ранен, — сказал Евреинов, — надеюсь, что рана не смертельна, но тем не менее это скверная история, так как нагрянула полиция... пойдут всякие следствия.

Девушка стиснула руки на груди, взор её просиял, она замерла, словно возносила благодарственную молитву Богу.

— А наш гость? — едва слышно произнесла она.

— Его арестовали и отвезли в крепость, — ответил Евреинов. — Вот теперь пойдут расследования, — вздыхая, продолжал он, — вскочит это мне в копеечку, да и навсегда останется пятно на моей гостинице.

— Успокойтесь, — сказал отец Филарет, — счастье для вас, что я был здесь... Я засвидетельствую, что вы прилагали все свои усилия к тому, чтобы предупредить схватку этих проклятых еретиков, а если я свидетельствую о чём-либо, то никто на Руси не усомнится 6 этом, — с гордым сознанием собственного достоинства присовокупил он. — Итак, не беспокойтесь и спите спокойно... А нам тоже пора назад, в монастырь. Едем, Григорий! — обратился он к Потёмкину, всё ещё неподвижно и мрачно сидевшему и при этих словах монаха словно пробудившемуся от сна.

Вслед за монахами покинули буфетную и остальные посетители, и Анна осталась вдвоём с отцом.

— Как ты думаешь, батюшка, что сделают с бедным немцем, которого отвезли в крепость? — спросила она.

— Для меня это безразлично, — сухо ответил Евреинов, — после того как я убедился, что эта история не причинит мне неприятностей, она мало заботит меня... Пусть молодые люди сами терпят последствия своего задора. Государыня очень строго относится к дуэлям и вполне права, что не хочет прививать этот вздорный обычай среди наших офицеров, так как их не так уж много, чтобы позволить им убивать друг друга.

— Что же сделают с ним? — повторила свой вопрос девушка.

— Когда иностранцы нарушают законы, то их обыкновенно высылают за границу, — ответил Евреинов, — но так как он — голштинец, подданный великого князя, а следовательно, и государыни императрицы, то, может быть, его сошлют в Сибирь.

— Это невозможно, батюшка! — твёрдо, почти повелительно возразила Анна. — Этого не должно быть, мы должны спасти его!

— То есть как это спасти его? — недоумевающе спросил Евреинов. — Каким это образом жалкий Михаил Петров Евреинов может спасти того, кто преступил законы её величества государыни императрицы?

— Он не знал этих законов, — живо воскликнула Анна, — он поступил по обычаю своей страны. Кроме того, не забудь, батюшка, что он обнажил свою шпагу, чтобы защитить меня и наказать за оскорбление, причинённое твоей дочери... Расскажи обо всём этом, заяви, где нужно, что он был возбуждён, и тогда не за что будет подвергать его наказанию.

— Ну, извини, я не сделаю этого! — нетерпеливо возразил Евреинов. — Я буду весьма доволен, если моё имя как можно реже будет упоминаться в этой истории.

— Ну, тогда я сама буду действовать, тогда я сама скажу всё это, чтобы спасти храброго молодого человека, так смело выступившего на мою защиту.

— Ты с ума сошла... Какое тебе дело до этого голштинца?

— Он дрался за меня и не должен пострадать за это, — с непоколебимой твёрдостью произнесла Анна. — Я сама пойду в крепость... проникну через часовых... они не посмеют обнажить оружия против женщины... Я брошусь к ногам нашей всемогущей государыни императрицы... Она сама женщина, она выслушает просьбу, поймёт, что женщина не может покинуть в беде того, кто жертвует жизнью, чтобы оградить её от бесчестья.

Девушка направилась к двери, намереваясь тотчас же привести в исполнение своё смелое предприятие. Однако Евреинов заступил ей дорогу и не то грозно, не то с мольбою проговорил:

— Стой!.. Стой!.. Неужели ты хочешь навлечь грозу на мой дом? Выслушай, — уже спокойнее продолжал он, — обещаю тебе сделать всё, что могу, только откажись от этого безумного шага, который может забросить нас за несколько сот вёрст за Тобольск... Ты знаешь, что мой отец был крепостным Ивана Максимовича Шувалова, друга и соратника нашего великого императора Петра; барин отпустил его на волю, а сыновья нашего прежнего господина до сих пор не оставляют меня своею милостью. Завтра я отправлюсь к Александру Ивановичу Шувалову, начальнику Тайной канцелярии. Я расскажу ему, как всё произошло, и буду просить его походатайствовать за молодого голштинца пред государыней императрицей... Ну, что, ты довольна?

— Хорошо, но ты возьмёшь меня с собою, — упрямо добавила Анна.

— Взять тебя с собою? — удивлённо и испуганно сказал Евреинов.

— Да, — подтвердила девушка, — так как я уверена, что подыщу подходящие выражения, чтобы тронуть сердце Шувалова, когда речь зайдёт о том, чтобы освободить моего защитника... Ты, батюшка, пожалуй, струхнёшь пред вельможей, я же ничего не побоюсь.

— Ну, ладно, пусть будет по-твоему, — согласился Евреинов. — А теперь иди к себе, уже пора спать.

Он поцеловал дочь в обе щеки и пошёл на кухню, рассуждая про себя:

«Девушку околдовали, не иначе... Завтра придётся исполнить её желание... Теперь, пожалуй, так будет лучше всего. А когда приедет отец Филарет, он благословит её и освободит от чар...»

А Анна ещё долго стояла на коленях пред иконой и тихо молилась, не спуская взора с потемневшего лика Богородицы, освещённого тусклым мерцанием лампады.

Глава двенадцатая

Утром 6 января весь Петербург стал готовиться к предстоящему водосвятию на Неве, ежегодно совершавшемуся с огромной помпой, в присутствии высочайшего двора и всех сановников. Отовсюду народ в лучшем праздничном платье устремлялся к месту иордани. В казармах раздавались барабанный бой и слова команды, полки выстраивались к выступлению на место парада. Во дворцах и палатах готовились самые блестящие экипажи и ливреи, так как все вельможи и сановники старались превзойти друг друга своим блеском при торжественном выезде. В огромных залах Зимнего дворца тоже всё пришло в движение, чтобы развернуть пред взорами собравшегося народа весь блеск царского величия.

В то время Зимний дворец нисколько не походил на теперешнее великолепное здание. Выстроенный архитектором Растрелли ещё в царствование Анны Иоанновны, он примыкал с одной стороны к зданию Адмиралтейства, а с другой — к палатам Рагузинских. Это было четырёхэтажное здание, расположенное в виде неправильного квадрата и вмещавшее в себе церковь, тронный зал с аванзалом, семьдесят различной величины покоев и театр. Наружный вид здания был очень красив; с набережной и со двора были два главных подъезда дворца, украшенные каменными столбами и точёными балясами. Три балкона выходили на Неву, в сторону Адмиралтейства и на луг. Невские балкон и подъезд были сделаны из белого камня. На крыше для стока воды проведены желоба, оканчивавшиеся двадцатью восемью большими медными драконами. В верхнем этаже дворца были расположены жилые комнаты придворных, в нижнем помещались кухни, сени, камер-цалмейстерская контора, гофинтендантская контора, комнаты для караульных и дежурных. Парадные комнаты и личные покои государыни императрицы были расположены в средних этажах.

Покои императрицы непосредственно примыкали к парадным и приёмным залам, а за ними тянулась анфилада блестящих апартаментов, занимаемых обер-камергером императрицы, Иваном Ивановичем Шуваловым. Здесь был огромный приёмный зал, весь обитый фиолетовым бархатом; его стены были увешаны картинами лучших итальянских художников, вдоль них на чёрных постаментах красовались античные фигуры из каррарского мрамора, пол был выложен мозаикой, превосходившей своею красотою лучшие мозаики знаменитейших итальянских палаццо. Другая комната была обита светло-зелёным шёлком и украшена картинами Ватто в позолоченных и белых лакированных рамах. Здесь пол был паркетный. Следующая комната была в готическом стиле, с витражами немецких художников в оконных рамах и с произведениями Гольбейна и Дюрера на стенах. За нею следовало помещение с великолепной коллекцией оружия, представлявшей собою все страны и все эпохи. Следующий зал, отличавшийся особенным великолепием, заключал в себе тысячи чудес далёкого Китая, которые в то время, когда переход через границы Небесной империи был связан с смертельными опасностями, представляли собою неоценимое сокровище. Стены комнаты были обиты шелками, на которых частью были вышиты, а частью нарисованы фигуры китайских мандаринов и дам; их лица, сделанные из фарфора и вставленные в картины, благодаря искусству живописца, казались почти живыми. На циновках и матах тонкой работы, покрывавших пол, сидели китайские болванчики, равномерно двигавшие руками и покачивавшие головами. По потолку тянулись ряды колокольчиков, при каждом движении воздуха издававших нежные звуки; там же были подвешены большие фонари из пёстрой шёлковой бумаги с нарисованными на ней драконами и всевозможными чудовищами. Все эти комнаты были уставлены цветами в изящных раззолоченных корзинах, наполнявшими воздух дивным ароматом. Весёлый огонь пылал во всех каминах. Только в китайской комнате царил полумрак — она освещалась фонарями, свет которых придавал ещё большую фантастичность её обстановке; во всех же других комнатах были зажжены тысячи свечей в люстрах и канделябрах, распространявших ослепительно яркий свет. Было ещё восемь часов утра, и зимнее солнце только через час должно было появиться на горизонте.

В первом зале, украшенном итальянскими художественными произведениями, уже собралось множество придворных вельмож, сановников и высших чинов армии — целая армия царедворцев, которые всегда неустанно окружают солнце милости и благоволения. Все эти сановники и придворные тихо перешёптывались, причём все группировались по рангам и всякий гнул спину пред стоящим ступенью выше его и высокомерно и покровительственно-снисходительно взирал на тех, кто были ниже. Но никто из них не смел переступить порог следующей комнаты. У её дверей неподвижно вытянулись два огромных гайдука в раззолоченных ливреях и пропускали мимо себя только тех, кто пользовался особенным расположением Ивана Ивановича Шувалова и был приглашён в его внутренние покои, расположенные за китайской комнатой.

Среди всех этих более или менее важных вельмож и царедворцев в расшитых золотом мундирах, с крестами и звёздами, находился человек, отличавшийся от них своею простотою. Платье на нём представляло собою смесь русского с французским. Его башмаки со стальными пряжками, чёрные чулки и чёрные шёлковые панталоны плохо гармонировали с чёрным же шёлковым камзолом, глухо застёгнутым до самой шеи и подпоясанным простым кожаным кушаком. Этот камзол, равно как и четырёхугольная шляпа, которую он держал в руках, были оторочены куньим мехом, и простой белый воротник обрамлял его шею поверх меховой оторочки камзола. Этому человеку, спокойно стоявшему в оконной нише, было в то время лишь двадцать три года. Его бледное продолговатое лицо оживлялось большими тёмными глазами, пламенными и проницательными, принимавшими то резкое и острое, то мечтательное выражение. Красиво очерченный рот молодого человека вызывающе насмешливо улыбался при виде всех этих перешептывавшихся и низкопоклонничавших друг перед другом царедворцев, которые никак не могли объяснить себе присутствие этого незнакомого, чужого придворному миру человека и осторожно сторонились его, чтобы как-нибудь не уронить своего достоинства; но вместе с тем они избегали и слишком высокомерной мины по его адресу. Тёмно-русые вьющиеся волосы незнакомца, возбудившего столь сильный интерес, были зачёсаны назад над высоким, покатым лбом, и на них не было даже следа пудры; только сзади они были подхвачены бантом из широкой шёлковой ленты.

Спустя некоторое время на пороге зала появился камердинер Шувалова. Это был видный старик в чёрном костюме, в белом напудренном парике и с гладко выбритым лицом, выражавшим и лисью хитрость, и высокомерие важного слуги. Всё общество, как один человек, двинулось к дверям, а ближайшие к ним поспешили приветствовать камердинера с выражением некоторой фамильярности, словно желая показать присутствовавшим, в каких близких отношениях состоят они с домом Шувалова. Но камердинер даже не потрудился ответить на их поклоны; он обвёл безразличным взором всю эту толпу царедворцев и затем спокойно и монотонно произнёс:

— Фёдор Григорьевич Волков.

Незнакомец оставил свою оконную нишу и, меряя насмешливым взглядом изумлённые лица придворных, последовал за камердинером через ряд блестящих зал в китайскую комнату. Здесь камердинер открыл скрытую в шёлковых обоях, среди двух больших пагод, дверь, и они вступили в туалетную комнату обер-камергера, генерал-адъютанта и фаворита императрицы Елизаветы Петровны.

В сравнении с предыдущими покоями эта комната отличалась большою простотою. Стены, обитые серым шёлком, были украшены всего двумя картинами, мастерски написанными: одна из них изображала Геркулеса у ног Омфалы, другая — Марса, слагающего своё оружие пред Венерою, которая покоится на золотом облаке. Единственное огромных размеров окно выходило на Неву, но в данный момент оно было задёрнуто плотными шёлковыми гардинами того же цвета, как и обивка стен. Великолепная хрустальная люстра со множеством свечей ярко освещала комнату. Вдоль стен тянулись удобные мягкие диваны и кресла. Живые цветы наполняли всевозможные корзинки и жардиньерки и смешивали свой свежий запах с тонким ароматом различных эссенций в шлифованных хрустальных флакончиках на огромном туалетном столе, стоявшем посреди комнаты. На этом столе находилось огромное венецианское зеркало в серебряной раме искусной работы, а два других, таких же размеров и вращавшихся на шарнирах, были расположены слева и справа от него.

Пред этим туалетным столом, освещённым двумя массивными серебряными канделябрами, на простом плетёном камышовом стуле сидел сам любимец императрицы. Это был чрезвычайно красивый молодой человек двадцати пяти лет. Соразмерная фигура его, казалось, сочетала в себе атлетическую силу Геркулеса с ловкостью и гибкостью Антиноя. Его лицо отличалось почти античными благородством и чистотою линий; тёмные глаза блистали умом и жизнерадостностью, и только некоторое упрямство, в котором была видна склонность всеми средствами коварства и силы бороться с каждым препятствием, сквозило в их взоре и портило его. Зато его полные, свежие губы сохранили поэтическую мечтательность, и добродушная мина скрадывала и смягчала высокомерную гордость, выражавшуюся на его лице и в его фигуре.

Шувалов был в белом шёлковом утреннем платье. На изящных сафьяновых башмаках, плотно облегавших его стройную ногу, блистали бриллиантовые пряжки неимоверной ценности. Драгоценные камни чистейшей воды заменяли пуговицы на его жилете и сверкали на его подвязках. Просторный халат из серебряной парчи, подбитый ярко-красным шёлком, окутывал его фигуру, и из широких рукавов халата ниспадали брюссельские кружева, словно облаком охватывая его тонкие белые руки, на пальцах которых также сверкали и переливались огромные солитеры. Обшитый кружевами батистовый пудермантель покрывал плечи вельможи, и второй камердинер завивал в мелкие локоны его тёмно-русые волосы, собирая их на затылке в косичку.

Рядом с креслом, в котором сидел Шувалов, стоял четырёхугольный ящик из тиснённой золотом красной кожи, в котором была масса всякого рода бумаг и документов. Шувалов поочерёдно вынимал их из ящика и потом быстро, мельком перелистав, передавал их с краткими замечаниями своему секретарю, сидевшему рядом за другим столом и отмечавшему на бумагах соображения, высказанные вельможей.

Последний только что пробежал взором мелко исписанный изящным почерком лист бумаги; он недовольно сдвинул брови и, передавая этот лист секретарю, сказал:

— Отложите это в сторону — отдельно от бумаг, предназначенных для её величества. Канцлер сообщает мне здесь, что английский посланник всё упорнее настаивает на заключении союза, и приводит массу доводов за настоятельность его. Я, право, не знаю, что это стало со стариком Бестужевым, с чего он вдруг сделался таким большим другом Англии и во что бы то ни стало хочет втянуть нас в войну за английские интересы?.. Однако я никогда не поддамся убеждению, — продолжал он едва слышно, почти про себя, — что союз с Англией может быть полезен для нас, и никогда по совести не дам совета государыне идти на него... Итак, отложите эту бумагу, я ещё подумаю о ней.

Преподав таким образом свои инструкции секретарю, Шувалов взглянул в зеркало, чтобы убедиться в том, что камердинер привёл в должный порядок его причёску, а затем обернулся к вошедшему между тем Волкову.

Тот скромно, но без принуждения остановился на пороге комнаты, с любопытством осматриваясь.

— Вы — Фёдор Григорьевич Волков? — спросил обер-камергер, взглянув на него.

Волков почтительно поклонился Шувалову и ответил:

— Да, ваше высокопревосходительство; я охотно последовал приказанию явиться сюда, чувствуя себя счастливым иметь возможность узнать человека, об уме которого повсюду говорят и на которого возлагают надежды, что он подымет на должную высоту искусство и науки в России.

— Да, я думаю основать университет в Москве, а также оживить работу Академии наук, — улыбнулся ему Шувалов, — наша августейшая государыня императрица весьма заинтересовалась этой идеей. Конечно, не очень-то легко подыскать нужных для того людей, но тем не менее я надеюсь вскоре уладить и эту сторону дела. — Он нагнулся к ящику, достал из него бумагу и, начав перелистывать её, продолжал: — Я слыхал, что вы, Фёдор Григорьевич, основали театр в Ярославле и разыгрываете в нём великолепные пьесы Сумарокова?

— Совершенно верно, ваше сиятельство, трагедии Сумарокова великолепны, — ответил Волков, — они написаны по образцу Расиновых и очень близки к своему оригиналу.

— Вы знакомы с Расином? — спросил актёра Шувалов, подымая взор от бумаги. — Вы знаете французский язык?

— Да, знаю его и перевёл комедии Мольера на русский язык, чтобы разыгрывать их в своём театре.

— И вот это происходит где-то в глуши, в Ярославле, — воскликнул Иван Шувалов, — в то время как здесь, в Петербурге, мы пробавляемся лишь легендами и библейскими историями в форме безвкусно костюмированных диалогических сцен. Вы ведь и отличный актёр. Мне рассказывал об этом один человек, случайно проезжавший через Ярославль и видевший вас там. Он назвал вас русским Гарриком. Вот потому-то я и вызвал вас сюда, чтобы испытать ваше искусство, — продолжал он, снова углубляясь в перелистывание своих бумаг, — и если вы действительно окажетесь таким... — Он вдруг оборвал фразу гневным восклицанием и нервно смял в руках бумагу, которую читал. — Какая неприятность, — воскликнул он, — какая неприятность!.. Это не следует тотчас же сообщать, потому что облегчит англичанину выиграть дело.

Шувалов, недовольно покачивая головой, углубился в чтение бумаги, и всё очевиднее становилось, что её содержание подействовало на него самым неприятным образом. Он отвлёкся от начатого разговора.

А в Волкове между тем произошла удивительная перемена. Этот высокий, стройный, крепко сложенный человек, словно под действием чар, весь как-то съёжился, стал по крайней мере на голову ниже. Казалось, старческая дряхлость разом сломила его. Одно его плечо заметно приподнялось над другим, руки беспомощно повисли вдоль тела, лицо покрылось морщинами, огонь в глазах потух, углы рта опустились и голова бессильно свесилась набок. Вместо молодого, гибкого, полного сил человека пред вельможей стоял надломленный старик, и, несмотря на то что в его одеянии не произошло никакой перемены, никто не узнал бы в его слабой, согбенной горем фигуре человека, за минуту пред тем стоявшего на том же самом месте.

В то время как Иван Шувалов всё ещё продолжал читать с лёгкими восклицаниями неудовольствия, дверь, ведущая в китайскую комнату, отворилась, и вошедший лакей доложил о прибытии французского посла, маркиза де Лопиталя.

— A-а, он как раз кстати! — воскликнул Шувалов и живо обернулся к уже входившему в комнату представителю Франции.

Это был человек лет пятидесяти пяти, но его тонкое лицо со свежим румянцем и живыми глазами под тщательно завитыми и напудренными волосами затрудняло определение его возраста.

— Как хорошо, что вы пришли, маркиз! — по-французски живо воскликнул Шувалов. — Я только что получил известие, которое, конечно, не может служить к вящему расположению государыни императрицы к вам.

— О, что вы говорите, ваше высокопревосходительство? — с выражением наигранного ужаса воскликнул маркиз де Лопиталь. — Это весьма огорчает меня... Ведь вы знаете, сколь высоко ценит мой всемилостивейший король и повелитель дружбу её величества государыни императрицы, а тем более вам известно то усерднейшее желание, с которым я лично стремлюсь поддерживать эту дружбу... Но я не понимаю, что могло случиться, — продолжал он, не спуская взора с обер-камергера.

— У вас, господин маркиз, есть очень дурной, весьма неудобный и очень нескромный союзник, — ответил обер-камергер, — я подразумеваю короля Фридриха Прусского, который и в отношении достойнейших особ не умеет попридержать свой острый язычок.

— Мне казалось бы несправедливым делать Францию ответственной за язык прусского короля, — попытался возразить маркиз.

— Вас это удивляет? Ведь прусский король — враг Англии и ваш друг, и если он считает себя вправе в столь резкой и оскорбительной форме говорить о её величестве государыне императрице и даже писать о ней, то весьма естественным результатом того будет, что её величество будет смотреть на него, как на своего злейшего врага, и почувствует значительно больше симпатии к Англии, чем к Франции, которая в дружбе с её врагом. Прочтите сами, вот письмо из Берлина, содержащее в себе оду короля «Les troubles du Nord»[1], самым резким и язвительным образом направленную против её величества. Кроме того, к этому письму приложены вот эти газеты, четыре номера «Берлинских государственных и научных ведомостей», в которых сотрудничает сам король. В них напечатаны так называемые «Письма из Москвы», которые полны самых грубых нападок на государыню императрицу и на её правительство. Вы сами понимаете, как разгневается её величество, прочитав эти «Письма»...

— Ну, что же поделаешь против этого? — прервал его маркиз. — Но разве необходимо доводить это до сведения её величества?

— Если я не сообщу ей об этом, чтобы избавить её благородное сердце от треволнений, то всё равно она узнает из других источников, — возразил обер-камергер. — Тут ничего не поделаешь. Но я настоятельно прошу вас посоветовать своему другу-королю в Берлине умерить свой сатирический пыл; уверяю вас, подобные выпады весьма и весьма затрудняют мне возможность и далее выказывать ту искреннюю дружбу к Франции, которая вам хорошо известна.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил маркиз, — но ведь вы знаете, как трудно влиять на короля Фридриха! Ведь он не щадит в своих эпиграммах даже и версальского двора.

Иван Шувалов кивнул, как бы в знак того, что на этот раз считает разговор об этом предмете оконченным. Он взял доклад, просмотренный и маркизом Лопиталем, и, бросив его секретарю, сказал своим обычным весёлым и беспечным тоном:

— Кстати, маркиз, известно ли вам, что Мольер переведён на русский язык и что в России есть захолустный город, в котором разыгрывают на сцене бессмертные комедии вашего великого соотечественника? Вот здесь перед вами человек, который задался целью создать театр в России и которому я хочу помочь воздвигнуть достойный храм Талии и Мельпомены.

С этими словами обер-камергер обернулся к Волкову, чтобы представить его французскому послу, и испуганно отпрянул, увидев перед собою бледную фигуру старика, при виде которой маркиз де Лопиталь не мог подавить в себе выражения крайнего изумления и мимолётной иронической усмешки.

— Где же Волков? — воскликнул Иван Шувалов. — И кто этот старик, как он попал сюда?

— Никто не выходил отсюда и не входил сюда, — ответил секретарь, также с величайшим удивлением смотревший на эту совершенно незнакомую фигуру человека.

Артист дрожащим, неуверенным шагом приблизился к Шувалову, низко склонился перед ним и глухим, задыхающимся голосом проговорил:

— Вы звали Фёдора Григорьевича Волкова, ваше высокопревосходительство, он перед вами. Что соизволите приказать?

— Волков? — воскликнул Иван Шувалов. — Вы — Волков?.. Да не может быть... А всё же, — продолжал он, внимательно осматривая стоявшего перед ним артиста, — то же самое платье... Однако откуда это лицо... эта фигура?

— Вы желали испытать моё искусство, — ответил Волков всё тем же старческим голосом, — я исполнил ваше желание. Я не нуждаюсь для такого испытания ни в подмостках, ни в костюме, и очень рад, если вы остались довольны мною.

Говоря таким образом, он совершенно незаметно и без внезапного перехода снова выпрямился. Его фигура снова приобрела прежний вид, морщины разгладились, глаза загорелись смелым огоньком, и, покончив с своим преображением, он вновь стоял перед вельможей с той же самой самодовольной улыбкой, как и прежде.

— Браво! Браво! — воскликнул Иван Шувалов, аплодируя. — Я не мог и желать лучшего испытания.

Маркиз де Лопиталь также присоединился к выражению одобрения обер-камергера.

— Восхитительно! Сам Мольер не мог бы лучше исполнить это, — сказал он.

— Я ваш друг и покровитель, Фёдор Григорьевич, — продолжал затем Шувалов, — я вижу, что в рассказе о вас мне нисколько не преувеличили. Надеюсь, что когда вы так же блестяще, как и передо мною, испробуете своё искусство перед императрицей, то она примет в вас участие, и тогда перед вами откроется широкий путь для вашей деятельности.

Волков молча поклонился, а маркиз сказал:

— Рассчитывайте и на мою благодарность, когда вы, с помощью его высокопревосходительства, вызвавшего к жизни столь много хорошего, насадите в России и французскую комедию.

— Надеюсь, что его высокопревосходительство поможет мне основать русский театр, который примет от Франции формы, но будет проникнут своим собственным национальным духом, — ответил Волков.

Маркиз дружелюбно кивнул головой; по-видимому, в этом ответе он желал увидеть лишь комплимент, а не выражение национальной гордости. Затем он, пожимая руку Шувалова, сказал:

— Я покидаю вас и отправляюсь на церемониальный выход, который уже вскоре начнётся. Прошу вас не забыть испросить для меня аудиенцию у её величества государыни императрицы, чтобы я мог иметь честь передать дружеские заверения моего короля, так как я только что получил депешу из Парижа, в которой мой повелитель поручает мне сделать это.

С этими словами маркиз де Лопиталь удалился.

Между тем причёска Шувалова была закончена, и он, сбросив с плеч пудермантель, поднялся со стула.

Волков нерешительно приблизился к нему. По-видимому, для него не было ясно, окончилась ли его аудиенция или нет. Прежде чем он успел спросить, можно ли ему удалиться, возле картины «Геркулес и Омфала» медленно открылась едва заметная дверь, и на её пороге показалась женщина в русском платье. Короткий шушун на ней из ярко-красного бархата был оторочен горностаем и сверкал великолепными бриллиантами, которыми были усыпаны пояс, пряжки, подхватывавшие его откидные рукава, и запястья. В густых тёмных волосах сияла диадема из бриллиантов, рубинов и великолепных жемчужин. На груди у неё была лента ордена Андрея Первозванного, а на горностаевой накидке, покрывавшей её плечи, сверкала и переливалась бриллиантами звезда этого ордена возле ордена святой Екатерины, учреждённого державной супругою Петра Великого и присваиваемого лишь особам царской крови.

Секретарь поднялся и, низко склонившись, произнёс:

— Её величество государыня императрица.

Шувалов быстро обернулся и, увидев государыню, шепнул Волкову:

— Останьтесь здесь, Фёдор Григорьевич! Настоящий момент может быть благоприятен для вас.

Затем он поспешил навстречу государыне и прижал к губам её руку, милостиво поданную ему.

Волков упал на колени, скрестил на груди руки, и его лицо вдруг приняло выражение глубочайшей скорби.

Глава тринадцатая

Младшей дочери Петра Великого в ту пору было уже сорок три года. Фигура её, при среднем росте, была пропорционально сложена, хотя и немного склонна к полноте, но в меру. Её быстрые и решительные движения ещё не утратили лёгкости, молодости, черты лица обнаруживали следы былой красоты, и только слегка отвисшая, слишком полная нижняя губа немного портила весь их облик, и большие глаза, под резко изогнутыми бровями, горели неукротимым огнём зрелой страсти. Она была сильно нарумянена, яркая краска щёк, равно как и ослепительность белизны лба, издали придавали её лицу моложавость, но зато вблизи всё это казалось неестественным.

При появлении императрицы секретарь тихими, неслышными шагами исчез из комнаты. Его примеру последовал и камердинер. В комнате остался только Волков. Скрытый большим подвижным зеркалом, он всё ещё не подымался с колен и с естественной правдивостью удерживал на своём лице выражение глубокой скорби и безнадёжного отчаяния.

Императрица благосклонно обвела своим жгучим взором стройную, гибкую и элегантную фигуру Ивана Шувалова, склонившегося над её рукой. Затем с нежностью похлопала его по щекам и, оперевшись на его руку, вышла наконец из тёмной рамки двери в ярко освещённую комнату.

— Я пришла, Иван Иванович, — заговорила она своим слегка хриплым голосом, — чтобы немного поболтать с тобою, прежде чем начнётся утомительная церемония, и услышать, что есть новенького. Ведь я должна знать, что мне говорить всем этим дипломатам, которые снова обступят меня, чтобы услышать два-три слова и затем передать их со своими добавлениями ко своим дворам. Что пишет старик Бестужев? — с улыбкой спросила она. — Право, очень хорошо, что я не вижу его и что его докладные записки поступают ко мне через твои руки. Во-первых, это избавляет меня от скучных бесед с ним, а ему, я думаю, это тоже очень удобно, потому что таким образом он может сваливать на тебя большую часть своей ответственности перед иностранными дипломатами. Но я надеюсь, что твои плечи достаточно сильны, чтобы вынести это.

Медленно шагая по комнате, они достигли туалетного стола, и государыня приготовилась опуститься в кресло возле него. Но, прежде чем Иван Шувалов успел ответить на её вопрос, по-видимому, слегка смутивший его, её взгляд упал на скрещённые руки и на потупленный взор коленопреклонённого Волкова.

— Это кто? — испуганно вскрикнула Елизавета Петровна. — Что нужно этому несчастному бедняку? Смотри, Иван Иванович, какое горе и страдание запечатлелись в его чертах!.. Это угнетает моё сердце... Я не в состоянии видеть такое горе... О чём он просит?.. Если только возможно, то надо помочь ему.

При этих словах Волков медленно поднял свой взор и его лицо изменило своё выражение: выражение горечи и страдания исчезло, печальные и тусклые глаза, перед тем казавшиеся полными слёз, сделались яркими и блестящими. Из его груди вырвался глубокий вздох, и он устремил свой взор на государыню, словно перед ним появилось неземное, светлое видение. Затем он поднялся и с молитвенно поднятыми вверх руками сделал несколько шагов вперёд. Перед самой государыней он снова опустился на колена, сложил руки и стал смотреть на неё с выражением любовного благоговения, счастья и восторженной благодарности.

— Кто этот человек? — снова спросила Елизавета Петровна, в высшей степени удивлённая, но в то же время, по-видимому, приятно тронутая так естественно разыгранной перед ней сценой искреннего обожания и преданности.

На это Шувалов ответил:

— Это актёр Фёдор Григорьевич Волков, ваше величество, и он явился сюда, чтобы убедить всех в своём искусстве и доказать, что достоин милости и покровительства моей всемилостивейшей повелительницы.

— Актёр? — спросила Елизавета Петровна, с видимым интересом глядя на красивое и приятное лицо коленопреклонённого Волкова.

— Да, актёр! — воскликнул Волков полным голосом, металлический звук которого разом наполнил всю комнату. — Я актёр, и моя задача — изображать людей с их скорбями и радостями, которые могут волновать моих соотечественников. В моём лице вы, ваше величество, видели выражение всех страданий, всего горя, которые на святой Руси, как и во всей вселенной, надрывают так много сердец и наполняют слезами так много глаз. Теперь вы, ваше величество, видите, как благодетельное присутствие и благословляющий взор царственной матери народа повсюду обращает горе и страдания в счастье и радость, заставляет сердца всех биться восторженной любовью и просветляет полные слёз взоры восхищенной благодарностью. Таким образом я дал вам, ваше величество, высший образец моего искусства, изобразив на своём лице чувство всего вашего народа.

— Действительно, это изображено отлично и свидетельствует о твоём таланте, — произнесла Елизавета Петровна, благосклонно кивая. — Я весьма рада, что мне удалось познакомиться с ним, и охотно обращу на тебя свою царскую милость. Ради чего ты приехал сюда, чего ты желаешь просить у меня?

Она опустилась в кресло и сделала знак Волкову подняться с колен.

— Он основал театр в Ярославле, — предупредил ответ актёра Шувалов, — и исполнял в нём не только комедии Мольера, но и русские трагедии.

— Русские трагедии? — изумилась Елизавета Петровна. — А кто писал их?

— Александр Петрович Сумароков, ваше величество, — ответил Шувалов, — воспитанник сухопутного шляхетского корпуса вашего императорского величества.

— А-а, — произнесла Елизавета Петровна. — Что ж, если талант писателя так же велик, как и талант его изобразителя, то эти трагедии должны быть великолепны.

— Они написаны по образцу Расина, — ответил Иван Шувалов, — и я думаю, что, заложив своей державной рукой основание русского театра, вы достойным образом пополните ваши великие попечения.

Елизавета Петровна задумчиво покачала головою и затем произнесла:

— Прекрасная мысль! К тому же это будет весьма занимательно и заполнит много часов скуки. Ты знаком с Мольером? — продолжала она, обращаясь к Волкову. — Ты знаешь французский язык?.. Не можешь ли ты продекламировать мне что-нибудь из его произведений? Ведь если я создам театр при своём дворе, то мне придётся ставить и французские пьесы.

Волков минуту подумал и затем спросил:

— Вы помните, ваше величество, прелестное произведение «Психея», в котором великий Мольер соединяет милую грациозность сказки с пикантным остроумием сатиры?

— Я что-то не припоминаю, но всё же прочти мне его; будет очень интересно послушать твою декламацию, — ответила Елизавета Петровна.

Волков поклонился и начал:

— Психея выступает... Далее идёт приветствие, которое звучит навстречу ей.

Он сделал шаг назад и, устремив блестящий взор на государыню, стал декламировать:

— «Ни у единой из цариц

Такой нет власти без границ,

Как у владычицы прекрасной,

Которой все мы здесь подвластны.

Её желанья — наш закон,

Глядишь — и вмиг исполнен он!

Чтобы повелевать сердцами,

Ей стоит повести очами.

Как будто говорит порой

Вокруг неё красавиц рой:

Среди бессмертных мы прекрасны,

Но с ней сравнения напрасны;

Психея краше всех, милей,

И мы покорно служим ей.

А Флора полные кошницы

Цветов несёт к стопам царицы.

Ей служат боги — смертный, посмотри! —

И вскоре ей воздвигнут алтари».

Волков смолк и смиренно склонил голову, на грудь. Шувалов зааплодировал и стал громко высказывать своё одобрение.

Елизавета Петровна с благосклонной улыбкой сказала Волкову:

— В самом деле, ты не только мастерски владеешь формой, но проникаешь и в самый дух автора. Я вижу, что мы будем иметь высокое наслаждение от твоего таланта, и потому приглашаю тебя к себе на службу. Я сама буду читать те русские трагедии, которые ты будешь исполнять здесь, и Иван Иванович призовёт ко двору их автора, чтобы исполнение шло под его личным руководством. Я надеюсь вскоре видеть представление нашего театра перед собравшимся двором и заранее благодарю тебя за основание этого театра, — прибавила она, обращаясь к Шувалову.

Затем Елизавета Петровна кивнула головой Волкову в знак того, что его аудиенция окончена, и тот, поцеловав подол платья государыни, удалился из комнаты.

Как только актёр вышел, Елизавета Петровна поднялась и, пылко обняв Шувалова, сказала:

— Ещё раз благодарю тебя, Иван, за то, что ты непрестанно заботишься о моей славе и думаешь о моих удовольствиях. Сам Господь Бог послал мне тебя, чтобы приукрасить мою жизнь...

— И это наилучшая задача, которая может достаться в удел человеку, преисполненному преданности и самой пылкой любви к государыне, — перебил её Шувалов, покрывая её руки страстными поцелуями. — Я ничего не прошу у неба, лишь бы оно ниспослало мне силы вечно исполнять эту задачу.

Государыня провела рукою по его красивому лбу и, нежно заглянув в его глаза, сказала:

— Ты доброе дитя; я лишь боюсь испортить тебя... Ну, а теперь, что новенького?.. Но только самое важное... Скажи: мне необходимо говорить с кем-либо из этих любопытных дипломатов?

— Здесь только что был маркиз Лопиталь. Он желает, чтобы вы, ваше величество, удостоили его аудиенции или обратились с милостивым словом к нему на приёме. Людовик Пятнадцатый поручил ему передать вам, ваше величество, свой искренний привет и заверение в дружбе.

Елизавета Петровна недовольно сдвинула брови и сказала:

— Маркиз Лопиталь когда-то оказал мне большие услуги, но затем объявил себя весьма ненадёжным...

— Первое, конечно, было следствием его образа мыслей, второе — неловкой ошибкой, — мягко заметил обер-камергер. — Насколько глубоко он предан вам, ваше величество, доказывает то искреннее возмущение, которое он только что выразил по поводу весьма неприличного сатирического выпада, допущенного королём Фридрихом Прусским.

Лицо Елизаветы Петровны сразу омрачилось. Ненависть и гнев заблестели в её глазах, и она с иронической усмешкой сказала:

— Ах, опять даёт о себе знать мой великолепный брат из Берлина, который, не стесняясь своих гайдуков и лакеев, за общим столом пускает в свет свои злые шутки по адресу коронованных особ! Должна сознаться, что со стороны французского двора слишком сильно — требовать от меня, чтобы я была в дружбе с Францией, в то время как там придерживаются союза с Пруссией... В Англии несколько иначе — там разделяют моё неудовольствие по отношению к надменному и дерзкому королю прусскому и при первом удобном случае готовы вместе со мной наказать его... Отлично, что ты напомнил мне об этом; я думаю, что Бестужев уже давно трудится над союзным договором с Англией. Я скажу маркизу Лопиталю...

Шувалов быстро схватил её руки, поднёс к губам и умоляющим, красноречивым взором посмотрел на государыню.

— Маркиз Лопиталь — мой друг, всемилостивейшая повелительница моего сердца, — сказал он, — и, как вам, ваше величество, известно, я совершенно не доверяю Англии. Я не верю в неприязнь англичан к королю прусскому, которую они выставляют напоказ при нашем дворе, и если вы, ваше величество, будете заодно с Англией, то вам придётся испытать на себе её вероломство... Ну, это покажет будущее, а пока я прошу вас, ваше величество, дать аудиенцию маркизу или обратиться к нему на большом приёме. Бедняга будет чувствовать себя несчастным в противном случае или, чего доброго, ещё станет думать, что я, бедняк, не пользуюсь никаким доверием у своей царственной повелительницы, — добавил он, осыпая поцелуями руки государыни.

— Я слишком слаба, чтобы отказать тебе, — ответила государыня, нежно хлопая его по щекам, — и ты слишком хорошо знаешь это, моё неучтивое дитя... Хорошо, пусть будет так! Я обращусь с милостивым словом к маркизу; пусть он видит, что мой бедняк Иван ещё не впал в немилость у своей государыни. Во всяком случае, в ближайшем будущем ты должен сделать мне доклад о договоре с Англией; я хочу серьёзно подумать об этом. Ну, а теперь приводи себя в надлежащий вид, — сказала она, приближаясь под руку с Шуваловым к потайной двери, — мне приятно видеть, что ты превосходишь всех своим блеском.

— Я уверен в этом, когда взор моей царственной повелительницы милостиво покоится на мне, — ответил фаворит, открывая дверь и ещё раз целуя руку государыни.

Когда последняя удалилась, с лица Шувалова сразу исчезла весёлая улыбка; он задумчиво возвратился в комнату и, потупив мрачный взор, сказал про себя:

— Всем дарит меня судьба: блеском и богатством, почестями и властью, моя рука направляет кормило огромной империи и вершит судьбы Европы... О чём ещё высшем может мечтать человеческое честолюбие?.. И всё же какою ценою досталось мне это?! Какой ценой я могу удержать это?! Разве вся моя жизнь — не сплошная ложь?! Я должен питать чувство, которого нет в моём сердце. Я должен остерегаться каждого взгляда, каждого выражения на лице, чтобы холод, наполняющий моё сердце, не коснулся моих уст и глаз и не обратил в лёд страстные слова и взоры. Весь блеск, окружающий меня, вся власть, которой я владею, парят над мрачной бездной, в которую может повергнуть меня единый жест этой женщины!.. И он поверг бы меня, если бы она могла заглянуть в ту пустыню, которая царит в душе моей! Но моё молодое сердце бьётся горячо и сильно, оно ещё требует своих прав и жаждет счастья... Порою мне кажется, что вот-вот оно мелькнёт там или сям в этом пышном придворном цветнике, но стоит мне пожелать склониться к нему, и мне придётся проститься со своим великолепием, и я буду низвергнут во прах на радость моим завистливым врагам.

Глубокий вздох вырвался из его груди.

Глава четырнадцатая

В этот момент дверь отворилась, и камердинер доложил о приходе Александра Ивановича Шувалова, а вслед за тем появился и сам двоюродный брат обер-камергера и брат Петра Шувалова, с которым Брокдорф встретился у девиц Рейфенштейн.

Александру Шувалову, начальнику Тайной канцелярии, невидимые нити которой опутывали всю Россию и перед мрачным и губительным могуществом которой трепетали всяк и каждый, было сорок два года, но, судя по его согбенной фигуре и неуверенной осанке, ему можно было дать значительно больше. Его голова с сильно напудренным париком почти пугала своим безобразием. Его маленьких, слегка близоруких глаз почти не было видно под густыми и широко нависшими бровями; огромный, грубый нос и большой рот, с которого не сходило выражение коварного злорадства, тоже не служили к особому украшению лица. Но всего неприятнее было в нём то, что оно как будто было разделено на две части: в то время как его левая сторона оставалась почти неподвижной, вся правая половина при всяком волнении трепетала и конвульсивно дрожала. Вследствие своего раздражительного характера и рода своей службы Александр Шувалов был почти всегда взволнован, и потому его видели всегда с таким отталкивающе безобразным лицом... Вот и теперь его правый глаз и правый уголок рта молниеносно двигались взад и вперёд, так как день крещенского парада, когда весь Петербург был на ногах, привёл в повышенное движение и тайную полицию и возлагал тем большую ответственность и на её главного руководителя.

— На два слова, Иван Иванович, — сказал вошедший, протягивая руку фавориту, — я получил одно известие и желаю, чтобы ты передал его государыне. Важно, чтобы она узнала об этом через тебя. Третьего дня в Петербург прибыли два голштинских дворянина. Один из них тайно вызван сюда великим князем, а второй намерен явиться к нему на службу и поискать здесь счастья.

— Ах, опять эти голштинцы! — сердито воскликнул Иван Иванович. — Ведь государыня против этого, нужно положить этому конец.

— На этот раз мой брат Пётр Иванович совершенно иного мнения; он видел одного из этих двух прибывших у своей приятельницы Марии Рейфенштейн. Это некто фон Брокдорф, довольно заурядный человек, но готовый служить нам и действовать при великом князе соответственно нашим желаниям. Необходимо склонить государыню допустить этого человека туда. Великая княгиня умна и ловка, нам нужно иметь вполне надёжного человека при молодом дворе, чтобы быть осведомлёнными обо всём, что там происходит.

— Хорошо, я возьму это на себя.

— Далее, другой прибывший, поселившийся вместе с Брокдорфом, по имени Ревентлов, третьего же дня вечером уже дрался на дуэли с секретарём английского посольства Драйером.

— И ранил его? — оживляясь, спросил обер-камергер.

— Да, он ранил его в руку.

— Отлично, отлично... Я с удовольствием обнял бы человека, так ловко проучившего этого высокомерного англичанина.

— Патруль арестовал Ревентлова, и он сидит теперь в крепости. Это необходимо довести до сведения государыни, так как она не простит мне, если узнает об этом через кого-нибудь другого. А так как мы уверены в Брокдорфе, то нужно надеяться, что он заставит действовать на пользу нашим интересам и молодого Ревентлова; поэтому очень желательно освободить его из-под ареста и ввести к великому князю.

— Я и это беру на себя. Хотя императрица и строго относится к дуэлям, но она сочувствует рыцарскому духу, и если представить ей это с такой точки зрения, то не будет дурных последствий.

В эту минуту в комнате появился слегка смущённый камердинер и сказал, обращаясь к обер-камергеру:

— Простите меня, ваше высокопревосходительство, но там один человек непременно желает видеть их превосходительство Александра Ивановича, и так как ему сообщили, что их превосходительство поехали сюда, то он также явился сюда и слёзно просит хотя бы на минуту допустить его к их сиятельству.

-— Кто он такой? — спросил Александр Шувалов.

— Он назвал себя Михаилом Петровичем Евреиновым и утверждает, что известен вашему превосходительству, — ответил камердинер.

— Евреинов! — живо воскликнул Александр Шувалов. — Михаил Петрович Евреинов — сын нашего крепостного, оказавшего какую-то большую услугу моему отцу и отпущенного им на волю? Если он так настоятельно просит, то дело действительно важно и серьёзно, и если ты позволишь, Иван Иванович, то я охотно сейчас же выслушаю его, — закончил он, обращаясь к брату.

— Выслушай его, — нетерпеливо ответил обер-камергер, — но только пусть он говорит покороче, так как в самом деле осталось очень мало времени до выхода — государыня уже одета.

По его знаку камердинер ввёл в комнату Евреинова, за которым следовала и Анна. Она была немного бледнее обыкновенного, сказались последствия беспокойно проведённых дня и ночи, её большие глаза горели и были пытливо устремлены на обоих сановников.

Евреинов подошёл к братьям Шуваловым, низко поклонился и поцеловал край их платья, Анна же осталась стоять возле дверей.

— Ну, Михаил Петрович, что там у тебя? Что-нибудь важное? — спросил Александр Шувалов. — Я рассержусь, если ты последовал сюда за мной и обеспокоил не по неотложному делу.

— Дело весьма настоятельное, — ответил Евреинов. — В моём доме приключилась скверная история. Молодой голштинский дворянин, прибывший ко мне третьего дня, поссорился у меня в гостинице с секретарём английского посольства; они вышли на улицу и дрались вблизи моего дома. Как ни торопился я, но не мог помешать им. Голштинец был арестован патрулём, и вот поэтому-то, памятуя о ваших и вашего отца милостях ко мне, я и явился сюда просить вас, ваше превосходительство, не давать дурного оборота делу и не причинять зла моему заведению. Барон Ревентлов был невиновен и был вызван на ссору своим противником. Я могу подтвердить это клятвой и нарочно привёл сюда мою дочь Анну, которая может засвидетельствовать, что никто из нас не дал повода к дуэли.

— Да, ваше превосходительство, я свидетельствую это! — воскликнула Анна, робко прислушивавшаяся к словам своего отца. — Всё шло у нас мирно и тихо, как и всегда, англичанин же был дерзок и заносчив, он хотел поцеловать меня, — добавила она с сильным румянцем, — а тот немец, наш гость, защитил меня, и не следует это ставить ему в вину и наказывать его за это, — сказала она умоляюще, но вместе и с вызовом. — Наша всемогущая государыня императрица не пожелает этого, и если нужно, то я сама пойду к ней, брошусь ей в ноги и расскажу, как всё это произошло. Ведь она — тоже женщина, она поверит мне. Она не поставит в вину нашему гостю... и моему батюшке того, в чём виноват был только англичанин и за что он поделом наказан...

— Твой приход как раз кстати, — сказал Александр Шувалов, хлопая по плечу Евреинова. — Не беспокойся, Михаил Петрович, тебе ничего не будет. Ведь я знаю, что ты добропорядочный подданный, не пойдёшь против воли государыни.

— Никогда... ваше сиятельство! — воскликнул Евреинов, кладя руку на сердце.

— А что касается твоего гостя, столь рыцарски защитившего твою дочь, то ему тоже ничего не будет, — продолжал Александр Шувалов. — Я уже говорил здесь с братом Иваном Ивановичем по этому поводу, и мне очень приятно было выслушать также и твоё показание... Если это облегчит дело, — сказал он, обращаясь к своему двоюродному брату, — расскажи государыне то, что вот они показывают.

Между тем обер-камергер весь ушёл в созерцание девушки, такой прелестной, что пред нею терялись самые ослепительные придворные красавицы.

— Да, да, это ещё больше облегчит дело, — машинально повторил он слова брата, не спуская своего взора с Анны. — Я скажу об этом государыне. Вы можете быть вполне спокойны, что это останется без последствий. Ведь и сам я, — прибавил он, — едва ли поступил бы иначе, чем этот иностранец, когда дело коснулось бы защиты девушки... дочери столь преданного нашему дому человека.

— О, благодарю вас, тысячу раз благодарю вас, ваше высокопревосходительство, — воскликнула Анна с улыбкой и, просияв, приблизилась к обер-камергеру и быстро поцеловала ему руку.

Иван Иванович почувствовал прикосновение её тёплых губ к руке, и румянец на минуту залил всё его лицо, и взор затуманился.

— Ну, к чему это! — живо воскликнул он. — Ведь ты не крепостная наша, а к свободной девушке даже самый знатный сановник должен относиться учтиво, как рыцарь.

Он стиснул руку девушки и, нагнувшись, запечатлел на ней долгий поцелуй.

Девушка смутилась и, краснея, отступила назад, в то время как сам Евреинов рассыпался в благодарностях пред Александром Шуваловым.

Издали донёсся грохот пушечных выстрелов.

Иван Шувалов испуганно вздрогнул.

— Господи Боже! Вот и полки уже выступили из казарм; нельзя терять ни минуты! — воскликнул он.

С этими словами он торопливо позвонил, и в комнату вошли слуги. Александр Шувалов повёл Евреинова с дочерью, и Иван Иванович Шувалов, не отрываясь, проводил их взглядом до самых дверей. Когда последние закрылись за ними, камердинер снял халат со своего господина и помог ему облачиться в расшитый золотом парадный мундир, на котором сверкали бриллиантами высшие ордена. Затем камердинер перекинул через его плечо ленту и передал ему изящную шпагу, эфес которой был усыпан великолепными камнями, переливавшимися всеми цветами радуги.

Иван Иванович бросил на себя последний взгляд в зеркало, отразившее его блестящую фигуру, и задумчиво и тихо сказал:

— Начинается служба... Тяжёлое бремя лежит на моих плечах... Глупцы, они склоняются предо мною в прах и не видят этого... А моё сердце жаждет тепла, счастья, и в этот миг я чувствую страстное желание пожертвовать всем блеском тщеславия ради пьянящего мига свободы!..

Шувалов кивнул. Камердинер подал ему золочёный обер-камергерский жезл, на вершине которого красовалась усеянная бриллиантами государственная корона; лакеи распахнули пред Шуваловым дверь в китайскую комнату, и он проследовал рядом дивных апартаментов до итальянской комнаты, на пороге которой его встретило всё собравшееся там общество. Тут были высшие должностные чины и придворные всех рангов, которые низко склонялись пред фаворитом, умильно выжидая от него благосклонного взора.

Шувалов еле заметным кивком головы ответил на приветствия и равнодушно пошёл мимо склонённых голов, направляясь по устланному толстыми персидскими коврами коридору к большим приёмным залам императрицы, куда блестящим павлиньим хвостом за ним последовало всё общество.

Глава пятнадцатая

Брокдорф проснулся от своих золотых, хотя и довольно спутанных, грёз далеко за полдень. Он не сразу сообразил, где он и что с ним, и только через некоторое время мог постепенно припомнить события прошедшего вечера. Затем он встал и отправился в комнату своего спутника, чтобы рассказать ему о, том, что с ним вчера приключилось. Но, к его величайшему удивлению, комната была пуста, а кровать — не смята.

— Что за чёрт? Куда это угораздило Ревентлова пропасть на целую ночь в Петербурге, которого он вовсе не знает? Куда он мог провалиться? Уж не случилось ли с ним какого-либо несчастья? Или же и ему посчастливилось, как и мне, встретить какую-либо влиятельную особу? Может быть, он...

Брокдорф замолчал и с недовольным видом уставился в пространство; мысль, что молодой человек мог натолкнуться на такое же счастливое приключение, которое могло окончиться для него так же удачно, казалась для него несравненно более неприятной, чем предположение о каком-либо постигшем его несчастье.

Когда погруженный в свои размышления Брокдорф вернулся в свою комнату и только что было собрался позвонить, чтобы осведомиться, не знают ли чего-нибудь в доме о таинственном исчезновении его приятеля, дверь вдруг осторожно открылась, и в комнату с низким поклоном вошёл Завулон Хитрый и тотчас заговорил:

— Надеюсь, что не слишком рано побеспокоил высокорожденного господина барона; но я явился с хорошими новостями; правда, имеется также и одна плохая, но хорошие важнее, — прибавил он, с удивлением осматривая Брокдорфа и не будучи в силах сдержать насмешливую улыбку.

В самом деле, голштинский дворянин выглядел более чем странно. Платье, которое вчера он не успел снять, было всё измято, а растрёпанный парик, с каркасом из медной проволоки, съехал набок.

Брокдорф, заметив удивление еврея, кинул взгляд в зеркало и даже зажмурился в первый момент от своего изображения. Затем, смеясь, снял парик и сказал с притворной небрежностью:

— Вчера я поздно вернулся домой и заснул не раздеваясь — уж очень весело провёл время... Мы с генерал-лейтенантом Петром Шуваловым здорово наужинались!

Завулон был опять поражён до последней степени; но на этот раз в его удивлении уже не было иронии.

— Господин барон, — воскликнул он, — вы изволили ужинать с его превосходительством Петром Шуваловым, начальником всей артиллерии?

— С ним самим.

— Да как же вы попали в его общество? Ведь он держится ещё недоступнее, чем его брат, начальник Тайной канцелярии, и даже чем его двоюродный брат Иван Иванович? Вы ничего не говорили мне вчера, что знакомы с генералом Шуваловым!

— Да вчера я ещё и не был знаком. Но что тут такого особенного? Встречаешься, знакомишься — в порядочном обществе, между дворянами это делается очень просто. Я хотел немножко поразвлечься и навестил двух очень интересных и очень хорошеньких дам, сестёр Рейфенштейн ..

— Сестёр Рейфенштейн! — воскликнул Завулон, который испытывал всё большее и большее удивление. — Вы были у девицы Марии Рейфенштейн?

— Вы знаете её? Да, я был там и встретил у сестёр генерала Шувалова. Он мне очень понравился, и я надеюсь, что мы станем с ним добрыми приятелями.

— Ну, а кто же ввёл вас в дом к девицам Рейфенштейн, которых ещё вчера вы не знали? — продолжал допытываться Завулон Хитрый.

— Некий немец, с которым я встретился в гостинице, — ответил Брокдорф. — Кажется, в России только и живут, что немцы! Это некто господин Браун.

— Господин Браун? — сказал Завулон, и в его мудрых глазах скользнула какая-то затаённая мысль. — Я знаю его. А известно ли вам, господин барон, что господа Шуваловы, эти выдающиеся и заслуженные сановники, не очень-то... Ну, как бы это сказать?.. Ну, просто... они не принадлежат к числу друзей его императорского высочества великого князя? Ведь при дворе существуют разные партии, дружба и неприязнь которых скрыты от такого бедного еврея, как я. Но всем в Петербурге известно, что его императорское высочество великий князь недружелюбно расположен к господам Шуваловым, и уверяют даже, что из-за этого неоднократно происходили маленькие неприятности между великим князем и государыней императрицей. Таким образом, если вы желаете поступить на службу к великому князю, то...

— То это не помешает мне остаться добрым приятелем Петра Ивановича Шувалова, который, между прочим, обещал мне, что постарается во всех отношениях помочь мне устроиться в Петербурге, потому что дворяне неизменно должны оказывать друг другу взаимную поддержку.

— Это великолепно, это очень хорошо! Если вам удастся сойтись с генералом Петром Шуваловым, а через него добиться расположения также его брата Александра и Ивана Ивановича, то это окажет вам при дворе значительную поддержку. Я уже предвижу, как вы подниметесь всё выше и выше по лестнице почестей и отличий, пока не доберётесь до той высоты, которая приличествует вашим выдающимся качествам. Надеюсь, что тогда вы не забудете меня, который первый приветствовал вашу милость в столице России!

Брокдорф согласно кивнул головой, а затем принялся доставать новую манишку, обшитую кружевами, и стал надевать на себя не без кокетства.

— Тем более я счастлив, — продолжал Завулон, — что могу принести вам приятное известие: его императорское высочество — я имел честь ещё сегодня утром быть у его Высочества, чтобы доставить великолепное охотничье ружьё, выписанное мною из Германии; при этом случае я и имел возможность рассказать о вашем прибытии — так вот его высочество изъявил согласие принять вас после церемонии водосвятия. Это достопримечательное зрелище, на котором бывает во всём своём блеске русский двор.

— Великий князь согласен принять меня? — воскликнул Брокдорф, и при этом известии с него слетело всё его надменное, снисходительное равнодушие и грубые узловатые руки, которыми он завязывал бант галстука, заметно задрожали.

— Да, как я имел честь уже сообщить вам, его высочество хочет принять вас сейчас же после водосвятия. Его высочество был очень обрадован известием о вашем прибытии. Если вы позволите мне проводить вас на водосвятие, то вы будете иметь случай увидеть великого князя и весь двор ещё до представления, хотя и издали.

— Ну, конечно, конечно! — воскликнул Брокдорф. — Я сам горю желанием представиться его высочеству. Поэтому завтра зайдите ко мне возможно раньше и помогите мне привести в порядок мой парадный туалет. Ещё раз благодарю вас за эту приятную новость!

— Я всегда всей душою рад служить вашей милости! — поклонившись, произнёс еврей.

Между тем Брокдорф продолжал:

— Если я не ошибаюсь, вы говорили что-то о какой-то печальной новости?

— Вас сопровождал молодой голштинский дворянин...

— Фон Ревентлов? — воскликнул Брокдорф. — Да, мы расстались с ним вчера вечером — он исчез, его комната пуста, и я не знаю, куда он провалился.

— Вы очень дружны с ним? — тихо спросил Завулон. — Может быть, он даже ваш родственник?

— Вовсе нет, — ответил фон Брокдорф с некоторым смущением. — Я случайно встретился с ним у заставы — ну, и взял его под своё покровительство! — добавил он, громко расхохотавшись.

— Ну, так вот, — продолжал Завулон, — фон Ревентлов арестован и сидит в крепости — я узнал это от Евреинова, с которым имел случай поговорить, пред тем как подняться сюда.

— Арестован? Сидит в крепости? Да за что?

— Потому что он дрался на дуэли с секретарём английского посольства. Государыня строго преследует дуэли, и возможно, что господину фон Ревентлову придётся сильно поплатиться за свою горячность. Евреинов страшно огорчён, ведь ссора произошла в его гостинице. Он будет просить Александра Ивановича Шувалова, который покровительствует его семейству, как-нибудь уладить эту историю. Но вот что приходит мне в голову: раз вы, ваша милость, подружились с Петром Ивановичем Шуваловым, то, быть может, вы скажете ему словечко, чтобы избавить вашего молодого соотечественника от немилости императрицы?

— Да подите вы к чёрту! — воскликнул Брокдорф. — Неужели вы думаете, что я собираюсь начать свою карьеру в Петербурге с того, что стану заступаться за наделавшего глупостей юнца, которого до сего времени даже и не видал никогда в жизни? Воля её величества для меня священна, — сказал он с низким поклоном, словно желая выразить всё то благоговение, которое охватило его при упоминании даже имени императрицы. — Раз Ревентлов оказался таким болваном, раз он так мало думает, что рискует поступать наперекор монаршей воле, то пусть сам и несёт ответственность за последствия. Мне нужно позаботиться о себе самом, так что я постараюсь воздержаться от того, чтобы совать нос в чужие дела. По счастью, у меня нет с ним ничего общего, а если мы случайно и встретились здесь, то никто не может поставить мне это в вину.

— То, что вы говорите, господин барон, очень умно, — ответил Завулон с еле заметной иронией, — и я собирался осмелиться дать вам такой же самый совет. Но я боялся, что рыцарское сочувствие к земляку-дворянину окажется в вас сильнее голоса рассудка и что вы отвергнете мой совет.

— К чёрту всякие рыцарские чувства! Запрещаю вам рассказывать, что я знаком с этим Ревентловом. Я рад, что, отказываясь заступаться за него, избегаю немилости императрицы, которая, как мне говорил генерал Шувалов, и без того не любит голштинцев.

— А, так, значит... Это сказал вам его превосходительство? Значит, ему известно, что вы вызваны сюда его императорским высочеством? — сказал еврей дрожащим голосом, причём его лицо даже побледнело.

Брокдорф понял, что волнение увлекло его на границы такой нескромности, которая могла повлечь за собой при этом дворе весьма печальные последствия, и поспешил сказать:

— Нет, нет, он просто упомянул мне случайно в разговоре, что императрица не любит, чтобы великий князь занимался чересчур много своими наследственными землями и немецкими подданными. Разумеется, совсем другое дело, когда это проявляется по отношению к почтенным, заслуживающим всякого доверия личностям.

Барон замолчал и потупился под проницательным, пытливым взглядом еврея — как бы там ни было, а он дошёл до той опасной границы, за которой ему виделись ужасные сибирские тундры.

Наконец он с неудовольствием воскликнул:

- Ну, да оставим этого Ревентлова! Ещё раз запрещаю вам упоминать о том, что вы видали его в моём обществе. А теперь давайте-ка пересмотрим запас моих платьев. Мне хотелось бы быть завтра одетым как можно лучше! Если чего-либо не хватает, нужно будет купить.

Завулон с готовностью откликнулся на предложение барона. Оказалось, что не хватало лишь кое-каких мелочей, и, получив от Брокдорфа деньги, еврей направился к выходу.

— Так помните же, приходите завтра пораньше! — сказал Брокдорф.

Глава шестнадцатая

На следующий день Брокдорф задолго до начала водосвятия отправился на церемонию вместе с Завулоном.

Все улицы, выходившие на Неву, были полны народа, стремившегося на иордань.

Еврей не возобновлял обеспокоившего его накануне разговора, но, казалось, продолжал серьёзно раздумывать над ним; однако он всё же отвечал на вопросы Брокдорфа и объяснял ему детали развертывавшегося пред ними удивительного зрелища.

Вся набережная и лёд Невы были усеяны густой толпой, только у левого берега был оставлен широкий проход, через который следовали прибывавшие войска и должен был пройти крестный ход. Вплоть до Василеостровской набережной река представляла собою сплошное море человеческих голов, а со всех сторон стекались с барабанным боем и музыкой полки. Через Невский мост с Васильевского острова шли кадеты, с проспекта тянулись кавалергарды и Конногвардейский полк, приближались расквартированные в местных казармах полки гвардейской пехоты, Преображенский и Измайловский полки. Все эти войска, которые располагались на льду направо и налево от Адмиралтейства и от Зимнего дворца, представляли собою необыкновенно пышное, красочное зрелище: кирасы кавалергардов с султанами из перьев ослепительно сверкали в лучах солнца, рослые, недвижимо вытянувшиеся фигуры солдат, одетых в просторные мундиры белого, тёмно-зелёного и пурпурного цвета, казались образцом военной выправки.

На льду против дворца было сооружено восьмиугольное строение, крытое золочёным куполом, поддерживаемым восемью колоннами. Внутри эта временная часовня, равно как и часть льда, непосредственно прилегавшая к ней, была застлана положенными в несколько рядов драгоценными персидскими коврами. Непокрытым оставалось только четырёхугольное место посредине, где в толстом льду было прорублено крестообразное отверстие. В это отверстие была опущена лестница, прикреплённая к краю льда массивными, железными крюками.

Фасад Зимнего дворца загораживала трибуна, в высоту она достигала второго этажа, а в длину — посредством украшенных зелёными ёлками мостков — сообщалась с восьмиугольной часовней. Окна дворца служили выходами на трибуну. Трибуну окружала низенькая галерейка, которая была выстлана, равно как и пол самой трибуны, ярко-красным сукном и украшена богатыми золочёными украшениями. Кроме того, перильца были увешаны самыми дорогими, яркими восточными коврами. И вся эта пышность, раскинувшаяся на фоне далёкой снежной равнины, войска с развевающимися знамёнами, опьяняющая музыка и блестевшие на солнце золотые купола церквей и дворцов — всё это казалось страницей из какой-то волшебной сказки и могло очаровать даже Брокдорфа, преисполненного сугубо реальными честолюбивыми планами и замыслами.

Вдруг зазвонили колокола на колокольне собора Петра и Павла — ив ответ на их звучный, далеко вокруг разносившийся перезвон ответили все остальные колокола города, посылая в ясный, чистый морозный воздух своё разноголосое пение. В то же время со стороны Невского проспекта, сквозь проход, расчищенный среди толпы, показалось начало длинной процессии, направляющейся к Зимнему дворцу. При приближении её люди глубоко кланялись, а часть — прямо-таки бросалась на колени в снег. Во главе процессии двигался полуэскадрон конной гвардии с развевающимися султанами на шапках; затем следовала поставленная на полозья придворная карета, запряжённая парой лошадей, в которой ехал императорский церемониймейстер.

Затем следовали певчие и длинный крестный ход. Тотчас за последним шёл высокопреосвященный.

Архиепископу Феофану было лет шестьдесят; совершенно седой, с ниспадавшей на грудь белой бородой, с тонкими чертами здорового, по-юношески свежего лица, с большими, тёмными, пламенными глазами, он строго и повелительно взирал на падавшую ниц толпу, благословляя время от времени золотым крестом, богато усеянным драгоценными камнями.

За архиепископом шли другие высшие чины белого и чёрного духовенства. Среди последнего можно было видеть и отца Филарета.

Среди самых молодых послушников шёл и Потёмкин. Он безучастно смотрел на толпу, и, по всем признакам, его очень мало трогали все выражения уважения, выказываемого народом священнослужителям. Казалось, что всё это зрелище приобрело для него интерес только тогда, когда пред его взором предстали ряды пешей и конной гвардии и когда при приближении процессии к Адмиралтейству звуки военной музыки смешались с колокольным звоном.

В тот самый момент, когда процессия поравнялась с Зимним дворцом, окна, выходившие на трибуны, распахнулись, и из среднего вышла императрица Елизавета Петровна и заняла назначенное по церемониалу место. Справа от императрицы и на шаг сзади неё стал великий князь Пётр Фёдорович; он был в мундире русских кирасир, и по его отполированному панцирю шла голубая лента и сверкал алмазами орден святого Андрея Первозванного.

Великому князю было в то время двадцать четыре года, его фигура отличалась стройностью и правильностью. Волосы были по военному уставу того времени завиты боковыми локонами и снабжены подвитым тупеем. Узкое лицо благородных очертаний было сильно побито оспой и по временам искажалось нервным тиком. Большие, широко раскрытые глаза под густыми бровями могли бы показаться прекрасными, если бы их не портила недоверчивая подозрительность взгляда; по временам в выражении его лица и глаз проскальзывали чисто детское упрямство и своеволие. В его манере держать себя, которой нельзя было отказать в известном прирождённом достоинстве и грации, чувствовались какая-то натянутость и неуверенность, мало соответствующие его высокому положению.

Слева от императрицы, точно так же оставаясь на расстоянии одного шага сзади, шла супруга великого князя Екатерина Алексеевна, урождённая принцесса София Августа Ангальт-Цербстская. Великой княгине было в то время двадцать три года; она очаровывала всех какой-то особой грациозной прелестью. Ростом она была несколько меньше, чем императрица Елизавета Петровна, но очень стройна и гибка, и пышные формы с ещё большим изяществом подчёркивались русским костюмом, в который, как и императрица, она была одета. Её тёмно-русые волосы были заплетены в тяжёлые косы и окружали голову круглым венцом, подколотым к бархатному берету, усеянному драгоценными камнями; тонкое лицо с высоким широким лбом, с несколько приплюснутым носом и полными красными губами было трогательно, нежно, так что обыкновенно великую княгиню считали гораздо моложе, чем она была на самом деле. Глаза её не были особенно большими, но зато такой прекрасной синевы и так выразительны, что казалось, не надо слов, чтобы понять её. Впрочем, в данный момент её взор был потуплен — она вся была преисполнена только почтения к императрице, шествовавшей впереди. Руки Екатерины Алексеевны были скрещены на тёмно-красной ленте ордена святой Екатерины, ниспадавшей ей на грудь. Она робко, почти застенчиво шла за императрицей, гордо и повелительно направлявшейся к концу трибуны.

Непосредственно за её величеством и их высочествами следовал Иван Шувалов, а позади — все высшие должностные чины государства, во главе с великим канцлером и фельдмаршалом графом Алексеем Петровичем Бестужевым-Рюминым, шестидесятилетним стариком с умным, лукавым лицом и несколько сгорбленным станом. Далее шли оба брата Разумовские: Алексей Григорьевич, бывший фаворит императрицы, который, несмотря на то что императрица перестала питать к нему нежные чувства, всё же не потерял её доверия и голос которого всё ещё оставался решающим во всех важных моментах; затем его младший брат — Кирилл Григорьевич, гетман Малороссии, которому в то время было лишь двадцать четыре года и на лице которого ещё отражалась беззаботная весёлость его жизнерадостного характера. Рядом с Бестужевым шёл граф Михаил Воронцов, вице-канцлер и министр иностранных дел, человек лет сорока с холодным и гордым, но умным лицом; около Воронцова шли Пётр Иванович и Александр Иванович Шуваловы.

Императрица с приближёнными выходила на трибуну из среднего окна, но тут распахнулись также и все остальные окна и оттуда высыпала целая туча придворных дам, кавалеров и лейб-офицеров всех чинов; всё это сверкало золотым шитьём, перьями и драгоценными камнями, создавай императрице такой фон, какого не было ни у одного другого монарха Европы. С верков крепости загрохотали пушки, и вся собравшаяся масса народа приветствовала повелительницу обширнейшей монархии громкими радостными возгласами «ура».

Когда императрица появилась на трибуне, крестный ход остановился и вся торжественная процессия направилась к восьмиугольной сени. Проходя мимо императорской трибуны, архиепископ высоко поднял руки и благословил императрицу, которая подошла к самому краю трибуны и почтительно ответила ему низким поклоном — при чём народ снова разразился громкими ликующими криками, почти заглушившими грохот пушек и звон колоколов.

Архиепископ вошёл под иорданскую сень, и тотчас началось богослужение, сопровождаемое дивным пением хора.

Теперь вся необозримая толпа народа погрузилась в глубокое, торжественное молчание.

Архиепископ подошёл к иордани и тихим голосом произнёс молитву, освящающую воду; поддерживаемый двумя архиереями, он спустился на несколько ступеней по лестнице в прорубь и троекратно погрузил крест; затем он окропил освящённой водой полковые знамёна, которые были склонены над иорданью. С верков крепости снова загремел салют.

Во время водосвятия императрица стояла, благоговейно опустив голову; великая княгиня подалась несколько вперёд, и её живые глаза с набожностью следили за совершением обряда; весь двор согласовался с поведением императрицы; только великий князь стоял с высоко поднятой головой, не оборачиваясь к иордани, и рассеянно, с умышленно подчёркнутой небрежностью обводил взором собравшуюся вокруг толпу.

— Посмотрите, — сказал совсем тихо Завулон Хитрый, которому удалось вместе с Брокдорфом протиснуться к самой трибуне, — как неумно со стороны великого князя, что он не преклоняет головы в такую священную минуту! Вы посмотрите, как благоговейно стоит великая княгиня Екатерина Алексеевна! Ведь на эту трибуну обращены все глаза, и народ никогда не перестанет видеть в великом князе чужого, если он будет выказывать такое равнодушие к религии!

— Ну, вот ещё! Зачем станет такой могущественный повелитель возиться с какими-то церемониями? Что ему до них? Эти варвары должны быть счастливы, что ими будет управлять немецкий принц! — воскликнул Брокдорф.

И ещё одни глаза, не отрываясь, были устремлены на трибуну. Это были глаза Потёмкина, который стоял в последнем ряду духовенства, окружавшего архиепископа. Но молодой послушник смотрел не на надменную осанку великого князя, не на пышность парчовой мантии и бесчисленные драгоценности императрицы, не на великолепие блестящей свиты придворных — он видел только грациозную фигурку и овеянное нежным сиянием розовое лицо великой княгини, видел только её ясные глаза, которые взирали с задумчивостью и смирением и в то же время с какой-то беспокойной, вопрошающей пытливостью.

Потёмкин впервые видел великую княгиню, и её образ глубоко поразил его сердце. Среди всего этого великолепия и прелести она казалась ему самой великолепной и самой прелестной, она казалась ему драгоценнее всех этих драгоценностей, всего этого золота, прекраснее радужных отсветов на снегу. Его сердце было готово разорваться от радостного волнения, и сейчас же оно снова сжималось в болезненной судороге при мысли о том, что вся эта красота, всё это очарование находятся от него на недоступной высоте земного могущества и величия, что взгляд этих прекрасных очей, так глубоко взволновавших его душу, привык смотреть на блестящую свиту придворных, на сверкавшие золотым шитьём полки, на всех этих красивых и гордых офицеров, тогда как он, Потёмкин, — простой черноризец, стоящий в последнем ряду духовенства, среди ничтожных безвестных послушников. И его руки сжимались в кулаки в просторных рукавах монашеского одеяния, тогда как его товарищи смиренно начинали петь второе песнопение.

Уверяют, будто упорный, неотвязчивый взгляд человека обладает магнетической силой. Было ли это следствием подобной таинственной силы или случайностью, но взгляд великой княгини медленно, задумчиво заскользил от архиепископа по рядам окружавшего его духовенства, остановился на Потёмкине и, казалось, залюбовался его красивым, смелым лицом. Потёмкин ощутил этот взгляд всем существом, почти как физическое прикосновение; он весь задрожал, кровь буйным потоком прихлынула у него к голове. Всё вокруг него исчезло — он видел только обращённый на него взор царственной женщины и невольным движением поднял кверху руки, словно о чём-то умоляя или заклиная её, словно желая схватить и притянуть к себе это сверкающее неземной прелестью видение.

В этот момент церемония окончилась, архиепископ поднял крест к императорской трибуне, Елизавета Петровна благоговейно приложилась к нему и затем отвернулась, чтобы возвратиться во дворец. Великая княгиня последовала за ней, но ещё раз пред тем, как окончательно скрыться, обернулась к неотрывно смотревшему на неё Потёмкину. Затем трибуна опустела, золотой рой придворных бросился вслед за императрицей, и окна захлопнулись.

Карета архиепископа подъехала к иорданской сени, высокопреосвященный сел в неё и в сопровождении белого и чёрного духовенства отправился той же медленной и торжественной процессией к Александро-Невской лавре. Потёмкин шёл около отца Филарета, погруженный в свои грёзы.

— Да благословит Господь императрицу, — сказал гигант-монах, положив руку на плечо юного послушника, — и да ниспошлёт Он ей долголетие, ибо от великого князя не приходится ждать блага для православной веры! Разве ты не обратил внимания, как равнодушно он посматривал на водосвятие и как он еле-еле мотнул головой, когда преосвященный поднял святой крест? Вот его супруга — это другое дело. Как смиренна и как благоговейна она! Правда, в ней нет ни капли русской крови, но я с большим удовольствием увидел бы её правительницей, чем этого великого князя, хотя он по своей матери и происходит из дома наших исконных царей. Но он — сердцем иностранец, иностранец всем складом мыслей и верою.

— Императрица, — глухо пробормотал про себя Потёмкин, — самодержавная императрица и бедный монах, у которого на поясе даже нет меча, чтобы добыть себе славу и почести!

Горький смех сорвался с его уст, и он грустно поник головой.

Глава семнадцатая

Императрица отправилась в Большой тронный зал, на стенах которого, богато изукрашенных позолотой и резьбою, были развешаны портреты в натуральную величину Петра I, его супруги Екатерины, Петра II и императрицы Анны. Но малейший след регентства правительницы Анны Леопольдовны и краткого царствования её сына, юного императора Иоанна VI, был так же изглажен, как по всей империи тщательно отбирались монеты с портретом этого юного царя, лишившегося престола ещё в колыбели.

Императрица остановилась около ступеней трона, но не поднялась, великий князь и великая княгиня стояли около неё; вблизи них находился Иван Шувалов, ожидая повелений государыни, взиравшей на пышный полукруг свиты. Непосредственно перед государыней стояли канцлер граф Бестужев и оба графа Разумовские, а затем красовался целый цветник придворных дам, сплошь одетых в русские костюмы. Всё это был цвет юности и красоты; только в первом ряду можно было заметить двух молодых девушек, лица которых казались сплошным контрастом с остальными, свежими и миловидными.

Одна из них была Ядвига Бирон, дочь Эрнеста Иоганна Бирона, могущественного фаворита Анны Иоанновны, регента Российского государства, возложившего на свою главу герцогскую корону Курляндии. После смерти императрицы Анны правительница Анна Леопольдовна свергнула его с власти высот и осудила на смертную казнь, но, помиловав, сослала в Сибирь. Елизавета Петровна при своём восшествии на престол не вернула этого, бывшего когда-то столь могущественным, человека из ссылки, но зато зачислила его дочь в свою свиту и отличила её особой милостью, словно желая этим возместить ей печальную судьбу её отца и семейства. Ядвига Бирон, от рождения горбатая, не была уродлива, но черты её лица отличались скорее мужской строгостью, чем женственной миловидностью, нежная, матовая кожа подчёркивала красоту тёмных глаз, но они сверкали затаённой злобностью, а на тонких, нежных устах постоянно играла какая-то жёсткая, насмешливая улыбка.

Рядом с нею стояла графиня Елизавета Романовна Воронцова, племянница вице-канцлера Воронцова. Она была хорошего роста, но отдельные части её поражавшего худобой тела плохо гармонировали между собой, и её от природы длинные, худые руки казались благодаря этому ещё несоразмернее. Длинная шея и угловатые плечи делали её старше своих лет. Худое, бледное лицо с приплюснутым лбом и выдающимися скулами украшали большие, несколько раскосые глаза, страстные и прекрасные.

Сзади великого князя стояли оба дежурных камергера — Лев Александрович Нарышкин и Сергей Семёнович Салтыков, оба — отпрыски стариннейших и знатнейших русских родов, так как Наталья Кирилловна Нарышкина была матерью Петра Великого, а Прасковья Фёдоровна Салтыкова — супругой Иоанна V, соправителя Петра Великого, и матерью императрицы Анны Иоанновны.

Камергерам великого князя было не более двадцати трёх лет; оба они были одинаково красивы и элегантны, но в то же время — совершенно не похожи друг на друга.

Лев Нарышкин был образцом искромётной весёлости; его свежее, благодушное, почти детское лицо, карие, оживлённо бегавшие по сторонам глаза и шаловливые губы, казалось, только с большим трудом, и то из уважения к присутствию императрицы, сдерживали готовую сорваться озорную шутку.

Наоборот, Сергей Салтыков всем своим внешним видом и манерами выказывал холодную, гордую замкнутость; его благородное лицо с греческим профилем было бледно, тёмные глаза, казалось, постоянно смотрели свысока, и всё-таки за этой холодностью, за этой сдержанностью чувствовалась бездна пламенной страстности. Это была одна из тех натур, которыми в особенности увлекаются женщины, чувствующие, что тут кроется какая-то тайна; разгадать последнюю всегда лестно женскому самолюбию, а результатом этого любопытства является страсть.

Позади великой княгини стояли её обер-гофмейстер и первая статс-дама, муж и жена Чоглоковы. Ему было лет под сорок; у него было некрасивое, довольно простое лицо, которому, однако, нельзя было отказать в известном добродушии. Его жене было лет двадцать восемь — тридцать; она была отлично сложена и отличалась приятной полнотой, правильные черты лица отражали какую-то смесь льстивости, хитрости и ревностной услужливости.

Все эти разнородные группы, окружавшие царскую фамилию, стояли неподвижно и с виду безучастно, как бы отдавая всё своё внимание одной только императрице. Но при внимательном наблюдении можно было заметить, что великий князь неоднократно бросал на Ядвигу Бирон многозначительные взгляды, а она в ответ на это каждый раз потуплялась, не упуская в то же время случая послать Петру Фёдоровичу беглый взгляд, в котором проглядывало наполовину шаловливое согласие, наполовину — нежное предупреждение о необходимости соблюдать осторожность, что каждый раз придавало её умному лицу какое-то пикантное очарование.

Совершенно такой же обмен взглядами можно было бы поймать между великой княгиней и обоими камергерами её супруга. Каждый раз, когда она взглядывала на Льва Нарышкина, его губы вздрагивали ещё насмешливее и веселее; при этом он со значением переводил взгляд на кого-нибудь из придворных, словно желая обратить внимание на какую-либо особенность во внешнем виде его или намекая на связанный с данной личностью анекдот; и эта мимическая игра так смешила великую княгиню, что по временам ей только с величайшим трудом удавалось сохранить серьёзное выражение лица.

Что касается Сергея Салтыкова, то он смотрел на великую княгиню с такой затаённой мольбой, с такой грустью и упрёком, что она торопливо отводила от него свой взгляд, причём нередко на её щёки набегала краска.

Но если самим переглядывавшимся и казалось, что их разговор мимикой и глазами оставался совершенно незамеченным, то на самом деле от острой проницательности придворных не ускользало ничего, и по этому поводу кое-кто уже успел обменяться рядом беглых замечаний.

Императрица принялась обходить собравшихся, как и всегда, её вниманием оказались почтены только немногие избранные лица.

В сопровождении обер-камергера она подошла к представителям иноземных государств, стоявшим впереди придворных, и, прямо направившись к маркизу де Лопиталю, при гробовом молчании присутствующих сказала своим звучным, грудным голосом:

— Я очень рада видеть вас, маркиз, потому что всегда рада видеть своих друзей, а смею надеяться, что ваш двор принадлежит к числу таковых.

Маркиз бросил Ивану Ивановичу Шувалову благодарный взгляд и ответил с глубоким поклоном:

— Я в восторге, ваше величество, от столь милостивого замечания, которое даёт мне случай исполнить наипочётнейшую обязанность, передать по приказанию моего всемилостивейшего повелителя уверения в особенной дружбе к великой монархине России.

Императрица милостиво кивнула, причём по её губам скользнула лёгкая насмешливая улыбка, не укрывшаяся от маркиза и заставившая его бросить тревожно-вопросительный взгляд на Ивана Шувалова.

— Прошу вас, — сказала императрица, — передать его величеству королю мою благодарность за его внимание. Я знаю дружественное расположение вашего государя и верю, что вся французская нация одушевлена такими же чувствами к России. Тем не менее, — продолжала она, нахмуривая брови, — трудно верить в продолжительность дружественных чувств со стороны такого государя, который вступает в тесный союз с лицами, не упускающими случая нанести мне оскорбление.

— Я не понимаю, — не без замешательства сказал маркиз, — что подразумеваете вы под этим, ваше величество. Вы можете быть уверены, что малейшее оскорбление, нанесённое высокому другу моего повелителя, встретит взрыв негодования как при французском дворе, так и во всей Франции.

— Я имею в виду прусского короля, маркиз, — строго и холодно ответила Елизавета. — Несмотря на то что он является другом и союзником Франции, он не упускает случая оскорбить меня. Разумеется, я не имею оснований сожалеть о его враждебном отношении ко мне, потому что он — очень дурной государь, не боящийся Божьего гнева и высмеивающий всё святое. И если он и изощряет на мне злобность своего острого языка, то я только разделяю участь святых — пожалуй, даже Самого Всемогущего. Но так или иначе, а нельзя не пожалеть, что он остаётся другом моих друзей.

Не успел маркиз де Лопиталь ответить на этот внезапный и неожиданный выпад, как императрица обратилась к стоявшему рядом с ним графу Эстергази, австрийскому послу, высокому, стройному мужчине лет сорока с гордым взглядом, одетому в пышный, расшитый золотой нитью мундир венгерского магната с зелёной лентой ордена святого Стефана; прислушиваясь к разговору с французским послом, он только самодовольно поглаживал свои холёные усы.

Императрица сказала ему несколько любезных слов и быстро прошла далее к английскому послу Гью Диккенсу, очень пожилому мужчине с умным, но несколько бледным и болезненным лицом, стоявшему в сравнительно скромной придворной одежде около графа Эстергази.

Елизавета милостиво кивнула ему головой и словно случайно отступила на несколько шагов в сторону, чем вынудила посла Великобритании последовать за ней; таким образом оба они оказались в стороне от остальных лиц.

— Я с сожалением узнала, — сказала императрица, несколько понижая голос, — что важные переговоры, начатые вами с моим канцлером, до сих пор ещё не пришли к желанному концу. Я очень прошу вас ещё раз взвесить всё, что относится к этому, и передать графу Бестужеву; я распоряжусь, чтобы мне как можно скорее представили доклад об этом, и надеюсь, что мы скоро придём к такому результату, который ещё более укрепит дружественные отношения наших дворов.

Иван Шувалов, остававшийся вблизи императрицы, с неудовольствием закусил губы.

— Я счастлив, — ответил английский посол, — что вы, ваше величество, ещё изволите помнить о тех переговорах, которые мной, — он вздохнул при этом, — считались уже забытыми. Тем не менее я едва ли буду иметь честь продолжать их далее, так как бремя лет и всё ухудшающееся здоровье принуждают меня просить о своём отозвании, чтобы иметь возможность отдохнуть в тишине частной жизни.

— А, так вы собираетесь покинуть нас? — сказала императрица таким тоном, в котором звучало скорее любопытство и удивление, чем сожаление. — А не известно ли вам, — продолжала она, — кого предполагают сделать вашим заместителем? Я хотела бы, — любезно прибавила она, — не потерять слишком сильно при этой замене и иметь возможность относиться к будущему представителю вашего двора с таким же уважением и симпатией, которые неизменно питала к вам.

— Я уполномочен, — ответил Диккенс, — сообщить вам, ваше величество, что лорд Хольдернес предполагает послать сюда нашего представителя при польском дворе, сэра Чарлза Генбэри Уильямса, в надежде, что этот выбор будет благоугоден вам.

— Я слышала о нём; это, кажется, очень ловкий, остроумный и любезный кавалер?

— Он старый друг сэра Роберта Вальполя, — ответил Диккенс, — и, — прибавил он со вздохом, — он молод, тогда как я стар. Правда, часто говорят, что юность — это такой недостаток, от которого с каждым днём освобождаешься всё более и более, но я, к сожалению, слишком хорошо вижу, что молодость — это большая добродетель, которая уменьшается в нас с каждым часом. Для дипломата она необходима. Поэтому я и надеюсь, что сэр Чарлз Генбэри Уильямс скорее и надёжнее доведёт до конца переговоры, которые теперь перейдут в его руки.

Императрица с милостивой улыбкой кивнула ему, но казалось, что Иван Шувалов был мало доволен этим разговором, в котором представитель английского двора сумел добиться согласия императрицы на назначение в Петербург известного своей необыкновенной ловкостью и пронырливостью сэра Генбэри Уильямса, причём он, Шувалов, даже не знал ничего заранее о предстоявшей перемене. Он торопливо подошёл к императрице и сказал с глубоким, почтительным поклоном, но нетерпеливым и слегка раздражённым тоном:

— Ваше величество, вы изволили приказать приготовить всё для прогулки на санях. Лошади готовы, почему я всеподданнейше напоминаю, чтобы приём сегодня не затягивался.

Императрица с лёгким удивлением посмотрела на своего фаворита, попрощалась с английским послом и вернулась к своему месту около трона, шепнув Шувалову:

— Надеюсь, Иван Иванович, что ты доволен: я исполнила твою просьбу и дала маркизу де Лопиталю возможность исполнить возложенное на него поручение.

Шувалов поклонился, но его лицо продолжало быть слегка раздражённым — он не особенно-то был доволен, как исполнила его просьбу императрица.

А Диккенс с торжеством посмотрел на маркиза де Лопиталя, потому что хотя государыня и обратилась к французскому посланнику первому, но дипломатическое преимущество всецело оставалось на стороне англичанина, тем более что императрица говорила с последним секретно, что придавало разговору ещё большую важность и многозначительность.

В то время как императрица разговаривала с дипломатами, великий князь подошёл к супруге и обменялся с нею несколькими равнодушными словами, не переставая бросать взгляды в сторону Ядвиги Бирон.

Глава восемнадцатая

В тот момент, когда императрица вернулась к своему месту около трона и уже была готова обратиться к собравшимся, чтобы, как и всегда, отпустить их движением руки, Иван Шувалов тихо подошёл к ней и обратился с нижеследующими словами, которые были слышны только наиболее близко стоявшим, жадно прислушивавшимся в ожидании чего-нибудь интересного:

— Как ни больно мне доводить до сведения моей августейшей монархини о неприятных вещах, но я принуждён просить позволения рассказать об одном случае, требующем быстрого решения.

Великий князь и его супруга беспокойно насторожились; они знали, что Шуваловы не принадлежат к числу их друзей, и уже привыкли, что те при каждом удобном случае любили подготовлять для них неприятные сюрпризы.

— Член английского посольства, — продолжал тем временем Иван Шувалов, — некий мистер Драйер, забылся вчера вечером до такой степени, что преступил указ о дуэлях и осмелился вступить в поединок на площади с верным и послушным подданным вашего величества.

Великий князь с облегчением перевёл дух — сообщение, которое делал Шувалов императрице, было, очевидно, направлено не против него. Зато канцлер граф Бестужев тихой, слегка крадущейся походкой подошёл поближе и с полузакрытыми глазами стал прислушиваться к продолжению сообщения обер-камергера. Что касается императрицы, то она сдвинула брови и поджала губы, это было непреложным знаком её гнева, отлично известным всем и каждому из присутствующих.

— Правда, — продолжал Иван Шувалов, — мистер Драйер понёс заслуженную кару за своё возмутительное поведение; он получил довольно серьёзную рану, и понадобится много времени, пока он оправится. Как может подтвердить вашему величеству мой двоюродный брат, Александр Иванович, — продолжал он с ударением, — англичанин был зачинщиком ссоры, и поэтому-то я и осмеливаюсь сказать, что я рад его ране, так как в качестве члена иностранной миссии он, к сожалению, не подсуден действию наших законов.

— Тем более, — гневно сказала императрица, — господа дипломаты должны были бы воздержаться от нарушения этих законов. Это доказывает громадный недостаток такта, когда люди пользуются своим исключительным положением, чтобы преступить границы уважения ко двору, при котором аккредитованы. Ну, а кто был его противником? — строго спросила она затем. — Пусть, по крайней мере, хоть он не уйдёт от наказания! Я не желаю, чтобы и у нас распространились безнравственные обычаи западных дворов; кровь и силы моих дворян слишком нужны мне, чтобы я могла допустить тратить их на разрешение дурацких личных счетов.

— Я уже имел честь заметить вам, ваше величество, — сказал Иван Шувалов, — что всю эту ссору затеял мистер Драйер и что его противник только защищался. При этом ему суждено было стать орудием наказания для надменного англичанина, и так как последний не подсуден действию наших законов, то, по моему мнению, было бы несправедливым заставить первого испытать на себе их силу, тем более что он — иностранец и по обычаям своей родины не мог поступить иначе, чем пришлось. Он искупает свой проступок заключением на гауптвахте крепости, и было бы слишком жестоко оставить его там и преследовать далее — тем более что, по моему мнению, он, в сущности, заслуживает скорее награды: ведь урок, который он дал мистеру Драйеру, будет отличным примером для членов остальных иностранных миссий.

Лицо императрицы прояснилось, и на устах скользнула мимолётная улыбка.

— Ты прав, Иван Иванович, — ответила она. — Не следует наказывать невиновного, раз виновный избежит наказания. Но кто он такой? Ты сказал, кажется, что он иностранец?

— Не совсем иностранец, — ответил Иван Шувалов, кланяясь великому князю. — Это подданный его императорского высочества, голштинский дворянин.

Великий князь съёжился и побледнел, потупясь под вопрошающим взором императрицы.

— Его зовут барон фон Ревентлов, ваше величество, — сказал Александр Шувалов, поспешно подходя к своему двоюродному брату. — Это молодой человек из отличной семьи и прибыл сюда, чтобы засвидетельствовать своё почтение его высочеству. Но, только что прибыв сюда, ещё не успев испросить себе аудиенцию, он подвергся наглым нападкам англичанина. Я не решился отпустить его на свободу без разрешения вашего величества, но по тем же причинам, которые уже привёл мой брат Иван, всеподданнейше прошу вас, ваше величество, разрешить сделать это.

— Хорошо, — ответила императрица, — пусть его сейчас же выпустят на свободу; я хочу посмотреть на него сама, пусть ему пошлют приглашение на сегодняшний маскарад. Я буду очень рада, — обратилась она к великому князю, — если вы обласкаете вашего юного подданного и постараетесь изгладить в его памяти тот дурной приём, на который ему пришлось натолкнуться в Петербурге. Вы должны, — прибавила она с особенным ударением, — быть очень благодарны Ивану Ивановичу за то, что он так тепло и ревностно принял к сердцу дело вашего земляка.

— Надеюсь, — сказал на это Иван Шувалов, — что вы, ваше императорское высочество, всё более и более будете убеждаться, что я искренне предан вам и что те, кто, как я знаю, утверждают противное, просто клевещут.

Великий князь, довольный, что эта сцена, от которой он ждал неприятной развязки, окончилась так хорошо, подал Ивану Шувалову руку и сказал несколько ласковых слов. Что касается великой княгини, то она с удивлением, вопрошающе посмотрела на камергера Нарышкина; казалось, она искала объяснения такой неожиданной дружелюбности человека, который до сих пор только и искал удобного случая, чтобы досадить ей и великому князю.

Лев Нарышкин покачал головой с таким видом, который ясно выражал: «Подождём, что будет дальше!»

— Алексей Петрович, — сказала императрица строгим тоном, обращаясь к канцлеру, — слышал ты, что мне сейчас доложили? Приказываю тебе выразить английскому послу моё глубочайшее сожаление, что его секретарь осмелился преступить мой указ и вызвать подданного великого князя на поединок. В то же время сообщи ему, что я ожидаю от сэра Генбэри Уильямса, который назначается на его место, большей осмотрительности в выборе персонала миссии.

— Ваше величество, — ответил граф Бестужев с низким поклоном, — вы, конечно, имеете полное основание гневаться на подобное неуважение со стороны англичанина, но позволю себе всеподданнейше представить на вид, целесообразен ли будет строгий тон замечания в такой момент, — последние слова он договорил почти шёпотом, — когда с английским правительством ведутся важные переговоры...

— Тем с большим уважением должны были бы англичане относиться к моим желаниям, — холодно ответила императрица. — Делай то, что я тебе приказываю, — сказала она, после чего граф Бестужев удалился, не дрогнув ни одним мускулом лица. — А ты, Александр Иванович, — продолжала государыня, обращаясь к начальнику Тайной канцелярии, — сейчас же прикажи выпустить из-под ареста молодого голштинца.

Она поклонилась во все стороны и прошла мимо склонившихся пред нею придворных к двери, которая находилась около тронного возвышения и вела в её апартаменты.

Великий князь и великая княгиня проводили императрицу вплоть до порога. Когда дверь за нею и дамами её свиты закрылась, великий князь подал супруге руку, чтобы отвести в её покои, помещавшиеся в другом флигеле дворца — этикет требовал, чтобы великий князь покидал придворное общество сейчас же вслед за императрицей. Это делалось для того, чтобы ни у кого не явилось искушения обратиться с заискивающими словами к восходящему солнцу грядущих дней.

Граф Бестужев простился с великим князем и княгиней почтительным поклоном, в котором явно проглядывало холодное безразличие, и отошёл к кружку дипломатов. Он громко и отчётливо, чтобы его могли слышать все остальные, повторил слова императрицы относительно дела с Драйером, причём лицо маркиза де Лопиталя снова озарилось торжествующей улыбкой. Но затем канцлер взял под руку совершенно подавленного английского посла и, отведя в сторону от остальных, шёпотом углубился с ним в какой-то конфиденциальный разговор. Таким образом, дипломатическому корпусу снова пришлось ломать себе голову, которая же из двух соперниц — Англия или Франция — одержала верх в обладании русскими симпатиями?

— Я надеюсь, — сказал Александр Шувалов, идя рядом с великим князем, — что вы, ваше императорское высочество, признаете моё рвение и усердие, с которым я стараюсь оградить подданных вашего высочества от всякой неприятности. В самом непродолжительном времени барон фон Ревентлов будет на свободе, и я сейчас же прикажу ему представиться вам, ваше императорское высочество.

Великий князь согласно кивнул, он, казалось, смущённо искал слов; наконец он сказал своим несколько неуверенным голосом:

— Спасибо, спасибо... Но я совершенно не помню, что это за барон фон Ревентлов... Не произошло ли тут путаницы? Мне кажется, будто мне говорили о каком-то бароне Брокдорфе, который прибыл из Голштинии...

— Этот тоже здесь, ваше высочество, — ответил Александр Шувалов. — От Тайной канцелярии ничего не скрыто. Но ведь барон Брокдорф не имеет ничего общего с тем неприятным случаем, в который попал фон Ревентлов, и его судьба всецело зависит от вашего милостивого благоусмотрения. Да, мне надо, — продолжал он, — сообщить кое-что её императорскому высочеству великой княгине о намерениях её императорского величества. Дело в том, что государыня императрица сочла нужным увеличить число придворных дам великой княгини, чтобы с большим достоинством обставить свиту её высочества. Я позволил себе предложить к услугам вашего императорского высочества Ядвигу Бирон и графиню Елизавету Воронцову. Её императорское величество соблаговолили одобрить мой выбор, так что обе девицы ещё сегодня представятся вам, ваше императорское высочество.

Екатерина Алексеевна, не говоря ни слова, кивнула головой, только на одну секунду у неё на губах скользнула насмешливая улыбка. Что касается великого князя, то он даже покраснел от удовольствия и на этот раз поблагодарил Шувалова с искренней признательностью.

У больших дверей тронного зала их высочества ещё раз поклонились собравшимся и направились в свои покои в сопровождении только четы Чоглоковых и обоих камергеров, Нарышкина и Салтыкова, после чего зал стал быстро пустеть. Придворные разделились на две группы, сообразно своим симпатиям или интересам, и последовали за графом Разумовским и Шуваловым до дверей их покоев, занимаемых обоими фаворитами в самом дворце.

Иван Шувалов вёл с собой своего брата Александра, всю дорогу он молчал, задумчиво уставясь прямо перед собой. Когда они вошли в кабинет, Иван Иванович после короткого колебания сказал:

— Мне хотелось бы почувствительнее и покруче показать своё неудовольствие этим англичанам, неустанно работающим над тем, чтобы разрушить все мои планы и вовлечь императрицу в такую политику, которая окажется пагубной для России. — И тут же без перехода добавил: — Погода великолепна; что ты скажешь, если я предложу тебе прокатиться со мной, чтобы лично известить голштинца о дарованной ему свободе? Мы могли бы потом, — прибавил он неуверенным голосом, — отвезти его к твоему любимцу Евреинову, и ты лично принял бы выражения его благодарности. А я при этом случае осмотрю его дом, о поразительной благоустроенности которого мне уже так много рассказывали.

— Отлично, — смеясь, ответил Александр Иванович, причём его лицо сильно дёргалось, — мы сделаем этого маленького голштинца знаменитостью, весь Петербург будет говорить о нём!

— Вот это именно то, что мне нужно, — оживлённо воскликнул Иван Иванович Шувалов. — Пусть увидят, что я не побоюсь ткнуть англичанам в нос их бесстыдство!

Он позвонил и приказал подавать сани; камердинер вынес ему дорогую соболью шубу, крытую затканным серебряными нитями бархатом, и через несколько минут они уже садились в великолепные, золочёные сани, пред которыми бежали четыре скорохода, одетые в пышные костюмы из красного сукна и парчи и в шапки с развевавшимися белыми перьями. Тройка коней, запряжённая в сани, взяла с места в карьер и с молниеносной быстротой покатила их по улице, покрытой ослепительно сверкавшим снегом.

Глава девятнадцатая

В громадном Зимнем дворце, с его великолепными, блестящими залами, апартаменты наследника престола, великого князя Петра Фёдоровича, были самыми простыми и поражали своею скромностью. Помещение великого князя, в котором он жил вместе со своей супругой, находилось во флигеле, тесно примыкавшем к покоям императрицы. Несомненно, в своём родном голштинском замке теперешний наследник одной из самых могущественных стран Европы, бывший голштинский принц Карл Пётр Ульрих, внук Петра Великого, нашёл бы более удобное и уютное размещение.

Апартаменты великокняжеской четы состояли из очень просто меблированной передней, откуда двери налево вели в комнаты великой княгини Екатерины Алексеевны, а направо — в комнаты супруга. Первая комната в половине великого князя служила общей столовой и была обставлена также очень просто. К столовой примыкали приёмная, кабинет, спальня Петра Фёдоровича и, наконец, туалетная комната, которая, в свою очередь, соединялась со спальней великой княгини, откуда снова через два небольших салона можно было попасть в переднюю. Таким образом, всё помещение составляло одно целое.

Маленькая боковая дверь из первой комнаты вела в помещение, которое занимали Чоглоковы; к нему примыкали комнаты, предназначенные для фрейлин великой княгини, очень часто переменявшихся по капризной воле государыни.

Вернувшись вместе с супругой, великий князь довольно небрежно поклонился Екатерине Алексеевне, отказавшейся от услуг Чоглоковой, так как ей хотелось отдохнуть.

— Через час вашим высочествам будет подан обед, — сказал с важной миной на лице Чоглоков, — и я попрошу вас, ваше высочество, быть готовыми к сроку, так как её величество, наша всемилостивейшая государыня, очень рано позволила назначить начало большого маскарада. Я тороплюсь отдать последние приказания прислуге, а затем буду весь к услугам её высочества великой княгини, если её высочеству понадобится моё общество.

— Благодарю вас, — кратко и холодно ответила Екатерина Алексеевна, — мне нужны только покой и отдых, так как сегодняшний день и без того будет стоить недёшево.

На что великий князь, смеясь, промолвил:

— Оставь её, она будет читать и учиться; это, правда, довольно скверное удовольствие, но, пожалуй, хорошо и полезно, что она занимается этим, так как у меня на эти глупости положительно не хватает времени. Меня захватывают более серьёзные вещи; они гораздо важнее для того, чтобы подготовиться к управлению таким большим государством, как Россия. Пойдёмте-ка со мною, Лев Александрович, и ты, Сергей Семёнович, я покажу вам нечто в высшей степени замечательное... Сегодня утром у меня был военный суд, и я совершил великий акт правосудия!

Великий князь ещё раз мимоходом поклонился супруге; она удалилась к себе, а сам он быстрыми шагами через столовую прошёл в большую комнату, освещённую двумя окнами, выходящими на двор. Эта комната, где великий князь проводил почти всё своё время, производила редкостное впечатление. По стенам, кругом, стояли стулья и скамейки, обитые коричневой кожей; над ними в простых рамах висел целый ряд довольно грубо написанных картин, представлявших собою солдат различных полков прусской армии. Между картинами было развешано разнообразное оружие, большею частью мушкеты и ружья, но изредка среди них попадались ценные старинные мечи, алебарды к кольчуги изящной работы. Посреди комнаты стоял неимоверно большой деревянный стол, занимавший почти всю комнату, так что между столом и стульями оставался только узкий проход.

Весь стол был покрыт маленькими фигурками солдатиков, величиною приблизительно в полтора вершка, искусно сделанных из ваты, с размалёванными лицами и одетыми в мундиры различных полков прусской армии. С одной стороны, занимая почти четверть стола, стояла по всем правилам сооружённая крепость — с воротами, подъёмными мостами, башнями и стенами, сделанными из раскрашенного картона. Для большей устойчивости между двойных стен был насыпан песок. На валах стояли маленькие пушки, около них находились артиллеристы; внутри, выведенные точно по линейке, виднелись ряды солдат с офицерами впереди. Вся остальная часть стола точно так же была занята этими миниатюрными батальонами; каждый полк помещался на небольшой доске, так что можно было передвигаться вперёд и в сторону и производить с ним различные военные упражнения.

С одной стороны крепости в стене виднелась круглая дыра, через которую высыпался песок, а стоявшая на стене пушка валялась на полу. Рядом со столом, как раз около бреши в крепости, поднималась наскоро сколоченная из простых поленьев виселица, на которой на прочном шнурке висела вздёрнутая за шею мёртвая крыса.

Салтыков и Нарышкин, давно уже знакомые с игрушечной крепостью и игрушечными солдатиками, с изумлением смотрели на висевшую крысу, тщетно пытаясь объяснить себе это удивительное зрелище.

При их появлении со скамейки поднялся высокий чёрный нубиец в расшитом золотом египетском костюме и направился к своему господину, чтобы поцеловать край его одежды. Одновременно четыре лакея, одетые в голштинские военные мундиры, очень похожие на прусские, схватили стоявшие у стены ружья и стали во фронт.

— Объясните, ваше высочество, ради Бога, — со смехом воскликнул Нарышкин, — что означает эта новая удивительная мышеловка?! Я никак не могу понять, чтобы зверёк, ум которого прославился даже в естественной истории, сам дался так глупо поймать себя. Если все здешние крысы должны быть уничтожены подобным же образом, боюсь, как бы нам не пришлось испытать судьбу того самого немецкого епископа, про которого я читал однажды, которого заели крысы в какой-то проклятой башне!

Пётр Фёдорович недовольно повернулся к нему и строго произнёс:

— А я прошу тебя, Лев Александрович, и даже приказываю тебе, не смеяться над серьёзными вещами. Я сейчас объясню — и ты увидишь сам, что здесь дело далеко не шуточное... Погоди одну минутку, пока я сброшу этот неудобный мундир; здесь, у себя, я герцог голштинский и хочу носить только форму своей страны!

Он кивнул негру и удалился к себе в спальню. Через несколько минут он появился снова. Вместо русского кирасирского мундира на нём были надеты голубой с красными отворотами генеральский сюртук голштинской армии, шляпа с белым страусовым пером; в руке он держал трость, сбоку висела шпага. Орден святого Андрея Первозванного он снял, и на его груди виднелись звезда и красная лента голштинского ордена святой Анны; за ним по пятам следовал большой датский дог.

При виде мёртвой крысы собака насторожилась и хотела было стремительно кинуться к ней, но увесистый удар тростью остановил её.

— Итак, — торжественно начал великий князь, остановившись около крепости, — слушайте. Рано утром, когда я ещё находился в соседней комнате, эта крыса вылезла из своей норы, вскочила на стол и в стене этой вооружённой крепости прогрызла дыру. Но, не удовольствовавшись этим, она стащила артиллериста, стоявшего у пушки, и съела его без остатка. Я слышал шум, но не подозревал ничего дурного. К счастью, мой Тамерлан, — при этом он указал на собаку, — кинулся сюда и схватил это предательское животное. Я велел отнять крысу у собаки, так как такое неслыханное нарушение военных законов, такое преступление и убийство солдата, находившегося при исполнении своих воинских обязанностей, необходимо было наказать примерно и по всей строгости законов.

— Ну, — заметил Салтыков, — раз Тамерлан поймал животное, то наказание было уже выполнено.

— Не совсем, — совершенно серьёзно промолвил великий князь, — это был бы только случай, возмездие же за такое преступление не должно быть предоставлено случаю. Сержант Бурке, — продолжал он, указывая на одного из лакеев, — схватил преступное животное, капрал Иоганн Диттмар быстро соорудил из нескольких поленьев виселицу... Я произнёс свой приговор, и преступная крыса была повешена самым позорным образом. При этом я приказал, чтобы она для устрашающего примера другим висела три часа... Справедлив ли мой приговор? — закончил князь с выражением гордого удовлетворения на лице.

— Вполне справедлив, ваше высочество! — воскликнул Нарышкин. — Позорная смерть — единственно возможное возмездие за такое ужасное преступление, и мне очень жаль, что мы не можем собрать сюда всех крыс Зимнего дворца, чтобы подействовать на них этим устрашающим зрелищем!

И, не выдержав больше, он громко расхохотался.

— Ты никогда не научишься серьёзно относиться к делу, Лев Александрович, — с неудовольствием промолвил великий князь. — У меня было намерение предоставить тебе место в голштинской армии, но теперь я вижу, что у тебя нет ни малейшего понятия о службе, и я не сделаю этого. Вот Сергей Семёнович — совсем иное дело; правда, и в нём нет настоящего воинского духа, но он, по крайней мере, понимает, что нечего смеяться над таким страшным преступлением. Я прикажу изготовить тебе патент на поручика, ты начнёшь с самой низшей ступени. Так принято в армии его величества прусского короля, а я во всём хочу подражать великому образцу моего учителя.

Салтыков поклонился с таким выражением, по которому никак нельзя было разобрать, польщён ли он предложенной ему честью или совершенно равнодушен к ней.

Между тем великий князь продолжал с прежней торжественностью:

— Так как преступник, казнённый за такое позорное преступление, не может быть предан почётному погребению, то капрал Иоганн Диттмар должен снять животное с виселицы и вышвырнуть его за окно... Итак, исполни, мой сын, то, что я приказываю тебе, — сказал он, обращаясь ко второму лакею, — я, твой герцог и главнокомандующий, освобождаю тебя от позора прикосновения к этому нечистому трупу.

Лакей отвязал крысу, раскрыл окно и выбросил её на двор. При этом дог ещё раз сделал было попытку захватить свою добычу, но вторичный удар тростью снова удержал его на месте.

— Ну, а теперь, — воскликнул великий князь, облегчённо вздохнув и кидая на стул шляпу и трость, — давайте подкрепимся. Принесите сюда мадеры!

Однако четверо лакеев остались неподвижны, держа ружья в руках. Великий князь с изумлением взглянул на них, но затем расхохотался с довольным видом.

— Ага, вы правы, вы знаете службу лучше, чем я. — Он быстро надел на себя шляпу, взял в руки трость и скомандовал громким голосом: — Ружья прочь, вольно, оправиться!.. Служба окончена!

Лакеи поставили ружья в угол комнаты, поспешно удалились, и через несколько минут старший из них, Бурке, в этом маленьком военном мирке возведённый своим герцогом в чин сержанта, вернулся обратно с подносом в руках, на котором стояло несколько стаканов и две запылённые бутылки мадеры.

Великий князь залпом опорожнил стакан и, наливая другой, воскликнул:

— Пейте, дети мои, это принесёт вам пользу после холодной церемонии, на которой вы присутствовали сейчас. Вы ещё не выпили как следует. Ну, да здравствует его величество король!

Он чокнулся со своими собеседниками и снова залпом выпил вино.

Молодые люди не так стремительно последовали его примеру, опасливо поглядывая на присутствующих лакеев.

— Поди теперь ты сюда, Бурке, — произнёс великий князь, снова наполняя стакан до краёв. — Возьми и пей до дна! Я хочу наградить тебя за твою усердную службу и положить пластырь на твою рану, полученную при исполнении долга. Пей за здоровье твоего герцога из его собственного стакана; это — самая высокая и почётная награда для голштинского солдата.

Лакей охотно выполнил отданное ему приказание, после чего унёс поднос вместе с бутылками. Пётр Фёдорович занялся всесторонним осмотром повреждений, причинённых крепости.

— Верите ли вы, ваше высочество, — спросил Нарышкин, — моей искренней и преданности и дружбе?

— Конечно, верю, Лев Александрович, — ответил великий князь, с удивлением взглянув на него, — иногда ты делаешь глупости, обращая в шутку серьёзные и важные вещи, но у тебя верное сердце, и я думаю, что могу довериться тебе и Сергею Семёновичу также. Немного таких, о которых я могу сказать это, — с горькой улыбкой и мрачным взором прибавил он.

— Так вот, — начал Нарышкин, — если вы, ваше высочество, верите в мою искреннюю преданность, то выслушайте мою просьбу и последуйте моему совету: никогда и ни при ком не говорите в таком тоне о прусском короле, как вы только что говорили, ни при каком лакее, хотя бы он казался ещё вдвое больше привязанным к вам и заслуживающим доверия. Вы знаете, что государыня, ваша августейшая тётка, не любит прусского короля, который очень часто своими сатирическими выходками против неё даёт ей поводы к неудовольствию. Кроме того, простите мою смелость, приличествует ли наследнику российского престола всякого чужестранного монарха поминутно называть «его величество король», словно он — ваш господин и владыка? У императрицы есть довольно поводов считать это оскорблением себе, и поэтому вы, ваше высочество, всегда подвергаетесь опасности испытать неудовольствие её величества.

Пётр Фёдорович выпрямился и, покраснев от гнева, произнёс:

— Я знаю это, Лев Александрович, поэтому я и молчу, когда бываю при дворе моей тётки. Я подавляю в себе моё недовольство, бешено клокочущее во мне, когда они все враждебно, оскорбительно и презрительно говорят о короле, но здесь, у себя я имею право делать то, что я хочу, и говорить то, что я думаю. Прусский король — величайший человек нашего времени; он даже величайший человек всех времён, какие были и какие будут. Он одновременно — Соломон и Александр. В Европе каждый монарх должен был бы поминутно называть его «его величество король», потому что он — король среди королей. Я же в особенности имею право на это право, которым горжусь, так как уже в ранней юности имел должность в его армии, когда ещё был герцогом голштинским. Пожалуй, было бы лучше, — вздохнул он, — если бы я остался им и получил шведский престол, куда меня избрали. Ну, а я стал великим князем российским и должен подчиняться этому рабскому игу, которому заставили покориться меня и которое, быть может, вовсе не стоит предстоящих мне могущества и блеска. От меня ещё можно требовать, чтобы там, при дворе, где я считаюсь русским великим князем, я подчинялся воле императрицы, но здесь, у себя, в своих апартаментах, я по-прежнему — герцог голштинский; здесь я могу дать волю своим привязанностям, могу выражать своё горячее уважение к личности короля Фридриха, который есть и останется образцом для меня! Государыня приказала, чтобы портрет великого человека нигде не висел в её дворце, а здесь... здесь он есть, — воскликнул великий князь, открывая крышку золотого перстня, который он носил на пальце, и показывая скрытый там миниатюрный портрет короля Фридриха II. — Вот он здесь, и в тишине, когда я остаюсь один, я смотрю на него, преклоняюсь пред ним и в нём черпаю свои силы!

Он прикоснулся к портрету губами и снова закрыл перстень с таким благоговением, с каким только верующий может относиться к своей святыне.

Нарышкин с чувством живейшего участия следил за великим князем, характер которого заключал в себе такие удивительно противоположные черты и такие непонятные крайности.

Но он ничего не успел ещё ответить на страстную отповедь Петра Фёдоровича, как в комнату вошёл сержант Бурке и доложил, что приехал барон Пехлин, министр Голштинского герцогства, находившийся в Петербурге, и просит у его высочества аудиенции, чтобы доложить ему текущие дела по управлению его страной.

— А, мой голштинский министр! — воскликнул великий князь. — Что ему надо? В моём славном герцогстве нечем править, или, вернее, мне мало дают там править, — горько прибавил он. — Постоянно одна и та же история! Хотят получить с меня деньги, между тем как в других странах, наоборот, правители получают деньги со своей страны. Деньги — это такая вещь, которой у меня совсем нет, и всё же я с удовольствием помог бы своей милой родине! Ну, да ладно, всё равно, послушаем, чего он хочет, а вы, мои друзья, ступайте к моей жене и займите её; она, я думаю, страшно скучает, так как не умеет найти себе здоровые развлечения, которыми я наполняю своё время. Книги, над которыми она постоянно корпит, окончательно иссушат её голову. Она, правда, не глупая, но вечное чтение в конце концов сведёт её с ума. Ступайте к ней и поболтайте с нею до обеда, пока я здесь, — не то с насмешкою, не то с болью докончил он, — займусь государственными делами моей страны.

— Я просил бы вас, ваше императорское высочество, ненадолго отпустить меня, — сказал Нарышкин. — Я приготовил для великой княгини небольшой сюрприз, который хотел бы принести сюда.

— Сюрприз? Это очень хорошо, я люблю сюрпризы — их слишком мало бывает у нас. Тогда иди ты к жене, Сергей Семёнович, поболтай с ней немного и отними у неё книги, главным образом отними у неё книги. Право, жалко будет, если она повредит ими свой рассудок!

Салтыков поклонился, причём мимолётная краска залила его лицо, и удалился с Нарышкиным, а великий князь приказал камердинеру ввести барона Пехлина.

Глава двадцатая

Александр Иванович и Иван Иванович Шуваловы, при приближении которых толпа почтительно расступилась, через несколько минут переехали Неву и остановились пред воротами крепости. Часовой вызвал караул, и спустя несколько мгновений поручик Пассек, во главе роты преображенцев, отдавал им честь, поражённый таким неожиданным и необычным посещением двух высоких сановников.

— Вчера сюда привезли арестанта, — обратился к Пассеку Александр Шувалов, — его арестовали на площади за драку.

— Так точно, ваше превосходительство! — ответил Пассек. — Он немец из Голштинии и называет себя бароном Ревентловом.

— Приведите его сюда, — сказал Иван Иванович Шувалов, — он невиновен. Он, правда, не исполнил указа её величества, нашей всемилостивейшей государыни; но он был вынужден к тому одним из тех англичан, которые полагают, что им всё дозволено. Мы нарочно сами приехали сюда с братом, чтобы объявить ему, что он свободен, и увезти его с собой.

Эти слова вызвали всеобщее удивление, и даже лица стоявших под ружьём солдат изумлённо вытянулись. Действительно, обстоятельство совершенно исключительное: двое таких могущественных и влиятельных придворных, как наводивший на всех трепет начальник Тайной канцелярии и осыпанный милостями императрицы её любимец обер-камергер, явились лично освободить из заточения какого-то незначительного иностранца. Поэтому Иван Иванович Шувалов мог быть уверен, что этот случай в самое короткое время станет известен всему Петербургу и не только вызовет раздражение в английском посольстве, но и принесёт ему ещё популярность, так как народ инстинктивно не любил англичан, несмотря на то что правительства обеих стран находились в самых лучших отношениях и даже большая часть русской торговли была сосредоточена В английских руках.

Поручик Пассек поспешно возвратился в крепость, чтобы возвестить барону Ревентлову о его чудесном освобождении. Последний после двух беспокойных ночей сидел в каземате, погруженный в мрачную задумчивость. Наскоро рассказав ему все обстоятельства его освобождения, Пассек накинул ему на плечи его шубу и повёл молодого человека к выходу. Барон ломал себе голову, почему оба вельможи, фамилия которых была ему почти неизвестна, так заинтересовались его судьбой.

Приятные черты юного лица голштинского барона произвели, по-видимому, прекрасное впечатление на Ивана Ивановича Шувалова, и он обратился к нему по-французски:

— Я очень сожалею, что вам пришлось провести свою первую ночь в Петербурге в заключении. Императрице уже известны все обстоятельства, и она убеждена в вашей невиновности. Садитесь, пожалуйста, к нам! Мы сами отвезём вас в вашу гостиницу, и я надеюсь, — улыбнувшись, прибавил он, — что таким образом вы будете вполне удовлетворены за все перенесённые вами неприятности.

Молодой человек, ошеломлённый происшедшим, едва мог найти несколько слов для выражения своей благодарности и сел в сани.

Иван Иванович быстро послал прощальный привет, солдаты взяли на караул, поручик Пассек отдал честь, и сани помчались на противоположную сторону Невы.

Недалеко от гостиницы Евреинова им попались навстречу Завулон Хитрый и Брокдорф, направлявшиеся во дворец, чтобы пробраться через известный еврею потайной ход к великому князю.

Завулон при виде саней с сидевшими в них вельможами поклонился почти до земли и испуганно посмотрел им вслед.

— Это что такое? — воскликнул Брокдорф. — Обманывает ли меня зрение, или я действительно видел сейчас Ревентлова сидящим между этими двумя вельможами?

— Конечно, высокочтимый господин барон, — едва слышно и дрожа всем телом, ответил еврей, увлекая за собой Брокдорфа, — конечно, это был фон Ревентлов, которого арестовали третьего дня... Пойдёмте скорее, не оборачивайтесь! Бедняга, мне всё-таки очень жаль его. Его молодая кровь ещё на днях так горячо кипела в нём!

— Так что же с ним такое? — спросил фон Брокдорф, поспешая за быстро шагавшим евреем. — Кто эти господа, с которыми он ехал? Сидели они очень гордо, а их скороходы бесцеремонно разгоняли народ с их пути.

— Говорите, пожалуйста, тише, пожалуйста, тише! — попросил Завулон, всё ускоряя шаги. — Это были его высокопревосходительство Иван Шувалов, обер-камергер её величества, и сам начальник Тайной канцелярии, генерал Александр Шувалов. Боже отцов моих, будь милостив ко мне! С вашим юным земляком дело плохо. По-видимому, о его поступке знает сама императрица; быть может, англичанина он даже убил или совершил какое-нибудь особенно тяжкое преступление, так что начальник Тайной канцелярии сам везёт его на допрос. Да поможет ему Иегова, а мы ничего не можем сделать ему. Да охранит нас Небо от опасности самим попасть в его историю.

— Кой чёрт свёл меня с этим человеком! — воскликнул Брокдорф. — Вы можете удостоверить, Завулон, что я вовсе не знаю его, что я никогда и ни в каких отношениях не находился с ним и что он встретился мне лишь при въезде сюда. Вперёд наука мне никогда не связываться с уличными бездельниками.

Разгневанный, продолжая браниться, Брокдорф последовал за евреем, поспешно увлекавшим его за собою.

Только дойдя до Зимнего дворца, Завулон замедлил шаги. Здесь они некоторое время прошлись по панели, прежде чем войти в маленькую дверь. Сидевший внутри швейцар, по-видимому, хорошо знал Завулона и дружески поздоровался с ним.

— Его императорское высочество приказал мне принести ему некоторые редкие вещи, — сказал еврей, низко кланяясь швейцару.

— Ступайте наверх, — ответил тот, — их высочества уже вернулись к себе, государыня отпустила всех, и все экипажи разъехались.

Еврей повёл Брокдорфа тёмными ходами, по узким и витым лестницам, и привёл в коридор, примыкавший к передней великокняжеских покоев. Здесь он осторожно постучал в одну из дверей и, пропустив вперёд Брокдорфа, вступил за ним в большую светлую комнату, очень опрятную и уютную, обставленную по-старомодному, без всяких затей. Посреди комнаты стоял большой, покрытый бумагами письменный стол; за ним в высоком удобном кресле, с пером в руке, склонившись над раскрытой тетрадью, сидел невысокого роста, худощавый человек, весь в чёрном, тщательно причёсанный и напудренный. Несмотря на то что его бледное лицо, острый, выдающийся нос, тонкие и крепко сжатые губы и глубоко сидящие, но ещё живые и умные глаза показывали, что золотая пора юности этого человека давно миновала, по тонким, болезненным чертам его лица всё же трудно было определить его возраст. Он отложил перо в сторону, не особенно дружелюбно, но и без всякого высокомерия, наклонил голову в ответ на низкий поклон Завулона и в кратких, но резких словах пригласил вошедших снять шубы. Затем он пристально и испытующе уставился на Брокдорфа, ничем не выдавая в то же время своих впечатлений.

Этот человек был Цейтц, личный секретарь великого князя, голштинец родом; при переселении Петра Фёдоровича в Россию он поехал вместе с ним и в совершенстве успел изучить русский язык, так что был в состоянии вести корреспонденцию и дела великого князя, круг которых был, впрочем, весьма ограничен. Благодаря тому, что служба оставляла ему много свободного времени, Цейтц все свои досуги посвящал занятиям по древней литературе, философии, физике и химии. Он жил исключительно только службой своему герцогу и великому князю и своими личными научными занятиями, составлявшими его отдых и его единственное развлечение. Он оставался чужд всем политическим интригам двора и очень редко покидал свою комнату, заключавшую для него весь мир. Никто не обращал на Цейтца внимания, никто не заботился о нём, и во дворце было немало людей, не подозревавших даже о существовании этого скромного, замкнутого в себе самом человека; казалось, на него ни честолюбие, ни жажда богатства не оказывали ни малейшего влияния, он ничего не желал и ничего не боялся.

На вопросительный взор Цейтца ответил Завулон; он приблизился на шаг к его письменному столу и промолвил:

— Позволю себе представить вам высокородного барона фон Брокдорфа, которого его императорское высочество изволили приказать мне привести.

Цейтц едва заметным кивком головы поклонился голштинскому дворянину. Тот был чувствительно задет таким холодным приёмом незначительного, по его мнению, человека. Затем Цейтц произнёс резким и сухим голосом:

— Вы подали его высочеству прошение, где выразили желание поступить к нему на службу, причём указали на различные злоупотребления, которые творятся якобы в Голштинии и о которых вы хотели бы рассказать более подробно при личном свидании?

— Да, это правда, — ответил Брокдорф, откидывая назад свою большую, тяжёлую голову. — Я превосходно знаю все дела герцогства и могу дать подробные объяснения его высочеству по поводу управления Элендсгейма.

Цейтц не спускал взора с самоуверенно говорившего барона, по-видимому, вовсе не обращая внимания на его высокомерный и напыщенный тон, а затем, указывая на свой письменный стол, продолжил сухим и деловым тоном:

— Сейчас я не могу отвести вас к великому князю, так как у него находится барон Пехлин; лишь только окончится его аудиенция, я буду иметь честь представить вас его высочеству. Вот вам приходо-расходная книга герцогства, — всё тем же тоном продолжал он, передавая Брокдорфу объёмистую книгу, — просмотрите её, после мы подробнее поговорим о ней, и мне очень интересно будет услышать ваши замечания по поводу отчёта Элендсгейма, равно как ваши предложения, а также то, на чём вы их основываете, — с лёгким ударением добавил он. — Садитесь, пожалуйста, сюда, — указал он на стул у окна, вручая Брокдорфу книгу, — при вашем хорошем знакомстве со всеми обстоятельствами голштинского управления вам не трудно будет быстро разобраться в этих цифрах.

Брокдорф решил было сначала отказаться, считая себя оскорблённым тем, что ему не поверили сразу, но затем подумал, что своим отказом он может окончательно подорвать доверие к себе; нахмурившись, он взял протянутую ему книгу, уселся на указанное ему место и принялся перелистывать объёмистую книгу, мысленно посылая ко всем чертям сухого и педантичного секретаря.

— Имеются у вас ещё какие-нибудь приказания его высочества для меня? — спросил секретаря Завулон, с таким равнодушным видом слушавший весь предыдущий разговор, словно он нимало не интересовался им.

— Великий князь приказал мне проверить ваш счёт; он довольно велик, почти восемь тысяч рублей.

— Его императорское высочество изволили купить много ценного оружия и несколько ценных украшений, между прочим прекрасное старинное кольцо с рубином, вероятно, в подарок для её высочества великой княгини.

— Мне не дано судить, — холодно прервал его Цейтц, — для какой цели предназначены покупки его высочества, я только должен предупредить вас, что касса великого князя пуста, и потому вам придётся подождать.

— О, Боже, всемилостивейший господин! — воскликнул, вздымая руки к небу, Завулон. — Что значит ждать? Не будем говорить об ожидании!.. Всё, что имеется в моей бедной хижине, принадлежит великому князю. Но его императорское высочество, несомненно, не захочет, чтобы я потерял проценты со своего счёта, составляющего мой капитал, который я оставлю впоследствии детям не только для того, чтобы они могли с него жить, но и для того, чтобы они навсегда сохранили славную память о том, что их отец вёл дела с великим князем, который некогда станет их императором!

— Это дёшево стоит, — спокойно и холодно произнёс Цейтц, — ну, а так как мы не знаем хорошенько, когда будем в состоянии оплатить счёт, то будем считать приблизительно год и накинем ещё тысячу рублей.

И, не дожидаясь ответа еврея, он подписал лежавший на его столе счёт с процентами и передал его Завулону. Тот удалился с низким поклоном. После этого секретарь с таким спокойствием принялся за чтение, как будто нетерпеливо ерзавшего на своём стуле у окна Брокдорфа вовсе не было в комнате.

Глава двадцать первая

Тем временем сани Ивана Шувалова подъехали к французскому флигелю гостиницы Евреинова. При виде хорошо известных ливрей лакеев могущественного вельможи слуги гостиницы быстро выбежали на улицу, а во всех окнах показались головы любопытных, жадно устремивших свои взоры на улицу.

— Итак, — сказал Александр Шувалов Ревентлову, — мы доставили вас на вашу квартиру, и я надеюсь, что вы останетесь довольны таким удовлетворением. Её величество государыня императрица разрешила вам явиться к его императорскому высочеству великому князю, вашему герцогу, и желает, чтобы вы заняли при нём подобающее вам место. Государыня будет очень рада лично выразить вам своё сожаление по поводу постигшей вас неприятности и поручила мне пригласить вас на^маскарад сегодня вечером... Поторопитесь поскорей одеться; я убеждён, что вы доставите большое удовольствие великому князю, дав ему возможность принять одного из своих подданных.

Совершенно ошеломлённый таким неслыханным отличием и обилием свалившихся на него милостей, Ревентлов оставил Шуваловых, поблагодарив их несколькими почти бессвязными словами.

— А где Евреинов? — спросил Александр Иванович почтительно стоявших вокруг саней слуг, между тем как Иван Иванович ищущим взором окинул выглядывавших из окон зрителей.

— Михаил Петрович в другом доме, — ответил один из слуг, — там, где он бывает всегда, когда дело не требует его присутствия здесь. Прикажете позвать его?

— Нет, не надо, — живо воскликнул Иван Шувалов, — мы сами проедем к нему. Я хочу воспользоваться случаем взглянуть на его русскую гостиницу. Санкт-Петербург настолько проникся европейской культурой, что наши старые обычаи исчезают совершенно, и едва-едва есть возможность увидеть какой-нибудь дом, где всё ведётся по-старинному. Поезжай туда! — приказал он кучеру, который повернул сани и въехал в широко раскрытые ворота русской гостиницы.

В просторной буфетной в это утро было тихо: только рано утром зашли несколько человек закусить, но быстро удалились, так как все посетители, принадлежавшие преимущественно к простонародью, мещанам и крестьянам, торопились на водосвятие, происходившее пред Зимним дворцом.

Евреинов был в кухне. Анна сидела на скамейке пред стойкой, откинув голову на подушку; полузакрытые длинными ресницами глаза глядели недоумевающе и вопросительно на то место, где за день пред тем сидел молодой человек, которого она видела всего единственный раз, с которым она едва успела перемолвиться несколькими словами и который тем не менее заполонил все её мысли и наполнил сердце страхом и беспокойством за него. Казалось, она пыталась разрешить загадку, которую ей задала жизнь и которая так редко находит своё удачное разрешение в мятущемся и беспокойном человечестве.

Внезапно в комнату стремительно вбежали слуги, разыскивавшие Евреинова, чтобы предупредить его о высоком посещении, между тем как скороходы одновременно принялись стучать палками в дверь.

Анна, испуганная и бледная, поднялась навстречу. Ошеломлённый Евреинов сломя голову прибежал из кухни и едва успел открыть своим гостям дверь, как сам Иван Иванович уже стоял на пороге и быстрыми шагами вошёл в комнату, между тем как Александр Шувалов медленно следовал за ним.

— Боже мой, какая честь выпала моему дому! — воскликнул Евреинов.

Несмотря на выражение искренней радости, написанной на его лице, голос его дрожал, так как появление начальника Тайной канцелярии вызывало в те времена повсюду в Петербурге страх и трепет, и Евреинов, несмотря на свои отношения к дому Александра Ивановича Шувалова, не был свободен от этого страха.

Но его испуг быстро прошёл от слов Ивана Ивановича Шувалова:

— Брат пожелал лично явиться сюда, чтобы поведать сыну верного слуги своего дома, что его просьба исполнена: дело вашего немецкого гостя мы расследовали; он невиновен, и мы сами привезли его сюда из крепости. Он сейчас уже у себя дома. А я хотел воспользоваться случаем посмотреть на ваш дом, который мне расхваливали как образец старого русского гостеприимства.

Вельможа произнёс эти слова громким, ясным голосом, с оттенком сердечности, как будто его больше, чем брата, касалось дело Евреинова, но взгляд его во всё время речи не отрывался от Анны.

Девушка дрожала от волнения и страха, однако, услышав, что постоялец свободен, что ему не угрожает больше никакой опасности, она покраснела, направилась к вельможе и, с чувством поцеловав ему руку, воскликнула:

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, что вы приняли такое участие в судьбе этого горемыки. Я ужасно мучилась при мысли, что он сидит в тюрьме, тем более, — здесь она запнулась, — что он вмешался в спор из-за меня. Я так боялась, что от этой истории будут ещё неприятности и моему бедному отцу.

Евреинов рассыпался в благодарностях своим высоким покровителям, с которых скороходы быстро сняли шубы. Иван Иванович удержал руку раскрасневшейся Анны в своей руке; казалось, он хотел даже поднести её к губам, да вспомнил, насколько неуместна была бы здесь его любезность.

— Позвольте мне что-нибудь предложить вам, ваше высокопревосходительство, — промолвил Евреинов, — я не могу поверить, что вы уйдёте отсюда, не приняв от меня никакого угощения!

— На улице мороз, и мы прозябли, — ответил Александр Шувалов, — дай нам аллашу!

Евреинов бегом пустился к стойке, Анна поставила на серебряный поднос два стакана, отец наполнил их ароматным вином, и девушка поднесла их знатным гостям.

Александр Шувалов залпом выпил, а Иван, принимая стакан, сказал Анне:

— Я не могу принять угощение, если хозяйка дома не пригубит его!

Он передал девушке свой стакан, и она слегка пригубила его; вельможа медленно, с наслаждением выпил.

Александр Иванович, пристально наблюдавший со стороны, нахмурился и сказал:

— Пора идти, у меня много дела. Молодого человека мы освободили, а славного Михаила Петровича избавили от тяжкой заботы. Может быть, хоть раз в жизни поблагодарят ненавистного начальника Тайной канцелярии.

Он кивнул скороходам, те расторопно подали им шубы, он взял под руку брата и, сопровождаемый рассыпавшимся в благодарностях Евреиновым, пошёл к выходу. Иван Шувалов, казалось, неохотно следовал за ним; по дороге он оглянулся ещё раз и хотя ничего не сказал, но взор его был красноречивее всяких слов. Однако Анна не заметила его, так как в это мгновение низко поклонилась.

— Чёрт возьми, Иван! — воскликнул Александр Шувалов, когда сани, скрипя по морозному снегу, отъезжали от дома Евреинова. — Если ты ещё раз станешь кидать такие взоры на молоденькую дочку Евреинова, то вскоре весь Петербург будет говорить о том, что холодный камергер, из-за которого прекраснейшие придворные дамы изощряются в тонком искусстве кокетства, вздыхает по маленькой трактирщице! Берегись! — прибавил он серьёзно. — Императрица тоже может услышать эту интересную историю, — тысячи языков поторопятся передать ей все мельчайшие подробности, и, кто знает, глупая эта история может разрушить всё, что нами построено, и похоронит нас под развалинами... Правда, государыня, перестав любить, сохраняет дружбу, но я не думаю, чтобы, любя, она согласилась делиться с другой!

— Что за чепуха! — возразил фаворит. — Разве мне не следовало быть приветливым к дочери твоего протеже, который явился ко мне, чтобы хлопотать об освобождении своего гостя?

Сказав это, он поднял выше воротник шубы, чтобы скрыть в нём своё пылающее лицо.

Сани въехали в главные ворота Зимнего дворца, куда незадолго пред тем через боковой вход Завулон Хитрый провёл Брокдорфа к великому князю Петру Фёдоровичу.

Евреинов только что вернулся в зал гостиницы, проводив своих высоких посетителей до самых саней, и, гордый и счастливый выпавшей на его долю честью, приказал слугам спрятать оба стакана, из которых пили высокие гости, чтобы сохранить их навсегда на память... В это время из коридора, соединяющего обе половины дома, открылась дверь, и в комнату вошёл барон Ревентлов. На нём был придворный костюм из синего бархата, богато вышитый золотом, но лицо бледно и носило следы утомления, счастливая улыбка блуждала на его устах, и он, никого и ничего не замечая, поспешил к Анне, которая, зардевшись, поднялась ему навстречу. Евреинов направился к своему гостю и с чувством пожал руку.

— Я свободен! — воскликнул Ревентлов. — Всё так счастливо изменилось — сам начальник Тайной канцелярии освободил меня из крепости и привёз мне приглашение ко двору. Не знаю, чем всё это объяснить, но не всё ли равно? Насколько твёрдо я переносил несчастье, настолько просто принимаю и избавление! А у моей милой, радушной хозяйки нет ни одного ласкового слова для меня? — с лёгким упрёком спросил он, протягивая руку стоявшей против него Анне.

Девушка медленно подняла на него свой взор, протянула руку и едва слышно промолвила:

— От души желаю вам счастья и благодарю Бога, Создателя моего, что Он спас вас. Я знала, что Пресвятая Богородица услышит мою горячую молитву...

— Вы молились за меня? Вы думали обо мне? — спросил Ревентлов, с чувством пожимая её маленькую ручку.

— Разве я не обязана была сделать это? — тихо отозвалась она, но в нежном взоре её Ревентлов ясно мог прочитать, что её мольбы и заботы относились к нему не только как к гостю, и его лицо озарилось восторгом.

— Да, — вмешался Евреинов, — гость священен в русском доме, и ваше счастье, что его превосходительство Александр Иванович Шувалов — мой защитник и покровитель и многое готов сделать для меня. Чуть свет я уже явился к нему; Анна пошла вместе со мною, смело заступилась за вас пред ним, и, вы видите, — гордо заключил он, — меня уважают и чтут даже высокие особы! Я, ни на минуту не задумаясь, вступился за своего гостя!

— Так, значит, вам я обязан своим освобождением, и вы, Анна Михайловна, вы пошли вместе с вашим батюшкой, чтобы хлопотать за меня? О, это делает меня ещё счастливее, тысячу раз счастливее! — с чувством произнёс Ревентлов, быстро поднося к устам руку девушки.

Анна испуганно отдёрнула руку, Евреинов же, ничего не замечая, отправился в кухню, чтобы принести какой-нибудь закуски.

Ревентлов чуть слышно, понятно только ей, промолвил:

— Так, значит, вы действительно беспокоились обо мне, Анна Михайловна? Вы думали об узнике, который чувствовал себя таким одиноким, таким покинутым в мрачной темнице чужой страны?

Анна по-детски доверчиво взглянула на него:

— Вы не чужой для меня: мне кажется, что я вас знаю очень, очень давно, хотя увидала вас впервые только третьего дня. У меня разорвалось бы сердце от тоски и горя, если бы с вами приключилось несчастье; и мне кажется, — не то с упрёком, не то с вопросом добавила она, — что и вы должны чувствовать то же самое.

— Так оно и есть на самом деле! — восторженно воскликнул Ревентлов. — Так и есть, моя ненаглядная Анна!

Достаточно одного мига, чтобы сердца почувствовали близость, влечение друг к другу, подобно тому, как ясный, тёплый солнечный луч в один миг будит дремлющую почку и под его живительным влиянием она распускается в роскошный цветок.

Ревентлов хотел привлечь девушку к себе на грудь, но его взгляд упал на сидевших за стойкой слуг, не понимавших, правда, того, что они говорили по-немецки, но имевших возможность по их красноречивым взорам легко догадаться, о чём они вели речь, и он вовремя удержался.

В эту минуту вернулся Евреинов, неся поднос с закусками и горячий пунш.

— Вот, сударь, — добродушно сказал он, — закусите, пожалуйста. После стольких забот и волнений много есть не годится, но выходить вам голодному от меня к нашему всемилостивейшему князю тоже не следует.

Молодой человек наскоро проглотил несколько кусков, выпил стакан пунша и быстрыми шагами вышел из комнаты; не будучи в силах совладать со своим волнением, он только молча крепко пожал руки Евреинову и Анне.

— Прекрасный, славный человек! — сказал Евреинов, глядя ему вслед. — Он сделает карьеру при дворе. Жаль только, что чужестранец и еретик.

С этими словами он тоже вышел из комнаты, чтобы снова вернуться к обычным занятиям.

Анна побледнела и, тихо склонив голову, опустилась на скамью.

— Чужестранец!.. Еретик! — чуть слышно пролепетала она. — Он сделает карьеру при дворе, станет большим вельможей!..

Какая страшная пропасть разверзлась пред нею при этих словах, словно острым ножом разрывавших ей сердце, как отдаляли они её от новоявленного друга.

Глава двадцать вторая

Барон фон Пехлин, голштинский министр великого князя, отличался поразительной наружностью. Он был невероятно мал ростом и так необычайно тучен, что ушедшая в плечи голова его, большая, толстая и казавшаяся ещё больше благодаря покрывавшему её громадному парику с напудренными локонами, составляла треть всей фигуры. Одутловатое и красное лицо барона, вечно улыбающееся, и бегающие глазки обличали в нём весёлого жуира, при этом, однако, взгляд его светился умом и проницательностью. Действительно, у голштинского министра не было недостатка в природных дарованиях, как и в обширных, глубоких познаниях. Он с одинаковым умением и неисчерпаемой находчивостью оживлял непринуждённую беседу за весёлым ужином и завязывал и распутывал дипломатические нити и трудные вопросы государственного права, за что пользовался особым благоволением канцлера Бестужева-Рюмина, и оказывал значительное влияние на дела русского государства, выходя за пределы своего служебного положения, чего, однако, никогда не выставлял на вид с благоразумием тактичного человека.

Пехлин, войдя к великому князю, бросил удивлённый взор на большой стол, занятый моделью крепости и миниатюрными солдатиками, не без труда протискался при своей тучности в довольно узкий проход между этим столом и стеною и подошёл к великому князю с поклоном, которому безуспешно старался придать грацию и лёгкость, немыслимые при его фигуре.

— Не усердствуйте понапрасну, Пехлин! — весело воскликнул по-немецки великий князь. — Вам ни за что не раскланяться как следует. Со стороны природы прямо безрассудно, что она употребила такую массу материала на одного человека. Скажите-ка мне, — продолжал он с громким смехом, — встречаетесь ли вы взглядом с собственными коленями? Я убеждён, что если бы его британское величество пожаловал вам орден Подвязки, то вы не могли бы любоваться без зеркала этим блистательным знаком отличия.

Пехлин с искренней весёлостью расхохотался над очередной шуткой своего повелителя, которые привык выслушивать от него по всякому поводу, и сказал:

— Моя тучность хотя лишена грации и тяжеловесна, но зато почтенна и внушительна. Могу сказать, что я заслужил её честным образом и никогда не упрекал себя в том, что питал дурными яствами своё тело, которое обязан чтить, как оболочку богоподобной души.

— Нет, нет, подобного упрёка вы не заслужили! — подхватил великий князь. — Ведь если бы собрать всё бургундское, выпитое вами, то составилось бы, я полагаю, порядочное море, где нашлось бы место всем устрицам, которые вы скушали.

— Устрицы — благородный продукт Голштинии, и если я люблю их, то лишь подражая вкусу моего всемилостивейшего герцога.

— Вы правы! Однако эта пища не идёт мне впрок; видите, я всё худею... Мне не дают покоя, меня то и дело раздражают... Вам следовало бы дать мне свой рецепт, Пехлин; кажется, вы никогда не сердитесь. Хотел бы я знать, как вам это удаётся?

— Кто сердится, тот угождает другим и вредит себе. Держитесь, ваше высочество, мудрого правила поступать как раз наоборот, и вы почувствуете себя здоровее, а, может быть, со временем достигнете и того, что распрощаетесь до конца жизни со своими августейшими коленями.

— Вы правы. Я буду подражать вам и перестану сердиться... Но почему вы смотрите с таким удивлением на мой стол?.. Это арена моего обучения... и моего труда. Вы пользуетесь библиотекой и архивами, а то, что вы видите здесь, заменяет мне книги. Кто хочет управлять государством, должен прежде всего быть хорошим солдатом, по примеру его величества короля Пруссии. Таким образом я обязан готовиться к военной карьере, а так как её величество, моя всемилостивейшая тётка, не даёт в моё распоряжение настоящих солдат, то я должен довольствоваться пока этими. Видите ли, тут, в уединении, я упражняюсь втихомолку, чтобы приобрести уменье командовать собственной армией, когда я стану императором и объявлю войну датскому королю, который причинил столько зла моей стране и мне лично и которому я поклялся отомстить, как немецкий государь и голштинский герцог.

Пехлин слегка откашлялся и вынул из кармана жилета золотую табакерку, осыпанную бриллиантами, чтобы взять щепотку табака, как он делывал всегда, если что-нибудь неприятно задевало его или приводило в минутное затруднение.

— С чем же вы пришли ко мне, однако? — спросил великий князь. — Присядемте-ка да займёмтесь немного администрацией нашего маленького герцогства, правда незначительного в сравнении с обширным русским государством, но между тем прекрасного — со своими шумящими лесами и белым песчаным берегом моря!.. Итак, что вы желали сообщить мне? Я уже знаю... в Голштинии нет денег... в мою кассу оттуда не может поступить ничего... ещё с меня же требуют какой-нибудь денежной поддержки! Ведь я — наследник богатой Российской империи и должен купаться в изобилии! Так думают там... Но, говорю вам, Пехлин, у меня нет ничего, ровным счётом ничего. Я даже недоумеваю, каким образом расплачусь с собственными долгами.

Министр, опускаясь на мягкую скамью по знаку великого князя, ответил:

— Я пришёл не с тем, чтобы говорить вам, ваше императорское высочество, о денежных расчётах или требовать денег. Господин Цейтц оставил у себя счётные книги и предъявит их в своё время. То, о чём я обязан доложить вам, гораздо важнее и касается иностранной политики.

— Иностранной политики? Да разве в Голштинии существует иностранная политика? Положим, со временем она возникнет, когда герцог голштинский сделается русским императором и объявит войну датскому королю.

— Тем не менее и теперь для Голштинии создалась уже иностранная политика, так как через несколько дней, пожалуй, даже сегодня, сюда прибудет граф Линар, которого датский король отправил в качестве чрезвычайного посла с особыми поручениями ко двору герцога голштинского.

— Как, датский король отправил ко мне посла?! — воскликнул великий князь, порывисто вскочив с места и принудив этим барона с пыхтеньем подняться в свою очередь. — Датский король?.. Что такое ему понадобилось?.. Опять какие-нибудь пограничные распри? Пожалуй, у меня снова собираются отторгнуть под тем или иным ничтожным предлогом полосу земли или деревню в пределах моих владений?

— Более того, ваше высочество, — подтвердил министр. — Чтобы покончить раз навсегда с пограничными спорами и нескончаемыми трениями, датский король поручил графу Линару предложить вам, ваше высочество, променять герцогство Голштинское на графство Ольденбург и Дельменгорст.

Сказав это, барон обречённо посмотрел на своего государя. Удар был нанесён, оставалось спокойно выждать его ответного действия.

Лицо великого князя побагровело — с такой силой ударила кровь в виски, глаза дико бегали, губы дрожали; он порывисто расстегнул мундир, словно задыхался, а его сердце готово было выскочить.

— Уступить? — воскликнул Пётр Фёдорович срывавшимся, хрипло вылетавшим из его слабой груди голосом. — Уступить моё герцогство, землю моих предков, моё наследие, которое мне совсем не следовало покидать ради жалкого рабства, ожидавшего меня здесь?.. Продать мои владения и моих подданных? Право, на такое преступное предложение способен только датский король! Но никогда, никогда не бывать этому, — слышите, Пехлин? — никогда! Моя страна не приносит мне никаких доходов, однако я — её повелитель и герцог; я принадлежу моим подданным, как они принадлежат мне, и ни за что не расстанусь с ними. Когда прибудет этот граф Линар, то скажите ему, что я вовсе не намерен принимать его, как и вообще всякого посла датского короля, и что я охотнее откажусь от всего русского государства, чем от одной квадратной мили моего герцогства.

Великий князь принялся ходить торопливыми шагами взад и вперёд по кабинету.

— Ваше императорское высочество, — промолвил барон Пехлин, когда Пётр Фёдорович опустился наконец в полном изнеможении на стул, — вы не дали мне докончить мой доклад, а я как раз завершил бы его теми же словами, которые слышал сию минуту от вас, именно, что о предлагаемом графом Линаром обмене не может быть и речи.

И министр, пыхтя, снова уселся на мягкую скамью.

— Ах, Пехлин, — воскликнул великий князь, нагибаясь к своему министру и хватая его за руку, — вы славный человек! Спасибо вам!.. И сочувствуете мне! Так передайте же этому графу Линару, что я не дам ему аудиенции и что его миссия напрасна. Скажите этому господину в резкой форме ваше мнение и спровадьте его обратно, — вот и делу конец!.. Видите, — с горечью прибавил он, — как скоро я забываю мои добрые намерения: я опять повредил себе, и если бы датский король мог увидеть меня в данную минуту, то порадовался бы вспышке моего гнева. Ах, это всегда вызывает у меня боль вот тут, в сердце, как будто под напором крови готовы лопнуть все сосуды, когда во мне кипит гнев! — Великий князь прижал руки к сердцу, откинулся с побледневшим лицом на спинку стула и закрыл на мгновение глаза. — Итак, — повторил он слабым голосом, — вы спровадите этого Линара и избавите меня от необходимости высказать ему лично моё мнение. Я не сумел бы сделать это с соблюдением дипломатических тонкостей, как сделаете вы.

— Прошу всемилостивейшего прощения, ваше императорское высочество, — осторожно возразил барон фон Пехлин. — Я не могу посоветовать вам такое решение настоящего дела и буду настоятельно просить вас принять графа Линара, даже обойтись с ним приветливо...

— Как? — воскликнул Пётр Фёдорович, с удивлением обращая на министра свой утомлённый взор. — Я должен оказать приветливый приём тому, кто является ко мне с таким дерзким предложением?.. Даже выслушать его было бы для меня унизительно!

— Выслушать ещё не значит вступать в переговоры, — перебил барон, — а перехитрить противника, ловко провести его и, наконец, иметь возможность поднять его на смех — гораздо выгоднее, приятнее для собственного самолюбия, а потому и умнее, чем оттолкнуть его одним ударом, который может показаться посторонним лицам несправедливостью с нашей стороны.

— Правда, Пехлин, вы так полагаете? — спросил великий князь всё ещё слабым голосом, едва шевеля бледными, дрожавшими от изнеможения губами. — Да, да, вы, пожалуй, правы... так оно и есть. Что толку волноваться?.. Будем благоразумны... будем осторожны... будем дипломатами... Предоставим этому датскому королю выступить с его потешным планом. Разоблачим все его намерения, чтобы иметь в руках оружие против него.

Глаза великого князя снова оживились, он выпрямился, довольный мыслью, поданною ему Пехлином.

— Совет, который я осмелился подать вам, ваше императорское высочество, — продолжал министр, — тем необходимее и благоразумнее, что вы — не только голштинский герцог, но также будущий император России...

— То есть будущий союзник герцога голштинского против датского короля!

— Совершенно верно, ваше императорское высочество. Но будущее отстоит от нас далеко, а вам необходимо сообразоваться с теперешней Россией и её политикой. Россия же в данный момент нуждается в дружеских отношениях с Данией. Если бы вы, ваше императорское высочество, в качестве герцога голштинского, отказались принять графа Линара, то этим поступком русский великий князь оскорбил бы короля Дании и навлёк бы на себя, как я полагаю, гнев её величества государыни императрицы.

— Хорошо, хорошо... я понимаю: исполнив свой долг пред родимой страной, герцог голштинский подверг бы русского великого князя немилости его августейшей тётки, — с горьким смехом сказал Пётр Фёдорович.

— Но если, ваше императорское высочество, вам будет благоугодно следовать добрым намерениям и обуздывать порывы своего гнева, то вы не повредите себе и тем вернее восторжествуете над датским королём и его предложениями, да ещё вдобавок будете вознаграждены благосклонностью государыни императрицы, угодив ей.

— Да, да, вы правы, Пехлин, — воскликнул на этот раз совершенно повеселевший великий князь, — я приму этого Линара, я буду дипломатом, а потом отошлю его к вам, но зато вы должны отделать его хорошенько! — воскликнул он, хлопая в ладоши почти с детской радостью. — Пускай весь свет посмеётся над ним, когда увидит, что на голштинском дворе не потерпят чужого петуха!

— Итак, ваше императорское высочество, — спросил барон Пехлин, — вы поручаете мне, по прибытии графа Линара, вступить с ним в переговоры относительно обмена герцогства Голштинского на графство Ольденбург?

— Ну да, конечно, Пехлин, — подхватил великий князь, — я даю вам поручение при том условии, однако, чтобы оно не было исполнено!

Тут голштинский министр вынул из кармана своего сюртука сложенный лист пергамента и сказал:

— В таком случае, ваше императорское высочество, соизвольте подписать вот это полномочие.

Он развернул пергамент и подал его великому князю.

— А тут сказано, — осведомился Пётр Фёдорович, — что о предложенном обмене не может быть и речи?

— Ваше императорское высочество, это — лишь полномочие к вступлению в переговоры, то есть к выслушиванию предложений. Мне известны воля и мнение вашего высочества, и я обязуюсь сообщать вам о каждой мелочи в ходе переговоров.

Пётр Фёдорович дёрнул за ручку звонка. Сержант Бурке принёс письменный прибор, и так как единственный стол в комнате был загромождён крепостью с солдатиками, то великий князь подписал документ у себя на коленах, после чего отдал его обратно барону.

— Только смотрите, Пехлин, отделайте хорошенько датского посла, прежде чем спровадить его назад, — вставая, воскликнул он таким тоном, который ясно давал понять, что повелитель Голштинии считает это дело поконченным раз навсегда и не расположен больше заниматься внешней политикой своего герцогства.

Пехлин поднялся, смахнул несколько крупинок нюхательного табака с своего батистового жабо и сказал:

— Само собой разумеется, всемилостивейший государь, что всё это дело должно оставаться в строжайшей тайне, потому что, если бы датский король заранее узнал как-нибудь стороной о ваших истинных намерениях, то моё служебное положение было бы скомпрометировано.

— Конечно, Пехлин! Так уж вы держите всю эту историю в секрете и не говорите о ней ни с кем.

— Понятно, ваше императорское высочество, — промолвил министр, несколько озадаченный таким поворотом разговора. — Осмеливаюсь только убедительнейше просить вас, чтобы вы, со своей стороны, соблюдали безусловное молчание о настоящем деле. Важнее всего, чтобы о нём не проведали дамы.

— Дамы? — переспросил немного удивлённый великий князь. — Вы подразумеваете, вероятно, великую княгиню? Будьте покойны, моя жена не узнает о том ничего.

— Теперь, — продолжал Пехлин, — мне остаётся ещё доложить вам относительно внутренних дел Голштинии. Сегодня утром я получил оттуда уведомление о посылке в Петербург превосходных отборных устриц. В теперешнее холодное время года они должны прибыть совершенно свежими и в лучшем виде. Я ожидаю их с часу на час и немедленно препровожу к вам, как только посылка будет получена.

— Вы перл, а не министр, Пехлин! — воскликнул великий князь, так сильно хлопнув толстяка по плечу, что тот едва не потерял равновесия. — Постарайтесь же убедить графа Линара, что голштинская устрица никогда не попадёт в рот датскому королю.

Барон Пехлин снова сделал безуспешную попытку отвесить грациозный поклон, после чего, осторожно протискавшись между стеной и столом, вышел из комнаты.

Глава двадцать третья

Тем временем Брокдорф всё ещё сидел в комнате Цейтца, держа в руках счётную книгу, страницы которой он перелистывал вперёд и назад, не будучи в силах хорошенько уяснить себе их содержание. Это принудительное занятие, навязанное ему вопреки его ожиданиям и склонностям, вызывало у голштинца смертельную скуку, гнев и досаду на Цейтца. Стараясь подавить зевоту, он бросал всё более и более сердитые взгляды на секретаря великого князя. Но тот как будто не замечал раздражения посетителя и развлекать его разговором не был расположен. Он так спокойно углубился в чтение, точно в комнате вовсе и не было голштинского дворянина с его досадой и нетерпением, так что в душе Брокдорфа постепенно созревал план жестоко отомстить со временем этому дерзкому чиновнику.

Наконец явился лакей с докладом, что барон Пехлин уже вышел от великого князя. Тогда Цейтц неторопливо поднялся, заложил полоскою бумаги то место в книге, на котором прервался, и, обращаясь к Брокдорфу, сказал своим сухим, деловым тоном:

— Пойдёмте со мною! Я буду иметь честь представить вас его императорскому высочеству, а потом потрудитесь сообщить мне те замечания, которые возникли у вас при просмотре приходо-расходной книги.

С глубоким вздохом швырнул Брокдорф на стол злополучную книгу, долго и бесполезно лежавшую у него на коленях, и последовал за своим провожатым. Цейтц ввёл его в кабинет своего государя. Пётр Фёдорович опять усердно занимался починкою бреши в своей миниатюрной крепости, прогрызенной крысой, которая была наказана им по военному уставу.

Секретарь произнёс:

— Честь имею представить вам, ваше императорское высочество, господина Брокдорфа из Голштинии, который писал вам, выражая готовность сообщить важные вещи об управлении Голштинским герцогством, вследствие чего вам, ваше императорское высочество, благоугодно было потребовать его к себе, чтобы выслушать лично...

— И вследствие чего, — перебил великий князь, поднимая взор от своей работы, — он тайно и под разными вымышленными предлогами явился к своему герцогу, которого держат здесь в русском плену, не позволяя ему свободно принимать своих подданных.

Цейтц не ответил ничего на это замечание. Он привык выслушивать подобные жалобы своего государя и уже давно принял за правило отвечать молчанием.

Между тем Брокдорф с самой любезной миной, с низкими поклонами приблизился к великому князю. Тот видимо удивился необычайной наружности своего соотечественника и подданного. Он пошёл навстречу Брокдорфу, окидывая его взглядом с ног до головы, а затем с ребяческой наивностью характера и бесцеремонностью своего царственного положения разразился весёлым хохотом.

Брокдорф на минуту был как будто озадачен этим взрывом весёлости, которую он не мог себе объяснить, тогда как приписать собственной наружности ему мешали тщеславие и самоуверенность. Однако вслед за тем голштинец счёл долгом, в качестве верноподданного и ловкого царедворца, последовать примеру своего государя. Он тоже начал смеяться, притворяясь весёлым и довольным, а так как насильственный смех придаёт глупый вид даже привлекательному лицу, то его безобразная, раскачивавшаяся голова, с разинутым ртом и моргающими глазками, представляла такое потешное зрелище, что великий князь хохотал до упаду, принуждая к тому же Брокдорфа, который буквально лез из кожи. Тем временем Цейтц стоял поодаль спокойно и неподвижно, точно этот способ взаимного приветствия был самым естественным и заурядным явлением.

— Я рад видеть вас, — сказал наконец образумившийся великий князь, — как рад всегда приветствовать здесь подданных моего любезного герцогства Голштинии. Но ваш визит особенно приятен мне, так как, по вашим словам, вы коротко знакомы с управлением моего государства и потому можете указать мне пути для устранения вечных жалоб на безденежье, которому я не в силах помочь, и для отыскания в голштинских финансах статей дохода в пользу моей кассы.

— Действительно, ваше императорское высочество, — ответил Брокдорф, к которому при этих словах великого князя вернулась его обычная самоуверенность, — действительно, по-моему мнению и по мнению многих, даже большинства, неизменно преданных вам дворян, герцогство Голштинское управляется прямо непозволительно господином Элендсгеймом, который совсем упускает из виду, что государство имеет свои обязанности и по отношению к своему герцогу, что оно существует не ради того только, чтобы лучше жилось крестьянам.

— Элендсгейм, говорят, человек хороший, — заметил Пётр Фёдорович. — Сам-то я не видал его, но Пехлин хвалит его. Однако, с другой стороны, истинная правда: никогда ещё ни единая полушка не попадала в мою кассу через его руки. Я не слышу оттуда ничего другого, кроме просьб о помощи, как будто наследник русского престола так богат, что может откладывать деньги из своих доходов. Конечно, если бы Разумовский или Шувалов были на месте вашего герцога...

— Господин фон Брокдорф, — перебил великого князя Цейтц, проворно подойдя к нему, — конечно, будет в состоянии указать те статьи, на которых можно соблюсти экономию в управлении герцогством или откуда можно получить больше дохода. Я уже представил ему расчётные книги, и когда он серьёзно вникнет в них, я попрошу его в точности сформулировать его предложения, чтобы довести до вас, ваше императорское высочество, а также до господина фон Пехлина.

Брокдорф бросил украдкой яростный взгляд на секретаря, произнёсшего эту фразу самым спокойным и естественным тоном, но тем не менее поклонился в знак согласия.

— Хорошо, — произнёс великий князь, — я одобряю всякое предложение, ведущее к означенной цели. Я люблю своё государство и готов сделать всё для его блага, но что касается денег... то я не могу давать их. Не скрою также, что я не прочь получить что-нибудь оттуда, так как скоро дойду до того, что не буду в состоянии оплачивать свой стол, а если моя всемилостивейшая тётка узнает, сколько у меня долгов... то поднимется страшная кутерьма!

Цейтц нахмурил брови, кинул на великого князя недовольный, предостерегающий взгляд и, слегка откашлявшись, приложил пальцы к губам. Пётр Фёдорович заметил поданный ему знак и повиновался с покорностью ребёнка, который подчиняется авторитету:

— Мы потолкуем об этом после... когда господин фон Брокдорф просмотрит документы; теперь же вопрос идёт о том, чтобы дать должность нашему соотечественнику. Деньгами я не располагаю; значит, насчёт жалованья дело обстоит плохо; но свободное местечко за моим столом ещё найдётся, как и квартира во дворце, если я назначу господина фон Брокдорфа моим камергером.

— Ваше императорское высочество, такая милость!.. — воскликнул в полном восторге голштинец.

— Это доставляет мне удовольствие, и я надеюсь, что императрица не воспротивится вашему назначению. Она уже приставила ко мне двух камергеров — Нарышкина и Салтыкова; они славные товарищи, весёлые и занимательные. Я думаю, что эти господа преданы мне и не выдают меня моим врагам, к числу которых принадлежат все любимцы моей тётки. Но всё-таки не то... Другое дело, когда тебе служит один из твоих подданных...

— Который ставит задачей своей жизни, — патетическим тоном подхватил Брокдорф, — заслужить верностью и преданностью благоволение вашего императорского высочества.

— Да, да, совсем иное иметь у себя на службе собственного подданного. Русские не понимают моих чувств. Они смотрят свысока на всех чужеземцев, хотя сами всё ещё остаются варварами под внешней оболочкой образованности. Они не понимают, что значит немецкий государь, и, рабски подражая легкомысленным французским нравам, бранят его величество короля прусского, величайшего монарха, тогда как от него одного они могут научиться тому, как следует командовать армией и управлять государством.

— Я уверен, — перебил великого князя Цейтц, — государыня императрица не будет против того, что вы приняли к себе на службу голштинского камергера. Когда же господин фон Брокдорф укажет нам средства удвоить доходы Голштинии и пополнить ими кассу вашего императорского высочества, то мы получим возможность назначить ему приличное содержание за его услуги.

— Да, да, Брокдорф! — воскликнул великий князь. — Принимайтесь-ка поскорее с Цейтцем за работу; открывайте источники золота в Голштинии, остававшиеся до сих пор для нас недоступными, и тогда вы увидите, что герцог голштинский, как только установится его бюджет, окажется щедрее, чем может быть русский великий князь и наследник престола... Ступайте, Цейтц, да изготовьте патент для моего нового камергера. Закажите также камергерский ключ. Надеюсь, у нас есть ещё несколько кредита, чтобы получить от придворного ювелира золотой ключ. У него большой запас подобных украшений, и ему понадобится только снять с ключа императорскую корону и заменить её герцогской. — После того как Цейтц удалился с безмолвным поклоном, Пётр Фёдорович продолжил: — Вы должны выпить со мною за процветание нашего милого отечества.

Он дёрнул звонок, и вскоре сержант Бурке принёс по его требованию бутылку мадеры, из которой великий князь собственноручно наполнил два высоких бокала.

— Да здравствует Голштиния! — воскликнул он, поднимая бокал. — Да здравствует Голштиния с её зелёными пастбищами, тёмными лесами и белым песчаным берегом моря! Да здравствует всё то, что я так долго не видел и что так дорого моему сердцу! Да здравствуют также все мои голштинские подданные, которые, к несчастью, знают очень мало своего герцога!

— Но которые, однако, все без изъятия любят и почитают его! — подхватил Брокдорф, чокаясь со своим повелителем.

Голштинец опорожнил свой бокал одним большим глотком, к явному удовольствию великого князя.

— Отлично выпито!.. — одобрил его августейший хозяин. — Люблю я людей, умеющих пить по-молодецки и с открытой душой!

Он снова наполнил бокалы до краёв, и опять их содержимое исчезло в мгновение ока.

— Теперь поболтаем, как старые знакомые, — предложил великий князь. — Вы принадлежите теперь к моему придворному штату и должны принимать участие в моих мелких заботах и радостях. Взгляните сюда, — продолжал он, указывая на стол, — вот как я готовлюсь к тому, чтобы со временем, стар императором, уметь командовать войском и выступить с ним в поход против датского короля, исконного врага нашей родины. А вот посмотрите, — заключил он с недовольной миной, — как преступная негодяйка-крыса испортила стену моей крепости.

Брокдорф недоумевал, что ему ответить на это замечание, смысл которого ему был не совсем понятен, а потому старался удержать на лице любезную и понимающую улыбку.

— Скажите-ка мне, однако, — воскликнул великий князь со свойственной ему беспокойной подвижностью ума, отворачиваясь от своей игрушки и переходя на другую тему. — Вы теперь принадлежите к моему двору и мы с вами друзья, а потому скажите мне, Бога ради, что за удивительный и необычайный у вас парик на голове? Он блестит точно каска. Никогда не видывал я такого!

— Это медная проволока, ваше императорское высочество, — ответил Брокдорф, откровенно гордясь собственным изобретением. — Её блеск не тускнеет, а проволочные локоны никогда не могут растрепаться. — И с красноречием, которого в нём не предполагал Пётр Фёдорович, принялся перечислять все преимущества своего превосходного парика. — Видите ли, всемилостивейший государь, — продолжил он, подходя к повреждённой крепости под наитием какой-то новой мысли, — этот парик, привлёкший к себе милостивое внимание вашего императорского высочества, подал мне идею защитить эту поучительную модель против всяких нападений мышей или крыс. Если бы мы соорудили стены, вместо дерева и картона, из плотно сплетённой медной проволоки, какую я заказываю для моих париков, то зубы всех грызунов на свете оказались бессильными. Если же вдобавок выкрасить стены ядовитыми красками, то все злостные покушения на них повлекут немедленную смерть.

Великий князь широко раскрыл глаза и, хлопнув по плечу Брокдорфа в знак одобрения, радостно воскликнул:

— Я так и знал, что подданный моего герцогства должен принести мне благие идеи! Превосходно! Завтра же мы приступим к осуществлению. Ведь вы сумеете достать такой проволоки и закажете сплести из неё?..

— Конечно, ваше императорское высочество. В Петербурге, наверное, найдутся ремесленники, способные исполнить эту работу. В противном же случае я напишу в Германию.

— Брокдорф, — внезапно заговорил великий князь с такой торжественной серьёзностью, что голштинец удивлённо и выжидательно взглянул на него, — я назначил вас своим камергером, и хотя в Петербурге не придают большого значения званию герцога голштинского, однако я считаю высоким отличием — ключ его камергера. За счастливую же идею, поданную вами сейчас, вы заслуживаете высшего отличия, в знак моего особого личного доверия к вам. Я назначаю вас, — прибавил Пётр Фёдорович ещё торжественнее прежнего, — комендантом вот этой самой крепости. Вы должны заново построить её по своей столь счастливой идее, — само собою разумеется, при строжайшем соблюдении моего первоначального плана, — а когда крепость будет готова, то вы примете на себя исключительное начальство над её гарнизоном. За собою я оставляю только командование войсками, находящимися вне крепости; таким образом, в моей армии вы будете вторым лицом после меня самого.

Тут великий князь благосклонно протянул Брокдорфу руку. Голштинец, в крайнем изумлении, таращил на него свои маленькие глазки. Он, видимо, недоумевал: принять ли ему эту сцену за шутку, всерьёз или же счесть внезапным припадком белой горячки? Однако серьёзная торжественность Петра Фёдоровича убедила Брокдорфа в необходимости ответить ему в том же тоне. Поэтому он в торжественных и серьёзных словах изъявил государю свою признательность.

Тогда великий князь в третий раз наполнил бокалы и, выпив за здоровье вновь назначенного коменданта, сказал:

— Однако это звание останется между нами, никто не должен знать, какой высокий пост доверен вам. Вам, пожалуй, покажется смешным, если я скажу, — прибавил Пётр Фёдорович с огнём в оживших глазах, — что здесь, на этом столе, таится будущее. Ведь здесь я учусь тому, от чего меня стараются отстранить, тут я упражняюсь в военном искусстве, чтобы со временем осуществить великие идеи короля Фридриха, когда мне придётся командовать русскими войсками. Мои противники не знают, что верный комендант этой крепости, который отличится и оправдает моё доверие, будет назначен при моём воцарении главным начальником всех крепостей русского государства.

Брокдорф ещё раз повторил свою благодарность и уверения в усердии. Однако теперь в его словах было больше воодушевления: он как будто понял, что мнимая ребяческая забава может иметь серьёзные последствия.

— Вы приехали не один? — внезапно спросил великий князь.

— Не один, ваше императорское высочество? — с недоумением повторил Брокдорф, не понявший сразу, в чём дело.

Я хочу сказать, — объяснил Пётр Фёдорович, — что с вами другой наш соотечественник, который имел несчастье впутаться в неприятную историю — дуэль с англичанином. Вашего спутника, как мне говорили, зовут барон фон Ревентлов?..

Прошу прощения, — с живостью подхватил Брокдорф, гневно сверкая глазами, — я справедливо опасался, что меня будет преследовать несчастье из-за близости с этим безрассудным глупцом, которого я вовсе не знаю. Решительно не знаю!

— Вы с ним не знакомы? — удивился великий князь. — Однако, если не ошибаюсь, мне сообщили, что вы прибыли вместе в Петербург.

— Вместе?! — воскликнул голштинец. — Точно так же можно сказать это о любом другом путешественнике, одновременно со мною миновавшем петербургскую заставу. Да я сроду не видывал раньше этого барона, — продолжал он. — Ревентловы — почтенная голштинская фамилия, не стану отрицать, но можно ли быть уверенным, что этот господин, случайно встреченный мною при въезде в столицу и поспешивший встать под мою защиту, действительно принадлежит к этому знатному роду? Я привёз его в рекомендованную мне гостиницу, доставил ему там приют, а пока я... — Брокдорф запнулся, понимая, что встреча с Петром Шуваловым требовала молчания, особенно следовало скрывать её от великого князя. — И пока я смотрел из окна на движение по улице, этот господин, называющий себя фон Ревентловом, отправился неизвестно куда, затеял ссору с одним из кавалеров английского посольства, как это часто случается с проходимцами. Если бы он остался в моём обществе, то этого не случилось бы, потому что я никогда не допустил бы, чтобы в моём присутствии попирали законы страны, императором которой будет мой герцог.

— Да, — заметил Пётр Фёдорович, несколько удивлённый тем, что Брокдорф с таким жаром отрекается от всякой солидарности со своим молодым соотечественником, — да, он бесспорно пошёл против указа императрицы, однако же, насколько мне известно, ему, как голштинскому дворянину, нельзя было поступить иначе; и, признаюсь откровенно, я отчасти горжусь ловким ударом шпаги, который этот юноша нанёс своему противнику.

— Он буян, ваше императорское высочество! — воскликнул Брокдорф, вспомнивший о своём разговоре с Завулоном Хитрым о Тайной канцелярии. — Немецкому дворянину непристойно заводить скандалы! Я не желаю иметь ничего общего с ним и умоляю вас, ваше императорское высочество, не возлагать на меня ответственности за то, что совершил или намеревался совершить этот злополучный субъект!

— Успокойтесь! — воскликнул великий князь. — Никто не думает взваливать на вас ответственность за какие-либо проступки барона фон Ревентлова, и я думаю, что его поведение не навлечёт на виновного особенно строгой кары даже со стороны императрицы, потому что...

Тут речь великого князя была прервана приходом его обер-гофмейстера Чоглокова, который вошёл в кабинет через дверь, ведшую в аванзал. За ним, к величайшему изумлению Брокдорфа, всё шире раскрывавшего свои хитрые глазки, следовал барон фон Ревентлов, улыбающийся, тщательно выбритый и в придворном костюме с золотым шитьём.

Чоглоков приблизился к Петру Фёдоровичу с видом, который не давал сомневаться, что он здесь — более хозяин, чем тот, кто занимает ближайшее место к трону.

— Честь имею, — сказал обер-гофмейстер, — представить вам, ваше императорское высочество, барона фон Ревентлова, одного из ваших голштинских подданных, который тотчас по прибытии в Петербург имел несчастие вмешаться в ссору, благодаря непристойному поведению секретаря английского посольства. Её императорское величество государыня императрица желает, чтобы барон фон Ревентлов встретил радушный приём при дворе вашего императорского высочества, как своего государя и герцога, и чтобы он поскорее забыл здесь своё первое неприятное впечатление.

— А я, всемилостивейший государь, — подхватил приезжий, приближаясь к великому князю с низким поклоном и безупречными манерами, — ничего не желаю так горячо, как иметь возможность посвятить себя службе моему герцогу.

Фон Брокдорф совсем растерялся. Его некрасивое, широкое лицо выражало смесь оторопелого изумления и завистливого недоброжелательства.

Великий князь в первый момент замкнулся в неприступности, потому что представление и рекомендация через Чоглокова от имени императрицы были способны погубить любую симпатию, которую он питал обыкновенно ко всем своим подданным, и заменить её недоверием; однако открытость обращения барона фон Ревентлова произвела на государя благоприятное впечатление, и он сказал приветливо:

— Я особенно счастлив, господин фон Ревентлов, что благоволение её величества государыни императрицы выпало на долю голштинского дворянина. Таким образом, я смею надеяться, что русскому великому князю будет дозволено радушно принять при своём дворе подданного герцога голштинского.

— Её величество государыня императрица, — возразил Чоглоков, — оказывала всем голштинским подданным вашего императорского высочества радушный приём в России, предполагая, конечно, — с ударением прибавил он, — что они никогда не забудут, какие священные и важные обязанности к русскому государству лежат на их герцоге.

Пётр Фёдорович склонил голову с таким видом, который ясно говорил, что он вовсе не согласен с заявлением своего обер-гофмейстера, но находит неуместным оспаривать его.

Между тем Ревентлов поспешил сказать:

— Все верноподданные его императорского высочества гордятся, видя, что он, их герцог, занимает столь высокое положение у трона Российского государства, и мне, вероятно, будет легко сочетать безусловную преданность моему всемилостивейшему государю с обязанностями к русскому государству и ко всем русским, которых я уже успел искренне полюбить во время моего краткого пребывания.

Последнее Ревентлов произнёс с таким неподдельным чувством, что великий князь посмотрел на него с крайним изумлением и покачал головой, так как ему во время его многолетнего пребывания не удалось приобрести подобного чувства.

— Вы, вероятно, не состоите на военной или гражданской службе в моём герцогстве? — спросил он барона. — Иначе вы явились бы ко мне в форме.

— Ваше императорское высочество, — с некоторым колебанием ответил барон, — все должности как в администрации, так и в армии оказались занятыми, из-за чего я провёл несколько лет на прусской службе и состоял прапорщиком в одном из пехотных полков его величества прусского короля. Теперь я прибыл сюда, чтобы посвятить себя службе моему всемилостивейшему герцогу, если вам, ваше императорское высочество, будет угодно благосклонно принять меня.

— Вы были прусским офицером? — воскликнул Пётр Фёдорович, причём всё его лицо вспыхнуло, а глаза заблистали. — Вы носили мундир его величества короля... прусского короля, — поправился он, осторожно покосившись на Чоглокова. — Добро пожаловать ко мне! От всего сердца приветствую вас при моём дворе!.. Здесь не жалуют короля Пруссии, — продолжал великий князь, — однако это дело политики и меня не касается, но если вы усвоили себе хотя что-нибудь из того духа, который положен в основу его армии и приносит ему победу в сражениях, то я сочту за счастье поучиться у вас. Вот тут, — прибавил он, указывая на своих игрушечных солдатиков, — для меня ещё не совсем ясно... Вы должны остаться при мне... — Пётр Фёдорович потупился в раздумье, а затем продолжил: — Я беден и не могу доставить вам блестящее положение. Я только что назначил своим камергером вашего земляка, господина фон Брокдорфа, которого вы знаете, или, может быть...

Великий князь запнулся, припомнив недавнее заявление Брокдорфа.

Но тот, преодолев своё предубеждение, при столь неожиданных обстоятельствах, видимо, решил круто изменить свою тактику с фон Ревентловом. Он тоже приветливо улыбнулся и торопливо подхватил:

— Конечно, ведь мы одновременно прибыли сюда, и я, само собою разумеется, предложил ему свои услуги.

— За это я искренне благодарен вам, — поспешил заверить Ревентлов с добродушной прямотою и учтивым поклоном.

— А теперь, — напыщенно продолжал фон Брокдорф, — когда мы предоставили себя к услугам его августейшей особы, нас должно связывать уже не одно случайное знакомство, но узы дружбы. И мы подружимся с вами, — прибавил он, протягивая барону свою широкую руку, — и будем соперничать между собою лишь в том, кто из нас выкажет больше усердия на службе нашего герцога.

Великий князь был как будто несколько поражён столь внезапной и полной переменой в чувствах. Брокдорфа, но она так соответствовала его личным желаниям, что он не стал раздумывать дальше о её возможных причинах и сказал, бросив вопросительный взор на Чоглокова:

— Итак, я назначу господина фон Брокдорфа моим камергером и надеюсь, что её величество государыня императрица даст на это своё согласие... Я хотел бы также просить высочайшего разрешения на пожалование моего голштинского камергерского ключа и барону фон Ревентлову. Тогда я, как герцог голштинский, имел бы столько же камергеров, сколько имею сейчас как русский великий князь, причём, надеюсь, эти двое господ отлично поладили бы с Нарышкиным и Салтыковым.

— Я убеждён, — с важностью ответил Чоглоков, — что её величество государыня императрица разрешит принять на службу вашего императорского высочества обоих столь отличных кавалеров. Мало того: я даже смею надеяться, что государыня прикажет назначить им соответственное содержание. По крайней мере, я обращусь по этому поводу к государыне с моими всеподданнейшими просьбами и представлениями, а вы, ваше императорское высочество, наверно, убедитесь при этом случае, насколько я стараюсь исполнять ваши желания и насколько несправедливы вы ко мне, когда слушаете наветы людей, готовых набросить тень на мою неизменную и усердную готовность служить вам.

Великий князь бросил на своего обер-гофмейстера один из тех боязливых и недоверчивых взоров, которые кидает обыкновенно ребёнок на строгого наставника, когда тот обращается к нему с приветливой речью в присутствии посторонних лиц. Но он поверил, и вслед за тем просияло его лицо, и он, хлопая с наивной радостью в ладоши, воскликнул:

— Спасибо... спасибо, Чоглоков!.. Вот настанут славные времена! У меня будут на службе голштинцы. Брокдорф найдёт средство увеличить мои доходы, а Ревентлов придаст моей армии истинную прусскую выправку. Мы станем постоянно говорить между собою по-немецки. Моя жена также обрадуется этому: она тоже любит... Пойдёмте сейчас к ней. Я хочу представить великой княгине моих новых камергеров.

— Пора обедать, ваше императорское высочество, — сказал на это Чоглоков, посмотрев на свои карманные часы, — сейчас подадут на стол, и я полагаю, — прибавил он, обратившись с поклоном к Брокдорфу и Ревентлову, — что эти господа также должны быть гостями вашего высочества.

— Конечно, конечно, — воскликнул великий князь, — это само собою разумеется. Ведь с сегодняшнего дня вы становитесь моими приближёнными. Пойдёмте скорее к великой княгине.

В ту минуту, когда он собирался выйти из кабинета, в комнату поспешно вошёл Лев Нарышкин с закрытой корзиной в руках и воскликнул:

— Посмотрите, всемилостивейший государь, какой сюрприз приготовил я великой княгине! Даже господин Чоглоков, — улыбаясь, продолжал он, — который так старается развеселить нас, должен сознаться, что при вашем дворе бывает иногда скучновато. Вот я и привёз с собою нового собеседника, который, независимо от того, что бы ни происходило вокруг, станет радовать нас новыми шутками и против которого, наверно, сам обер-гофмейстер не будет ничего иметь.

Он открыл немного крышку корзины, откуда высунулась голова маленького, прелестного, белоснежного пуделька с умными чёрными глазами и блестящей мордочкой. Вместо ошейника у него была голубая лента, завязанная большим изящным бантом.

— Ах, какая миловидная собачка! — сказал Пётр Фёдорович. — Моя жена будет очень рада. Только закрой корзину, закрой поскорее: мой Тамерлан, того и гляди, растерзает щеночка в клочья. Ведь ему только раз гамкнуть пастью — и готово! — прибавил великий князь, удерживая громадного дога, который, рыча, поднялся и жадно обнюхивал ношу Нарышкина.

— Ну, брось, однако, на минуту свои дурачества, Лев Александрович, — заключил великий князь, — вот два новых камергера, господин фон Брокдорф и барон фон Ревентлов, — сказал он, после чего присутствующие обменялись поклонами. — Надеюсь, что ты и Салтыков, согласно своей обязанности, познакомите их с двором и Петербургом.

— Конечно, конечно, ваше императорское высочество, — воскликнул Нарышкин. — С радостью приветствую вас, господа! У нас один общий враг при дворе нашего всемилостивейшего государя великого князя, это — скука, и чем солидарнее будем мы между собою, тем успешнее пойдёт наша борьба с этим врагом, которого мы тогда одолеем и изгоним окончательно... Не правда ли, господин Чоглоков? — прибавил шутник, лукаво подмигивая обер-гофмейстеру.

— Идите, господа, — сказал Пётр Фёдорович, — ступайте вперёд, этого, кстати, требует этикет. А я подержу своего безрассудного Тамерлана, который намерен полакомиться сюрпризом Нарышкина.

Придворные отправились в гостиную великой княгини, где собирались все к обеду. Чоглоков с важной осанкой пошёл впереди, за ним следовал Лев Нарышкин, держа высоко над головой, как трофей, закрытую корзину, а позади — два голштинских дворянина, совершенно ошеломлённые таким началом своей службы при дворе наследника одной из первейших держав Европы.

А великий князь тем временем тащил дога за ошейник в свою спальню и, втолкнув его туда, запер за ним дверь.

«Ну, — тихонько бормотал он про себя, плетясь следом, — один пудель и два новых камергера, — кажется, достаточно разнообразия для одного дня! Если моя жена и после этого останется недовольной, то, значит, ей ничем не угодишь».

Глава двадцать четвёртая

Гостиная Екатерины Алексеевны была необыкновенно проста в сравнении с полуазиатской, полуевропейской роскошью обстановки Зимнего дворца. Казалось, что старая мебель, обитая выцветшим светло-голубым шёлком, была нарочно собрана в апартаментах великой княгини, чтобы резче подчеркнуть эту разницу между ней и царствующей императрицей, а также и любимцами последней, помещения которых были гораздо богаче обставлены. Тем не менее, несмотря на отсутствие роскоши, гостиная эта была уютна и во всём чувствовались вкус и рука изящной женщины. В большую угловую печь был вделан маленький железный камин, в котором теперь ярко горели дрова. Но ни камин, ни жарко натопленная изразцовая печь не могли защитить Екатерину Алексеевну от сквозняков, врывавшихся в щели окон и дверей. На стенах с полинявшими обоями висели два портрета в натуральную величину в золочёных рамах — родители великой княгини, принц ангальт-цербстский и его супруга. Напротив письменный стол, покрытый зелёным сукном, на котором лежали книги и различные письменные принадлежности; перед столом помещалось мягкое кресло с высокой спинкой. Шёлковая ширмочка с вышитыми пёстрыми птицами и цветами защищала письменный стол и кресло от ветра, дувшего в окно. Такая же ширмочка стояла и у рабочего столика, на котором были разложены разные виды дамских рукоделий. Вдоль стен помещались небольшими группами кресла, между ними маленькие столики и этажерки, покрытые безделушками и изящными вазочками со свежими цветами. Запах последних смешивался с тем своеобразным ароматом, которым всегда пропитаны комната и платье молодой, красивой женщины.

Великая княгиня сидела у стола, откинувшись на спинку кресла; она держала на коленях раскрытую книгу, а взоры её чудных синих глаз, затенённых длинными ресницами, рассеянно блуждали по комнате, не останавливаясь ни на одном предмете.

«Какая богатая, поразительная жизнь! — думала Екатерина Алексеевна, отложив книгу на стол. — До сих пор я знала о короле Генрихе Четвёртом лишь только то, что он был убит Равальяком и желал видеть в доме каждого французского крестьянина в воскресные дни курицу на столе. Случайно мне попала в руки его биография, и я всё больше и больше поражаюсь уму, ловкости, мудрости и рыцарскому характеру этого короля. Эти качества резко бросаются в глаза из описания его жизни... Да, не легко добраться до трона, а ещё труднее удержать его за собой... Нужны осторожность, скрытность и ум. Где же мне взять всё то, что мне не дало моё воспитание? Где найти мне ту силу, которая даёт возможность управлять страной? Да, мне придётся царствовать, и я хочу, чтобы это царствование было светло и мудро. Я, несомненно, буду правительницей России, недаром постоянно мелькает предо мной мой собственный образ с царской короной на голове! Почему меня не покидает предчувствие, что я буду властительницей этой огромной империи, простирающейся от берегов Ледовитого океана до азиатских степей? И как могло появиться это чувство у принцессы такого крохотного княжества, где даже сам глава его находится на службе у иностранных правителей? На что могу рассчитывать я, когда здесь, при дворе, имею меньше влияния, чем камеристка императрицы, пользующаяся её расположением? Я почти узница; только на несколько мгновений мой супруг вспоминает о моём существовании, и, если он когда-нибудь вступит на престол, а против чего уже и теперь многие восстают, мне придётся сыграть роль несчастной Евдокии».

Великая княгиня взглянула в окно на дерущихся воробьёв, прервавших её размышления, а затем мысленно прибавила:

«Да, я буду царствовать! Это предначертано. Я чувствую перст Божий. Я буду на русском престоле, но не в качестве жены слабоумного императора, а правительницей России! Может быть, с моей стороны безрассудно лелеять эту мечту, может быть, это игра воображения, но, раз я верю в великую будущность, которая ожидает меня, я должна подготовиться к ней! Императрица Елизавета не любит меня; она не любит никаких напоминаний о будущем; она накрепко закрывает от великого князя и меня возможность познакомиться с делами правления. Весьма вероятно, что она замышляет даже назначить кого-либо другого наследником престола, а великого князя отправить обратно в Голштинию. Куда я ни обращу свой взор, я вижу везде врагов! Я нахожусь почти в таком же положении, как Генрих Наваррский при дворе последнего Валуа. Все были против него, все стремились унизить его, и тем не менее он достиг престола, хотя у подножия его ожидали яд, меч, проклятие Церкви и восстание армии. Каким же образом он добился цели?

В его руках были лишь два орудия: хитрость и храбрость. Он никому не позволял заглянуть в глубину своего сердца, где царили гнев, месть, ненависть и тщеславие. Добравшись до трона, Генрих сумел удержать его, пользуясь нужными людьми, умея выбирать их и заставляя работать себе на благо. Прозорливый король знакомил сотрудников только с частью своей программы, зная о конечной цели лишь сам. Если внутренний голос не обманывает меня, если мне действительно предстоит надеть корону, я должна обратиться к тем же средствам, то есть мне необходимы храбрость, лукавая скрытность, умение распознавать людей и умно пользоваться ими. Мужества у меня достаточно, чувство страха мне совершенно незнакомо, притворяться, хитрить мне приходится давно, пока ни один ещё человек не проник в мою душу! Но как трудно найти нужных людей! Как тяжело подчинить сердечное влечение, жажду любви холодному рассудку!»

Екатерина прижала руку к сердцу, как бы желая остановить его биение.

«В этом и будет состоять испытание моей силы, — продолжала она свои размышления. — Я сумею подчинить требованиям рассудка самые нежные чувства, хотя это испытание будет очень тяжело для меня, слишком тяжело!» — прибавила она с глубоким вздохом.

Дверь соседней комнаты тихонько открылась. Екатерина Алексеевна подняла голову и увидела на пороге высокую, стройную фигуру Салтыкова. Он закрыл за собой дверь, сделал несколько медленных, нерешительных шагов и остановился, устремив на великую княгиню взгляд, в котором сквозил тревожный вопрос. Это выражение глаз придавало ещё более привлекательности красивому лицу Салтыкова. Екатерина, увидев вошедшего, быстро выпрямилась в кресле, точно испугавшись чего-то. Будто сердечное влечение, о котором только что она думала, уже захватило её. Она потупила взор, но щёки её рдели ярким румянцем, а руки, лежавшие на коленях, нервно вздрагивали.

Салтыков был не менее смущён. Он несколько минут не мог ничего сказать; лицо его тоже вспыхнуло; только он не потупил взор, а с обожанием смотрел на Екатерину.

— Великий князь приказал мне, — начал наконец он прерывающимся голосом, — составить компанию вам, ваше высочество, до его прихода. Великий князь занят разговором о голштинских делах с господином фон Пехлином.

— Странное приказание! — заметила Екатерина Алексеевна, с большим усилием подавляя своё волнение, причём сурово взглянула на Салтыкова.

— Я не понимаю вас, ваше высочество, — испуганно возразил Салтыков, — я нашёл это приказание вполне естественным и был счастлив его исполнить.

— Не знаю, почему великий князь вообразил, что мне скучно с любимыми книгами и разного рода рукоделиями? — всё тем же строгим тоном выговорила Екатерина Алексеевна. — А если он это думает, то почему ему кажется, что общество его камергера мне более интересно, чем моих придворных дам?

— Следовательно, вы, ваше высочество, приказываете мне удалиться? — спросил Салтыков, и в его голосе и на лице отразилось такое отчаяние, что Екатерина Алексеевна опять смущённо потупилась. Но сердце её радостно забилось. Наконец она подняла свои длинные ресницы и озарила Салтыкова нежным, сострадательным взглядом.

Салтыков понял его и прочёл немой ответ на свой вопрос. Он смело шагнул в комнату и, взяв низкий табурет, сел почти у ног Екатерины.

— Ваше императорское высочество, вы, значит, позволяете мне остаться? — спросил он робко и в то же время с улыбкой.

— Если его высочество думает, что мне одной скучно, — ответила Екатерина Алексеевна, стараясь скрыть под равнодушной улыбкой смущение, — то оставайтесь, раз вы уж здесь. Постараемся как-нибудь вместе убить время, что при нашем дворе не так легко.

— Я думаю, как раз наоборот, — возразил Салтыков, с трудом преодолевая страсть. — Для несчастных время — чудовище, двигающееся черепашьим шагом, а для счастливых — легкокрылое божество, быстро пролетающее мимо; так и хотелось бы схватить его за край его эфирной одежды и крикнуть: «Остановись!» Я на вершине счастья, и, увы, время летит на крыльях.

— Я очень желаю, — заметила Екатерина дрогнувшим голосом, — чтобы вам удалось страшное чудовище-время, являющееся ко мне каждое утро, превратить в легкокрылое божество.

— Нет ничего проще: надо только, чтобы это стало пожеланием и моей милостивой повелительницы.

Глаза Екатерины Алексеевны наполнились нежностью. Но она с усилием провела рукой по лбу, как бы отгоняя тень мечты, оторвавшей её от действительности.

— Попробуем окрылить время, — проговорила она, переводя дыхание, — обратимся для этого к духовному присутствию третьего лица; прочтите мне что-нибудь вслух! Вот вам трагедия Митридата, — прибавила она, доставая со стола первую попавшуюся ей книгу.

Салтыков со вздохом взял книгу и посмотрел на открывшуюся страницу.

— По-видимому, вы, ваше высочество, мало верите в мои способности развлечь вас и сократить своим разговором скучное для вас время, — грустно проговорил молодой человек, — нечего делать, буду говорить словами и мыслями третьего лица. Книга открыта на сцене объяснения Ксифареса с Монимой, которую он давно тайно любит. Наконец ему удаётся застать её одну, без свидетелей, и он торопится излить перед ней всю страсть своего сердца.

Салтыков начал читать стихи, в которых Ксифарес сначала робко, несмело, а затем всё с возрастающей страстью высказывает возлюбленной свою любовь. Голос Салтыкова звучал искренним, неподдельным чувством. Самый искусный, опытный актёр не мог бы более правдиво передать эту сцену.

Екатерина, казалось, тоже всецело прониклась красотой стихов. Она слушала объяснение в любви Ксифареса то краснея, то бледнея, точно она сама была той Монимой, к которой были обращены страстные мольбы сидевшего пред нею молодого человека.

От Салтыкова не укрылось волнение великой княгини, которое она временами не в состоянии была побороть; он отбросил книгу и смело взглянул ей в глаза:

— Не нужно мне слов третьего лица, я не могу больше говорить за Ксифареса и обращаться к Мониме; это какие-то тени без плоти и крови! Я хочу сказать о своей любви, а не чужой. Я люблю, боготворю... Источник блаженства, к которому я стремлюсь, носит имя не Монимы. Это не тень, не фантазия поэта, а живое существо. Всё то, чем я живу, с чем я не расстаюсь ни во сне, ни наяву, что прекраснее всего того, что могли выразить в стихах поэты всех времён, заключается в одном слове. В нём мои страдание и надежда, в нём для меня вся вселенная! Это слово — «Екатерина»!

Салтыков схватил руку великой княгини, которая подняла её, как бы защищаясь, и прижал стройные белые пальчики к своим губам.

Екатерина с трудом сдерживала себя.

— Что с вами, Сергей Семёнович? Образумьтесь! Что за порыв овладел вами? — наконец проговорила она, не решаясь поднять взор и резко вырывая от него руку. — Вспомните, что вы говорите с женой своего повелителя.

— Возможно, что это и безумие с моей стороны, — согласился Салтыков, — но ведь любовь — всегда безумие, и в этом безумии заключается высшее счастье. А вы, ваше высочество, разве вы в состоянии любить того, с кем связала вас судьба? Разве достоин вас этот ничтожный человек, с детским непониманием взирающий на жизнь и не имеющий представления, какая женщина идёт по жизни рядом с ним, какими чарами обладает она!

— Если вы забываете свою обязанность по отношению к своему повелителю, — возразила великая княгиня, всё ещё дрожа и всё ниже потупляя голову, — то вспомните о своей жене, Матрёне Павловне. Она вас так любит, и вы перед всем двором выказываете ей самую нежную привязанность!

— Любит ли она меня или нет, что мне до этого? — воскликнул Салтыков. — Разве при дворе осведомляются о чувствах? По приказанию императрицы соединяются судьбы. Но приказ императрицы не властен над сердцем, а моё сердце принадлежит вам, Екатерина.

Великая княгиня взглянула на Салтыкова; она хотела придать своим глазам строгое выражение, но, помимо её воли, сквозь шелковистые ресницы светилась шальная радость.

— Но что может дать вам моя любовь, что может из этого выйти? — спросила она чуть слышно.

Глаза Салтыкова торжествовали.

— Что может выйти из любви? — воскликнул он. — Да разве пылающее сердце заглядывает в будущее? Любовь ищет ответной любви, и если находит её, то это счастье, она живёт настоящей минутой, не заботясь о будущем. Я не боюсь ни мрачных стен тюрьмы, ни холодных степей Сибири. Я не уйду отсюда, пока не услышу из ваших уст того слова, которое я читаю в ваших чудных глазах, которое уже звучит в вашем сердце. Я жду от вас прощения, жду сострадания к себе, жду, что моё чувство найдёт отклик в вашей душе, будет услышано вами.

Он бросился на колени и, схватив её руку, покрыл горячими поцелуями.

— Вы с ума сошли! — вскрикнула Екатерина Алексеевна, сильно побледнев, и испуганно вскочила с места. — Вы погубите меня и себя. Сюда войдут! Уходите! Ради Бога, уходите! — умоляющим голосом повторила она, скрываясь в дверях спальни.

Салтыков смотрел ей вслед с гордо поднятой головой.

«Она любит меня, она моя! — пронеслось у него в голове. — Если женщина слушает признание в любви, она уже наполовину покорена. Мне принадлежит сердце самой прекрасной женщины, и эта женщина станет со временем императрицей!»

В соседней комнате раздались голоса. Салтыков сел на табурет, взял книгу в руки и, несмотря на то что его сердце сильно билось, погрузился в чтение трагедии Митридата.

Дверь распахнулась, и в гостиную вошёл Пётр Фёдорович в сопровождении Чоглокова и Нарышкина, который держал в руках корзину с пуделем. За ними показались Брокдорф и Ревентлов.

— Где же моя жена? — воскликнул Пётр. — Почему она оставила тебя одного, Сергей Семёнович? — обратился он к Салтыкову, который поднялся при входе великого князя. — Неужели ты показался ей скучным? Впрочем, я сам заметил, что ты с некоторого времени напускаешь на себя хандру и не так весел, как бывало раньше. Нужно сознаться, что и мою жену не так-то легко чем-нибудь занять! — прибавил он с неудовольствием. — Однако я не согласен ждать дольше; я голоден и не понимаю, почему великая княгиня заставляет себя ждать.

В эту минуту в комнату вошли придворные дамы Екатерины Алексеевны: статс-дамы Чоглокова и Владиславова и фрейлины, среди которых были графиня Елизавета Воронцова и Бирон.

Чоглокова пошла в спальню великой княгини и через несколько минут вернулась с Екатериной Алексеевной, которая была бледнее обыкновенного.

Салтыков держался несколько в стороне и старался вести весёлый, непринуждённый разговор с Владиславовой.

Совершенно непроизвольно великий князь помог супруге быстро прийти в себя. Внимательно взглянув на неё и убедившись, что она не собирается на него дуться, он гордо представил двух обретённых голштинских камергеров.

Великая княгиня обратилась к ним с милостивыми словами, с трудом подавляя улыбку, вызванную комичным видом Брокдорфа. Лев Нарышкин в это время открыл корзину: маленький белый пудель выскочил из неё и весело залаял, выражая этим удовольствие по поводу своего освобождения.

— Вот вам мой сюрприз, ваше высочество, — сказал Нарышкин Екатерине Алексеевне, — надеюсь, что этот весёлый зверёк больше займёт вас, нашу милостивую повелительницу, чем мой злосчастный друг Сергей Семёнович.

Великая княгиня бросила мимолётный взгляд на Салтыкова, который, казалось, настолько увлёкся разговором с Владиславовой, что не расслышал насмешливых слов Нарышкина, а затем наклонилась и, погладив голову собаки, сказала:

— Благодарю вас, Лев Александрович, за чудного пуделя. А как зовут собачку?

— Не знаю, ваше высочество, но могу предложить вам для неё подходящее имя. Не находите ли вы, ваше высочество, что пуделёк очень напоминает вашего придворного истопника?

— Действительно, вы правы! — ответила великая княгиня. — Он так же добродушен, и вместе с тем в нём чувствуется скрытое лукавство.

— Ввиду этого сходства я предлагаю назвать пуделя Иваном Ивановичем! — воскликнул Нарышкин.

Мгновенно вслед за этим шутливым предложением наступило неловкое молчание. Все поняли в этом намёк на всесильного любимца императрицы, обер-камергера Ивана Ивановича Шувалова. Но Нарышкин так весело, так непринуждённо произнёс это имя, точно имел в виду лишь истопника великой княгини, а никак не любимца Елизаветы Петровны, внушавшего всем почтительный страх.

— Это имя кажется мне не подходящим для собаки, — заметил Чоглоков притворно равнодушным тоном, — нельзя давать животному имя человеческое.

— Нет, нет, пусть пудель будет Иваном Ивановичем, — воскликнул великий князь, — собаки гораздо умнее, честнее, благороднее людей! Однако пойдёмте же обедать. У нас должен быть сегодня большой пир, так как наш двор увеличился двумя фрейлинами и двумя новыми камергерами; будем их чествовать. Прошу всех быть по возможности веселее, чтобы наши новые друзья не заметили, как страшно мы скучаем!

Великий князь подал руку супруге, лакеи открыли дверь, и всё общество двинулось в столовую. Громко лая и становясь на задние лапки, Иван Иванович побежал впереди всех.

Глава двадцать пятая

Парадные залы Зимнего дворца отражали в многочисленных зеркалах тысячи свечей, горевших в люстрах. По великолепию обстановки Зимний дворец мог в то время поспорить с Версалем, хотя и уступал последнему в изяществе. И толпы придворных, заполнявших эти огромные пространства, резко отличались от аристократии Версаля и других европейских дворов. Среди потомков самых старинных боярских родов, состоявших подчас в родстве с царственными особами, втёрлись и новые элементы. Это были прежде всего выходцы из Германии, Франции, Англии и Голландии, которых император Пётр Великий приблизил к своему двору как носителей цивилизации. Несмотря на высокие чины, которые им пожаловал преобразователь России, эти выходцы были отмечены печатью своего невысокого происхождения. Кроме того, в этом же обществе находились и «дети народа», возведённые неограниченной волей правителей в самое высокое звание. С редким умением приспосабливаться, свойственным вообще славянам, любимцы императрицы, оторванные, что называется, от сохи, быстро освоились с нравами и обычаями русской придворной жизни; тем не менее в глубине души они оставались дикарями и с наивным удивлением сами не верили своему счастью. Всему этому обществу не хватало чувства личной независимости, уверенности в завтрашнем дне. Здесь, при дворе самодержицы российской, простой крестьянин мог, по монаршей воле, сделаться на другой же день первым лицом в государстве и, наоборот, знатный вельможа, по желанию императрицы, мог каждую минуту превратиться в раба, подвергнуться телесному наказанию и быть сосланным в сибирские трущобы.

Несмотря на неограниченную власть, и сидевшие на троне тоже не были уверены в своей судьбе. Правители часто менялись не по своей воле, а насильственным путём. Прямо со ступеней трона они попадали в тюрьмы или погибали таинственным образом. Ещё живы были регентша Анна Леопольдовна и юный император Иоанн Антонович, заключённые в холмогорской тюрьме. Царствующая императрица овладела троном благодаря дерзости роты гвардейцев. При перемене прав погибали и лица, пользовавшиеся влиянием при дворе. Отдалённые места Сибири были заселены бывшими могущественными вельможами. Фельдмаршал Миних с трудом зарабатывал скудный кусок хлеба уроками математики. Бирон, которого воля бывшей правительницы возвела в герцоги курляндские, жил теперь в страшной нужде. В книгах курляндских дворян даже было совершенно вычеркнуто его имя. А в своё время вся семья влиятельных Долгоруковых была рассеяна по Сибири.

Воля монархов касалась не только простых подданных, но и лиц царской фамилии. По законам Петра Великого, наследником престола мог быть тот, кого назначал царствующий император или императрица. Царская кровь не давала исключительного права на трон, и сегодняшний наследник престола мог быть завтра ничего не значащим, ничтожным лицом. Императрица Елизавета Петровна назначила своим наследником своего племянника Петра, герцога голштинского, но в любую минуту она могла или отправить его обратно в Голштинию, или заключить в тюрьму, а новым наследником провозгласить кого-нибудь другого, по своему усмотрению, хотя бы в нём не было и капли крови Петра Великого.

Эти условия заставляли всё общество, окружавшее ступени трона, чувствовать себя в неопределённом положении, а неуверенность вела к тому, что придворные привыкли жить настоящим моментом, не заглядывая в будущее. Они старались пользоваться каждой минутой, не жалея на это никаких средств. Поэтому при русском дворе балы устраивались необыкновенными по блеску и роскоши.

В особенности это было заметно на вечерах маскарадных, или, вернее, костюмированных, так как этикет не позволял носить маски в присутствии императрицы. И обыкновенные придворные костюмы того времени отличались роскошью: шелка, бархат, драгоценные камни, а на балах, особенно костюмированных, эта роскошь переходила всякие границы. Всем было известно, что императрица Елизавета Петровна очень любит красивые наряды, и потому придворные старались перещеголять друг друга.

Общество, собравшееся на крещенский маскарад, представляло волшебную картину: разнообразные национальности, всевозможные исторические эпохи, вся греческая мифология имели своих представителей в этот вечер. Но во всех характерных костюмах, несмотря на видимую несообразность, господствовала современная мода. То, что теперь показалось бы смешным, тогда представлялось вполне уместным. Русский сенатор в белой тоге, из-под которой виднелись шёлковые чулки и туфли с пряжками, носил на голове напудренный парик. У богинь и богов Олимпа были вполне модные причёски и шпаги у поясов, а у средневекового рыцаря висела косичка.

Всё общество, тихонько перешёптываясь, ожидало выхода государыни. Только самые высшие сановники да посланники других держав имели право носить домино: в тот вечер этим правом воспользовались немногие, — в том числе канцлер граф Бестужев и английский посланник Гью Диккенс, которые вели теперь оживлённый разговор.

Стройный граф Эстергази, в богато расшитом бриллиантами костюме венгерского магната, любезничал с дамами, стараясь не выказывать предпочтения ни одной из них. Он с такой ловкостью распределял своё внимание между всеми красавицами, что самый проницательный взор не мог бы определить, кто же из них более нравится галантному представителю Марии-Терезии.

Более всех были окружены толпой царедворцев графы Разумовские и Шуваловы. У Алексея Разумовского было белое домино поверх роскошного мундира; Кирилл Разумовский, младший брат Алексея, недавно назначенный гетманом Малороссии, явился в несколько фантастическом костюме запорожского казака.

На Петре и Александре Шуваловых тоже были домино; что касается обер-камергера Ивана Ивановича Шувалова, то он предпочёл облечься в роскошный костюм времён Елизаветы Английской, выгодно выделявший его высокий рост и стройную фигуру. Иван Иванович Шувалов был единственным из всех присутствующих, не признававшим парика. Его волосы ниспадали локонами, обрамляя свежее, прекрасное лицо. С одного плеча спускался короткий плащ из белого шёлка, а рука гордо упиралась в эфес шпаги, украшенный драгоценными камнями. По внешнему виду он действительно напоминал изящного кавалера английского двора — одного из тех, которые пользовались недолгими милостями королевы и часто оканчивали своё существование в мрачных стенах каземата.

Французский посланник, маркиз де Лопиталь, стоял рядом с любимцем императрицы. На нём был роскошный персидский костюм, а на напудренном парике оригинально торчала феска, украшенная бриллиантовой пряжкой. Маркиз так же оживлённо беседовал и видимо ухаживал за Иваном Ивановичем Шуваловым, как это делал Гью Диккенс по отношению канцлера Бестужева.

За четверть часа до начала бала из дверей, противоположных апартаментам императрицы, вошли в тронный зал великий князь и великая княгиня. Они выбрали венецианские костюмы, которые по своей изысканной простоте выгодно отличались от пёстрых нарядов придворных. Лицо наследника было веселее и оживлённее, чем всегда. У великой княгини было тёмно-синее бархатное платье. Нежный цвет её лица, белизна рук и плеч красиво выделялись на тёмном фоне бархата. Екатерина Алексеевна была ослепительно хороша; её мягкие, грациозные движения и задумчивые глаза делали её ещё привлекательнее.

Свита великого князя тоже была одета в венецианские костюмы, не исключая Брокдорфа и Ревентлова, для которых сшили платья на скорую руку. Ревентлову очень шёл новый костюм, что нельзя было сказать о Брокдорфе. Последний был так комичен, что дамы с удивлением перешёптывались между собой, подавляя насмешливые улыбки.

Этикет требовал, чтобы первые сановники пошли навстречу великому князю, но придворные императрицы не спешили сделать это. Они медлили выразить своё почтение будущему императору и этим ясно показывали, как ещё далёк был от него престол.

Пётр Фёдорович вспыхнул от негодования и холодным, высокомерным взглядом окинул всё общество. Екатерина Алексеевна, наоборот, с приветливой, милой улыбкой отвечала на поклоны, точно благодарила за внимание, которое ей оказывали. Шуваловы тоже подошли к великому князю и княгине, в их поклонах и обращении чувствовалась высокомерная снисходительность: они как будто хотели показать, что видят в нём чужеземного принца, а вовсе не наследника русского престола. Особенно неприязнен был вид обер-камергера Шувалова, которому уже была известна история с пуделем, получившим прозвище Иван Иванович.

Граф Алексей Разумовский почтительно поклонился великому князю, как это требовалось этикетом, но был сдержан и не выражал ни малейшего желания быть особенно угодным наследнику престола. Кирилл Разумовский весело шутил с великой княгиней. Он делал такие остроумные, меткие замечания, что Екатерина Алексеевна от души смеялась. Поведение Кирилла Разумовского, по-видимому, очень раздражало Салтыкова; по крайней мере, он бросал на гетмана гневные, грозные взгляды.

Присутствующие в зале чувствовали щекотливость ситуации. Конечно, в отсутствие императрицы великий князь должен был стать центром общества, но большинство придворных старалось держаться подальше от наследника частью потому, что он был для всех антипатичен, а частью из боязни прогневить императрицу Елизавету Петровну, которая не любила, чтобы её племяннику оказывали большое внимание. К счастью, неловкое положение длилось недолго, так как вскоре По выходе великокняжеской четы двери из апартаментов императрицы открылись и сначала появились многочисленные пажи, а затем показалась и сама Елизавета Петровна в сопровождении своих фрейлин и статс-дам.

Елизавета Петровна при всяком удобном случае надевала мужской костюм старого русского покроя. На этот раз она не изменила своему обычаю и облеклась в широкие белые шёлковые шаровары, которые были заправлены в высокие хорошенькие сапожки, доходившие до колен и плотно охватывавшие стройные, изящные ноги императрицы. Короткий тёмно-красный кафтан, опушённый горностаем, выгодно подчёркивал ещё стройную фигуру Елизаветы Петровны. На вьющихся волосах, лишь слегка посыпанных пудрой, кокетливо сидела маленькая шапочка из такого же тёмно-красного бархата, отделанная тоже горностаем. Шапочка, кафтан и кушак были усыпаны бриллиантами необыкновенной величины и блеска.

И фигура и лицо Елизаветы Петровны казались гораздо моложе в этом одеянии, чем обыкновенно. Блеск глаз казался естественным, и искусственный румянец, который императрица старательно поддерживала, на этот раз не бросался так резко в глаза. В каждом её движении чувствовалась неограниченная правительница, малейшему желанию которой должны были подчиняться миллионы людей на расстоянии сотен тысяч вёрст.

Фрейлины императрицы были в костюмах, напоминавших костюм её величества; только красный цвет заменялся зелёным, горностай — соболем, и, конечно, ни у одной из них не было и сотой части тех драгоценностей, которые украшали Елизавету Петровну. Весь кружок дам, несмотря на то что он состоял из первых придворных красавиц, терялся в присутствии императрицы.

Елизавета Петровна остановилась на минуту в дверях и поклонилась присутствующим, которые склонились перед ней, точно колосья под ветром. Великий князь и его супруга быстро приблизились к императрице, но Елизавета Петровна сделала вид, что не видит племянника, и прежде всего обратилась к Ивану Ивановичу Шувалову, который тоже подошёл к ней вместе с самыми важными сановниками.

— У тебя красивый костюм, Иван Иванович, — проговорила императрица, милостиво протягивая руку Шувалову и влюблённо глядя на него, — он очень тебе к лицу... Но что, собственно, он обозначает?

— Это — костюм графа Эссекса, ваше величество, — ответил Шувалов, целуя руку императрицы.

— Графа Эссекса? — удивлённо спросила Елизавета Петровна. — Почему ты вспомнил о нём?

— Потому что он любил Елизавету, — прошептал Шувалов.

Императрица улыбнулась, и взор её сияющих глаз остановился на стройной фигуре её любимца.

— А ты не боишься этих воспоминаний? — так же шёпотом заметила Елизавета Петровна. — Ведь та Елизавета приказала отрубить ему голову?

— Моя Елизавета этого не сделает, — возразил Шувалов, — а даже если бы и сделала, то в её власти распорядиться моей жизнью как ей угодно. Я только сказал бы ей последнюю просьбу, а именно, чтобы она, как и та английская королева, пролила слёзы о несчастном верном слуге, обожавшем её до самой смерти.

— Ну, зачем моим глазам слёзы, — проговорила императрица, нежно пожимая руку Шувалова, — пусть они любуются моим дорогим другом.

Шувалов тихо отступил назад, торжественно поклонившись. Этот короткий разговор полушёпотом доказывал присутствующим, как высоки и непоколебимы его ставки при дворе.

Среди придворных началось движение, все старались приблизиться к любимцу, удостоиться его взгляда, улыбки! От наследника почти все отвернулись, так как было известно, что так называемый «молодой двор» состоит в открытой вражде с Иваном Шуваловым.

Великий князь с недовольным видом потупился и нетерпеливо постукивал ногой о пол. Императрица со строгим взором и нахмуренными бровями обернулась к племяннику. Лев Нарышкин с насмешливой улыбкой обводил глазами ряды царедворцев. Екатерина Алексеевна стояла в робкой, покорной позе и не сводила восхищенного взора с императрицы; она как бы совершенно забылась в созерцании её красоты.

— Как говорят, при вашем дворе очень веселятся, милый племянник, — проговорила Елизавета Петровна резким голосом среди наступившей мёртвой тишины. — У вас забавляются всевозможными способами, и когда на это не хватает людей, то на сцену выступают собаки. Я сама люблю веселье, но на всё имеются границы. Если бы животные умели говорить, то и они, наверно, возмутились бы, что их называют именами людей, которые даются при святом крещении.

Лицо великого князя побагровело, руки задрожали, и сдавленным голосом, в котором слышались бешенство и страх, он резко ответил Елизавете Петровне:

— Надеюсь, ваше величество, вы найдёте естественным, что люди, лишённые возможности проявить ту деятельность, к которой они чувствуют призвание и которая им предназначена самой судьбой, ищут развлечения, где только возможно.

Императрица высоко закинула голову, и в её глазах, точно молния, сверкнул гнев. Заметив этот взгляд, общество затаило дыхание в тревожном ожидании. Но Елизавета Петровна не любила публичных сцен; она быстро овладела собой, и её лицо приняло выражение ледяного спокойствия.

— Вы выбрали очень скромный костюм, — обратилась императрица к великой княгине, смерив её с ног до головы презрительным взглядом, — слишком скромный для бала. Впрочем, я нахожу, что вы поступили благоразумно. Гораздо лучше одеваться проще, чем делать долги или увеличивать долг, уже сделанный раньше.

Но, по-видимому, Екатерина Алексеевна не заметила ни оскорбительного тона, ни обидного содержания слов императрицы, которые, несомненно, были произнесены, чтобы унизить её. Она не отрывала восхищенного взора от Елизаветы Петровны и по-детски открыто любовалась ею.

— К чему мне самое блестящее платье? — возразила великая княгиня. — С появлением вашего величества всё тускнеет, всё меркнет вокруг. Вам не нужен блеск бриллиантов, чтобы ослепить все взоры. Какое счастье для меня и всех присутствующих дам, что мы знаем, что под мужским костюмом скрывается очаровательнейшая женщина! Иначе все мы должны были бы проститься со своими сердцами. Если бы нашёлся мужчина, похожий на вас, то все, даже вы, ваше величество, не устояли бы перед ним.

Лицо императрицы прояснилось.

— Ах, как вы льстите мне! — с улыбкой проговорила она.

— Это не лесть, ваше величество, а правда, — ответила великая княгиня. — Если бы вы пожелали выслушать кого-нибудь из ваших дам, то они, наверно, сказали бы то же самое. Да, ваше величество, прикажите написать ваш портрет в этом костюме; при виде его каждое женское сердце забьётся сильнее.

Елизавета Петровна, очень чувствительная к лести, с участием и благосклонностью взглянула на великую княгиню и только теперь заметила, что её костюм, о котором она так пренебрежительно отозвалась, был очень к лицу её племяннице, и с ласковой улыбкой проговорила:

— А если бы я была действительно мужчиной, то, конечно, из всех дам выбрала бы вас.

С последними словами она быстро обняла великую княгиню и поцеловала в обе щеки.

Екатерина Алексеевна, глубоко растроганная этой лаской, схватила руку монархини, прижала её к своим губам и потупилась, чтобы скрыть от присутствующих выражение торжества.

Весь двор был поражён тем оборотом, который приняла тяжёлая сцена. Многие почувствовали, что почва уходит из-под ног, так как не знали, каковы будут последствия неожиданной перемены настроения императрицы.

Пока что Елизавета Петровна милостиво улыбалась и искала случая осчастливить кого-нибудь.

— Я слышала, — благосклонно обратилась она к племяннику, — что ваш двор увеличился двумя камергерами. Представьте мне их, пожалуйста; я буду рада познакомиться с ними.

При этих словах мрачное лицо великого князя прояснилось. Он подошёл к императрице и сделал знак своим вновь произведённым камергерам, чтобы они приблизились.

Елизавета Петровна еле удержалась от смеха, глядя на Брокдорфа. Но вот она перевела взгляд на Ревентлова, и её лицо приняло особенное приветливое выражение. В милостивых, любезных словах она выразила молодому человеку удовольствие, что видит его при своём дворе, и затем, обратившись уже к Разумовским и Бестужеву, ещё раз оглянулась и подарила долгим взглядом голштинского кавалера.

Великий князь был счастлив приёмом, оказанным его камергерам; это значило, что императрица ничего не имеет против их службы при дворе великого князя. Он пришёл в хорошее настроение, громко смеялся и весело шутил с подходившими к нему лицами.

Обойдя круг придворных, Елизавета Петровна приказала начинать танцы, в которых сама не участвовала. Великий князь пошёл в первой паре с Чоглоковой, а Екатерина Алексеевна выбрала себе в кавалеры Кирилла Разумовского.

Бал был оживлённым — все облегчённо вздохнули, так как натянутые отношения между императрицей и наследником престола тяготили всех.

Ревентлова Лев Нарышкин принял под своё особенное покровительство. Он с неистощимым юмором рассказывал ему биографии присутствующих сановников, давал им характеристики. По желанию Ревентлова, Нарышкин представил его некоторым дамам, и голштинец принял участие в танцах. Молодой человек был радушно принят дамским обществом, среди которого было немало настоящих красавиц. Нравы тех времён позволяли прекрасным дамам быстро заключать связи и так же быстро разрывать их. Помимо выдающейся красоты и рыцарских манер, Ревентлов очаровывал избалованных дам прелестью новизны. Во время танцев не один многообещающий пламенный взор ободряюще останавливался на нём. Может быть, в другое время жизнерадостный молодой человек оказался бы более чувствительным к красоте, но теперь его сердце всецело занимал прелестный образ Анны. Ревентлов мысленно видел её чистый, по-детски доверчивый взгляд, выдававший тайну души; он слышал её мягкий, чарующий голос и потому оставался равнодушным к кокетству красавиц. Среди этой блестящей веселящейся толпы Ревентлов почувствовал скуку и пожелал остаться в одиночестве, чтобы беспрепятственно думать об очаровавшей его девушке. Он вышел из танцевального зала, куда принта Елизавета Петровна, чтобы полюбоваться последним танцем до ужина, и отправился в одну из боковых комнат.

К залу примыкал ряд небольших уютных гостиных с тяжёлыми портьерами на дверях, с мягкой шёлковой мебелью. Красные, голубые и зелёные абажуры из прозрачных тканей ослабляли свет люстр и канделябров, горевших посредине и по стенам комнат. Экзотические растения с широкими, сочными листьями и ароматными цветами окружали удобные диванчики и кресла, располагая к тихой, интимной беседе; звуки музыки и голосов еле-еле достигали этих укромных уголков.

Но и здесь Ревентлов не нашёл желаемого уединения. Министры и дипломаты разбрелись по комнатам, ведя полушёпотом беседу о наблюдениях, сделанных ими при обходе императрицы; здесь составлялись планы на будущее, создавались интриги. Здесь на него, как на чужака, косились.

В других гостиных сидели влюблённые парочки. Прелестные дамы в разнообразных костюмах, низко склоняя головки, выслушивали объяснения кавалеров, нашёптывавших им нежные слова прямо в розовые ушки. При входе Ревентлова дамы отшатывались от своих кавалеров и полусмеясь, полусердито требовали глазами, чтобы непрошеный гость поскорее уходил из комнаты.

Наконец Ревентлов нашёл уединённую гостиную, где он не мог никому помешать. Небольшая комната тонула в розовом полумраке, так как единственный канделябр, горевший на столе, был прикрыт густым розовым абажуром. В одном из углов находился диван, почти весь прикрытый широколиственной пальмой. Невдалеке от него помещалась группа кресел, сидя в которых можно было видеть, что происходит в соседней комнате. Ревентлов опустился на диван, очень довольный тем, что может наконец отдохнуть от всех пережитых впечатлений последних дней и на свободе предаться мечтам и приятным воспоминаниям.

Глава двадцать шестая

Вскоре после того, как барон Ревентлов отправился искать уединения, чтобы вдали от бального шума предаться сладким грёзам, канцлер граф Бестужев-Рюмин покинул, в свою очередь, тронный зал через другой выход и двинулся по анфиладе маленьких комнат и кабинетов с видом изнеможения и усталости, обмахиваясь кружевным платком, надушенным амброю. Он проделал путь молодого голштинца, но уединившееся общество встречало его боязливо и настороженно. Канцлеру спешили уступать дорогу, и, конечно, никто не решался следовать за ним или задерживать его разговором.

Таким образом Бестужев-Рюмин достиг наконец той самой комнаты, куда незадолго перед тем завернул барон фон Ревентлов. Молодой человек расположился отдохнуть на диване, который был почти совершенно загорожен трельяжем. Высокие растения отбрасывали на него густую тень, заслоняя его от слабого света фонаря, горевшего здесь. Комната казалась совсем пустою.

Окинув её поспешным взором, канцлер перевёл дух, точно обрадовавшись желанному отдыху в уединении, после чего сел в кресло, стоявшее посреди кабинета, с явным намерением не упускать из виду оба выхода, и стал зорко наблюдать за ними из-под опущенных век. Недолго просидел он тут, согнувшись, словно от усталости, — на пороге комнаты показался генерал Репнин, высокий, статный и красивый мужчина лет тридцати восьми. На его бледном, но мужественном лице с крупным орлиным носом и большими глазами, надменными и в то же время хитрыми, сочеталась гордая, почти вызывающая прямота солдата с острой наблюдательностью и тонкой вкрадчивостью царедворца. Репнин был одет в мавританский костюм, особенно гармонировавший с его чертами. Махнув с улыбкой рукой по направлению той комнаты, откуда он вышел, Репнин остановился на минуту в дверях и, точно озадаченный при виде государственного канцлера, медленно поднявшего голову, воскликнул:

— Ах... ваше высокопревосходительство, вы здесь?.. Не пугайтесь: я тотчас удалюсь. С моей стороны было бы непростительно нарушать ваше уединение и прерывать ваше раздумье, от которого зависит благополучие Российского государства, а пожалуй, и судьба Европы.

— Войдите, пожалуйста, генерал! — предложил граф Бестужев настолько громко, что его голос мог быть услышан в соседней комнате. — Войдите, вы мне нисколько не помешаете. Я вовсе не размышляю о важных предметах, а только хочу подкрепить свои нервы праздным спокойствием, чтобы иметь возможность снова напрягать их на службе нашей высокой монархине до тех пор, — прибавил он со вздохом, но не понижая голоса, — пока моё дряхлеющее тело дозволяет это. Итак, присаживайтесь ко мне и поболтаем немного. Расскажите какие-нибудь анекдоты, которые вы всегда держите про запас в изобилии. Лёгкая, весёлая беседа освежает ум лучше уединения, в которое неизбежно закрадывается политика с её заботами.

— Ну, — воскликнул Репнин, ещё немного постояв в дверях, — если вам, ваше высокопревосходительство, угодно послушать анекдоты, то вы знаете, что у меня всегда найдётся самое новое и самое забавное по этой части.

С этими словами он взялся за спинку кресла, чтобы подвинуть его к креслу канцлера.

— Подайтесь немного назад, — тихонько промолвил тот, не изменяя своей весёлой мины, — отсюда нас могут слышать из-за дверей. Нужно, чтобы нас видели, но не могли слышать.

И как будто случайным движением он подвинул своё кресло дальше вглубь комнаты, так что, когда Репнин сел с ним рядом, оба они очутились у самого трельяжа, зелень которого только и отделяла их от расположившегося на диване Ревентлова.

Разбуженный голосами вошедших в комнату, молодой человек очнулся, однако в первую минуту не мог ничего понять. Густая листва вьющихся растений заслоняла от него графа Бестужева и Репнина; комната казалась ему по-прежнему пустою, и он только что хотел снова закрыть глаза, чтобы попытаться вернуть сонные грёзы, как вдруг в испуге услыхал чей-то голос почти у самого уха. То был голос Репнина, говорившего очень тихо:

— Вы, по-видимому, имеете основание быть довольным, ваше высокопревосходительство; императрица обошлась сегодня весьма любезно с английским посланником и отдала приказ серьёзно подготовить заключение договора.

— Это действительно так, — ответил граф Бестужев, — и вдобавок сейчас выказала великой княгине чрезвычайное радушие и сердечность, хотя государыня отлично знает и не может сомневаться в том, что великая княгиня стоит совершенно на нашей стороне и питает личную непримиримую вражду к Шуваловым. Всё это, безусловно, верно, но что в том толку? Приветливость к мистеру Гью Диккенсу была щедро возмещена, пожалуй, ещё более отменной любезностью к французскому посланнику, а великая княгиня может снова так же легко впасть в немилость, как легко удалось ей расположить к себе императрицу искусной лестью. Поэтому я не думаю пока, чтобы мне в скором времени представилась возможность сделать её величеству доклад о договоре с Англией, который она так решительно велела подготовить. Хотя я возлагаю большую надежду на прибытие сэра Генбэри Уильямса, дипломата молодого, ловкого и вкрадчивого, однако же от всего этого будет мало пользы, пока Иван Иванович Шувалов владеет сердцем и помыслами государыни, а его власть, по-видимому, укрепляется всё более. Он совсем офранцузился и пустит в ход всё своё могущество, всю хитрость и ловкость, чтобы добиться одобрения версальского двора и получить лестное письмо от господина де Вольтера.

— Однако, — возразил Репнин, — Разумовский на нашей стороне; я говорю не о гетмане, которому нельзя внушить ни одной серьёзной мысли, но Алексей Григорьевич обещал мистеру Гью Диккенсу оказать ему поддержку. — Он и оказывает её при случае, словесно, — подтвердил канцлер, — но остерегается доходить до серьёзных столкновений с Иваном Шуваловым, который точно помешался на Франции. Алексею Григорьевичу слишком хорошо известно, какую власть имеет над императрицей её страсть к Шувалову, а он слишком дорожит своим положением, чтобы рискнуть им ради политической идеи.

— Но что же тогда делать? — спросил Репнин. — Вы знаете, что мы обещали устроить английский союз, вы знаете, — продолжал он с особенным ударением, — что от него зависит для нас многое... Не может ли Англия приобрести влияние на Ивана Шувалова?.. Он ведёт расточительный образ жизни, и потребности у него настолько широки...

— Ему нечего заботиться об удовлетворении их, — с горькой насмешкой перебил граф Бестужев, — он черпает из Пактола царской благосклонности, и мне известно, что государыня добровольно подвергает себя ограничениям, чтобы исполнять его желания... Нет... нет, каждой подобной попыткой английского правительства Шувалов воспользовался бы с целью возбудить гнев императрицы и выставить пред нею в самом благоприятном свете собственное бескорыстие. Нет, это совсем не годится... Пока Иван Шувалов будет занимать своё теперешнее место и не утратит своего влияния, мы никогда не достигнем заключения союза с Англией, и если даже переговоры возобновятся опять, то они поведут лишь к новым проволочкам.

— Но как можем мы тогда сломить этого заносчивого Шувалова? Вы только что сказали сами, ваше высокопревосходительство, что нет такой власти, которая могла бы противодействовать вспыхнувшей страсти императрицы.

— Я сказал, — с тонкой улыбкой возразил граф Бестужев, — что Алексей Григорьевич не обладает этою властью. Разумовский — это прошедшее... воспоминание... угасающий пепел; Иван Шувалов — настоящее, пылающий огонь. Настоящее побеждается не прошедшим, но только будущим.

— Значит, вы, ваше высокопревосходительство, будете хлопотать о том, чтобы найти замену любимцу государыни? Это была бы борьба не на жизнь, а на смерть... опасная игра с таким противником. Вам известно, что прихоть доводила императрицу до измены фавориту, однако же государыня всякий раз возвращалась к нему, а люди, которые потворствовали этим мимолётным увлечениям, навлекали на себя жестокую месть Шуваловых.

— Надо делать верную оценку своим противникам. Иван Шувалов — человек незаурядный, и если привести на глаза императрице какого-нибудь рослого гвардейского офицера, то можно рассчитывать только на кратковременный каприз. Здесь требуется подыскать совершенно новый предмет, способный произвести на государыню более глубокое и серьёзное впечатление, способный привязать её к себе, приобрести влияние и власть над её умом. Что же касается опасности игры, то всякая игра опасна, где надо ловко подтасовать карты...

— Признаюсь, мне приходили в голову подобные идеи, — произнёс Репнин, — но, должен сказать откровенно, что у меня едва ли хватит храбрости затеять такую рискованную игру.

Наступило короткое молчание, во время которого Ревентлов с лихорадочным биением сердца пытался рассмотреть сквозь зелень трельяжа разговаривавших людей. Только что освободившийся чудом из тюрьмы и попавший ко двору, страсти которого были ему ещё совершенно неизвестны, но о том, что они здесь кипели и что один неверный шаг способен ввергнуть здесь неопытного новичка в бездну гибели, знала вся Европа, — он был нечаянно посвящён в политическую интригу, затрагивающую самых высоких лиц. Уже одна осведомлённость угрожала ему роковыми последствиями, потому что заговорщики, замышлявшие ниспровергнуть любимца императрицы, бесспорно, постарались бы уничтожить человека, случайно овладевшего их тайной. С другой стороны, он неминуемо подвергался гневу вельмож, против которых был направлен заговор, если бы они когда-нибудь узнали, что умысел их врагов ему известен. Поэтому первым побуждением Ревентлова было поспешно удалиться из своего укромного местечка. Но он тотчас сообразил, что услыхал уже слишком много, чтобы не навлечь на себя неизбежной мести. Таким образом, он оставался в нерешительности на своём наблюдательном посту, и его страх усилился ещё более, когда при случайном повороте он узнал наконец черты канцлера графа Бестужева, человека, который — по крайней мере официально — держал в своих руках всю власть в государстве.

Между тем граф Бестужев, не отвечая прямо на последние слова Репнина, продолжал:

— А что происходит при дворе великого князя? Я уже давненько не имею оттуда ни малейших сведений.

— Да ничего особенного, и задача, возложенная на меня вами, как мне кажется, слишком изобилует терниями по сравнению с достигнутым результатом.

— Ах, полноте! Уж будто бы задача ухаживать за Чоглоковой так тягостна и неприятна! К сожалению, я принуждён передавать теперь в чужие руки эту самую соблазнительную и пикантную часть дипломатии, а вы должны благодарить, что ваш возраст позволяет вам действовать в данном направлении. Чоглокова ещё свежа и кажется сильно влюблённой, если судить по её взглядам, брошенным украдкой, а это тоже имеет свою прелесть.

Репнин, пожав плечами, заметил:

— На неё нападают угрызения совести. Она упрекает себя в том, что обманывает мужа... Трудно поверить, но это действительно так, и я могу засвидетельствовать вам, ваше высокопревосходительство, что успокаивать угрызения совести этой особы ужасно утомительно и скучно, а её слёзы мне так же надоели, как и её нежности.

— Однако вам придётся ещё некоторое время выносить то и другое, потому что двор великого князя более чем когда-либо требует тщательного наблюдения.

— Я, право, не понимаю, какой интерес может заключаться для вас в том, что великий князь забавляется игрою в солдатики и обучает военному строю своих лакеев, а великая княгиня нежно переглядывается с Сергеем Семёновичем Салтыковым.

— Переглядывается? Мне казалось, что только он тает перед нею. Но неужели вы серьёзно думаете, что он производит на неё впечатление... Что она способна увлечься им?

— Я действительно так думаю, и это естественно. Салтыков красив и ловок. Невозможно, чтобы молодая женщина в положении великой княгини оставалась равнодушной к мужчине, которого она видит ежедневно и который соединяет в себе все достоинства, недостающие её супругу.

Граф Бестужев, покачав головой, промолвил:

— Этого не должно быть! Салтыков тщеславен, тщеславен до крайности, а все тщеславные люди причудливы и своенравны. Нам надо подумать, как тут быть. Теперь вы видите, насколько важно, даже в этом отношении, чтобы вы оставались на своём посту.

— Я преклоняюсь перед проницательностью вашего высокопревосходительства. Однако какое значение может иметь любовная интрижка великой княгини, особы совсем не влиятельной?..

Граф Бестужев нагнулся к Репнину и заговорил тихим шёпотом, который, однако, отчётливо доносился сквозь зелень трельяжа до настороженного слуха барона Ревентлова:

— Вы поймёте меня, когда я вам скажу, что здоровье императрицы начинает расшатываться. В последнее время у неё стали часто повторяться припадки, вызываемые внезапными приливами крови к мозгу. Её натура, пожалуй, способна сопротивляться недугу ещё долго, но может и уступить ему вдруг, а тогда, поверьте мне, великая княгиня, которую я уже давно изучаю с большим вниманием, будет играть значительную роль.

— Великая княгиня? Эта женщина, которая кажется такою ничтожной, которая беспрекословно допускает, чтобы у неё отнимали все права, связанные с её положением?!

— Вот именно поэтому, — подхватил граф Бестужев тоном решительного и непоколебимого убеждения. — Нужны большой ум и твёрдая, непреклонная воля, чтобы с такою последовательной безропотностью, с таким самоотверженным равнодушием переносить все оскорбления и унижения. Мне ясно, что эта женщина будет господствовать — через своего супруга или даже и помимо него, — я же, со своей стороны, приложу все старания, чтобы предоставить ей это господство, потому что великий князь, если верховная власть попадёт когда-нибудь ему в руки, разрушит ради ребяческой забавы русское государство и похоронит нас всех под его развалинами. Теперь вы понимаете, как в высшей степени важно следить за увлечениями великой княгини и руководить ими. Эти увлечения следует направлять или на такой предмет, который мы держим в своих руках, или на такой, который чужд всякого честолюбия. Последнее почти невозможно, а достичь первого будет нашей задачей. В обоих отношениях Салтыков — не такой человек, которому мы могли бы позволить занять прочное место возле великой княгини. Итак, прошу вас самым внимательным образом следить за этой интригой. Поговорите о ней с Чоглоковой, — продолжал канцлер после минутного раздумья, — пусть она обратит на это внимание императрицы, а там я посмотрю, как повернуть дело дальше. Только не нужно пока создавать никаких явных затруднений, которые способны лишь раздражить великую княгиню и, при её характере, привести как раз к противоположным результатам.

Репнин молча поклонился в знак того, что понял вполне поручение канцлера и готов исполнить его.

— Ну, теперь слушайте дальше! — продолжал Бестужев. — Английское правительство придаёт большую важность союзу с Данией в предстоящей войне с Францией, сторону которой примет ненавистный прусский король. Так как речь идёт о том, чтобы изолировать Францию, дабы раздавить прусского короля, пока Австрия двинет свои войска из Богемии в Силезию, пока мы переправимся через Вислу, Дания должна тревожить короля Пруссии с севера и поглотить часть его сил. Датский король считает крайне важным приобрести для себя герцогство Голштинию и потому предложил владельцу в обмен за него Ольденбург и Дельменгорст. Для английского правительства очень много значит, чтобы договор относительно этого обмена, во всех отношениях благоприятствующего нашим интересам, был заключён как можно скорее. Вы понимаете, до какой степени великий князь, в упрямой голове которого ненависть к датскому королю превратилась в болезненную манию, будет противиться этому предложению, тогда как императрица не может принудить его к уступке силой, не запутав своих отношений с Германией, к которой принадлежит великий князь как герцог голштинский. Следовательно, великого князя необходимо склонить к заключению этого обменного договора помимо прямого вмешательства императрицы. Пехлин сделает всё от него зависящее, однако нужно, чтобы и при самом дворе великого князя все влияния были направлены к одной и той же цели. Чоглоковы в особенности должны употребить все усилия, чтобы выставить в самом блестящем виде материальные выгоды подобной сделки, ради которой датский король готов на всевозможные жертвы. Наряду с этим Петра Фёдоровича нужно держать в постоянном денежном затруднении, причём исполнение его мелких желаний, которых у него всегда множество, ставить в зависимость от его большей или меньшей готовности содействовать успеху переговоров с датским правительством. Прибавлю сюда ещё третье, самое важное, что заставит нас вернуться к началу нашего разговора. Вы считали за недостижимое вытеснить заносчивого Ивана Шувалова из сердца императрицы из-за невозможности найти ему заместителя. А заметили ли вы в свите великого князя двух новых камергеров, голштинских дворян?

— Говоря откровенно, я не обратил на них большого внимания. Один представляет собою невероятно комическую фигуру, другой...

— Другой, — с живостью подхватил Бестужев, — благородный молодой человек, благородный, красивый и изящный; в его чертах светится ум... Во всяком случае, это младший представитель знатного голштинского рода, без средств и без будущности, прибывший сюда искать счастья... У него нет никаких связей при здешнем дворе... Он с благодарностью примет покровительство и поддержку, которые вздумали бы ему оказать...

— Возможно ли это! Вы, ваше высокопревосходительство, помышляете о том, чтобы какой-то чужеземец... незначительный искатель приключений...

— Именно то, что он чужеземец, придаст ему прелесть новизны, а его полнейшая незначительность отведёт от него взоры и скроет покушение от глаз гордых и самоуверенных противников до тех пор, пока не будет уже слишком поздно... пока их положение окажется подточенным в самом корне. Вы не видели, каким взором разглядывала императрица молодого голштинца и как она не раз отыскивала его глазами? Итак, прошу вас в точности разведать всё об этом молодце и его обстоятельствах — это будет не трудно. Затем мы доставим ему кое-какие средства, в которых он непременно почувствует надобность. Тогда Чоглокова устроит так, чтобы он был послан к императрице с какими-нибудь поручениями, которые нетрудно придумать. Если дело пойдёт дальше согласно нашим желаниям, то мы заметим это очень скоро. Итак, вы должны применяться в своих действиях к этому плану; тогда вы скоро поймёте, что Чоглокова, которую вы только что собирались покинуть, как ненужную позицию, представляет средоточие и ключ всей боевой линии, где мы начинаем наше дело. — На этом Бестужев вдруг прервался, так как у входа в комнату, видимо, кто-то появился, и, повысив голос и поднимаясь с кресла, произнёс: — Нет, нет, я не согласен с вами! Лёгкое белое платье, в котором была великая княгиня на последнем балу, с пунцовыми розами в волосах, нравится мне больше этого массивного венецианского костюма, который как-то не совсем подходит к наружности её императорского высочества. Пора, однако, вернуться в большой зал. Я дал желанный отдых своему старому, одряхлевшему телу и благодарен вам за то, что вы так любезно составили мне компанию.

Собеседники встали и пошли...

Глава двадцать седьмая

Вскоре пригласили на ужин, а затем начался разъезд. Великий князь, не устоявший перед искушением изрядно выпить, в сопровождении своего придворного штата и порою довольно заметно опираясь на руку супруги, возвращался в свои покои неверными шагами.

Великая княгиня не обнаруживала ни малейшего замешательства и казалась весёлой. Спокойная, приветливая и кроткая улыбка, обыкновенно озарявшая её черты, не сходила с лица, бледность и усталое выражение которого легко было объяснить утомлением после бала, и лишь когда великий князь, покачнувшись сильнее, искал опоры в её руке или когда у него вырывались особенно бессвязные слова, пристальный наблюдатель мог уловить нервное подёргивание в углу её рта или мимолётную краску на лбу. Однако только Салтыков, не сводивший взора с Екатерины Алексеевны, казалось, подмечал эти наружные признаки чувств, подавляемых твёрдой силой воли. И каждый раз при виде этого подёргивания или беглого румянца на лице великой княгини он гневно закусывал губы, омрачал взор, а рука невольно сжималась под кружевной манжетой.

Маленькое шествие вступило в аванзал. Великая княгиня выпустила руку супруга, который выпрямился и, осмотревшись кругом посоловелыми глазами, глубоко перевёл дух, словно старался собраться с силами, чтобы пристойно проститься со своим двором.

— Доброй ночи, друзья мои, — сказал он наконец, повысив голос, — вы устали... и немудрено: поутру попы со своим воем, а вечером ещё этот бал с масками, насчёт которых никто не разберёт, что они обозначают... Но всё-таки... мы провели очень приятный вечер... очень интересный... Моя тётка — превосходная женщина... милостивая императрица... я люблю её... она разрешила мне взять двух голштинских камергеров. Это милостиво... весьма милостиво... У неё отличное вино, куда лучше того, которое подаёшь ты мне здесь, — со смехом прибавил Пётр Фёдорович, повернувшись к Чоглокову. — Будь твоя жена моей приятельницей, она позаботилась бы, чтобы снабдить получше мой погреб. Ведь ты делаешь то, что она хочет. Постой, вот я поухаживаю за ней... да, да, непременно поволочусь, — заключил великий князь. — Доброй ночи, — сказал он ещё раз, опираясь рукой на спинку стула, тогда как его голова поникла на грудь, а глаза закрылись.

Хотя подобные сцены происходили при дворе наследника сплошь и рядом, однако после этих слов наступило неловкое молчание.

Екатерина Алексеевна стояла потупившись. Она чувствовала обращённые на неё взгляды Салтыкова. Наконец она подняла глаза и встрепенулась, словно сообразив, что ей следует покончить с томительным положением минуты, и, решившись действовать, сказала весёлым, спокойным тоном, причём только едва заметное дрожание голоса выдавало её внутреннее волнение:

— Итак, доброй ночи, господа! Великий князь говорит правду: мы провели чудесный вечер и весьма обязаны нашей всемилостивейшей тётке за её любезность, но тем не менее нам нужен отдых. Доброй ночи! — повторила великая княгиня и, поспешно подойдя к Чоглокову, протянула ему руку, которую он поднёс к губам с низким почтительным поклоном.

Затем она оказала ту же милость Льву Нарышкину, а потом, преодолев минутное колебание, повернулась к Салтыкову. Тот, весь просияв, схватил её руку и запечатлел на ней такой пламенный и долгий поцелуй, что великая княгиня, краснея, отступила, а Мария Семёновна Чоглокова уже сделала движение, чтобы напомнить об уходе.

Великий князь, стоявший молча, точно пришибленный внезапным изнеможением, снова приободрился и, удивлённо озираясь, заметил необычайно милостивое прощание великой княгини с приближёнными. Он бросил украдкой торопливый взор на группу фрейлин, во главе которых скромно стояла Ядвига Бирон, и воскликнул с довольной улыбкой:

— Это хорошо, моя жена поступила правильно. Друзей надо любить. Но это — не русский обычай, а так как я — русский великий князь, то при моём дворе следует соблюдать хорошие русские обычаи. Целование руки — это испанская церемония, в России же целуют в щёку. Итак, вперёд, господа! Распрощайтесь с моею женой по-русски!.. Я позволяю это, и она также разрешает, а дамы должны признать за мною то же самое право.

Пётр Фёдорович быстро приблизился к Чоглоковой, сердечно и громко чмокнул её в обе щеки, потом обратился к фрейлинам и их наскоро перецеловал. Наконец пришла очередь Ядвиги Бирон. Великий князь на минуту остановился перед нею. Девушка медленно подняла глаза и секунду смотрела на него наполовину робко, наполовину вопросительно и слегка насмешливо, что придавало ей, вопреки уродливой фигуре, своеобразную прелесть. Пётр Фёдорович обнял её рукою за плечи и, целуя в щёку, крепко прижал к себе.

Торопливо освободившись из его объятий, Ядвига Бирон быстро отступила назад, на лице её появилось выражение досады, тогда как взгляд, брошенный ею из-под полуопущенных ресниц, как будто говорил великому князю, что она благодарно принимает этот почти компрометирующий знак его благоволения.

Снова все взоры потупились, а затем вопросительно обратились на великую княгиню, которая одна спокойно и с непринуждённой улыбкой смотрела на происходившее, точно не видя здесь ничего, кроме самой естественной шутки.

— Ну, господа, — сказала она, — так как мой супруг повелевает, а я как послушная жена и добрая русская княгиня охотно подчиняюсь обычаям и вдобавок все мы — такие добрые друзья, по словам великого князя, то простимся между собой на русский лад.

Сказав это, она подошла к Чоглокову и грациозно подставила ему щёку. Он едва осмелился прикоснуться. После этого великая княгиня обратилась к остальным, чтобы с той же весёлой, равнодушной непринуждённостью оказать им одинаковое благоволение. Салтыков, коснувшись устами нежной, благоухающей щёчки великой княгини, едва устоял на ногах и, как бы ища опоры, машинально протянул руки, точно хотел заключить Екатерину Алексеевну в объятия, как сделал сейчас Пётр Фёдорович с Ядвигой Бирон, но в тот же миг великая княгиня отступила назад. Напоследок она подставила щёку и своему супругу, а затем с лёгким быстрым поклоном исчезла в своих комнатах. Великий князь, отказавшись от сопровождения камергеров, также удалился в свои покои.

Екатерина Алексеевна с помощью своих камер-фрау проворно освободилась от драгоценных уборов и бального костюма и надела просторный пеньюар из батиста, после чего дала вычесать мягкими щётками пудру из своих роскошных волос. Во время ночного туалета она приветливо разговаривала, обращаясь с особенно милостивыми словами к Ядвиге Бирон, которая принимала это отличие с обычной скромностью. В воздушном пеньюаре, скрывавшем её красивые плечи и руки, с распущенными волосами, слегка стянутыми на затылке голубым бантом, Екатерина Алексеевна была, бесспорно, обворожительна всей прелестью юношеской грации. Она так весело улыбалась и беззаботно болтала с почтительным роем фрейлин и служанок, что должна была казаться всякому воплощением безоблачного счастья. Между тем на её лице можно было заметить порою нетерпеливое подёргивание уголков рта — ей страстно хотелось избавиться и от этого, последнего, принуждения, которого требовал от неё протёкший день, полный притворства.

Наконец, когда ночной туалет был завершён, она поспешно встала и отпустила приветливым кивком своих дам. Они вышли из комнаты по очереди, определённой их придворным рангом; осталась только Чоглокова. Хотя Екатерина Алексеевна заметила это с удивлением и досадой, однако она не сказала ничего и с лёгким поклоном повернула к дверям спальни. Она привыкла к произволу своей обер-гофмейстерины, которая пользовалась доверием императрицы и была назначена к великокняжескому двору скорее как соглядатай, чем для услуг. Рассудительная великая княгиня всегда следовала правилу, что лучше молчать в тех случаях, когда её желание могло быть не уважено. Поэтому и теперь она легла в постель и отпустила прислугу, не спрашивая, по какой причине Чоглокова остаётся при ней.

Одна из служанок перед уходом подала Екатерине Алексеевне книгу, доложив, что она принесена Цейтцем, который отыскал её по приказанию её императорского высочества в библиотеке. Великая княгиня взяла книгу и положила её равнодушно на свой ночной столик.

Обер-гофмейстерина села в кресло у кровати и по удалении служанок заговорила с лёгким замешательством, которое она старалась скрыть торжественностью.

— Ваше императорское высочество, вам известно, как я предана вам и как я своею бдительностью и советами стараюсь удалить всё, что может подать повод к недоразумениям.

— Я знаю это, — совершенно спокойно сказала Екатерина Алексеевна, хотя уже еле могла сдержать невольное подёргивание губ.

Последнее было замечено Чоглоковой.

— Значит, — продолжала она, — вы, ваше императорское высочество, как я думаю, убеждены, что лишь искренняя привязанность и глубокая преданность вашей особе заставляют меня коснуться щекотливого обстоятельства, способного вызвать неудовольствие государыни императрицы.

— Ну, — вздохнув, промолвила Екатерина Алексеевна, — в чём же опять дело? Мой туалет оказался или чересчур блестящим, или чересчур простым? К моему глубокому прискорбию, — продолжала она с едва подавляемой досадой, — я замечаю, что мне никогда не удастся достичь угодной государыне средины.

— Дело не в этом, — возразила обер-гофмейстерина, — подобные вещи занимают её величество одну минуту и тотчас забываются. Речь идёт об одном обстоятельстве, которое, если бы оно было замечено, кроме меня, посторонними лицами, — а весьма возможно, что его уже и заметили, — послужило бы поводом к превратным толкам скандального свойства, способным возбудить сильнейшее неудовольствие императрицы. И государыня разгневалась бы на вас, ваше Императорское высочество, за то, что вы подали повод к подобным толкам или, по крайней мере, не устранили повода к ним.

— Ну, так о чём же идёт речь? — воскликнула Екатерина Алексеевна, судя по этому вступлению, ожидавшая чего-нибудь более серьёзного, чем мелкие булавочные уколы, которые она привыкла получать.

Сказав это, она уткнулась головой в подушки и слегка задёрнула занавески кровати от свечи на ночном столике, чтобы скрыть лицо.

— Я будто бы заметила, — ответила Чоглокова, — а мои глаза привыкли смотреть зорко, что Сергей Салтыков обнаруживает в своих взорах, беспрерывно обращённых на вас, ваше императорское высочество, более сильные, горячие, даже более страстные чувства, чем почтительность и преданность, которые он обязан питать к супруге своего повелителя.

Екатерина ещё глубже зарылась головой в подушки и сказала, понизив голос:

— Ах, Сергей Салтыков!.. Я вовсе не обращала на него внимания и почти готова подозревать, что он вооружает против меня великого князя... Неужели, — продолжала она, зорко наблюдая за Чоглоковой из-за гардины, — вы считаете Салтыкова способным питать чувство к кому-нибудь другому, кроме его жены?

— Салтыков — лицемер большой руки, и я боюсь, что свою страстную любовь к жене, о которой одно время толковал весь двор, он только выставляет напоказ в угоду императрице, устроившей эту свадьбу, или же с целью скрыть от взоров её величества и двора своё другое — тайное — увлечение. Я убеждена, что он любит вас и готов из-за этой любви изменить своей обычной осторожности и благоразумию.

С минуту великая княгиня лежала молча, потом приподнялась, опираясь на локоть, и выглянула из-за кроватной гардины, так что свет ударил ей прямо в лицо. К ней вернулось всё её самообладание.

— А что, если бы это было и так? — промолвила она с задорной, насмешливой улыбкой. — Говорят, что врождённый порок нашего пола — тщеславие, и вы разрешите мне признать, что и меня не лишила природа некоторой доли красоты и привлекательности? Могу ли я после того помешать какому-нибудь мужчине эту красоту и привлекательность заметить? Разве мы, бедные высокопоставленные особы, не служим предметом общего внимания и любопытства ещё более, чем прочие женщины? Разве нам не вменяется в обязанность всем нравиться и приобретать всеобщее одобрение. Мы занимаем первые роли на сцене жизни, но ещё долго после смерти должны подвергаться критике миллионов зрителей за свой успех или неуспех...

— Конечно, — ответила обер-гофмейстерина, немного опешив от её самоуверенности, — вполне естественно, что все восхищаются вами, ваше императорское высочество, но совсем иное дело, когда это восхищение переступает границы почтительности... когда оно относится не столько к великой княгине, сколько к молодой, красивой женщине, и когда добрая слава этой женщины так тесно связана с будущностью великого государства. А ещё более, — с резким ударением прибавила Чоглокова, — когда подобное, переступающее границы почтительности восхищение встречает снисходительность, даже, может быть, поощрение...

Глаза Екатерины Алексеевны сверкнули угрожающе, однако через секунду она снова приняла равнодушно-насмешливую мину и заговорила заносчиво и вызывающе:

— Было бы действительно трудно отказать в снисходительности к восхищению, внушаемому нами, или определить точь-в-точь границу, где оно должно остановиться, но совсем иное дело поощрять его. Я уверена, что вы не приписываете мне ничего подобного...

— Разумеется, нет... разумеется... Извольте, однако, подумать, ваше императорское высочество, какое множество взоров устремлено на вас, как легко оплошность с вашей стороны может подать повод к превратным толкованиям и обмануть глаз самой императрицы, если она наделает много шума!

— Будьте уверены, — с непритворной весёлостью воскликнула великая княгиня, — я отлично понимаю это и всегда стараюсь избегать даже тени чего-либо предосудительного, чтобы злонамеренность не имела случая возбуждать подозрений императрицы на мой счёт, — прибавила она немного более резким тоном. — Я умею решительно обуздывать всякое поклонение, которое позволило бы себе переступить границы почтительности, подобающей мне, как великой княгине. И если государыня, согласно своей высшей справедливости, судит беспристрастно, то никогда не будет иметь причины упрекать меня. Ведь я часто имела случай, — с рассчитанным равнодушием бросила Екатерина Алексеевна, — замечать такое поклонение и каждый раз умела положить ему предел. Что касается Сергея Салтыкова, то я не заметила за ним ничего подобного и уверена, что вы ошиблись. Он и не помышляет видеть во мне, великой княгине, молодую, красивую женщину, что, пожалуй, — прибавила она с оттенком лёгкого кокетства, — не делает чести его вкусу. Напротив, я склонна думать, как уже говорила вам, что Салтыков питает ко мне враждебные чувства и наговаривает на меня великому князю.

На лице обер-гофмейстерины появилось выражение напряжённого любопытства.

— Так вы не заметили у Сергея Салтыкова ни малейшего следа страстного обожания? — продолжала она, роясь в своих воспоминаниях и в то же время не спуская испытующего взора с великой княгини, — но с какой стороны мог этот случай взяться! Ведь весь двор у меня на глазах, а я, кажется, не лишена некоторой проницательности!.. Кто бы это мог быть?.. Лев Нарышкин?.. О, нет, нет!.. У того на уме одни дурачества, и он не умеет притворяться, прочие камергеры крайне мало вращаются около вас в ежедневном обиходе...

— Ищите ближе... ближе! — со смехом сказала Екатерина Алексеевна, подалась вперёд и прибавила, понизив голос: — Так близко, что, пожалуй, выйдет естественно, если вы проглядите то, что находится у вас перед глазами. Ведь ошибаемся же мы насчёт самих себя, — заключила великая княгиня задорно-насмешливым тоном, — отчего же нам не ошибиться насчёт второй половины нашего «я», которая, как утверждает мужская заносчивость, должна быть лучшей?

Чоглокова изменилась в лице и смотрела на великую княгиню обезумевшими глазами.

— Я не понимаю вас, ваше императорское высочество, — пробормотала она дрожащими губами. — Я не смею понимать вас... Неужели это возможно? Нет, нет, не может этого быть!

Екатерина Алексеевна усмехнулась при виде растерянности своей обер-гофмейстерины, которая как будто поменялась с ней ролью, и сказала:

— Есть много такого, чему нельзя и чему не следует быть, как именно в данном случае. Ваш муж действительно забывает почтительность, которая составляет его долг и которую он так искренне и усердно старается выставить напоказ. Одним словом, он делает всё то, что вы как будто заметили за Сергеем Семёновичем Салтыковым и чего я — повторяю — никогда не замечала за ним.

Обер-гофмейстерина нервно переплетала пальцы; её грудь высоко поднималась:

— Если бы было возможно... что Константин Васильевич таил бы в себе столько лукавства... то он был бы чудовищем лицемерия... Нет, нет, этого не может быть... вы ошибаетесь, ваше высочество...

— Разве женщина ошибается когда-нибудь насчёт чувств, которые она внушает? Я сказала вам истинную правду. Наблюдая за бедным Салтыковым, и не помышляющим замечать достоинств моей особы, вы просмотрели то, что вам близко и что касается вас.

— Да, да, так и есть, ваше высочество, пожалуй, вы правы; я припоминаю некоторые обстоятельства, и многое становится для меня ясным. Но, если это так, если это чудовище, мой Константин Васильевич, дерзает поднимать на вас свои наглые глаза, что же из этого будет? Что вы сделаете с ним?

Екатерина Алексеевна закинула голову.

— Что я сделаю? — ледяным тоном спросила она. — Разве княгиня беспокоится о том, что пресмыкается у её ног? Мой долг и моё право считать всякое чувство посторонних ко мне только чувством глубокого почтения, которое обязаны иметь все подданные государства. И, поистине, я весьма мало забочусь о взглядах и вздохах людей, пытающихся завести со мной разговор, который для меня, как для великой княгини, должен остаться непонятен, кому бы эти взоры и вздохи ни принадлежали — Сергею Семёновичу Салтыкову или Константину Васильевичу Чоглокову. Впрочем, — мягче продолжала она, сердечно протягивая Чоглоковой руку, между тем как мимолётная ироническая улыбка мелькнула на её устах, — впрочем, ведь я знаю, что вы — мой друг и постоянно думаете о том, как бы сгладить все трудности моего положения. Как неблагодарно было бы с моей стороны, если бы я единым словом или благосклонным взглядом поощрила заблуждение вашего супруга.

— О, да, да! — возбуждённо воскликнула Чоглокова. — Да, я ваш друг, я всегда буду вашим другом, вы на деле увидите это. Но я заклинаю вас, я молю вас — этого забывшего свой долг человека...

— Довольно! — строго остановила её Екатерина Алексеевна. — Всякое дальнейшее слово будет уже оскорблением! Из того, что я сказала вам, и из моих поступков вы должны сделать вывод, насколько я дорожу вашей дружбой и вашей преданностью. И, если бы я была тем, за кого меня многие считают или только распускают такие слухи, поистине не трудно было бы мне пасть со своей высоты и ещё более раззадорить злые языки. Вам не трудно будет догадаться, что вышло бы из этого. Но, — с сердечностью добавила великая княгиня, — тогда я, конечно, потеряла бы вас и на вашем месте видела бы особу, которая только занималась бы шпионством за мной и всё, что бы я ни делала, переиначивала бы по-своему. Итак, накинем покров забвения и тайны на всё, что я рассказала вам, и постараемся общими усилиями отвлечь вашего супруга от пагубного заблуждения.

— Благодарю, тысячу раз благодарю! — воскликнула Чоглокова, горячо целуя руку великой княгини. — Ваше высочество! Вы так добры и милостивы, я вовсе не заслуживаю этого. Но я докажу вам, что вы можете рассчитывать | на мою глубокую благодарность и преданность.

Тяжело дыша и вздрагивая от охватившего её волнения, Чоглокова замерла над рукой Екатерины Алексеевны, а последняя с торжеством смотрела на неё. Ей удалось повернуть события и сделать своей союзницей эту женщину, бывшую до того оружием в руках её врагов. Теперь только нужно было крепко держать в своих руках так ловко распутанную нить.

Чоглокова подняла голову, слёзы блестели в её глазах, губы дрожали; видно было, что в ней происходила жестокая внутренняя борьба.

— Ах, какой злодей! — воскликнула она. — Какой изменник этот Константин Васильевич! А я-то, я-то думала, что он любит только меня, что каждое биение его сердца принадлежит мне, принёсшей для него столько жертв, мучившейся из-за него угрызениями совести!..

— Угрызениями совести? — с любопытством спросила удивлённая Екатерина Алексеевна. — Вы — угрызениями совести, в то время как он виновен пред вами?

— О, вы не знаете всего, ваше высочество! — краснея, воскликнула Чоглокова, потупляя свой взор и снова склоняясь к руке великой княгини. — Вы не знаете всего, но должны знать всё! Пусть это будет первым доказательством моей благодарности и преданности вам! У меня нет лучшего и более милостивого друга, чем вы, и вы должны знать, что и на меня также нашло искушение и что я, может быть, недостаточно решительно отогнала его от себя.

— Искушение на вас? — спросила Екатерина Алексеевна, которую этот разговор видимо крайне удивил и заинтриговал.

— Да, — ответила Чоглокова, — здесь, при дворе, так мало верят в добродетель и верность, что и меня не миновало искушение. Мне также пришлось услышать голос страсти, пытавшийся совратить меня с пути долга и чести, по которому я следовала до сих пор. Некий господин, одинаково блистая как своим положением, умом, так и внешностью, имел смелость нашёптывать, Репнин Николай Васильевич...

— Репнин? — воскликнула Екатерина Алексеевна. «Любимец Бестужева?» — прошептала она про себя и задумалась.

— Да, — ответила Чоглокова, — он неутомимо преследовал меня словами страсти и любви, а я была настолько слаба, что позволила им внедриться в моё сердце, и теперь оно полно беспокойства, страха и муки, так как, клянусь вашему высочеству, я питаю слабость к своему мужу, к этому неверному, недостойному Константину Васильевичу. Я любила и продолжаю ещё любить его.

— И тем не менее вы не отказывались слушать Репнина? — с едва заметным оттенком насмешливой иронии спросила её великая княгиня.

— Женское сердце — загадка. Слова искушения впивались мне в душу, как сладкий яд. Но, клянусь вам, ваше высочество, всеми святыми, эта игра чувств, так волновавшая меня, ни разу не овладела мною настолько, чтобы заставить меня перейти границу, которую провели мой долг и моя верность... Я боролась и ни разу не поддалась, потому что постоянно думала о нём, об этом негодном изменнике, Константине Васильевиче. О, я отомщу ему! Пусть он, лицемер, почувствует, что значит обманывать жену, испытавшую из-за него столько укоров совести и устоявшую ради него же перед таким искушением!

— Благодарю вас за доверие, — сказала Екатерина Алексеевна, — я вижу теперь, что мы действительно будем друзьями и будем взаимно помогать, как две умные и толковые женщины, обделывать свои дела. Начнём с того, что обсудим ваше положение. Вам необходимо хладнокровие... А вы хотите наговорить вашему супругу кучу упрёков?!

— Разве он не заслужил их? Разве я не имею права?

— Несомненно, он заслужил их, несомненно, вы имеете полное право. Но к чему это послужит? А вдруг это поведёт как раз к тому, что мимолётное увлечение обратится в жгучую страсть?

— Вы правы! Но неужели же вероломство этого чудовища должно остаться безнаказанным?

— Для такого наказания у нас имеются два средства, — с улыбкой заметила Екатерина Алексеевна. — Одно в моих руках и состоит в том, чтобы низвергнуть суетные мечты вашего мужа с высот безумно смелого полёта и направить на путь долга, куда, — сердечным тоном добавила она, — в глубине души он никогда не переставал стремиться. Это средство кажется мне самым лучшим и самым разумным. Другое — в вашей власти... Вы можете отомстить мужу, дав голосу страсти заглушить угрызения вашей совести...

— Никогда, никогда! — воскликнула Чоглокова.

— Ну, что же, тогда давайте действовать по-моему!.. Подавите своё недовольство! Сохраним тщательно нашу тайну, и я обещаю вам привести вашего мужа к вашим ногам, униженного и раскаявшегося.

— Благодарю вас, ваше высочество! — воскликнула Чоглокова. — Я благословляю этот час, давший мне такую милостивую покровительницу.

— Итак, мы союзницы с вами, — произнесла великая княгиня, — а две женщины-союзницы достаточно сильны для того, чтобы противостоять целому свету... Послушайте, какая мысль пришла мне в голову! — задумчиво промолвила она. — Я не верю тому, что вы говорили мне про Салтыкова, но, может быть, это было бы чувствительным наказанием для вашего супруга, если бы он уверился в том, что вы только подозреваете?

— Да, да, — горячо ответила Чоглокова, — он первый говорил мне об этом, я припоминаю теперь, о, лицемер!

— Ну, так и оставим его при этом убеждении, — беспечно сказала Екатерина Алексеевна, — а наказание его может ещё увеличиться, если я время от времени буду делать вид, что поощряю Салтыкова; я убеждена, что ничем не рискую при этом.

— О, ваше величество, молю вас, помучьте его посильнее!.. Пусть его мучается за те жертвы, которые я принесла ему!

— Прекрасно! — воскликнула великая княгиня. — Всё это будет очень забавно, и мы с вами вызовем на бой весь двор помериться силами в хитрости и ловкости с двумя женщинами. А теперь, — продолжала она, откидываясь на подушки, — нам необходимо собраться с силами; признаюсь вам, что ужасно устала — la nuit porte conseil[2].

Великая княгиня в изнеможении опустила голову на подушку.

Глава двадцать восьмая

По уходе Чоглоковой великая княгиня несколько минут лежала неподвижно, её большие, прекрасные глаза, несмотря на усталость, горели удивительно ярко и были с глубокою задумчивостью устремлены на двуглавого орла — российский герб, вышитый на балдахине кровати.

— Итак, — тихо промолвила она, — люди своими неприязненными взорами уже усмотрели в моём сердце то, что ещё не совсем ясно и мне самой! А они уже готовы из этих бесплотных нитей сковать для меня тяжкие цепи и страшное оружие, чтобы уничтожить меня. Одна ко счастье за меня! Пусть унижают меня, сколько им хочется, пусть оттесняют меня, пусть покои великой княгини обратят в темницу, из которой додумаются изгнать даже свободу мыслить и биться моему сердцу! Счастье придёт ко мне и в эту позорную темницу! Как к Цезарю! Лично я не хочу быть меньше Цезаря; как он, я хочу верить в счастье — и как его оно вознесло на вершину Капитолия, так и меня оно возведёт на престол, славу и блеск которого я отчётливо вижу перед собою, назло окружающему меня коварству и злобе. Теперь игра в моих руках. Эти Чоглоковы мои, между тем как враги считают их своим послушным орудием; в моей власти делать то, что я хочу, в то время как они считают меня обезоруженной и беспомощной, опутанной их же сетями. От меня одной зависит дать или не дать воли и моему мятежному сердцу — дать ему то, чего оно было лишено до сих пор. О, как это было бы прекрасно!

Румянец залил бледные щёки, ярче окрасились пурпуром влажные губы, темнее стал взор, и несколько мгновений она в сладкой истоме лежала неподвижно.

Но затем быстро приподнялась и провела рукой по лбу, словно отгоняя докучные мысли.

— Да, это было бы прекрасно, — уже более спокойно и с прояснившимся взором произнесла она. — Но ведь и прохладный грот, украшенный душистыми розами, у подножия высокой горы также манит к себе путника. Однако кто хочет достигнуть вершины, не должен прохлаждаться в его живительной сени, не должен забывать о предстоящем ему тяжком пути. Кто требует от судьбы, чтобы она возвела его на высоту, куда редко вступает нога простого смертного, от того и судьба, в свою очередь, требует отречения от всего, требует одиночества.

Несколько времени Екатерина сидела замерев; казалось, в ней происходила тяжёлая борьба.

Затем она снова тихо зашептала, словно боясь высказать вслух свои мысли:

— Но разве мне нельзя соединить то, чего требует мой смелый ум, с тем, к чему стремится моё мятежное сердце? Разве тот, к кому стремится всё моё существо, не может быть моим помощником на том пути?

И она сомлела в сладком забытьи. Но тут же тряхнула головкой, так что локоны рассыпались по плечам.

— Нет, нет!.. Может ли найтись мне спутник на том пути? Найдётся ли друг, который смог бы сохранить мою тайну? Наконец, останется ли он преданным и скромным другом? Не захочет ли он стать господином над той, которая была настолько слаба, что не могла устоять перед ним? А не то опьянит пылкой страстью и бросит, измученную, обессиленную, на горькое похмелье. Императрица может любить и счастливить, а бедная великая княгиня вместе с любовью должна отдать и свою свободу, и свою будущность. Есть ли возможность, опираясь на руку подданного, занять место, определённое супруге императора? И ещё вернее, ещё неоспоримее — место матери императора!.. Нет и нет! — твёрдо и гордо воскликнула она. — Разум и воля должны оставаться свободными и ясными, а желания нетерпеливого сердца не иметь власти надо мной!

Екатерина Алексеевна вполне овладела собою; даже следы утомления исчезли с лица.

— Ах, Боже мой, в своей рассеянности я и забыла даже о послании Цейтца, а оно, несомненно, весьма важно, так как он не думает о пустяках и не обращает внимания на придворные интриги.

Она взяла со стола книгу, принесённую ей по поручению личного секретаря супруга, и раскрыла её. На первой, белой, странице карандашом, один под другим, было написано несколько рядов цифр, в форме сложения, как будто кто-то случайно сводил здесь счёты. Великая княгиня разделила все числа, начиная снизу, на две цифры и по ним отыскала нужные ей страницы, а затем таким же порядком слова и буквы. Найденные таким образом слова она вписала в маленькую записную книжку, которая постоянно лежала у неё на ночном столике и в которую она заносила подчас внезапно являвшиеся мысли.

«Голштинское герцогство решено продать Дании, — прочитала она, — действуйте против этого. Брокдорф опасен; надо всеми силами помешать ему приобрести даже малейшее влияние».

— Голштиния должна отойти к Дании! — задумчиво произнесла Екатерина, вырывая листок из книжки и сжигая его на свечке. — Действительно, это было бы большим несчастьем. Это отняло бы у великого князя последний шанс его обманчивой самостоятельности и лишило бы уважения, с которым приходится обращаться теперь к нему, как к германскому государю. Не понимаю, как Цейтц не замечает в этих притязаниях опасности! Единственная самостоятельная черта в характере великого князя — это любовь к своему герцогству и гордость своим значением самостоятельного государя. Не понимаю я тоже, почему Цейтц предостерегает меня от этого Брокдорфа, который кажется в достаточной степени смешным и едва ли в состоянии приобрести какое бы то ни было влияние! Ну, всё равно, буду глядеть в оба; Цейтц предостерегает не без причины, и я верю в его прозорливость.

Громкий собачий вой раздался в ночной тишине и прервёт размышления великой княгини. Она испуганно вздрогнула, но затем полуболезненная, полупрезрительная усмешка мелькнула на её устах.

«Это мой муж, — пожала она плечами. — Нашёл время дрессировать собак, тогда как я мечтаю о будущем величии и власти и подавляю в себе желания горячего сердца!»

Собачий вой повторился с удвоенной силой, а вместе с тем послышался голос великого князя. Потом на некоторое время всё стихло, и Екатерина подумала, что муж отправился спать и ничто уже не нарушит её сна, как вдруг двери спальни распахнулись и быстрыми шагами вошёл Пётр Фёдорович. Чёрный венецианский камзол и плащ он снял, волосы были растрёпаны, рубашка расстёгнута; его шаги были ещё неуверенны, но глаза смотрели яснее, чем раньше, и лицо слегка побледнело. В руках у него была ремённая плеть, которой он учил свою собаку, когда она не понимала приказаний.

— Что за бестолковое животное этот Тамерлан! — недовольно воскликнул он. — Я попрошу тётушку сослать его в Сибирь; пусть он замёрзнет там в снежной пустыне и подохнет с голоду!..

Екатерина Алексеевна посмотрела на него, спокойно улыбаясь, с примесью сострадания, и сказала мягким голосом, словно такой предмет разговора был самым естественным в эту ночную пору:

— Может быть, Тамерлан потому и не понимает, что вы бьёте его: благородных животных надо дрессировать лаской — строгость отталкивает их и делает упрямыми; подчас то же самое бывает и с людьми, — добавила она со вздохом, — хотя у них сохранилось меньше хороших свойств, чем у животных... Я готова держать пари, что сейчас же заставлю вашу собаку проделать всё, что вы требуете, если вы дадите обещание не показывать ей плётки, пока я буду заниматься с нею.

— Хорошо, — воскликнул великий князь, — принимаю пари, и, если вы добьётесь того, о чём вы говорите, я буду считать вас умнейшей женщиной на свете. Но, — продолжал он, в то время как великая княгиня с лёгким вздохом пожала плечами, — сначала у меня есть один приятный сюрприз, из-за него я и пришёл к вам; я не могу пережить его один, мне необходимо общество. А так как я не мог никого найти, не перебудив всего дворца...

— То вы разыскали свою жену, — прервала его Екатерина Алексеевна с добродушной усмешкой, сквозь которую просвечивала некоторая горечь. — Прекрасно! — весело продолжала она. — Я, как послушная жена, готова разделить ваше общество и горю желанием узнать, в чём состоит эта приятная новость.

— Сейчас вы узнаете это, — сказал великий князь, смотря на дверь, оставленную им открытой. — Между прочим, вы не правы, браня мою плётку, я не только собак воспитываю ею, это такой инструмент, в употреблении которого можно дойти до большого совершенства. Бурке научил меня щёлкать ею, и посмотрите, как это у меня ловко выходит.

Он пошёл в противоположный угол комнаты и принялся плетью описывать в воздухе круги, причём конец её громко щёлкал и не раз почти касался кровати великой княгини.

Екатерина Алексеевна отодвинулась ближе к стене и со смехом воскликнула:

— Ну, это, может быть, очень искусно и забавно, я удивляюсь вашей ловкости, но мне кажется, что эти упражнения больше подходят к конюшне или к манежу, чем к дамской спальне.

Великий князь сделал вид, что не расслышал последних слов; он хотел показать ещё какой-то хитрый фокус, но не рассчитал движения, и конец плётки со свистом впился ему в щёку.

С криком боли он отбросил от себя плётку и схватился рукою за щёку, по которой текли капли крови.

— Какая дурацкая игрушка! — воскликнул он тоном капризного ребёнка. — Я верно пустил плётку, а она тем не менее угодила в меня самого. Ах, как больно!

— Ваша плётка была очень галантна, — сказала великая княгиня, — она находилась очень близко от моего лица и всё-таки побоялась задеть даму.

— Ой, как мне больно, — жаловался тем временем великий князь, — а вы смеётесь, когда я страдаю. Да что боль, — вдруг воскликнул он, словно вспомнив что-то ужасное и широко раскрыв от испуга глаза, — боль — это пустяки, но, Господи, у меня на лице заметят эту рану, императрица увидит её, станет расспрашивать, допытываться, откуда она, и в конце концов заявит, что игра плёткой — неподходящее занятие для меня. Ведь у неё удивительно своеобразные взгляды. А что же мне делать, когда все другие занятия запрещены мне? Императрица будет сердиться, сделает сцену... О, это уже большое несчастье!

Он подошёл к туалету и, печально качая головой, смотрел на себя в зеркало, носовым платком вытирая со щеки кровь.

— Я помогу вашему горю, — заявила Екатерина Алексеевна, — мне помнится, что у меня есть средство, которое мне с год назад дал Бургав, чтобы заживить ранку на плече.

— Вы хотите помочь мне? — воскликнул великий князь. — Вы можете сделать этот шрам незаметным, так что государыня не увидит его и ничего не спросит? О, как вы добры, как я буду благодарен вам! Господи, насколько неправы были те, кто говорил мне, что вы враждебно относитесь ко мне, хотите оттереть меня на задний план, очернить меня перед императрицей!..

— Кто это говорил вам? — настораживаясь и испытующе глядя на супруга, строго спросила Екатерина Алексеевна.

Пётр Фёдорович смутился и тихо ответил:

— Я сейчас не могу точно припомнить, кто это был; ведь вам известно, при дворе все интригуют, все лгут. Но оставим это! Давайте попробуем избавиться от этого проклятого шрама. Едва ли это удастся нам: рана болит чертовски!

— Удастся наверное, — сказала Екатерина Алексеевна. — Но смотрите, если я вылечу вас, помните своё обещание не слушать больше никаких сплетен. Как я могу враждебно относиться к вам, чернить вас перед императрицей? Кто я здесь, как не ваша жена?

— Да, да, это — правда, — ответил великий князь. — Но где же ваше лекарство? — снова вернулся он к предмету своего беспокойства.

— Откройте, пожалуйста, ящик моего туалета, направо. Вот так! Теперь достаньте маленькую баночку китайского фарфора, а рядом серебряную чашечку с пудрой и поставьте сюда на стол.

Пётр Фёдорович послушно исполнил приказание супруги.

— Теперь нагнитесь немного, — продолжала великая княгиня, — мне надо достать рукой до вашего лица.

Пётр Фёдорович снова беспрекословно повиновался.

Великая княгиня открыла крошечную фарфоровую баночку, взяла на кончик розового пальца немного душистой мази и осторожно помазала ею ранку. Кровотечение скоро остановилось, и сама ранка мало-помалу заполнилась беловатой массой, так что уже через некоторое время ничего не было заметно, кроме жирного следа мази.

После этого Екатерина Алексеевна опустила кончик носового платка в рисовую пудру и тихонечко присыпала ею ранку. Спустя немного времени жирный след мази пропал, и на лице великого князя трудно было бы увидеть следы недавней ранки.

— Так, доверие к искусству Бургава и к моей ловкости не обмануло меня! — сказала ока, после чего сняла со стены висевшее над кроватью маленькое ручное зеркало в серебряной оправе и подала его великому князю.

— Действительно! — воскликнул восхищенный Пётр Фёдорович. — Вы правы, ничего не заметно, императрица ничего не увидит, не будет никаких следов. Как хорошо с вашей стороны, что вы так помогли мне! Я очень благодарен вам и никогда не забуду этого.

Он взял руку супруги и поцеловал её. Склонясь к ней, он, казалось, впервые заметил, как эта рука, с таким искусством лечившая его рану, была необыкновенно нежна и мала.

Тогда он запечатлел на ней второй поцелуй — и яркая краска залила лицо великой княгини, а глаза загорелись страстью.

В этот момент, несмотря на позднее время, в дверь вошёл Бурке в своей обычной форме сержанта. Обеими руками он нёс большое блюдо, доверху наполненное открытыми устрицами и обложенное кусками лимона.

При звуке его шагов великий князь вскочил на ноги, а камердинер остановился в изумлении на пороге, увидя своего господина на коленях перед кроватью великой княгини, покрывающего поцелуями её руки.

— А вот и сюрприз! — воскликнул Пётр Фёдорович. — Устрицы из Голштинии, из моего родового герцогства. Они привезены этой ночью с чудных белых берегов моей родины, которой я так давно не видал. Я сейчас же велел Бурке подать их наверх, раскупорить бочонок, открыть устрицы и принести сюда, чтобы мы могли вместе покушать их.

— Вы сделали это потому, что у вас не нашлось другого общества, — с улыбкой перебила его Екатерина Алексеевна.

— Нет, нет, — воскликнул великий князь, — я очень рад, что велел подать их сюда! Такая умная, славная жена, как вы, несомненно, заслуживает того, чтобы мы вместе отведали привет с моей милой родины. Бурке, сюда! — приказал он. — Принеси сюда стол! На этих крошечных столиках нашим прекрасным устрицам нет места. Дай покамест блюдо мне, да поскорей шевелись, чтобы они не сделались тёплыми!

Он взял из рук камердинера блюдо, с восхищением посматривая на жирные желтоватые устрицы.

Бурке вернулся с довольно большим столом и поставил его перед постелью великой княгини. Пётр Фёдорович осторожно опустил на него драгоценное блюдо.

— Нет, посмотрите, посмотрите! — воскликнул он по уходе Бурке. — Как они хороши, какие жирные, блестящие! И подумать только, что вода, которая вытекает из них, омывала берега Голштинии, моей родины, моего герцогства, где я родился, где, — глухим голосом и с глубоким вздохом прибавил он, — я мог бы быть герцогом и повелителем, если бы меня не увезли в эту чужую страну, где мне не дают свободно дышать!.. Берите же, берите скорей, — после небольшой паузы воскликнул он, — ведь, как только я серьёзно примусь за них, от них не много останется.

И он жадно принялся глотать одну устрицу за другой, так что вскоре перед ним лежала уже дюжина пустых раковин, в то время как Екатерина Алексеевна серебряною вилочкой ковыряла первую.

— Превосходно, — сказала она. — Действительно, можно позавидовать, что вы — властелин страны, где водятся такие чудеса!

— Ведь вы также — герцогиня, вам принадлежит часть её. Ей-Богу, я очень желал бы, чтобы мы сидели сейчас вместе с вами в моём родовом замке, чтобы не нужно было тащить эти устрицы в такую даль, а нам ещё радоваться и благодарить строгую тётушку за то, что она позволяет нам и это невинное удовольствие. Впрочем, я виноват перед нею; она была очень милостива к нам сегодня: мне она разрешила принять двух голштинцев камергерами, а вас наградила двумя фрейлинами. Одна из них, маленькая Воронцова, чертовски некрасива, несмотря на то что её дядя — вице-канцлер.

— Но зато она живая и ловкая, — возразила Екатерина Алексеевна, — может быть, именно поэтому государыня и назначила её. А другая? — равнодушно спросила она, исподлобья смотря на супруга.

— Ах, вторая! — воскликнул Пётр, приканчивая другую дюжину устриц. — Это Ядвига Бирон, бедное, несчастное существо, судьба которой непременно должна измениться! Если бы моё слово хоть что-нибудь значило при дворе! Бедняжка с огромным трудом переносит несчастье своей семьи; я надеюсь, что вы дружелюбно примете её!

— Конечно! Я всегда следовала моему неизменному правилу — идти навстречу несчастным, а Ядвига, такая скромная и тихая, вдвойне заслуживает этого.

— Да, да, она тиха и скромна! — воскликнул Пётр Фёдорович, с такою же быстротой продолжая глотать устрицы. — А ей вовсе не нужно бы быть такой, потому что она очень разумна и притом хороша, так хороша, что при дворе все должны стушеваться перед нею. Заметили ли вы, какой огонь в её очах, когда она поднимает свои длинные ресницы? Заметили ли вы, какие красивые у неё плечи, блестящие и мягкие, как атлас. А грудь, волнующаяся, словно море? Её руки, нежные и изящные, словно выточены из слоновой кости! Как приятно было бы, — воскликнул он, — если бы эти руки обвились вокруг шеи и склонили мою голову к себе на плечо!

Екатерина Алексеевна лежала на подушке и старательно выковыривала вторую устрицу. Её лицо было спокойно; только слегка вздрагивали губы, да вызывающим огоньком сверкнул однажды её взгляд, как у женщины, чувствующей себя вправе поспорить красотой и очарованием с любой соперницей.

— Да, — заметила она, как будто не расслышав последних излияний супруга. — Мне тоже кажется, будто эти устрицы рассказали мне о белом береге и зелёных пастбищах нашего герцогства, с которым я также связана кровью со стороны матери, и будто они просили нас, — с лёгким ударением продолжала она, — крепко стоять за нашу прекрасную и милую родину, ограждая её от врагов, один из которых особенно завистливо и жадно стережёт на нашей границе...

— Датский король! — вскакивая с места, воскликнул великий князь. — Он то с угрозой, то с лестью простирает свои жадные руки к моей стране.

— Но он ничего не получит, так как мы будем настороже и крепко стоять за неё.

— Нет, он ничего не получит! — воскликнул великий князь. — Да, да, мы будем настороже и крепко стоять за неё, — гораздо тише продолжал он. — Правда, Голштиния почти ничего не приносит нам, а деньги нам так нужны! Тётушка, по-видимому, полагает, что мой двор может содержать себя сам. Мы могли бы выйти из всех затруднений, если бы...

— Деньги? — воскликнула Екатерина Алексеевна. — Что значат деньги? Когда вы будете императором, недостатка в деньгах у вас не будет. Кроме денег, у вас будет армия, с помощью которой вы в состоянии стереть с лица земли всякого врага, обращающего свои жадные взоры на ваше герцогство.

Великий князь внимательно посмотрел на жену, между тем как она медленно положила в рот старательно приготовленную устрицу с истинным чувством восхищения перед превосходным продуктом голштинского берега.

— Всё равно! Пусть говорят, что хотят, вы всё же — очень умная женщина! — произнёс Пётр Фёдорович. — Подчас я сержусь на это, но, правда, вы видите лучше и дальше меня, и, если бы я был уверен, что вы честно высказываете свои мысли...

— Я только могу повторить вопрос, — с упрёком ответила Екатерина Алексеевна, окидывая великого князя взором, полным очарования. — Кто я здесь, как не ваша жена?

— Да, да, — воскликнул Пётр Фёдорович, — и если бы вас не боялись, для чего же поставили бы мне в обязанность ничего не говорить дамам, то есть, другими словами, вам?

— О чём не говорить? — спросила Екатерина Алексеевна с выражением горячего любопытства и тяжело дыша, словно ей не хватало воздуха. Она как бы случайно расстегнула ворот рубашки.

— Но именно потому, что там не хотят, я сделаю так, — продолжал великий князь. — Итак, слушайте! Датский король прислал сюда посланника с предложением продать ему герцогство!

— Ах! — воскликнула Екатерина Алексеевна с выражением самого естественного удивления и .недовольства. — Это верх наглости, это — самое возмутительное, дерзкое оскорбление, которое только можно было нанести вам как герцогу Голштинии и русскому великому князю!

— Это ваше убеждение?

— Может ли герцогиня голштинская иметь какое-либо иное убеждение?

Великий князь слегка покраснел и, кладя обратно на блюдо поднесённую уже было ко рту устрицу, сказал:

— Мне предлагают большие выгоды, если я соглашусь на этот обмен. Вы знаете, что у нас никогда не бывает денег, что императрица держит нас впроголодь и остаётся глуха ко всем нашим просьбам!

— Я уже сказала вам своё мнение и не изменю его, — ответила Екатерина, гордо и величаво поднимая голову. — Деньги — не причина, на которой могли бы основываться решения государей.

Вместе с тем она откинула воротничок, облегавший её шею, так что её чудные плечи выступили из волн белого батиста.

— Кроме того, — произнёс Пётр Фёдорович, — мне говорили также, что обмен Голштинии на графство Ольденбург представляет большие выгоды для русской политики, так как Россия вступит тогда в союз с датским королём, который будет важным союзником против Швеции. Мне говорят, что я, как герцог Голштинии, должен принести жертву себе же, как русскому великому князю, вследствие чего императрица будет очень благодарна мне и докажет свою благодарность на деле.

— Союз с королём Дании? — с пылающим взором воскликнула Екатерина Алексеевна. — Против кого же нужен России этот союз? Против Швеции? Ничего подобного!.. Только против прусского короля, падение которого предрешено по совету императрицы и который был бы самым естественным и лучшим союзником России.

Пётр Фёдорович широко раскрыл глаза, оттолкнул от себя блюдо с устрицами, на котором, правда, их оставалось очень немного, и произнёс:

— Против короля Пруссии, моего учителя, образца всех государей? Боже мой, вы правы!.. Да, да, — после короткого раздумья продолжал он, — вы правы. Всё направлено к тому, чтобы его величество короля окружить со всех сторон врагами. Правда, это всё равно: всех своих врагов он победит и покорит, но я-то не должен помогать им, вооружать против него ещё одного нового врага, доставлять ему новую заботу и горе, ему, кого я чту больше всех на свете! Король стал бы ненавидеть меня, презирать, а я за это должен отдать мою милую Голштинию, мою родную страну, моему самому ненавистному врагу, хитрому, надменному датскому королю!

В искреннем негодовании великий князь сжал кулаки, и его глаза гневно сверкнули.

— Всё именно так и получится, — подтвердила Екатерина Алексеевна. — Прусский король, а с ним, я полагаю, и весь свет только и пожмут плечами, удивляясь слабости русского великого князя, который, поощряя ненависть любимцев императрицы, не только готов отдать белые берега и зелёные пастбища своей родной страны, но и нанести непоправимый вред России, так как повсюду в Европе никто, кроме разве петербургского кабинета, не станет отрицать, как важно для России, если её будущий государь будет одновременно и владыкой Кильской гавани.

— Да, это правда! — воскликнул Пётр Фёдорович. — Я не подумал об этом, а между тем ведь это бросается в глаза. Не понимаю, как я мог упустить это из виду!.. Совершенно верно: Киль с его гаванью — это очень важный вопрос. Об этом мне не говорили.

— И если заключить ту недостойную сделку, к которой вас хотят принудить, — продолжала Екатерина Алексеевна, — вы уже не будете получать эти прекрасные устрицы как свою собственность. Они будут принадлежать датскому королю. Последний будет, конечно, время от времени посылать их вам в гостинец, но я уверена, что даже эти бессловесные моллюски будут стыдиться прикасаться к губам своего бывшего герцога, продавшего родную страну своим врагам за презренный металл. Поэтому сегодня мы можем спокойно наслаждаться их изысканным вкусом, тогда как впоследствии один вид их будет вызывать в нас тоску и раскаяние.

Она нагнулась над блюдом, чтобы взять с него устрицу, и высоко поддёрнула рукава пеньюара, словно они стесняли её движения, обнажив при этом белые, полные руки. Затем она взяла раковину и медленно стала втягивать содержимое, держа раковину на вытянутых руках.

— Вы правы, тысячу раз правы! — воскликнул Пётр Фёдорович. — О, я теперь прекрасно понимаю, почему с меня требовали ничего не говорить вам об этом. Боялись вашей проницательности. Меня думали обойти как угодно. Но теперь там должны будут убедиться, что глубоко ошиблись. Если я иногда сержусь, что у меня жена умнее меня, то я, по крайней мере, вознаграждён тем, что мы вместе будем бороться против всех интриг, не так ли? — продолжал он с детской просьбой в голосе. — Вы будете советовать мне, а я ничего не стану скрывать от вас, буду рассказывать вам всё, даже чего я не должен передавать вам.

— Мне вовсе не нужно давать вам советы, я просто буду только обращать ваше внимание на то, куда вас хотят завлечь ваши враги и что они коварно скрывают от вас. Ведь женщины проницательнее мужчин в интригах, а если вы будете верить мне и доверять...

— Да, да, — воскликнул великий князь, — я верю и доверяю вам, потому что, если бы вы враждебно относились ко мне, как это мне говорят сплошь и рядом, вы не посоветовали бы мне так, как сейчас, не ненавидели бы датского короля так же, как я ненавижу его. Вы — превосходная жена, умная, дальновидная, и при этом такая красавица, — добавил он, целуя ей руку.

— Красавица? — спросила Екатерина Алексеевна, вырывая у него руку и откидываясь на подушки. — Я не надеялась, что вы можете заметить что-либо подобное.

— Почему же нет? — спросил великий князь, подходя ближе и снова пытаясь схватить её руку, которую она кокетливо вырвала у него.

— Почему нет? — переспросила Екатерина Алексеевна, кидая на него обворожительный взор из-под полуопущенных ресниц. — Потому что я боялась, что мои глаза не горят таким же огнём, как у Ядвиги Бирон, что мои плечи не так красивы и изящны, как её, что мои руки не напоминают белизны слоновой кости, как её...

— О, нет, нет! — воскликнул великий князь, которому удалось наконец схватить руку супруги. — Молчите, я был глуп и слеп: у меня самая умная и красивая жена, я ни на кого не буду больше смотреть и не стану следовать ни чьим советам, а моя умная и очаровательная герцогиня поможет мне отстоять нашу страну от жадных врагов и от интриганов друзей.

Он покрыл жаркими поцелуями руки Екатерины, привлёк её к себе и страстно прижал к груди.

— Война всем врагам Голштинии! — пролепетала Екатерина Алексеевна, склоняясь головой к нему на плечо.

— Да, пусть видят, что герцог и герцогиня — одно! — с вызовом воскликнул Пётр Фёдорович. — Пусть все убедятся, что их будущий император будет всегда следовать совету своей умной и прекрасной императрицы!

Глава двадцать девятая

Празднества следовали одно за другим. Императрица, и прежде любившая повеселиться, как будто жаждала всё забыть в этом вихре беспрерывных развлечений, чтобы отогнать страшный призрак недуга, заявлявшего о себе всё более частыми и грозными припадками, и удержать свою молодость... Она предавалась всем наслаждениям и удовольствиям, способным взбудоражить юность, но которые пагубны для слабеющего организма.

Каждый день приносил Петербургу новые военные смотры, на которых императрица появлялась верхом, в мундире своей лейб-кампании, вызывая во всём населении столицы искренний и непритворный восторг своею всё ещё неотразимой, издали, внешностью.

За этими блестящими парадами следовали обеды, где состязались между собою русская, английская и французская кухни; их завершали костюмированные балы, особенно любимые Елизаветой Петровной; для них она часто придумывала сама кадрили и шествия, входя во все мелочи костюмов.

Когда эти удовольствия, следовавшие одно за другим и соединявшие в себе роскошь и блеск Старого и Нового Света, затягивались с утра до полуночи, то государыня удалялась с наиболее приближёнными к ней лицами в свои внутренние покои для маленьких ужинов, которые нередко продолжались при затворенных дверях до рассвета и служили предметом таинственного перешёптывания всего двора. Никто не имел доступа на эти интимные ужины, кроме тех, кто состоял в самых коротких отношениях с графами Разумовскими и Шуваловыми, а кто удостаивался хотя одного приглашения на них, — тот никогда не проговаривался о происходившем на этих ночных пирах. Но ходили втихомолку слухи, что тут устранялись все стеснения придворного этикета и признавались господство и власть лишь одного Вакха, вследствие чего государыня и её гости частенько расставались при содействии особого штата прислуги в таком состоянии, которое называлось у древних «сладостным безумием» и предписывалось менадам и вакханкам в виде особого священнослужения божеству, увенчанному виноградными гроздьями.

Наряду с этими тайными и явными развлечениями интерес двора привлекало к себе театральное зрелище, которое приказал готовить к постановке Иван Иванович Шувалов под руководством актёра Волкова. В одном из больших залов Зимнего дворца, вместо маленькой импровизированной сцены, где давались и раньше время от времени представления, строили настоящий театр. Императрица приказала для драматических спектаклей привлечь кадетов, и, по выбору Волкова, несколько воспитанников этого военного учебного заведения были посвящены в тайны мимического искусства и назначены для театральной службы под руководством великого актёра, внезапно вошедшего в милость государыни. Волкову быстро удалось поставить отдельные сцены мольеровских пьес частью по французскому подлиннику, частью на русском языке по собственному переводу, и эти представления шли так образцово, что и сыгравшаяся труппа настоящих актёров, положивших на своё обучение годы, не могла бы превзойти их своим исполнением. Благодаря этому кадетские спектакли всё более и более нравились императрице, и она часто присутствовала даже на их репетициях, которые придавали двору совершенно новую прелесть и новое оживление. Но главною целью Волкова, которой он наряду с этими мелкими представлениями посвящал все свои силы, была постановка большой трагедии «Хорев» Александра Сумарокова. Репетиции этой первой русской пьесы, которая ставилась в государстве для высшего общества, привыкшего заимствовать всю умственную жизнь с Запада, предпочтительно из Франции, происходили по этой причине в закрытом зале Зимнего дворца, с особенной пышностью превращённом в театр. Никто из придворных, не принимавших непосредственного участия в представлении, не имел сюда доступа, и даже для самой государыни этот спектакль должен был явиться сюрпризом, ради чего она, по просьбе Ивана Шувалова, ни разу не присутствовала на репетициях «Хорева», хотя живо интересовалась всеми театральными зрелищами.

Было естественно, что при таком разнообразии развлечений у государыни было очень мало случаев добраться до политики. Императрица была недоступна для канцлера. Она строго придерживалась правила выслушивать доклад о дипломатических делах сначала от своего обер-камергера Шувалова, но тот, в свою очередь, был так занят театральными делами всякого рода: постановкою декораций, выбором исполнителей, изготовлением костюмов, что, действительно, было немудрено, если он не находил свободного времени, да и не чувствовал охоты утруждать государыню сухими и непривлекательными вопросами внешней политики. Во всех делах наступил полный застой, поскольку они не могли быть решены с помощью надлежащих ведомств.

В общем граф Бестужев ничего не имел против такого порядка вещей. Граф был своеобразной натурой, в которой тончайшая восприимчивость ко всем духовным и материальным наслаждениям в жизни сочеталась с самым решительным отвращением ко всякому напряжённому и усидчивому труду. При всём богатстве его познаний, при всём знакомстве с ходом европейской политики и с характерами заправил во всех европейских кабинетах, при всей верности и ясности его суждений, при всём умении с меткой сжатостью и точностью изложить свою мысль письменно и устно ему требовалось величайшее усилие над собою, чтобы принудить к какой-либо серьёзной деятельности свой ум, работавший с игривой лёгкостью. Честолюбие было наименее выдающейся пружиной его действий, а власть и своё положение канцлер любил лишь за то, что они доставляли ему возможность самым утончённым образом наслаждаться жизнью на её лучезарнейших высотах. Вдобавок странное делопроизводство, установленное прихотью императрицы, почти всегда избавляло его от всяких личных столкновений и всякой личной ответственности. Чем реже сам он приближался на этом скользком пути к Елизавете Петровне с неприятными ей занятиями, тем менее угрожала ему опасность каким-нибудь доложенным делом или высказанным, или поддержанным им мнением навлечь на себя легко вспыхивавшую и жарко разгоравшуюся досаду государыни.

Перед большинством дипломатических представителей держав Бестужев соблюдал правило учтивой мешкотности; он с большой диалектической ловкостью умел при случае создавать затруднения по отдельным, совершенно безразличным и маловажным, второстепенным пунктам и затягивать переговоры о них до тех пор, пока последует решение императрицы по существу дела. Когда же все его невинные средства исчерпывались раньше времени, канцлер прибегал к своей последней уловке: он ссылался на свой преклонный возраст, на свою болезненность и направлял нетерпеливых дипломатов к вице-канцлеру графу Воронцову, который придумывал, со своей стороны, новые причины колебаний или был вынужден на собственный риск докладывать императрице о деле, уже не терпящем дальнейшего отлагательства.

Но в данный момент, при всём том, Бестужева было крайне трудно вывести из его апатичного равнодушия, он находился в состоянии всё возраставшего волнения. Для английского правительства было делом чрезвычайной важности заключить союзный договор с Россией и связать прочными узами с британской политикой северную державу, призванную со времени Петра Великого играть важную роль в судьбах Европы. Война с Францией являлась лишь вопросом времени; Австрия стояла на стороне Англии и была готова напасть на прусского короля, союзника Франции, при первом пушечном выстреле. Если бы Россия осталась нейтральной или даже стала на сторону Франции, то предстоящая война могла бы окончиться новым и ещё более чувствительным поражением Австрии, чем две первые из-за Силезии, а Франция в союзе с Пруссией приобрела бы преобладающее господство над всем европейским материком, и даже английскому владению в Ганновере, которому придавал тогда важное значение Лондон, ввиду соединённых с этим избирательных прав в германском государстве, могла грозить опасность. Поэтому всё было пущено в ход, чтобы убедить Россию принять энергичное участие в подготовлявшейся кампании, став на сторону Англии и Австрии. Лишь при таких условиях было возможно решительное ниспровержение прусского короля, причём победоносная Австрия, в память традиционных войн Габсбургов с Валуа и Бурбонами, до такой степени подавила бы влияние Франции на континенте, что Англии было бы уже абсолютно легко одолеть свою исконную соперницу. Таким образом, английское правительство не соглашалось мириться с обычной при русском дворе и свойственной графу Бестужеву волокитой в делах; оно требовало категорического ответа, и мистер Гью Диккенс обещал, в случае желанного заключения договора, финансовую поддержку со стороны британского кабинета канцлеру Бестужеву, который, несмотря на своё богатство, не выходил из самых гнетущих денежных затруднений при своём расточительном образе жизни. Следовательно, успех английских домогательств был связан для графа Бестужева со значительными материальными выгодами, которые делали крайне желательным для него благоприятный исход этих переговоров и вывели престарелого дипломата из его апатии.

Канцлер уже не раз посылал Ивану Шувалову тонкие и убедительные памятные записки, на составление которых он был большой мастер. Однако эти превосходные официальные бумаги оставались непрочитанными, исчезая под грудой рукописных ролей, рисунков театральных костюмов, эскизов декораций, покрывавших стол обер-камергера. Мало того: канцлер, ободрённый приветливыми словами императрицы, с которыми она обратилась к нему на одном из придворных празднеств, осмелился напомнить ей о приказанном ею самой возобновлении переговоров относительно английского союза; но Елизавета Петровна взглянула на него с удивлением и ответила если не с досадой, то всё же рассеянно и равнодушно: «Да, да... мы должны обдумать это». Граф Бестужев поклонился со вздохом, услыхав знакомую фразу. Ему было слишком хорошо известно по личному опыту, что значило, когда государыня со скучающим видом обещала подумать о каком-нибудь важном деле.

По всем этим причинам почтенный сановник бродил весьма недовольный и расстроенный среди весёлого ажиотажа двора и напрасно напрягал свой дипломатический ум, изобретательный по части крупных и мелких ресурсов интриги; ему никак не удавалось подвинуться вперёд хотя бы на единый шаг. Императрица избегала разговоров с мистером Гью Диккенсом; Иван Шувалов заметнее, чем когда-либо, выставлял на вид своё пристрастие к Франции; к тому же, казалось, он прочнее прежнего утвердился в благосклонности государыни, потому что она отличала его при каждом удобном случае и как будто даже не смотрела ни на кого, кроме своего любимца.

Беспокойство графа Бестужева усиливалось ещё более ввиду того, что каждый день можно было ожидать прибытия нового английского посла сэра Чарлза Генбэри Уильямса. Этот столь опытный в интригах дипломат, не парализованный, подобно Гью Диккенсу, преклонным возрастом и болезненностью, мог искать и легко найти иные средства для достижения своей цели, а тогда благодарность английского короля, на которую канцлер сильно рассчитывал, не имела бы больше повода.

Но в придворной жизни, особенно весёлой в ту зиму, была замечена любителями интриг и сплетен такая неожиданность: при великокняжеском дворе холодное равнодушие, давно уже водворившееся между Петром Фёдоровичем и Екатериной Алексеевной и часто доходившее до явной ненависти со стороны великого князя, сменилось искренней сердечной близостью, что великий князь, плохо умевший по своей натуре скрывать свои чувства и помыслы, казался порою почти влюблённым в свою супругу, что он во всех делах спрашивал её совета и почти всегда следовал ему, а также не пропускал случая во всеуслышание заявить, что его супруга — прекраснейшая и умнейшая женщина в мире. Это никогда не виданное согласие великокняжеской четы повергло двор великого князя в немалое изумление и волнение, которые, распространяясь дальше, сообщались также влиятельным сферам большого двора; последние, при всём мнимом равнодушии, наблюдали за жизнью и обиходом наследника престола тем зорче, чем лучше им было известно о тщательно скрываемых болезненных припадках императрицы.

Обер-гофмейстерина Чоглокова, после своих откровенных сердечных излияний, действительно заявила себя верным и преданным другом великой княгини. Путём заботливого и внимательного исполнения её желаний, как и ловкого устранения всех неприятностей, она оказывала ей мелкие услуги с таким же усердием, с каким подвергала её раньше горьким обидам и унижениям. Эта женщина радовалась искреннему согласию между царственными супругами, которое подтверждала ей в задушевных разговорах великая княгиня; радовалась особенно сильно по той причине, что оно, будучи замечено всем двором, видимо, особенно огорчало её мужа. При всяком удобном случае Чоглокова спешила обратить на него внимание великой княгини и утешалась при виде мучительного беспокойства, овладевшего её мужем.

Салтыкова Чоглокова почти не замечала, и так как её внимание было всецело отвлечено в другую сторону, то от неё ускользнула болезненная бледность, покрывшая красивое лицо молодого камергера, который всё более и более утрачивал свою весёлость и беззаботность и лишь насильственно принуждал себя принимать участие в разговорах и удовольствиях двора. От ослеплённой своею ревностью обер-гофмейстерины укрылось многое: подавленные вздохи влюблённого и его умоляющие, вопросительные и полные упрёка взоры, которыми он настойчиво искал глаз великой княгини; последняя не отвечала на них, но как будто чувствовала их на себе, потому что она всякий раз точно нечаянно спешила отвернуться от него, с беглым румянцем на щеках, с видом притворного равнодушия.

Чоглокова питала теперь такое расположение и благодарность к Екатерине Алексеевне, что, желая избавить её от малейшей неприятности и рассеять всякое недоразумение, уверила не только Репнина, что относительно великой княгини и Салтыкова всё оказалось ошибкой, но и самое императрицу, когда давала ей отчёт о происходившем при великокняжеском дворе. Чтобы окончательно успокоить государыню, она прибавила к этому удостоверению, что великая княгиня, в полном сознании своего достоинства и долга, всегда самым решительным образом оттолкнула бы всякую попытку своего подданного к волокитству.

При этом разговоре с Чоглоковой императрица сидела у себя в уборной, продолговатой комнате в три окна. Против её кресла стояло трюмо в богато позолоченной раме, отражавшее всю фигуру Елизаветы Петровны, закутанную в пудермантель. Справа и слева между окнами помещались большие столы под белыми батистовыми чехлами с расставленными на них умывальными и туалетными принадлежностями массивного золота старинной работы. У задней стены виднелись большие ширмы, совершенно заслонявшие часть комнаты, а перед ними были расставлены диван и несколько кресел. Одна из самых приближённых камеристок, Анна Семёновна, мыла тепловатой розовой водой волосы государыни, чтобы освободить их от вчерашней пудры и помады.

Совершенно против ожидания Чоглоковой Елизавета Петровна приняла её сообщение без особенной радости. Она уставилась на говорившую удивлённым взором, потом нахмурилась, сведя вместе брови над переносьем, что служило у неё верным признаком сильного раздражения, и сказала насмешливым тоном с горькою усмешкой:

— В самом деле? Это такое радостное событие, что в честь него следовало бы задать празднества по всей России! Конечно, теперь остаётся только ожидать, когда я уберусь на тот свет; ведь если великий князь и великая княгиня так согласны между собою, это означает не что иное, как заговор против меня и моих друзей.

— Как может подобная мысль прийти вам в голову, ваше величество! — воскликнула Чоглокова. — Великий князь, при всех своих недостатках и безумствах, которые нельзя оправдывать, питает глубочайшее почтение к своей всемилостивейшей императрице и тётке.

— Великий князь? — подхватила Елизавета Петровна, пожимая плечами с видом глубокого презрения. — Что это значит? Что это доказывает? Способен ли великий князь к какому-нибудь самостоятельному побуждению вообще? Может ли он что-либо почитать, что-либо ненавидеть, если другие не внушат ему этого почтения или ненависти? Может ли такая женщина, как эта Екатерина, молодая, красивая, с горячей кровью, любить великого князя? Если же она притворяется, что любит его, если она прилагает усилия к тому, чтобы убедить его в своей нежной привязанности, то это делается лишь с целью властвовать над ним, тем более что он, как видно, и рождён только для подчинения! А если она хочет подчинить его себе, значит, у неё на уме со временем подчинить через него своей власти Россию. О, я знаю Екатерину! Она мудра, как змея, и умеет принять вид голубицы, чтобы льстить, невинно воркуя; ведь я сама часто не в силах противиться её искусной лести! Если Екатерина считает нужным обольщать мужа своим голосом сирены и притворяться любящей женой, — продолжала государыня, глядя вниз всё мрачнее и мрачнее, — это доказывает, что, по её расчёту, близко время, когда солнце императорской власти засияет над её головой, а следовательно, — прибавила Елизавета Петровна, едко цедя слова сквозь зубы, — солнце моей жизни близится к закату... Но ведь она может ошибаться... Её расчёт, пожалуй, неверен... Я ещё чувствую в себе молодость, а пока я дышу, мне принадлежит не только настоящее, но и будущее.

Чоглокова стояла в оцепенении у туалетного стола и не могла вымолвить ни слова при таком неожиданном действии своего доклада.

— Заклинаю вас, ваше величество, — сказала испуганная Анна Семёновна, — не волноваться...

— Волноваться? — спросила императрица, гордо закинув голову. — Если бы я взволновалась, то Русское государство дрогнуло бы в своих основах, а стоящее на самом верху могло бы прежде всего покачнуться и рассыпаться вдребезги.

— Если правда, — продолжала кротким, умоляющим тоном Анна Семёновна, — что великий князь, как вы, ваше величество, говорите, легко поддаётся чужому господству, и если то возможно — впрочем, этому я, конечно, не верю — чтобы кто-нибудь замышлял господствовать через него в далёком будущем, то не лучше ли было бы — простите мне, ваше величество, мою смелость! — если бы вы стали готовить великого князя к его высокому призванию под своим собственным руководством, если бы вы разрешили ему участвовать в вашем мудром управлении, чтобы он со временем был достоин и способен продолжать ваше дело?

Добродушное, правдивое лицо этой пятидесятилетней женщины выражало искреннюю убеждённость и в то же время глубочайшую и самую искреннюю преданность, когда она говорила. Речь была крайне смела, и её могла позволить себе лишь такая старая и приближённая служанка, как она, чуждая честолюбия и не имевшая положения при дворе и чуждая политике.

Чоглокова смотрела на императрицу, вся дрожа; уже одно то, что подобные слова были сказаны в её присутствии, что она слышала их, повергало её в ужас.

Елизавета Петровна сидела некоторое время молча, уставившись в трюмо, точно была занята лишь созерцанием своей наружности, потом она медленно повернула голову к своей старой служанке, причём у неё не дрогнул ни один мускул в лице, подняла на неё неподвижный взгляд и произнесла тихим, свистящим шёпотом:

— А знакома тебе дорога в Сибирь, Анна Семёновна?

Вопрос звучал почти равнодушно, слова можно было расслышать только вблизи, но их лёгкое дуновение пронеслось по комнате подобно ледяному дыханию смерти.

Служанка побледнела и замертво бросилась к ногам государыни, судорожно прижимая к губам край одежды своей повелительницы. Чоглокова с мольбой подняла руку. Елизавета Петровна сидела несколько секунд неподвижно, после чего сказала совершенно равнодушно и спокойно:

— Высуши мои волосы, Анна Семёновна, чтобы парикмахер мог приняться за причёску!

Анна Семёновна вскочила, точно на пружине, и торопливо приблизилась к туалетному столу, где в маленькой золотой курильнице лежали раскалённые угли из сандалового дерева. Затем она раздула их жарче, посыпала на них истолчённого в мелкий порошок янтаря с примесью мирры и стала пропускать эти горячие, благовонные пары сквозь волосы императрицы, осторожно держа их над золотой курильницей.

— Что же прикажете вы мне сделать, ваше величество? — боязливо и робко спросила Чоглокова. — Разве вам было бы приятнее, если бы доброе согласие между их императорскими высочествами оказалось непрочным? Неужели вы одобрили бы, — прибавила она ещё более несмелым голосом, — если бы слухи об интимных отношениях Сергея Салтыкова к великой княгине, оказавшись неправильными по отношению к нему, подтвердились относительно кого-нибудь другого?

— Ты дура, Марья Семёновна, — пожимая плечами, ответила императрица. — Ведь каждый, кто осмелился бы нарушить согласие между мужем и женой, нарушил бы священные заповеди Божии. Ты сообщила мне о том, что делается в. доме моего племянника и наследника и что, естественно, интересует меня, как императрицу и тётку. Сообщай мне о том и впредь, но помни, что мои мысли и слова принадлежат мне одной, а болтливых языков я не терплю.

Чоглокова была бледна и дрожала как лист. Она молча нагнулась почти к самому полу, прижала складки государыниной одежды к губам и вышла вон, тогда как Анна Семёновна по-прежнему занималась просушкою волос императрицы, пропуская сквозь них благовонные пары.

По удалении обер-гофмейстерины государыня сказала ей:

— Сходи сегодня втихомолку в Невскую лавру да передай от меня архиепископу Феофану, что мне надо с ним потолковать.

Глава тридцатая

В день своего назначения камергерами великого князя Ревентлов и Брокдорф перебрались в комнаты, отведённые им в Зимнем дворце, в непосредственной близости к великокняжеским апартаментам. Эти комнаты, расположенные близко одна к другой, вопреки крайней расчётливости, соблюдавшейся во всём прочем относительно содержания двора великого князя, были обставлены со всею роскошью и комфортом, какие только могли быть достигнуты в столь короткое время. Вместе с тем обоим кавалерам было ассигновано приличное содержание, треть которого им немедленно выдали полновесными голландскими дукатами, что немало способствовало приятности их положения, так как жизнь при дворе требовала значительных трат, кредит же великокняжеского придворного, если тот не принадлежал к богатому и могущественному роду в государстве, равнялся нулю. Это не было удивительно ввиду того, что и сам наследник престола нередко лишь с великим трудом и под невероятно высокие проценты мог доставать необходимейшие средства на покрытие своих весьма беспорядочных расходов.

Итак, приезжие голштинцы не имели повода жаловаться на богиню счастья, которая так скоро после их прибытия дала им всё, чего явились они искать в Петербурге: полученная ими почётная должность, не связанная ни с какими заботами, открывала этим чужестранцам доступ ко всем наслаждениям двора, и вдобавок все их житейские потребности были удовлетворены.

Судьба особенно благоприятствовала Брокдорфу, который, помимо своего третного жалованья, явился обладателем трёх тысяч рублей, выигранных им у графа Петра Шувалова за три партии экарте. Он тотчас употребил часть своего избытка, казавшегося ему неистощимым, на то, чтобы с помощью Завулона Хитрого пополнить свой гардероб и заменить поддельные камни на рукоятке своей шпаги и на пряжках башмаков топазами и аметистами. Само собою разумеется, что при своей новой экипировке Брокдорф выбирал бархат и шёлк, притом особенно ярких цветов, которые сочетались в его костюмах самым необычайным образом, так что его появление возбуждало всеобщее внимание, а великая княгиня никогда не пропускала случая сказать ему комплимент насчёт оригинальности его туалета.

Однако, несмотря на счастливое положение, в котором находился новый камергер великого князя, многое было ему здесь не по душе и нарушало его довольство. В вечерние часы, свободные от придворной службы, всякий раз, когда Брокдорф мог отлучиться, он посещал дом на Фонтанной, где жили обе девицы Рейфенштейн. Его влекло туда, кроме их общества, ещё одно побочное обстоятельство; граф Пётр Шувалов поручил новому камергеру регулярно бывать в этом семействе, чтобы приносить ему сведения обо всём, что делается при дворе великого князя. Марию Рейфенштейн очень мало интересовали посещения голштинского дворянина. Когда он сидел у сестёр в гостях, она обыкновенно валялась на диване, перелистывала французские романы, отделывала с помощью пилочек и щёток свои розовые ногти или с наивнейшей непринуждённостью занималась своим туалетом, не замечая присутствия Брокдорфа. Наоборот, её сестра Клара забавлялась частым гостем, вносившим некоторое разнообразие и развлечение в их монотонную жизнь. Она неутомимо поддразнивала нового камергера и направляла свою собачку на его пёстрые чулки, причём Брокдорф нередко был готов не на шутку рассердиться. Но юная плутовка умела посмотреть на него тогда таким очаровательным взором, смиренно молившем о прощении, так прелестно надувала губки, высказывая, как она завидует придворным дамам, которые ежедневно вращаются в его обществе и скоро заставят его позабыть своих первых друзей в Петербурге, что барон в приливе восторга и гордости тотчас забывал всякую досаду и пускался снова шутить с молодой хозяйкой. Он играл с её собачкой, проделывал всякие па, становился в позиции, которые требовались новыми фигурами менуэта, исполняемого при дворе, и что каждый раз смешило Клару до слёз, вызывая мимолётную улыбку даже на равнодушном лице Марии. Эти шалости привели к тому, что Брокдорф совершенно серьёзно влюбился в свою обворожительную мучительницу и не оказывал больше сопротивления её тираническим капризам.

Часто голштинец встречал у сестёр Рейфенштейн графа Петра Шувалова, который тогда, с довольно холодным и надменным видом, приглашал его подробно сообщить ему обо всём виденном и слышанном, но резко обрывал своего собеседника, если тот обнаруживал склонность к излишним разглагольствованиям. Однако граф не оставлял его больше ужинать с обеими девицами, а ещё менее того думал предлагать ему партию в экарте, на что Брокдорф, истратившись на множество покупок, согласился бы очень охотно и даже позволил себе однажды слегка намекнуть. Напротив, едва барон успевал дать отчёт обо всём случившемся при малом дворе и ответить на различные заданные ему вопросы, как граф Пётр Иванович спешил отпустить его теперь таким повелительным взором, что тому не оставалось ничего иного, как смиренно удалиться с безмолвным поклоном.

Вдобавок и положение Брокдорфа при великокняжеском дворе не соответствовало тем высокомерным надеждам, которые он стал питать с первого же дня после принятия его на службу. Хотя великий князь неизменно выказывал приветливую сердечность и простоту в обращении с ним, как и с прочими голштинцами, своими подданными, однако взоры Петра Фёдоровича как будто всё больше с каждым днём направлялись или были направлены на комические стороны в наружности его нового камергера, и если тонкая, язвительная ирония, таившаяся в комплиментах великой княгини, оставалась непонятной довольно развитому себялюбию и самодовольству Брокдорфа, то он не мог ошибиться насчёт гораздо более резких замечаний великого князя, который часто разглядывал его с громким хохотом и сравнивал то с удодом из-за торчащего гребня парика, то с попугаем из-за пестроты костюма. Брокдорф всякий раз складывал при этом свой широкий рот в почтительную, подобострастную улыбку, но не мог удержать ядовитой злобы, сверкавшей в его маленьких проницательных глазках. Кроме того, ему никогда не удавалось вызвать великого князя на какой-нибудь серьёзный разговор о голштинских делах, так как тот резко отклонял все замечания Брокдорфа насчёт управления герцогством.

Барон фон Ревентлов, со своей стороны, наслаждался прелестью и приятностью своего нового положения также не без того, чтобы не натыкаться на острые, колючие шипы, которыми тем щедрее усажены все благоуханные розы человеческого существования, чем они прекраснее и милее. Привлекательная, благородная внешность, любезная скромность и многостороннее по тому времени образование молодого человека вскоре снискали ему расположение великокняжеского двора. Сам Пётр Фёдорович отличал его вниманием, как человека, состоявшего на действительной службе у прусского короля. Он поручил ему обучить военным приёмам по прусскому образцу всех своих пятерых или шестерых лакеев в солдатской форме и усердно проделывал под его руководством различные ружейные приёмы и был необычайно польщён, когда Ревентлов уверил его, что он может служить фланговым в первой шеренге прусского полка.

Великая княгиня любила беседовать с бароном Ревентловом. Лев Нарышкин, Салтыков не могли не видеть в нём равного себе по происхождению и не признать его превосходного искусства во всех военных упражнениях. Наконец, супруги Чоглоковы также оказывали ему дружеское участие. При дворе великого князя его положение было во всех отношениях приятно. Тем не менее тяжёлый гнёт теснил сердце Ревентлова.

Разговор между канцлером и Репниным, невольно подслушанный им, тревожил его. Внезапные и бурные вспышки страсти у императрицы Елизаветы Петровны давно стали известны всей Европе. Все знали её способность влюбляться сплошь и рядом с первого взгляда в едва знакомых мужчин, причём подобные увлечения редко отличались продолжительностью.

При этом императрица, естественно, не считала возможным сопротивление такой внезапно вспыхнувшей её страсти. И хотя он был далёк от всякого самодовольного тщеславия, однако самолюбие не позволяло ему отрицать всякую возможность или вероятность предположения проницательного канцлера. Он отправлялся на придворные праздники, дрожа от страха, с потупленными взорами, с робостью молодой девушки, которая в первый раз чувствует обращённые на неё взоры большого общества, подходил с великокняжескою четою и её двором к императрице для приветствия. При этих взаимных приветствиях, которые, смотря по прихоти Елизаветы Петровны, затягивались дольше или сокращались, выходили ласковее или холоднее с её стороны по отношению к племяннику и его супруге, государыня никогда не упускала случая бросить на молодого голштинского камергера долгий, пристальный взор, как заметил это ещё граф Бестужев. И хотя Ревентлов скорее чувствовал, чем видел, этот взгляд, всякий раз кровь невольно ударяла ему в лицо и стоило труда сохранить самообладание. Императрица отличала его также перед всем придворным штатом своего племянника, обращаясь к нему всякий раз с несколькими милостивыми словами. Однако эти слова произносились всегда вслух пред всеми окружающими. Иван Шувалов стоял при всех этих случаях возле своей царственной повелительницы, и помимо лестного и милостивого разговора, которым государыня удостаивала чужестранца, было бы невозможно найти в её замечаниях какой-нибудь иной, особый смысл и нечто более обыкновенного благоволения к изящному рыцарю и кавалеру.

Так как это продолжалось некоторое время без всяких перемен, то молодой человек уже начал постепенно приобретать вновь свою прежнюю спокойную непринуждённость и надеяться, что граф Бестужев ошибся, вопреки своей острой наблюдательности и знакомству с характером императрицы, и что опасность, внушавшая ему такой неодолимый страх, вовсе не существовала или благополучно прошла. Ревентлова ещё больше укрепляло в этом мнении то обстоятельство, что Иван Шувалов и оба его двоюродных брата, Пётр и Александр, также обходились с ним при каждой встрече с благосклонной приветливостью, не чуждой, однако, некоторой гордой снисходительности, от которой иногда начинала закипать его возмущённая кровь немецкого дворянина. Он полагал, что Иван Шувалов, равно как и его двоюродные братья, наблюдают за увлечениями императрицы рьянее, чем канцлер, и потому они не оказывали бы ему такого ровного благоволения, если бы о чём-нибудь догадывались, что было высказано графом Бестужевым в интимной беседе с Репниным. Поэтому голштинец ободрился и соблюдал лишь одну предосторожность — держаться как можно дальше на празднествах от глаз государыни, к чему побуждали его и врождённые наклонности. Он любил уединение отдалённых боковых комнат Зимнего дворца, где ему было удобно предаваться мечтам. Предметом же этих юношеских мечтаний, как понимает читатель, неизменно была красавица Анна Михайловна.

Ревентлов пользовался каждым свободным от службы часом, чтобы заглянуть в гостиницу Евреинова, как и Брокдорф, со своей стороны, употреблял свои досуги на то, чтобы навещать сестёр Рейфенштейн.

Красавица Анна каждый раз встречала молодого гостя с сердечной радостью, как старинного друга; когда он появлялся, она не спускала с него взора, сама заваривала ему чай, и если барон подсаживался тогда к ней на лавку у маленького буфета, где они сидели вдвоём в первый вечер их знакомства, тогда девушка брала в руки балалайку и пела ему под аккомпанемент русские народные песни, в которых слушатель понимал теперь всё больше и больше. Для прочих посетителей, которых Анна встречала прежде так приветливо и радостно, у неё находился теперь едва равнодушный взгляд, холодный поклон, и часто требовалось строгое, сердитое замечание Евреинова, чтобы напомнить девушке её обязанности радушной и гостеприимной хозяйки.

Такая резкая перемена в дочери, равно как и её причина, не могли укрыться от зоркого взгляда отца, и это открытие внушило ему сильнейшее недоверие к Ревентлову. Правда, он приветствовал молодого человека при его посещениях с почтительной учтивостью, подобавшей придворному кавалеру и камергеру наследника престола. Когда же молодые люди сидели вместе, совершенно поглощённые своей беседой, словно оторванные от всего окружающего, Евреинов мрачно и грозно посматривал на них издали и в его глазах можно было прочесть почти сожаление о том, что чужеземец, приковавший к себе его дочь как будто внезапным колдовством, носит знаки камергерского звания, которое делает его неприкосновенным и исключает возможность отказать ему от дома. Отец не говорил ни слова с дочерью об этом деле, причинявшем ему горькие заботы; помимо строгих и сердитых напоминаний о том, чтобы она не забывала своих обязанностей, лежавших на ней как на хозяйке дома, он обращался с нею по-прежнему сердечно и ласково. Опытный, умный старик знал, что в подобных случаях всякое резкое вмешательство только усугубляет зло.

Между тем ещё иная забота закралась в сердце Евреинова и тревожила его не меньше так мало скрываемой любви его дочери к молодому голштинскому дворянину. Иван Иванович Шувалов стал частенько заглядывать в его заведение с того дня, когда побывал там со своим двоюродным братом Александром Ивановичем, и заказывал себе на кухне русской половины гостиницы то одно, то другое блюдо, благодаря чему его пребывание здесь затягивалось каждый раз на час и долее. В этих случаях Шувалов всегда необычайно любезно и ласково беседовал с Евреиновым и хвалил его за соблюдение русских обычаев. С Анной он разговаривал о самых обыденных и безразличных предметах даже и тогда, когда Евреинову приходилось отлучаться на кухню, чтобы взглянуть на стряпню, а его дочь, чтобы занять важного гостя, оставалась одна у стола, накрытого для него. Граф и наедине с нею сохранял свою спокойную гордость, только в обращении его проглядывала поразительная вежливость, точно дочь трактирщика, дед которой был ещё крепостным предков Шувалова, была одной из знатнейших и высокородных дам. Однако, несмотря на эту сдержанность Шувалова, настоящая причина его частых посещений не укрылась от проницательного Евреинова. Он ловил взоры, которые властный вельможа, словно повинуясь неодолимой магической силе, устремлял на красавицу Анну; они достаточно ясно и понятно выражали всё то, что сановный гость старался скрыть под своей холодной важностью.

Девушка, со своей стороны, не замечала этих взоров. Евреинов избегал посвящать свою дочь в сделанное им открытие, но тем не менее оно наполняло его мучительной тревогой. Относительно Ревентлова он мог только опасаться, что будет поставлен в необходимость огорчить Анну, принудив суровыми мерами к повиновению своей воле, потому что, если бы даже молодой голштинец, так же мало скрывавший свои чувства, как и она, серьёзно задумал жениться, то брак его дочери с басурманом без всяких средств, заехавшим в Россию, представлялся Евреинову страшной бедою, с которой он был готов всеми силами бороться. Гораздо хуже явная любовь Шувалова. Опасность, грозившая девушке с этой стороны, была бы, пожалуй, не устранима. Вдобавок Евреинову, как и всем, была известна страстная привязанность императрицы к своему любимцу, который уже давно упрочил своё положение и победоносно сокрушал всякое соперничество. Для Евреинова не было тайной и то, с какой неумолимой строгостью поступала императрица, когда в ней поднималась ревность. Какому же наказанию обрекла бы она соперницу, похитившую у неё сердце возлюбленного и подвергшую её терзаниям настоящей ревности? С содроганием думал несчастный отец о той судьбе, которая угрожала его дочери и являлась почти неизбежной, потому что при тысячах подстерегающих аргусовых глаз, находящихся в распоряжении государыни, зоркость которых была ещё изощрена ненавистью и завистью к высокомерному обер-камергеру, было немыслимо, чтобы его увлечение могло долгое время оставаться тайной для государыни.

Наконец, в тревожном томлении сердца он решил прибегнуть за советом к отцу Филарету, практический, глубокий ум которого был ему хорошо известен, причём он твёрдо верил, что совершенно особое божественное откровение осеняет благочестивого, праведного монаха и что молитвы того имеют силу отвращать всякую беду. Едва только успело созреть в нём это намерение, как он приступил к его исполнению.

На следующее же утро он уложил самые лакомые блюда со своей кухни и бутылки самого старого, превосходнейшего вина из своего погреба в большую корзину, приказал поставить её себе в сани и покатил в Невскую лавру.

Глава тридцать первая

Не успел Евреинов отъехать от дома, как встретил блестящие, украшенные позолотой императорские сани, запряжённые шестью лошадьми в богатой сбруе; впереди ехали императорские егеря, а конюхи и пажи замыкали поезд. Он несколько свернул в сторону и низко поклонился, узнав сквозь зеркальные стёкла кареты высокопреосвященного архиепископа Феофана, ехавшего с такою пышностью к её императорскому величеству государыне, пригласившей его к себе. Архиепископ заметил стоявшие на краю дороги сани и осенил крестным знамением почтительно приветствовавшего его Евреинова.

«Это благословение преподобного принесёт мне счастье», — подумал Евреинов и, полный радости и надежды, продолжал с этой мыслью свой путь к Александро-Невской лавре.

Архиепископ вскоре остановился у главного подъезда Зимнего дворца; там его почтительно встретила толпа камергеров и проводила по анфиладе блестящих залов до собственных покоев императрицы.

На пороге уборной появилась Елизавета Петровна в простом, совершенно закрытом чёрном шёлковом платье; её волосы были гладко причёсаны и только слегка напудрены; на ней не было никаких украшений и единственным знаком светской суетности в этом почти монашеском образе был живой румянец, о котором она и сегодня не забыла и который при дневном свете придавал её уже поблекшему лицу сходство с маской.

Архиепископ, высокий, стройный, только слегка согбенный старостью, в простой монашеской рясе, поднял руку и сделал крестное знамение над склонившеюся почти до полу императрицею, произнося в то же время звучным и вместе с тем мягким и ласкающим голосом:

— Бог Отец, Сын и Святой Дух и все святые апостолы и мученики да ниспошлют своё благословение на главу ныне царствующей императрицы Елизаветы Петровны, матери русского народа и послушной и смиренной дщери святой православной Церкви.

Императрица склонилась ещё ниже перед архиепископом, трижды повторившим над нею крестное знамение, затем, выпрямившись, гордым, повелительным кивком головы отпустила придворных, сопровождавших преосвященного; они тотчас же бесшумно удалились из комнаты.

После этого государыня почтительно, но в то же время с царственным достоинством взяла руку священнослужителя и подвела его к стоявшему среди комнаты широкому дивану, на который опустилась только после того, как сел он. Двери в пройденные архиепископом комнаты оставались широко открытыми, так же, как и дверь в спальню императрицы.

— Я принимаю вас здесь, ваше высокопреосвященство, — начала Елизавета Петровна, убедившись быстрым взглядом в том, что обе соседние комнаты были пусты, — потому что чувствую непреодолимую потребность излить все заботы моего измученного сердца перед вами, служителем Церкви, и услышать из ваших уст утешение и наставление, которое Бог посылает в скорбях всем верным Его детям и в котором особенно нуждаюсь я, императрица, для того, чтобы исполнять свой тяжёлый и важный долг.

— Ваше величество, вы знаете, — ответил архиепископ, — что мой труд, мои силы и вся мудрость, которую дают мне мой возраст и долгий жизненный опыт, посвящены служению вам и благу русского народа, судьба которого находится в ваших руках. Ваше величество, вы знаете также и верите, как истинная дщерь Церкви, что Господь постоянно поддерживает мои силы и подкрепляет мой ум, когда дело идёт о том, чтобы поддержать вас в вашем трудном деле управления и направить ваши решения ко благу.

— Я знаю это и верю в это, и именно в этом убеждении и уверенности решаюсь сообщить вам об одной заботе, которая уже давно волнует и удручает меня. Вы лучше всех поймёте, имеет ли она основание, и если имеет, то лучше всех укажете мне путь, как направить всё ко благу моего государства и народа. Вы знаете, что я по закону моего в Бозе почившего отца, великого императора Петра Алексеевича, имею право передать право наследования моего престола по собственному выбору тому, кого я признаю наиболее достойным и способным занять это высокое положение.

Взор преосвященного на мгновение остановился на императрице так пристально, точно он желал проникнуть в самые тайники её души, но его лицо оставалось спокойно и неподвижно.

— Я знаю это, — сказал он, — закон вашего отца известен всем в России.

— Вы знаете также, — продолжала императрица, — что я выбрала своим наследником герцога Петра Ульриха Голштинского, принятого под именем Петра Фёдоровича в лоно святой православной Церкви и объявленного великим князем российским. — Императрица со вздохом закрыла глаза и продолжала: — Мною руководило в этом выборе то соображение, что, хотя закон и даёт мне полную свободу решения в вопросе о моём наследнике, тем не менее мне следует постараться, если только это возможно, возвести на русский трон человека, в жилах которого течёт кровь моего отца, силою своего духа поставившего Россию в ряды первейших государств Европы.

Архиепископ наклонил голову, ничего не возражая.

— Эти мои соображения были одобрены высокопреосвященным, занимавшим раньше вас эту высокую и священную должность. Он подтвердил мой выбор и думал, как и я, что он направлен ко благу России.

— Он предполагал, — заметил архиепископ, — что герцог Пётр Ульрих, находившийся тогда ещё в очень юном и доступном для воспитания возрасте, проникнется ясным сознанием святости своего долга, который он примет на себя в качестве великого князя и наследника престола России по отношению к государству и народу своего деда и к православной Церкви, молитвы которой и дали великому императору Петру Алексеевичу власть так могущественно править. Одна только Церковь может дать и его наследникам возможность получить и утвердить свою власть.

— Это предположение было и у меня, и оное казалось таким вероятным, что ни одна посторонняя мысль не могла возникнуть в моём ограниченном человеческом разуме. С тем более тяжёлою скорбью я чувствовала зародившееся во мне подозрение, что это предположение было ошибочно. Я долго отстраняла от себя это подозрение, старалась подавить его, но оно возрождалось всё с новой силой; я не могла скрыть от себя то, что видела ежедневно, и теперь подозрение превратилось почти в полную уверенность и неопровержимое убеждение.

Преосвященный ничего не возразил, но поднял к небу печальный взгляд, и глубокий вздох, вырвавшийся из его груди, выразил его сожаление о том, что он принуждён согласиться с императрицей.

А Елизавета Петровна между тем продолжала:

— Вы не можете себе представить то горе, которое терзает моё сердце с тех пор, как я окончательно и несомненно убедилась в том, чего боялась и что отвергала как ошибку и заблуждение. Я убедилась в том, что мой племянник не стал действительным членом и участником благодати единой спасающей православной Церкви, в которую был принят с торжественной церемонией. Душою он чужд нашей Церкви; священные обряды исполняет лишь постольку, поскольку то требуется его положением, причём ясно показывает, что относится к ним как к внешней формальности, которой принуждён подчиняться очень неохотно.

Архиепископ снова вздохнул, как бы молча соглашаясь со словами императрицы.

— Следовательно, мне приходится опасаться, что благодать не коснулась великого князя и что вера в единую святую православную Церковь, несмотря на столь продолжительное время, не нашла доступа в его душу, по той ли причине, что лютеранская вера, в которой он воспитан, крепко укоренилась в нём, или же потому, что он вообще глумится над всем святым и презирает всякую религию. Дьявол искушает его к подражанию тому преступному и безбожному королю, которого он во всём берёт себе за образец и ради чьего одобрительного слова он готов был бы пожертвовать благом своего народа и достоинством Российского государства.

Гневом и ненавистью сверкнули глаза императрицы при последних словах, что случалось всегда, когда она говорила о ненавистном ей прусском короле или когда о нём говорилось в её присутствии.

Архиепископ строго покачал головой и произнёс убеждённым тоном:

— Я не могу согласиться с вами, ваше величество, что последнее предположение было бы худшее. Душа, впавшая в неверие, порабощённая духом отрицания всего святого, увлечённая идеями того Вольтера — друга прусского короля, который яркими лучами своего лжеучения старается перед взором толпы затемнить чистое солнце вечной правды, такая душа подобна бесплодной почве, по которой носится изменчивый ветер, крутя и вздымая песок. Но заботливый сеятель, прилежный работник и пастырь Церкви в состоянии вспахать эту почву, как бы ни была она суха. Божественным словом и живительной влагой истинной веры он может размягчить почву и сделать её восприимчивой к ученью правды. Неверие — злой недуг, но всё же поддаётся врачеванию; отрицая веру, неверующий не стремится вести борьбу для её искоренения. Но еретическое лжеучение есть болезнь, от которой можно исцелиться лишь непосредственным чудом Божьим. Человек, одержимый еретическим безверием, — вредный член общества, про которого сказано в Священном Писании, что его нужно вырвать и бросить в огонь, так как лучше потерять одну часть, нежели заразить всё тело и обречь его на вечное осуждение. Тем более опасна эта болезнь и тем больше зло, причиняемое ею, если она поражает дух человека власть имущего, который имеет возможность влить этот разрушительный яд в жилы целого народа. Таково моё мнение, — заключил преосвященный решительным тоном.

Императрица, как бы сражённая словами архиепископа, опустила голову на грудь; однако этот строгий приговор не вызвал на её лице выражения неудовольствия; напротив, она казалась внутренне удовлетворённою. Слегка проводя рукою по глазам, как бы желая стереть слезу, которой не было на её ресницах, она сказала:

— А что, по вашему мнению, кроется в бедной, больной душе великого князя? Меньший, излечимый недуг или большое, неотразимое зло? Насмешливое ли неверие Вольтера или еретическое суеверие Лютера?

— К сожалению, последнее, — ответил архиепископ без колебания. — Хотя мне и не надлежит простирать руку и касаться вопросов мирской, светской жизни, но моя обязанность зорко следить за течением жизни, в особенности если она касается лиц, призванных руководить и править; это я обязан делать, чтобы вовремя предвидеть будущее, насколько то позволит Бог, и своевременно подготовить Церковь к той борьбе, которую ей предстоит вести. Следуя этому своего долгу, я наблюдал за великим князем, которому суждено со временем держать в своей руке светоч и править земными судьбами русского народа. Великий князь слаб, несамостоятелен и несостоятелен; такой дух не может возвыситься до дерзкого отрицания, всегда заставляющего предполагать самостоятельное суждение и известную силу воли. Великий князь слабоволен; он как в серьёзных делах, так и в мелочах ищет поддержки извне и не способен на упорное отрицание веры, которое, в конце концов придя к сознанию своей несостоятельности, может снова вернуться к признанию веры. Несчастная судьба послала этой слабой душе кажущуюся опору в виде еретического учения Лютера, и он с упорством, свойственным всем слабым натурам, неспособным к самостоятельному мышлению и желанию, цепляется за эту опору и презирает, ненавидит всякую другую веру, особливо нашу святую единую православную Церковь. А презирая нашу веру, он презирает и наш народ, и, как только власть перейдёт в его руки, он употребит её на то, чтобы внедрить в государстве чужеземные нравы и чужеземную веру.

— В таком случае, — воскликнула Елизавета Петровна, — это будет тяжкое несчастье для благочестивого и верноподданного народа, который находится под моим скипетром, о судьбах которого я должна заботиться; это не может быть угодно Богу!

— Пути Господни неисповедимы, — возразил архиепископ торжественным тоном. — Как отдельным людям посылаются страдания с целью испытать их преданность и искушения, чтобы закалить их крепость, так посылаются испытания и целым народам, чтобы дать им погибнуть, если они слабы, или же чтобы сделать их орудием предвечной воли, направляющей судьбы мировой истории, если они будут победоносны. Во время таких испытаний святой долг Церкви быть врачующим бальзамом и подкрепительным вином для скорбящих и удручённых. И вы, ваше величество, можете быть уверены, что я в лоне Церкви приготовлю всё, чтобы она щедрою рукою могла дать благословенному и милости Божьей достойному народу русскому утешение и поддержку в годину надвигающихся, как я со страхом предвижу, народных бедствий.

Пальцы императрицы беспокойно зашевелились; казалось, она искала слов, которыми могла бы выразить свою мысль.

— Однако, — сказала она наконец, пристально глядя на преосвященного, — если вы, один из высших иерархов Церкви, изыскиваете средства побороть грядущее бедствие, то разве не более настоятельный долг светской власти, императрицы, покорной дщери и слуги Церкви, позаботиться о том, чтобы предотвратить грозящую беду?

— Власть царицы, — ответил архиепископ, — не простирается так далеко, чтобы спасти душу человека от губительной еретической веры там, где даже сама Церковь отчаивается в успехе, если не свершится чуда Божьего; ждать же такого чуда человек не вправе.

— А если, — быстро заговорила Елизавета Петровна, — душа того, кому суждено держать в своих руках скипетр России, погрязла в ереси и мы не можем иметь надежду, что Господь сотворит чудо обращения, то разве не лежит на царице обязанность воспрепятствовать тому, чтобы скипетра когда-либо коснулась рука такого несчастного заблудшего?

Архиепископ испытующе посмотрел на императрицу и сказал:

— Для этого вы, ваше величество, должны были бы изменить порядок престолонаследия, а такое решение подлежит строгому, тщательному обсуждению.

— Разве я не имею права на это? — спросила Елизавета Петровна.

— Завет Петра Великого определяет, что каждый правитель русского государства имеет свободное право избрать себе престолонаследника, руководствуясь исключительно благом своего народа. Это право неотъемлемо принадлежит каждому русскому государю до того момента, когда он отдаст Богу свою душу; это же право принадлежит и вам, ваше величество, неоспоримо, независимо от каких бы то ни было обстоятельств, даже того, — прибавил он с ударением, — что было раньше предрешено. Ваше величество, вы имеете право отменить ранее установленный порядок престолонаследия, буде он несовместим с благом вашего государства, и установить новый порядок; и последний будет единственно законным, если не будет отменен до момента прекращения вашего земного существования.

— В таком случае, — сказала Елизавета Петровна, — в моей власти предотвратить бедствие, которое вы так же, как и я, предвидите с опасением. Мой племянник, которому я выказала столько снисходительности и любви, может отправиться в своё маленькое герцогство и пребывать там в своей еретической вере, от которой я тщетно старалась отклонить его. Пусть он изображает потешную марионетку короля прусского; но великая святая Русь должна быть избавлена от такого губительного владычества.

Архиепископ молчал некоторое время, погруженный в раздумье, а затем заговорил, причём его лицо приняло ещё более торжественное выражение:

— Хотя я, по своему искреннему убеждению, должен признать за вами, ваше величество, не только право установления престолонаследия по закону вашего великого, славного родителя, но и право изменения каждого подобного установления, но при этом важном решении, в котором вы спрашиваете моего совета и мнения, как иерарха святой Церкви, возникает ещё другой вопрос. Если вы, ваше величество, не признаете герцога Петра Ульриха Голштинского достойным вступить на русский престол в качестве великого князя Петра Фёдоровича, то вам необходимо лишить его прав и назначить другой порядок престолонаследия, который не только мог бы служить смелым ручательством за то, что русский народ не будет заражён чужеземными нравами и чужеземной верой, но дал бы также уверенность в том, что впоследствии не возникнет никаких споров и междоусобиц. Великий государь Пётр Алексеевич, лишивший прав на престол своего собственного сына, не может предотвратить смуты и волнений, которые были порождены спорами из-за трона и закончились миром и согласием всего русского народа лишь в ваше благословенное царствование. Великий князь, который по нашей воле теперь пользуется правом наследника, состоит в браке...

— И его супруга, — перебила императрица с гневным движением губ, — теперь уже мечтает о своём будущем владычестве. О, она сумеет захватить в свои руки бразды правления, хотя бы и против желания своего супруга! Я убеждена, что она считает дни моей жизни и, если бы могла сократить их...

Государыня не договорила, как бы боясь вызвать мысль, мрачным призраком таившуюся в глубине её души.

— Великая княгиня, — спокойно возразил архиепископ, — благочестиво предалась в лоно нашей Церкви и исполняет все её требования с усердием и благочестием.

— Лицемерие, лицемерие! — воскликнула Елизавета Петровна в порыве внутреннего волнения.

— Один Бог только читает в сердцах людей, — сказал архиепископ, — земным очам доступны лишь деяния людей, и они служат основанием для наших суждений.

— Это безразлично, — возразила государыня, стараясь казаться спокойной, — дело идёт не о великой княгине; у неё нет сына, который единственно только мог бы дать ей право войти на ступени трона.

— Бог может услышать её молитвы, с которыми она, без сомнения, обращается к Нему, прося благословить её брак, — возразил преосвященный.

Елизавета Петровна презрительно повела плечами и произнесла:

— Если бы у неё был сын, рождённый на русской земле, с первых дней своей жизни дышавший русским воздухом и крещённый святой Церковью в православную веру, было бы иное; тогда был бы предназначен путь, по которому я должна следовать, чтобы совместить благо России и наследие дома Романовых.

— Благо России, — возразил архиепископ, — стоит выше крови благородного рода древних царей; но, конечно, трудно было бы найти другой род, который гордые бояре страны признали бы более благородным, чем их род, и согласились бы подчиниться его господству.

— Не думаю, чтобы вы могли забыть, — сказала государыня, тяжело переводя дыхание, — что кровь моего отца, кровь Романовых, течёт в жилах одного бедного, несчастного ребёнка, который близок к трону так же, как герцог Голштинский, но судьба которого сложилась таким тяжёлым, роковым образом с самых юных дней его.

Несмотря на всё своё самообладание и строгость священного достоинства, архиепископ вздрогнул и воскликнул:

— Ваше величество, вы думаете о нём, о несчастном императоре Иоанне!

— Императоре Иоанне? — строго переспросила Елизавета. — Разве он был императором? Разве он имел право на престол, который принадлежит мне одной?

— Простите, ваше величество, — возразил архиепископ, на мгновение опустив взор пред гневно засверкавшими очами императрицы, — ваше право неоспоримо признано русским народом и святою Церковью; я назвал молодого принца тем титулом, который он носил в течение одного года.

— Он носил этот титул, — сказала Елизавета Петровна, — в том предположении, что его рождение дало ему право на это и потому, что воля великого царя, моего отца, противоречившая этому, не была известна тогда; но он мог бы снова получить этот титул, если бы я пожелала того и употребила своё право установления порядка престолонаследия в его пользу, с целью связать естественное право наследия рода Романовых с благом русского народа и государства, как то имелось в виду и при избрании герцога Голштинского. А если я спрошу вас, архипастыря в моём государстве, будет ли такое решение угодно Церкви и даст ли она своё благословение на это, что вы ответите мне?

Преосвященный погладил свою седую бороду и задумался на мгновение. Затем он спросил:

— Знаете ли вы, ваше величество, в каком духе и направлении развивался молодой Иоанн, которому теперь около пятнадцати лет? Какие надежды можно возлагать на него по отношению к судьбам русского народа на тот случай, если Господь просветит и наставит вашу душу передать бразды правления государством в его руки?

— Иоанн разлучён со своими родителями, — сказала императрица, в смущении потупив взор, — он находится в Холмогорах, в убежище, которое, согласно моему приказу, должно соответствовать его благородному происхождению; боюсь, — прибавила она несколько нерешительно, — что его ум мало развит, так как было бы излишне и даже вредно пробуждать в нём честолюбивые мысли. Однако он с юных лет воспитан в духе православной Церкви, родился на русской почве и дышал только русским воздухом; я не сомневаюсь, что он проникнут истинной верой и никакие веяния еретической веры не коснулись его души.

— Это самое главное, — сказал архиепископ. — Что касается познания мирских дел, то пробелы всегда могут быть заполнены, были бы только твёрдая, непоколебимая вера и сердечная привязанность к святой Церкви. Относительно последнего вам, ваше величество, необходимо иметь полную уверенность, дабы решение, которое вы предполагаете принять, не могло принести ещё больший вред.

— Но как достичь этой уверенности? — воскликнула государыня. — Все знают, что Иоанн в Холмогорах. Если бы я отправилась туда или велела привезти его сюда, было бы невозможно сохранить это в тайне; все взоры были бы обращены на него, стали бы доискиваться, подозревать; в России есть много людей, заинтересованных в престолонаследии великого князя Петра Фёдоровича, не потому, чтобы его любили, но потому, что питают надежду использовать его несамостоятельность и слабость для своих честолюбивых целей. Если бы явилось преждевременное подозрение, то вся моя царская власть не была бы в силах предотвратить гибель этого несчастного ребёнка, попавшего из золочёной колыбели прямо в заточение. Иоанн должен быть в полной безопасности до тех пор, пока я не уничтожу указа о престолонаследии, и может появиться лишь тогда, когда великий князь, ныне известный всему миру как мой наследник, будет отправлен в своё Голштинское герцогство со своею хитрой, злокозненной супругой.

Архиепископ снова глубоко задумался и склонил голову.

— Ваше величество, вы правы, — произнёс он наконец, — во всех отношениях было бы опасно преждевременно возбудить интерес к молодому Иоанну Антоновичу; как надежды, так и опасения, относящиеся к его особе, могли бы только повредить.

— Если бы было возможно незаметно увезти его, — сказала Елизавета Петровна, — быть может, под видом бегства, но так, чтобы он исчез от всех взоров, и водворить его в известном только мне и вам месте, где вы могли бы проверить твёрдость его веры и умственное развитие. Но это надо сделать так, — продолжала она боязливым тоном, — чтобы никто-никто не знал, что я причастна к этому делу, чтобы никто не подозревал, куда увезли его. Можно было бы даже снарядить погоню за беглецом или пустить слух о его смерти, чтобы отвлечь подозрение великого князя и его супруги, которые не замедлят найти средства посягнуть на его жизнь и, быть может, также и на мою, — прибавила она содрогнувшись.

После этого государыня снова посмотрела, выжидая, на архипастыря. Тот всё ещё был погружен в раздумье, но наконец взглянул на императрицу ясным, спокойным взглядом и сказал:

— Если вы, ваше величество, пришли к твёрдому решению подвергнуть Иоанна Антоновича испытанию и сообразно результатам этого испытания ещё раз приступить к обсуждению вопроса о престолонаследии, то прошу вас передать это дело в мои руки; я ручаюсь, что в скором времени Иоанн Антонович исчезнет из своей тюрьмы, причём вы, ваше величество, не будете поставлены в связь с этим бегством и никому не будет известно его местопребывание.

— Куда хотите вы отправить его? — спросила императрица.

— В Александро-Невскую лавру, — ответил архиепископ. — Там он будет заключён в одиночную келью, и никто не заподозрит, что это тот, который ошибочно ещё в колыбели был провозглашён царём и теперь, по вашей милости, быть может, снова будет призван вступить на престол своего деда, Петра Алексеевича.

— Иоанн является очень опасным лицом для спокойствия государства, — сказала императрица. — Ведь, имея его в руках и желая использовать его для честолюбивых целей, возможно бросить искру раздора, а та может разгореться в ужасное пламя, которое придётся гасить потоками крови.

— Ваше величество, — сказал архиепископ спокойно, не отводя глаз от грозного взора Елизаветы Петровны, — я и моя лавра в ваших руках; исчезновение Иоанна Антоновича из Холмогор не останется скрытым от вас; я — ваш заложник и своей головой ручаюсь вам, что юноша не станет грозою для страны и без вашего повеления не появится из мрака.

— Хорошо, — сказала императрица, — я даю вам полномочия действовать. Чего желали вы от меня?

— Ничего, — ответил архиепископ, — только пропускную грамоту для двух монахов, которых я изберу для того, чтобы они посещали Иоанна Антоновича в его заточении и наставляли его в правилах православной веры. Одновременно вы, ваше величество, отдадите приказ коменданту острога, чтобы он по возможности не препятствовал сношениям монахов с заключённым, остальное же я беру на себя и уверен, что не пройдёт и двух месяцев, как вы, ваше величество, будете иметь возможность лично убедиться, пригоден ли Иоанн Антонович для осуществления вашего плана.

Подумав ещё мгновение, императрица поднялась и сказала:

— С полным доверием отдаю это дело в ваши руки; вы сейчас же получите пропуск.

Она подошла к письменному столу, украшенному слоновой костью и перламутром, вынула из украшенного золотом черепахового портфеля лист бумаги и крупным, твёрдым почерком начертала внизу своё имя; затем передала этот лист архипастырю и сказала тоном, в котором звучала ещё лёгкая тень недоверия:

— Этим я вручаю вам благополучие страны и русского народа.

Затем императрица громко позвонила в золотой колокольчик, стоявший у неё на туалетном столике. Её камеристка появилась на пороге спальни, одновременно камергеры и пажи появились из передней.

— Благодарю вас, ваше высокопреосвященство, — сказала императрица громким голосом, низко склоняясь пред архиепископом, — за то, что вы просветили своею мудростью мой мятущийся дух и небесным утешением подкрепили и ободрили моё удручённое заботами сердце.

— Молитва и утешение святой Церкви, — ответил архиепископ так же громко и торжественно, — принадлежат во все дни царице-матери русского народа, и во всех заботах вы, ваше величество, всегда найдёте неизменное утешение святой Церкви.

Он сделал крестное знамение над головою императрицы и медленным, торжественным шагом направился через покои, сопровождаемый камергерами и пажами до самого выхода во двор; там он сел в блестящие царские сани и отправился обратно в Александро-Невскую лавру.

Глава тридцать вторая

Тем временем Евреинов подъезжал к лавре. Множеством внутренних дворов и сводчатых коридоров лавра походила скорее на крепость или на резиденцию какого-нибудь правителя, чем на скромное обиталище монашествующей братии. Казалось, что жизнь вымерла за толстыми стенами, запертыми воротами и небольшими оконцами калиток с железными решётками. Посторонний зритель никак не мог рассмотреть, что делается внутри, но обитатели монастыря, очевидно, обладали более острым зрением, так как, едва Евреинов прикоснулся к звонку, висевшему у ворот, последние со скрипом распахнулись и показался монах-привратник, любезно приветствовавший гостя. Богатый и щедрый Евреинов всегда был желанным гостем монастыря.

— Я приехал к высокочтимому отцу Филарету за благословением и советом, — проговорил Михаил Петрович, — причём захватил с собой маленький вклад в монастырь. Вот примите, батюшка, моё приношение для нужд монастыря. Помяните в своих святых молитвах имя недостойного раба Михаила.

С последними словами Евреинов достал из кармана своего камзола довольно значительный мешочек, наполненный золотыми монетами.

Отец-привратник невольно выразил на своём лице удовольствие, почувствовав тяжесть золота, и ответил спокойно, с сознанием достоинства:

— Всякая жертва, принесённая от чистого сердца во славу Божию, доставляет жертвователю счастье и благословение Господа Бога. Наша священная обязанность горячо молиться за тех, кто от своих щедрот уделяет часть неимущей братии. Господь Бог, по Своей неизречённой благости, сторицей вознаграждает за всякий дар.

— Да пошлёт Господь моему дому мир и спокойствие, — сказал Евреинов, — это выше всех земных благ. Да поможет Бог высокочтимому отцу Филарету просветить меня мудрым советом и тем избавить от забот и тревог, беспокоящих меня и мою семью.

— Аминь! — воскликнул монах. — Отец Филарет находится сейчас в своей келье; он занят благочестивыми размышлениями, надеясь поделиться ими потом с братией, в назидание нам всем. Но я убеждён, что он с радостью примет и подаст совет такому верному сыну святой Церкви, как вы. Я прикажу проводить вас к нему.

Привратник подозвал проходившего по двору монаха и отдал ему приказ проводить к отцу Филарету приезжего; последний, взяв из саней объёмистую корзину с провизией, отправился вслед за провожатым.

Широкая каменная лестница примыкала к длинному сводчатому коридору, устланному половиками. Солнечные лучи, преломляясь, отражались в стёклах окон. Тонкий запах ладана наполнял коридор и галерею, в которых царила торжественная тишина. Только шаги проходивших глухо раздавались под высокими сводами потолка. Вдоль стен стояли скамейки, на которых сидели почтенные монахи с длинными бородами и волосами, спускавшимися до плеч. Некоторые из них читали требники. Все эти монахи были приближённые отца Филарета; Евреинов к некоторым из них подошёл под благословение.

Монах, провожавший Евреинова, наконец остановился у двери, на которой красовался ярко вычищенный медный крест; слегка постучав, монах открыл дверь и впустил гостя.

Келья, в которой жил отец Филарет, мало соответствовала тому представлению, которое сложилось об аскетическом образе жизни монахов. С потолка спускалась большая висячая лампа на длинных медных цепях; пол и стены были покрыты коврами. Огромная печь из цветных изразцов распространяла приятное тепло. Сквозь два полукруглых окна беспрепятственно проникали лучи солнца; подойдя к ним поближе, можно было видеть покрытое снегом пространство, а вдали за ним возвышались купола церквей и крыши домов. Посредине комнаты, под лампой, стоял большой дубовый стол с книгами в толстых пергаментных переплётах; стол окружали простые, но удобные, тоже дубовые, стулья. Невдалеке от печки помещалась широченная кровать. Белые хрустящие простыни и мягкое, из толстой шерсти одеяло показывали, что отец Филарет заботился об удобном отдыхе тела так же, как и о достойном питании его. В маленьком шкафу висели одеяния отца Филарета. Большая умывальная чашка, кувшин и оловянная кружка дополняли убранство комнаты. К самой стене была, кроме того, приделана широкая скамья, обитая кожей.

На этой скамье и сидел отец Филарет, одетый в чёрную монашескую рясу. Голова его была прислонена к стене, глаза полузакрыты, он, по-видимому, был погружен в глубокие размышления; вся его неподвижная фигура выражала сердечное спокойствие и душевный мир.

Евреинов вошёл и опустил на пол возле дверей тяжёлую корзину, отец Филарет живо очнулся, поднялся с места и пошёл навстречу своему гостю. Он благословил вошедшего, и тот благоговейно поцеловал его руку.

— Простите, что я мешаю вашим благочестивым размышлениям, — проговорил Евреинов, — но моё удручённое тревогой сердце ищет у вас утешения и доброго совета. Пролейте луч света своей мудрости в мрак моей души!

— Я размышляю о том пути, по которому люди должны идти, чтобы быть угодными Богу. Посещение такого благочестивого сына Божия всегда приятно мне. Дать тебе надлежащий совет, оказать поддержку — это значит совершить богоугодное дело.

— Благодарю вас, батюшка, и прошу принять от меня вот этот маленький дар, — произнёс Евреинов, указывая на корзину. — Я привёз его не для того, чтобы похвалиться пред вами своей кухней и своим погребом, а для того, чтобы вы, человек, угодный Богу, отведав, принесли этим мне счастье.

— Подобный взгляд должен быть приятен каждому служителю Бога, как бы скромен ни был твой дар. Открой корзину и покажи, что в ней.

Отец Филарет подошёл ближе к корзине и с любопытством следил за каждым движением Евреинова, распаковывавшего свой подарок. Наконец, крышка открылась, и из-под слоя сена показались два больших окорока ветчины, несколько сёмг, банка с паюсной икрой, бутыль прозрачного оливкового масла и несколько бутылок вина.

Отец Филарет окинул благосклонно привезённые яства.

— Всё это прекрасно, прекрасно, — сказал он, — ветчину я передам монаху, заведующему гостиницей для мирян; я, к сожалению, не могу сам попробовать её, но убеждён, что она очень хороша. Что касается сёмги и икры, то я с удовольствием отведаю их; они подкрепят моё тело, дадут силы для духовного служения Господу Богу. Этот прекрасный, живительный напиток, — продолжал отец Филарет, указывая на вино, — я сохраню в своей келье и каждый раз, выпивая рюмку, буду возносить молитвы за тебя и за процветание твоего дела.

После этого монах, достав из кармана своей рясы складной нож, отрезал по большому куску икры и копчёной рыбы, а затем, откупорив бутылку вина, наполнил оловянную кружку и с наслаждением выпил.

— Безупречно! — воскликнул он, переводя дыхание. — Нужно признать неоспоримость истины: вряд ли на всей святой Руси найдёшь такое вино, как у тебя, Михаил Петрович.

Наполнив кружку до краёв и поставив её на стол рядом с отрезанными кусками сёмги и икры, всю остальную рыбу, икру и бутылки с вином он тщательно спрятал в шкаф.

После этого, усевшись за стол, он предложил Евреинову занять место рядом с ним и начал с большим аппетитом поглощать игру и сёмгу, не забывая при этом и о вине.

— Ну, а теперь, Михаил Петрович, расскажи мне причину твоей тревоги, — обратился наконец он к своему гостю. — Надеюсь, что моя опытность поможет разобраться в твоих делах и даст возможность указать, каким путём ты должен следовать.

— Вы знаете, досточтимый батюшка, — начал Евреинов, — что у меня есть дочь. Это моё единственное дитя, и вся цель моей жизни заключается в том, чтобы уберечь её тело и душу от всякого зла.

— Да, я знаю твою дочь; это прекрасная девушка, знающая свои обязанности, приветливая и гостеприимная хозяйка, — заметил монах.

— Я надеялся, что моя дочь, к которой перейдёт всё моё состояние, накопленное долголетним трудом, отдаст свою руку доброму русскому человеку, который заменит мне сына, будет продолжать моё дело, уважать обычаи старины и свято исполнять обряды православной Церкви. Оказывается, однако, что Бог покарал меня! Верно, я недостаточно покаялся в своих грехах, и Господь послал мне великое испытание, поставив большую преграду исполнению моего желания.

— Что же заставляет тебя сомневаться в милости Бога; какое горе случилось у тебя? — спросил отец Филарет.

— Мне кажется, что один молодой иностранец, которого вы однажды встретили у меня, обладает каким-нибудь приворотным средством, которое и приворожило к нему мою дочь. Я замечаю, что все мысли и чувства моей Анны принадлежат ему. Она готова оставить меня, дом, родину и последовать за ним на край света.

— Да ведь он еретик, проклятый еретик! — воскликнул монах, гневно сверкая глазами. — Нечистая сила послала его сгубить невинную христианскую душу. Ты должен немедленно запереть дверь пред носом еретика, он орудие в руках дьявола. Я слышал, что он напевает песни твоей дочери, осмеливается касаться проклятыми пальцами струн балалайки. В этих песнях заключается дьявольское наваждение. Очисти от него свой дом, закрой от еретика двери! Пусть ни одно его слово, ни один его взгляд не дойдут до твоей дочери. Тогда я попытаюсь горячей молитвой освободить твою бедную Аннушку из-под влияния нечистой силы.

— В том-то и горе, отец Филарет, что я не могу прогнать из своего дома этого чужестранца, — возразил Евреинов. — Да он не считается больше чужестранцем, так как состоит на службе у великого князя, нашего будущего императора. Он получил звание камергера и попал таким образом в число придворных, окружающих нашу милостивую императрицу. Я принуждён благодарить этого иностранца за честь, когда он является ко мне в дом.

— В этом и есть то проклятие, которое навлёк на святую Русь чужеземный принц, названный великим князем! — воскликнул отец Филарет. — Великий князь — сам еретик в душе; он смеётся над православной верой. Если уж теперь, когда на троне ещё сидит благоверная императрица Елизавета — да продлит Господь её годы! — он сзывает сюда иностранцев, то что будет, когда он станет императором России?

— Хотя я и уверен, что моя дочь не забудет того, что требуют от неё её долг и честь, — продолжал Евреинов, — что она не навлечёт позора на мою голову, тем не менее...

— Ох, враг силён, ему ничего не стоит соблазнить и погубить душу невинной девушки, — мрачно прервал своего гостя отец Филарет.

— Тем не менее я со страхом жду того момента, когда иностранец попросит у меня руки моей дочери. Моя Анна достаточно богата для того, чтобы её приданое показалось заманчивым любому знатному господину. Что касается голштинского дворянина, приехавшего в Россию искать счастья, то его, несомненно, очень привлекает мысль получить в наследство значительное состояние.

— Этого никоим образом нельзя допустить, — горячо возразил отец Филарет. — Лучше брось своё имущество в Неву, лишь бы оно не попало в проклятые руки еретика.

— Как я могу отказать в руке своей дочери камергеру двора великого князя, нашего будущего императора? Разве я не должен считать за честь и счастье его предложение? Я думаю, что и наша матушка императрица разгневается на меня, если я осмелюсь отказать! Но, если даже допустить, что последнего обстоятельства не будет, спокойствие в моей семье всё-таки будет нарушено. Я не исполню желания моей дочери и нанесу ей сердечную рану.

Монах задумчиво опустил голову на грудь.

— И это ещё не всё, не в этом моё главное горе, — продолжал Евреинов, — С некоторого времени меня очень часто начал посещать Генерал-адъютант государыни Иван Иванович Шувалов. Не могу сомневаться, что он оказывает мне эту честь с известной целью. Я ясно вижу, что его посещения относятся всецело к моей дочери. Этот всесильный вельможа воспылал страстью к моей дочке.

— Да, это, конечно, скверне, — согласился отец Филарет, мрачно сдвинув брови. — У него нет страха пред Богом и людьми, он пойдёт на всё.

— Вот видите, отец Филарет, какое горе у меня со всех сторон! Если бы мне даже удалось удалить из своего дома голштинца, если бы вы своими молитвами излечили сердце моей дочери от чар еретика, всё же остаётся Шувалов. Иван Иванович красив, блестящ, ему нетрудно будет увлечь мою девочку; но, если бы даже его страсть зашла настолько далеко, что он решился бы унизиться до женитьбы на внучке своего же крепостного, я всё-таки принуждён был бы отказать ему, потому...

Евреинов остановился и с выражением страха на лице огляделся вокруг.

— Потому что императрица сослала бы Шувалова в Сибирь, если бы заметила, что его взоры обращены на кого-нибудь другого, — смело закончил отец Филарет мысль Евреинова. — Но это и хорошо; по крайней мере, Шувалов не посмеет употребить силу против тебя.

— А тайные нити власти Шувалова! — возразил Евреинов.

— А ты сообщишь обо всём императрице! — предложил монах.

— Нет, ради Бога, оставьте эту мысль! — воскликнул Евреинов. — Шувалов сумеет устранить подозрение императрицы; он убедит её, что все обвинения — клевета. Но если бы даже императрица и поверила в его виновность, то это было бы самым верным средством для того, чтобы погубить и меня и мою дочь. Нет, высокочтимый отец Филарет, из всего того, что можно было бы придумать, последнее предложение самое худшее, самое опасное.

Монах откинулся на спинку кресла и задумался. Вдруг он поднял глаза и устремил взгляд на Евреинова, который в тревожном ожидании смотрел на отца Филарета.

Мы забыли, мой сын, что все тревоги и заботы решаются не человеческим умом, — спокойным голосом сказал монах. — Во всех случаях жизни нужно обращаться к Богу через посредство святой Церкви. Обращение к Богу есть тот путь, по которому должна пойти твоя дочь, чтобы избавиться от опасностей, окружающих её со всех сторон. Отвези ты её в какой-нибудь монастырь! Там твоя Анна освободится от всех чар, от всех соблазнов; там она будет в безопасности от хитростей и насилия Ивана Шувалова.

— Боже, вы хотите, чтобы я похоронил в монастыре своё сокровище, надежду всей моей жизни? — воскликнул Евреи нов.

— Похоронил? — удивлённо переспросил отец Филарет. — Такие похороны тела ведут душу к вечной жизни. Но нет необходимости для твоей дочери постригаться в монахини, она может остаться при тебе. Я советую лишь на время прибегнуть к защите монастыря. Твоя Аннушка будет скрыта там от всех вражьих глаз. Если даже чужеземному еретику или Шувалову удастся открыть её местопребывание, то пред святыми воротами монастыря окажутся бессильны и власть одного, и дьявольское наваждение другого.

— Да, да, вы правы, высокочтимый отец Филарет, — согласился Евреинов, — моя дочь будет в безопасности в монастыре. Только я боюсь, что она откажется ехать туда.

— Нужно во что бы то ни стало уберечь её от чар еретика, — проговорил монах. — Предложи дочери съездить только на несколько дней в монастырь, чтобы помолиться. Раз она будет там, то монахини уже позаботятся о том, чтобы задержать её до тех пор, пока развеются все чары. Лучше всего, конечно, чтобы никто не знал, где именно находится твоя дочь. Как только она окончательно обретёт душевный покой, — о чём усердно будут молиться монахини, — ты можешь найти ей мужа, достойного назваться твоим зятем, который будет твоей опорой в старости.

— Да, вы правы, вы тысячу раз правы, батюшка, — радостно воскликнул Евреинов и поднялся, чтобы поцеловать руку отца Филарета. — Я вернусь домой совершенно успокоенный и сейчас же последую вашему совету, в котором вижу перст Божий.

— А я сегодня же извещу настоятельницу монастыря, чтобы всё было приготовлено для приёма твоей дочери. Когда переезд совершится, пришли сказать мне об этом; тогда я тоже поеду в монастырь и буду молиться вместе с нашими сёстрами во Христе о полном душевном исцелении твоей Анны.

Отец Филарет проводил гостя до дверей своей кельи, благословил его и, позвав одного из монахов, сидевших в коридоре, приказал ему проводить посетителя.

Евреинов сел в сани и быстро покатил по замерзшей дороге обратно в город. Посредине дороги он снова встретил блестящий кортеж архиепископа Феофана, возвращавшегося из Зимнего дворца. Поравнявшись с санями Евреинова, архиепископ вторично благословил содержателя гостиницы. Евреинов пришёл в восторг: он не сомневался в том, что встреча с Феофаном служит доказательством милости к нему Бога и одобрением задуманного им плана, который таким образом должен был непременно осуществиться.

Глава тридцать третья

Когда Евреинов вернулся домой, он застал в зале Ивана Ивановича Шувалова, сидевшего за красиво накрытым столом, на котором стояли холодные мясные и рыбные закуски. Рядом с ним поместилась на табурете Анна, которая, весело болтая, не переставала оказывать вельможе мелкие услуги, как этого требовали обязанности любезной хозяйки дома. Она подвигала к Шувалову то одну, то другую тарелочку и наливала в его стакан душистую наливку.

Обыкновенно молодая девушка, будучи очень почтительной с Шуваловым, оставалась совершенно равнодушной к его ухаживаниям. Но на этот раз её щёки пылали, глаза блестели, она с весёлой улыбкой пригубляла вино, которое Шувалов пил в большем количестве, чем обыкновенно, дабы дать возможность девушке несколько раз прикоснуться к его стакану.

Иван Иванович, сменивший французский костюм на русский кафтан, обшитый соболем, был в этот день красивее, чем когда бы то ни было. Он весело и непринуждённо болтал с Анной, и только его вспыхивающий взгляд мог бы убедить внимательного наблюдателя, что вельможа далеко не равнодушен к красивой дочери хозяина гостиницы.

Молодая пара представляла собой восхитительную картину. Шувалов — в полном расцвете своей мужественной красоты, и Анна — идеал девической свежести, скромности и полудетской наивности. Лакеи, стоявшие у буфета, и посторонние посетители, занявшие соседние столы, не могли отвести взоры от стола Шувалова.

Евреинов охнул, увидав дочь в обществе Шувалова. Внезапный испуг отразился на его лице, брови гневно сдвинулись, но в следующий же момент он подавил своё недовольство и с униженно-почтительным видом поклонился могущественному фавориту.

Анна поспешила навстречу к отцу, сняла с него шубу и передала её услужливо подбежавшим половым.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, за честь, которую вы оказываете нам своим посещением, — спокойным голосом, в котором не было и следа внутреннего волнения, обратился Евреинов к высокому гостю. — Надеюсь, что моя дочь была достаточно внимательна к вам, доставившему своим присутствием честь и славу нашему дому?

— Ваша дочь так безупречно выполняет обязанности любезной хозяйки дома, что самая опытная дама могла бы позавидовать ей в этом отношении. Как видите, я чувствую себя у вас великолепно и с удовольствием пью вашу чудную настойку. Анна Михайловна хотела угостить меня французским вином, но я просил её дать мне вашу превосходную наливку. Напиток так хорош, что я буду рекомендовать его при дворе.

Шувалов протянул стакан девушке, она наполнила его до краёв и с весёлой улыбкой прикоснулась губами, после чего Шувалов с удовольствием опорожнил стакан.

— Надеюсь, — проговорил он, поставив пустой стакан на стол, — что гостеприимство, оказанное мне вашей дочерью, не было на этот раз лишь формальным исполнением обязанностей хозяйки дома. Я льщу себя надеждой, что Анна Михайловна была действительно рада моему приходу, так как я пришёл к ней с приятным предложением, на которое она охотно согласилась.

Девушка с радостной улыбкой утвердительно кивнула головой, как бы подтверждая слова Шувалова.

— Всякое предложение, которое исходит от нашего милостивого покровителя, конечно, будет принято с благодарностью! — заметил Евреинов.

— Дело вот в чём, — начал Шувалов. — Всемилостивейшая государыня императрица желает устроить в своём дворце какой-нибудь спектакль из русской жизни и поручила мне подготовить всё для этого. Помимо драматических сцен, там будут поставлены народные танцы и песни. Придворные дамы не знают ни народных танцев, ни народных песен... Её величество государыня императрица приказала мне найти среди почтенного купечества подходящих исполнительниц, которые будут иметь честь принимать участие в спектакле в присутствии её величества. Само собой разумеется, что я прежде всего подумал о вашей дочери, Анне Михайловне; она займёт первое место среди городских дам, и я вполне уверен, что государыня будет очарована тем искусством, с которым ваша дочь поёт русские песни, и щедро вознаградит вас за это.

— Ах, как я счастлива! — воскликнула Анна. — Я буду во дворце, увижу весь двор, нашу матушку императрицу! Большей радости и не может быть.

Евреинов вздрогнул при последних словах Шувалова, и густая краска негодования покрыла его лицо. Глаза его гневно сверкнули. Однако он низко склонился пред Шуваловым, чтобы скрыть от него выражение своего лица. Когда же он поднял голову, то снова был почтительно спокоен.

— Я считаю великой для себя честью, — сказал он, обращаясь к всемогущему фавориту, — что вы вспомнили о моей дочери, но, надеюсь, вы великодушно простите мне моё сомнение. Я не знаю, подобает ли простой девушке, истинной православной христианке, принимать участие в спектакле, который даётся не во славу Божию, а для суетных развлечений?

Шувалов с удивлением посмотрел на почтительно стоявшего пред ним Евреинова и возразил недовольным тоном, в котором прозвучали резкие нотки:

— Для меня, точно так же, как и для всякого верноподданного нашей государыни, не может быть ни малейшего сомнения, что в спектакле, дающемся во дворце государыни, в её высочайшем присутствии, не может быть ничего противного обрядам православной Церкви.

— Боже меня сохрани, я далёк от всякой мысли хоть на минуту усомниться в строгой религиозности нашей матушки царицы, — воскликнул Евреинов, — я думаю только, что на скромную, простую девушку, какова моя дочь, блеск и пышность двора подействуют слишком сильно и пробудят в ней суетные мысли; а так как я собираюсь поехать с ней на несколько дней в монастырь на богомолье, то опасаюсь, что она окажется не в надлежащем для этого настроении. Я уверен, что её величество государыня императрица оправдала бы меня и нашла бы сама, что для молоденькой девушки, еле вышедшей из детского возраста, гораздо более подходит обстановка монастыря, чем суетные светские развлечения.

— Государыня желает, чтобы ваша дочь пела в её высочайшем присутствии, — коротко и резко возразил Шувалов. — Как ни полезна для молодой девушки молитва в монастыре, я думаю, что поездку туда можно отложить на то время, когда придворный спектакль окончится. Во всяком случае, мне было бы очень неприятно доложить её величеству, что вы ставите затруднения для выполнения высочайшей воли.

— Я ставлю затруднения? — испуганно повторил Евреинов. — Сохрани меня Бог от этого! Всякое желание её величества для меня священно, я готов немедленно выполнить малейшую её волю. Я лишь позволил себе высказать свои сомнения.

— Которые ни на чём не основаны, — заметил Шувалов. — Итак, вы привезёте свою дочь к пяти часам в Зимний дворец, — продолжал он таким тоном, точно дело было уже решено, — её проводят в зал, где будет проба голосов. Спектакль состоится через две недели, а до того времени во дворце будут ежедневно проходить репетиции.

Евреинов молча поклонился, с трудом скрывая злость. Та опасность, которую он предвидел лишь в будущем, против которой просил совета у отца Филарета, вдруг неожиданно выросла пред ним в самом ужасном виде. У Евреинова не было сил открыто бороться с Шуваловым, ему нужно было хитростью выиграть время; он знал, что Шувалов ни пред чем не остановится, чтобы удовлетворить своё страстное желание.

— Моя дочь находится в полном распоряжении её императорского величества, — проговорил наконец Евреинов, — и я надеюсь, что она приложит все усилия к тому, чтобы заслужить одобрение нашей всемилостивейшей матушки императрицы. Моя дочь будет счастлива, если ей удастся развлечь её величество в минуты отдыха от тяжёлых трудов правления.

— Несомненно, несомненно, государыня будет очарована Анной Михайловной, — воскликнул Шувалов, бросая очередной восхищенный взгляд. — Благосклонность государыни к вашей дочери распространится и на вас, Михаил Петрович. Если императрице понравится Анна Михайловна, то это принесёт большое счастье вашему дому, а я буду очень рад, что в известной степени способствовал этому.

Евреинов снова так низко поклонился Шувалову, что тот никак не мог видеть выражения его лица.

Покончив этот разговор, Иван Иванович поднялся и прикоснулся горячими вздрогнувшими губами к щеке девушки, которая с детской наивностью подчинилась этой ласке. Половые бросились надевать на вельможу шубу; Евреинов велел вывести из тёплой конюшни лошадей, и любимец императрицы, сопровождаемый низкими поклонами всех присутствовавших в зале, уехал из гостиницы Евреинова. Уходя, Шувалов ещё раз напомнил счастливо улыбавшейся Анне, что ровно в пять часов она должна быть в Зимнем дворце.

По отъезде Шувалова Михаил Петрович дал волю своему мрачному настроению. Не говоря ни с кем ни слова, он вышел из зала. Анна села на своё обычное место возле буфета и принялась размышлять. Она представляла себе, как радостно будет поражён Ревентлов, когда неожиданно увидит её при дворе императрицы. Ежедневные репетиции в течение двух недель дадут им обоим возможность часто встречаться друг с другом. В мечтах Анны совершенно не было места для Шувалова. Всемогущий фаворит Елизаветы Петровны распалился бы гневом, если бы мог проникнуть в мысли молоденькой дочери Евреинова.

В то время, когда Анна предавалась своим мечтам, а присутствовавшие в зале, не стесняемые больше Шуваловым, весело и непринуждённо разговаривали между собой, в комнату неожиданно вошёл Ревентлов; он, случайно освободившись раньше от своей службы во дворце, поспешил в гостиницу Евреинова. Увидев его, Анна вскочила, бросилась навстречу, протягивая ему руки, и воскликнула:

— Как хорошо, что вы пришли именно тогда, когда я так много думала о вас!

— Разве обыкновенно вы не думаете о своём друге? — спросил Ревентлов, нежно пожимая ей руки.

— Нет, конечно, я очень часто думаю о вас, — серьёзно ответила Анна, — не проходит даже часа, чтобы я не думала о вас; но сегодня мои мысли были особенно заняты вами, и вдруг вы как раз пришли в эту минуту. Я уверена, что человеческая мысль имеет способность передаваться на расстоянии тому, о ком особенно сильно, особенно сосредоточенно думаешь.

— А что заставило вас, мой дорогой друг, особенно сильно думать сегодня обо мне? — спросил Ревентлов. — Что-нибудь случилось? Верно, приятное, если судить по вашим сияющим глазам? Поделитесь же скорее со мной своею радостью, чтобы и я мог принять в ней участие!

— Собственно говоря, этого не следовало бы делать, — возразила молодая девушка, — так как я готовила вам сюрприз. Но не стану отдалять от вас минуты радости. Надеюсь, что вы будете довольны моим сообщением, — прибавила она, лукаво улыбаясь.

— Ну, так скажите мне, в чём дело, — попросил барон фон Ревентлов, лаская её гибкую руку, которой она не отнимала у него.

— Вы подумайте только: я должна отправиться ко двору, государыня приказала это!

— Императрица призвала вас ко двору? — воскликнул барон с выражением крайнего изумления, к которому примешивался оттенок внезапного сильного испуга. — Но каким же образом это возможно?

— Там собираются поставить на сцене русскую трагедию, называемую...

— «Хорев». Да, я знаю. Ну, и что же?

— Ну вот, я должна там петь и танцевать русские народные танцы; государыня находит, что её придворные дамы не сумеют сделать это как следует, и потому приказала выбрать для этой цели красивых девушек из города. Среди избранных, — прибавила Анна с оттенком наивной кокетливости, — оказалась и я. Иван Иванович Шувалов, который, как вы знаете, чрезвычайно милостив к моему батюшке и всей нашей семье, был здесь лично, чтобы передать мне приказание государыни.

— Это приказание, наверно, дано очень недавно, — задумчиво сказал Ревентлов, — так как до сих пор я ничего не слыхал о нём.

— Теперь я ежедневно буду являться ко двору, — продолжала Анна, сияя от счастливого волнения, — и притом начиная с сегодняшнего же вечера. Там я буду упражняться в своей роли. Наконец-то я теперь увижу всё то великолепие, о котором вы мне так много рассказывали. Мы будем иметь возможность разговаривать там: вы поможете мне советом, как мне одеться... О, это будет чудесно! — вскрикнула она, от радости хлопая в ладоши. — Ну, а по окончании репетиций, — прибавила она, слегка краснея и полустыдливо приспуская взор под густые ресницы, — вы будете отвозить меня домой, не правда ли? Ведь вы найдёте время для этого. Или, может быть, служебные занятия не дадут вам возможности сделать это?

— О, конечно, конечно, неоценимый друг мой! — воскликнул барон Ревентлов, тоже немало восхищаясь теми перспективами, которые так внезапно открылись пред ними. — Раз императрица приказала, чтобы вы приняли участие в устраиваемом во дворце театральном представлении, то моей непременной обязанностью в качестве придворного лица будет охранять и защищать вас. Я ежедневно буду приезжать за вами в своих санях, а по окончании репетиций отвозить обратно. Таким образом, — продолжал барон, вплотную наклоняясь к Анне и почти шепча последние слова на ухо, — мы ежедневно будем иметь возможность пользоваться такими моментами, когда будем совершенно одни, и поболтать друг с другом совершенно без всякой помехи.

Девушка ничего не ответила ему и молчала, не поднимая взора. Но счастливая улыбка на её слегка раскрасневшемся лице доказывала, что надежда на возможность воспользоваться такими моментами радовала её не менее, чем Ревентлова.

Подошёл Евреинов, и его мрачное лицо стало ещё мрачнее, когда он увидал молодого барона, вежливо поднявшегося ему навстречу и сердечно протянувшего руку для приветствия.

— Батюшка, — воскликнула Анна, — как хорошо, что наш дорогой друг... что господин барон, — смущённо поправилась она, — оказался свободным как раз в этот момент и мог оказать нам честь своим посещением. Он так любезен, что предложил приезжать за мной, чтобы провожать на репетиции в Зимний дворец и потом отвозить обратно домой. А то я так боялась заранее, что придётся одной появиться в этом громадном дворце и проходить под взглядами тамошних солдат и лакеев, постоянно снующих во дворце. Но барон знает там всё и всех, пред ним чванные лакеи сгибаются в три погибели, и под его защитой и покровительством я спокойнее и увереннее пройду через все дворы и залы.

Лицо Евреинова омрачилось ещё более. Обе опасности, которые угрожали его ребёнку и наполняли его сердце тревогой, теперь соединились в одну, и ему уже казалось почти невозможным чудом суметь предохранить дочь хотя бы от одной из них.

Тем не менее он почтительно поклонился барону и в изысканных выражениях поблагодарил его за покровительство, обещанное Анне; ведь он не мог бы подыскать основательный предлог, чтобы отклонить предложенное покровительство, как не мог уклониться от исполнения приказания, переданного ему Шуваловым от имени императрицы.

Вдруг на омрачённом скорбными заботами лице Евреинова блеснула какая-то мысль: беглая улыбка и выражение лукавства на мгновение скользнули по губам, когда он встал, чтобы лично подать барону Ревентлову стакан чаю, в который он добавил несколько капель крепкой двойной водки. Сделав это, он сказал дочери:

— Нечего зря терять время, Анна, ступай в свою комнату и перебери наряды. Достань самые лучшие и самые богатые платья, самые ценные серебряные и золотые цепи и браслеты, самые богатые ожерелья и драгоценные камни, чтобы украсить этим себе шею, волосы и руки. Ты должна появиться при дворе в достаточно приличном виде; никто не смеет сказать, будто я отправляю во дворец государыни свою единственную дочь одетой словно какую-то несчастную крепостную девку!

Анна нерешительно взглянула на Ревентлова. Каждый момент, проведённый без него, без чар его взгляда, казался ей невозвратно потерянным, и это так явно, так наглядно проглядывало в её взоре, что сердце молодого человека затрепетало.

— Ступай! — строго повторил Евреинов. — Ведь тебе много чего надо осмотреть и подправить. Не беспокойся, я уж позабочусь, чтобы нашему дорогому гостю не было скучно и чтобы у него не было ни в чём недостатка.

— Ступайте, очень прошу вас об этом, ступайте! — сказал Ревентлов. — Да и у меня очень мало времени: я только урвал минутку от службы, чтобы иметь возможность поздороваться с вами, моими добрыми друзьями, и служба опять призывает меня во дворец. Ровно в пять часов я буду здесь, чтобы отвезти вас на репетицию.

Девушка ещё раз окинула его любящим взглядом, а затем с прелестной доверчивостью подставила ему щёчку, причём успела шепнуть ему:

— Значит, до свиданья. Я постараюсь принарядиться и стать как можно красивее, чтобы вам не пришлось стыдиться меня, когда вы повезёте меня во дворец.

Шепнув это, она вышла из зала и направилась к себе.

Евреинов взял под руку барона и подвёл его к одному из столов, который стоял вдали от остальных гостей. Поставив пред ним собственноручно налитый стакан чаю и приказав подать себе вина, он вплотную подсел к молодому человеку и заговорил с ним тихим голосом, хотя и трудно было предполагать, чтобы кто-нибудь из остальных присутствовавших здесь гостей понимал немецкий язык, на котором Евреинов разговаривал с голштинским бароном.

— Я считаю за особенное счастье, — сказал он, — что небо послало мне вас, многоуважаемый барон, как раз сегодня и что в воспоминание о маленькой услуге, которую мне пришлось когда-то оказать вам, вы любезно предложили отвозить и привозить обратно мою дочь Анну во дворец, не оставляя её своим покровительством.

— Господи Боже! — ответил Ревентлов, который принял эти слова за простую вежливость. — Ведь это — такой пустяк, который не причиняет мне ни малейших хлопот, но доставляет массу радости! Хотя я и очень недавно живу здесь, но смотрю на себя почти как на члена вашего дома.

— Благодарю вас! О, благодарю вас, дорогой барон! — сказал Евреинов всё тем же тихим голосом и, ещё ближе пригибаясь к уху молодого человека, продолжал: — Значит, тем более вы способны разделить мою тревогу и поможете мне защитить мою дочь от грозящей ей опасности!

— Вашу тревогу? Защитить Анну Михайловну от грозящей ей опасности?

— От громадной опасности, от такой, которая настолько велика, что я почти не смею говорить о ней... почти не решаюсь посвятить вас в такую тайну, которая способна принести гибель всякому, знающему её.

— Анне Михайловне грозит опасность? — воскликнул Ревентлов, страшно бледнея и прижимая руку к сердцу. — О, говорите, да говорите же поскорее! Вы знаете, что я — ваш друг! Нет такой жертвы, которой бы я не принёс, лишь бы защитить её!.. Вы можете быть уверены, что в отношении соблюдения тайны я буду молчалив, как могила!

— Да, да, я знаю, что вы — очень хороший человек... Но, с другой стороны, вы так же бессильны против той могущественной силы, которая угрожает моей дочери...

— О, говорите, говорите же! — снова воскликнул Ревентлов.

— Дерзновением и насилием тут, к сожалению, ничего нельзя добиться, — вздыхая, сказал Евреинов. — Но вы по крайней мере можете быть настороже. Иван Иванович Шувалов поглядывает на мою дочь; все его частые посещения — только ради неё. Приказание императрицы, чтобы дочь простого горожанина приняла участие в придворном спектакле — тоже плод его стараний. Ему нужно заманить мою Анну туда, где она, находясь вдали от моего бдительного надзора, будет вполне во власти его хитросплетений и где он сможет без всякой помехи опутать её сердце или же, — добавил он мрачным, дрожащим голосом, — хитрым обманом или насилием добиться своей цели!

— Но это ужасно! — вскрикнул Ревентлов. — И вы вполне уверены в своих мрачных предположениях?

— Совершенно уверен, — ответил Евреинов.

Ревентлов низко склонил голову. Он был не в силах подавить на лице то выражение ужаса и негодования, которое вызвали в нём слова Евреинова.

— И всё-таки, — сказал он затем, — существует верное средство предупредить это несчастье: достаточно только сообщить обо всём императрице, она не потерпит неверности со стороны Шувалова и защитит вашу дочь.

— Защитит мою дочь? Она? Господь с вами! Да именно государыня не должна ничего знать! Она способна простить своему фавориту его проступок, но моей дочери она не простит соперничества! Вы можете предохранить её от всех ловушек, в которые будут стараться поймать её, если будете отвозить на репетицию и привозить обратно домой. Но самое важное — выиграть время; потом уже обстоятельства покажут, что делать, и, быть может, мне удастся придумать такой исход, благодаря которому можно будет, не подавая виду, сохранить Анне безопасность.

— Да, да, вы совершенно правы! — воскликнул Ревентлов. — О, будьте спокойны, я сумею устроиться так, чтобы постоянно быть возле неё. Ну, а если понадобится, то моя рука умеет владеть шпагой; дорогу к вашей дочери этот вельможа найдёт только через мой труп!

— Тогда я со спокойным сердцем доверяю вам своего ребёнка. Вы чужой нам, но я уверен, что у вас верное и доброе сердце, так что вы не забудете, как я и Анна пустили в ход всё возможное, чтобы выручить вас из беды!

— Никогда, никогда я не забуду этого! Будьте уверены! Каждая капля моей крови принадлежит вам!..

— Прежде всего, — ответил ему Евреинов, — старайтесь, чтобы Анна ничего не заметила. Пусть она не теряет обычной непринуждённости. Шувалов — очень проницательный человек и скоро заподозрит что-нибудь неладное. Да и постарайтесь разогнать скопившиеся над её головой тучи так, чтобы не смутить невинного покоя её чистого сердца. Ну, а теперь ступайте, барон, прошу вас!.. Никогда нельзя знать, нет ли шпионов Шувалова среди гостей, и чем менее люди будут предполагать о нашем соглашении, тем вероятнее успех.

Он встал и с равнодушным видом принялся хлопотать по хозяйству.

Ревентлов допил свой чай, а затем вскоре простился с самым равнодушным выражением лица и уехал во дворец, собираясь испросить у великого князя отпуск на всё время театральных репетиций.

Глава тридцать четвёртая

Отец Филарет по уходе Евреинова снова погрузился в молитвенное созерцание. Его глаза сомкнулись, словно он хотел удалить от души, рвавшейся к небесным откровениям, все земные заботы. Могучая голова свесилась на грудь и с уст начали срываться громкие всхрапы, что доказывало, насколько земные волнения и неприятности были далеки от души монаха.

Он не слыхал шума открывшейся двери и не заметил прихода монашка, состоявшего в непосредственном услужении у архиепископа; этот монах медленной, неслышной поступью подошёл к стулу отца Филарета и на момент задумался, нарушать ли ему или нет благочестивый его покой. Он несколько раз тихонько окликнул, но это не могло привлечь внимания столь глубоко погрузившегося в самосозерцание отца Филарета. Тогда монах решился осторожно и благоговейно потрясти его за плечо, но понадобилось довольно продолжительно и сильно трясти его, чтобы обратить на себя внимание.

Отец Филарет открыл глаза, поднял кверху голову и посмотрел на стоявшего перед ним монаха с таким глубоким удивлением, которое явно свидетельствовало, что он не может так быстро спуститься на землю из высоких заоблачных сфер.

— Прости, достопочтенный отче, — сказал монах, — если я был принуждён потревожить твой покой. Но его высокопреосвященство послал меня, чтобы привести тебя сейчас же к нему.

Отец Филарет встал, смиренно склонил голову, оправил своё просторное монашеское одеяние, широкими складками облегавшее его богатырское тело, и, не говоря ни слова, отправился за монахом в покои архиепископа Феофана.

Архиепископ жил в простой белой, оштукатуренной келье, которая содержалась по строгим правилам монашеского воздержания и имела в себе не больше удобств, чем келья отца Филарета.

Последний, пройдя к его высокопреосвященству, долго оставался там. Архиепископ строго-настрого приказал, чтобы их не беспокоили; в приёмной к обычному выходу архиепископа собралась масса всевозможного духовенства, и на всех лицах было написано жадное любопытство: что же такое делается за этой так долго запертой дверью. Разумеется, никто не осмеливался высказывать по этому поводу вслух какие-либо предположения, но все мысленно связывали эту продолжительность аудиенции с тем фактом, что непосредственно перед этим высокопреосвященного вызывали во дворец. Да, кроме того, хотя всем было известно благоволение архиепископа Феофана к отцу Филарету, но такое долгое собеседование, и притом окружённое такой глубокой таинственностью, казалось странным и необычным.

Наконец, больше чем через час отец Филарет вышел из покоев архиепископа. Его могучий стан казался теперь ещё выше и сильнее, ещё шире его гигантская грудь, горделивая улыбка играла на устах, а глаза сверкали решимостью и отвагой. Теперь он был похож не на священнослужителя, кроткая душа которого склонна лишь к молитвенному созерцанию и бдению, а скорей на солдата, получившего приказ кинуться в бой ради великой цели и ценной добычи.

Духовенство, ждавшее в приёмной, немедленно обступило его. Отец Филарет отвечал на обращённые к нему приветствия без всякого высокомерия, но с рассеянным равнодушием прошёл сквозь почтительно расступавшуюся толпу, будучи погружен в мысли, навеянные на него разговором с высокопреосвященным. Это ещё более убеждало всех, что разговор был действительно важным... и лестным для монаха.

Беспокойное возбуждение, которое монахи старались подавить и скрыть под маской смиренного благочестия, чуждого всякой мирской суеты, возросло ещё более, когда архиепископ отдал приказание, чтобы немедленно запрягли тройку монастырских лошадей в удобные дорожные сани и предоставили их в распоряжение отца Филарета; кучеру было приказано сейчас же собираться в дорогу.

В монастыре было обыкновение, что жаждавшие духовного поучения монахи обращались к отцу Филарету и просили у него наставлений и руководства. В этот день число таких жаждавших возросло до необыкновенной цифры — чуть ли не весь монастырь охватило страстное желание немедленно отправиться к отцу Филарету для молитвенного собеседования. Но гигант-монах встречал их далеко не ласково и быстро выпроваживал восвояси. Пытливые, бегающие глаза монахов не могли при этом увидеть в его келье ничего особенного, кроме большой корзины, в которую он упаковывал своё платье, несколько книг и кое-какие запасы, хранившиеся в шкафу и принесённые ему Евреиновым ещё с утра.

Затем отец Филарет приказал принести себе из монастырской кухни и погребов побольше холодных закусок и несколько бутылок самых крепких водок и настоек; всё это он тотчас же спрятал в недра своей объёмистой корзины.

Занимаясь всеми этими приготовлениями, он послал служку за послушником Григорием Потёмкиным с приказом ему немедленно явиться. Когда молодой человек с бледными, прекрасными чертами лица и пламенным взглядом появился на пороге кельи, отец Филарет старательно запер дверь и положил свою могучую длань на плечо тощего послушника с такой силой, что тот даже согнулся, и сказал:

— Я избрал тебя, Григорий, чтобы ты сопровождал меня в далёком путешествии, которое предпринимается с серьёзной и очень важной целью по приказанию и благословению его высокопреосвященства.

При этих словах Потёмкин вспыхнул от радости.

— Благодарю вас, достопочтенный отец Филарет! — воскликнул он. — Благодарю вас, что вы остановили свой выбор на мне. Вы будете довольны мною: я постараюсь оказаться достойным вашего доверия. Как я рад, что могу вырваться из этих тесных стен.

— Не этому должен был бы ты радоваться, друг мой, — ответил отец Филарет. — Ты должен радоваться, что избран принять участие в богоугодном деле. Нас, служителей святой Церкви, не должны прельщать чары светской жизни, — прибавил он с медоточивой торжественностью, хотя взгляд его с благоволением остановился на радостно пылавшем лице Потёмкина, так что упрёк, слышавшийся в голосе, сглаживался ласковостью взгляда. — Нам придётся достаточно многое повидать теперь в мире, и понадобятся мужество, ум и бдительность; а так как я знаю, что всего этого тебе не занимать, то и избрал именно тебя. — После этого он стал нажимать на головку гвоздика, с самым невинным видом и будто бы случайно торчавшего в доске стенного шкафа, откуда он достал платье и дорожные припасы; под головкой этого гвоздика оказалась пружина, после нажатия которой распахнулась крышка потайного ящика. Тогда отец Филарет произнёс: — Смотри-ка, здесь найдётся всё, что нужно, чтобы отразить опасность, если таковая встретится нам на пути.

Он засунул руку в открывшееся отверстие потайного отделения и вытащил оттуда пару великолепных, отлично смазанных дорожных пистолетов и жестяную коробочку с необходимым для них огненным припасом. Затем ещё глубже запустив в отверстие свою длинную руку, достал две боевые шпаги, два кинжала с крепкими роговыми рукоятками и, наконец, ко всем этим вещам, которые, казалось, почти вовсе не подходили к келии смиренного монаха, прибавил ещё две непроницаемые кольчуги, сплетённые из тончайших стальных колец.

При виде всего этого боевого снаряжения глаза Потёмкина разгорелись. Он осмотрел пистолеты и потёр их дула рукавом своего монашеского одеяния, затем взял кинжалы, осмотрел их наточенные, словно бритвы, лезвия, схватил шпагу и произвёл ею несколько вольтов в воздухе, угрожая невидимому врагу.

— Отлично, сын мой, — сказал отец Филарет, — я вижу, что ты не побоишься взяться за оружие и нанести удар, если окажется необходимость к тому. В наше время ревностный и истинный слуга Церкви должен уметь не только молиться, но и владеть грозным мечом, если еретики осмелятся угрожать православию! Обязанность священнослужителя — осенять голову верующего крестом, ну, а головы еретиков вместо креста он благословляет мечом! Уже бывали такие времена — и они могут вернуться снова, — когда монахам русских обителей приходилось браться и за оружие, чтобы врукопашную отстаивать торжество истинной веры. Вот поэтому-то у некоторых из наиболее испытанных и пользующихся полным доверием братьев хранятся богатые запасы всякого оружия и в нашем монастыре. Возьми эту шпагу и эти пистолеты и спрячь их в корзину под остальные вещи. Затем запрём её от нескромных взглядов.

Потёмкин последовал приказанию монаха, но его взгляд с восхищением остановился ещё раз на поблескивавших клинках шпаг, пока они не исчезли под содержимым корзины. Отец Филарет запер её и обмотал толстой верёвкой, а затем снял рубашку и надел поверх шерстяной фуфайки, которую постоянно носил на теле, одну из кольчуг, которая, казалось, была изготовлена специально по его гигантским размерам. Потёмкин тоже, в свою очередь, надел вторую кольчугу, после чего каждый из них засунул по кинжалу в пристёгнутые поверх кольчуги ножны; всё это воинственное снаряжение сверху прикрыло смиренное монашеское одеяние.

Когда всё это было проделано, отец Филарет открыл дверь своей кельи и приказал дежурному служке снести запертую корзину в сани, которые уже были поданы к воротам, наполненные сеном и покрытые громадной медвежьей полостью.

После того как, по приказанию отца Филарета, ему и юному Потёмкину принесли по гигантской меховой шубе, закрывшей их с головы до ног, они спустились по лестнице, смиренно отвечая по дороге на приветствия столпившихся монахов, и сели в сани, к передку которых привязали громадную корзину, а рядом с последней — небольшую плетёную сумку с водкой и холодными закусками. Затем, с наслаждением вытянувшись всем телом на мягком сене, отец Филарет в последний раз кивнул в знак прощания брату-привратнику. Бородатый кучер причмокнул на лошадей, тряхнул вожжами, и тройка с молниеносной быстротой ринулась по сверкавшей в последних лучах бледного зимнего солнца дороге. Крестьяне, возвращавшиеся домой, кланялись всем известному монаху, и тот успевал на быстром беге санок отвечать им благословениями, но никто не удивлялся этой поездке, так как бывало не редкостью, что смиренные братья Александро-Невской лавры выезжали либо для отправления своих духовных обязанностей, либо для посещения отдалённых монастырей. Вскоре сани скрылись из населённой местности и с быстротой стрелы понеслись по необозримому снежному полю, по которому опытный и бывалый кучер, несмотря на быстро наступившую темноту, уверенно правил лошадьми, держась предписанного направления — на Тосно, первую станцию Московского пути, руководствуясь при этом только звёздами.

Монахи лавры некоторое время ещё никак не могли успокоиться — куда это мог направиться так стремительно отец Филарет; иные даже пробовали осторожно наводить справки у ключаря архиепископа. Однако никому не удалось ровным счётом ничего узнать.

На следующий день кучер вернулся с лошадьми обратно и рассказал любопытствовавшим монахам, что оба путешественника остановились у корчмы в Тосно; там ему было приказано выпрячь лошадей и, выкормив их и дав им отдохнуть, вернуться обратно в лавру. Сани остались там, и, когда он поскакал обратно, оба монаха ещё сидели в корчме.

Этим ограничилось всё, что он мог сообщить, и любопытство монахов нашло опять мало пищи в этом сообщении.

Но всякое любопытство, всякий интерес могут притупиться с течением времени, особенно же в том случае, когда предмет скрыт от взоров, поэтому с каждым днём об отце Филарете думали всё меньше и меньше. Его друзья начинали забывать о нём, а те, которые завидовали его привилегированному положению у архиепископа, даже радовались его отсутствию, так что вскоре волна забвения, которая так быстро смывает всё земное, покрыла имя монаха, бывшего долгое время самым уважаемым и любимым насельником лавры.

Единственно кому сильно не хватало отца Филарета — это Евреинову. Уже на следующий день после его отъезда Михаил Петрович появился в монастыре, чтобы посоветоваться с благочестивым монахом о новой опасности, угрожавшей его дочери. Ему показалось суровым ударом судьбы сообщение об отъезде отца Филарета.

В харчевне Тосно отец Филарет приказал подать обед, соответствовавший истощению путников, утомлённых долгой дорогой и зимним холодом, и так как, несмотря на незначительность местечка, в харчевне, лежавшей на большом торговом пути между Москвой и Петербургом, всегда было оживлённо, то её погреб и кухня оказались так хорошо снабжёнными всем необходимым, что монаху не пришлось прибегать к запасам, хранившимся в его дорожной корзине.

Вскоре отец Филарет, сидя со своим спутником перед накрытым столом, уставленным сытными кушаньями, опустошал блюда со свойственным ему громадным аппетитом и опорожнял стаканы свежего кваса и водки, по своей привычке, приправляя еду мистически-аллегорическими цитатами из Святого Писания и церковными легендами, для вящего назидания обитателей Тосно, устремившихся в харчевню по прибытии саней, главным образом, для того, чтобы получить благословение монаха, принадлежавшего к монастырю глубоко чтимого святого Александра Невского. Отец Филарет не отказывал в благословении, причём сообщил обступившим его крестьянам, что совершает путешествие на пользу святой Церкви, для чего ему нужна хорошая тройка, чтобы довезти до следующей станции. Обладатели лучших лошадей в Тосно тотчас предложили свои услуги для такой святой цели, так что монах серьёзно затруднялся, кому из них отдать предпочтение. Наконец, он решился приказать привести всех предложенных лошадей и выбрать самых сильных, успокоив мужиков, недовольных его предпочтением к другим, уверением, что их добрая воля — послужить делу Церкви — будет принята Господом Богом так же милостиво. Потом он велел приготовить для себя и своего спутника постели, приказав разбудить через три часа, чтобы снова продолжать путь на приготовленной уже тройке. В лучшей, хорошо вытопленной горнице были быстро постланы чудные, мягкие постели, причём мягкие шерстяные одеяла и шубы из медвежьего и лисьего меха дали нашим путникам полную возможность набраться новых сил к предстоявшему ещё путешествию.

Через несколько мгновений сон уже завладел ими, и по комнате разнеслось шумное дыхание отца Филарета. На его лице играла довольная улыбка — отражение спокойной совести, находящейся в мире с Богом и людьми.

Что касается Потёмкина, то он беспокойно метался, мимолётный румянец то вспыхивал, то исчезал на его лице, покрытом холодным потом; отрывистые звуки вырывались из его задыхавшейся груди; какие-то дикие видения вставали в душе его. Он то протягивал руку — и её мускулы напрягались, словно он размахивал мечом в жарком бою, то складывал руки — и на его лице явно отражалась унылая покорность или задушевное чувство. Один раз, когда перед его закрытыми глазами, казалось, особенно ясно вырисовался какой-то образ видений, из глубины его души вырвался едва уловимый, как дыхание, шёпот:

— Наперекор всему свету, наперекор небу и аду я добьюсь для тебя короны, Екатерина!

Никто не слышал этих слов, так как дверь горницы была плотно притворена, чтобы покой не был ничем нарушен; но, очевидно, образ, связанный с этими словами, по-видимому, исцелил взволнованную душу Потёмкина, наполнив её отрадой, — улыбка счастья озарила его черты. Потом его губы скривились гордой, повелительной усмешкой, дыхание стало ровнее, и скоро он погрузился в такой же мирный, глубокий сон, как и отец Филарет.

Ровно через три часа спящих разбудили; лошади и кучер, закутанный в свою лучшую шубу, в шапке с меховой опушкой, уже ждали. Хозяин харчевни не без помощи зажиточных жителей набил столько съестного и даже напитки в сани, что для самих монахов едва хватило места. Отец Филарет ещё раз осенил благословением хозяина и собравшихся проводить, теснившихся к нему, чтобы поцеловать руку или полу его одежды, а затем коренник тройки взял с места крупной рысью, обе пристяжные наддали коротким галопом, и сани снова, скрипя полозьями, полетели по снеговым полям.

Подобным же образом встречали путников во всех селениях, которые им пришлось проезжать по дороге на Москву: везде их угощали как могли лучше, обыватели собирались под крест отца Филарета, везде им предлагали на выбор лучших лошадей. И они мчались по накатанной дороге, блаженно закутавшись в шубы и погрузившись в сено, подкрепляясь от щедрости мирян, под душеспасительные речи отца Филарета, громкий голос которого далеко разносился по заснеженным полям. Причём благодарно откушавший кучер слушал с тем большим почтением и вниманием, чем меньше он понимал апокалипсический смысл услышанного. Но, несмотря на все старания Потёмкина, из почтенного отца Филарета нельзя было вытянуть ни одного слова относительно цели этого так внезапно предпринятого, такого быстрого и приятного во всех отношениях путешествия.

Всё дальше и дальше ехали они по Валдайским горам, где бури с севера, востока и запада устраивают свои свидания над застывшими озерками и реками. Останавливались после длинных переездов в тех харчевнях, где, по словам возницы, могли найти лошадей, отдыхали в течение нескольких часов и, пополнив запасы провизии, снова мчались наперегонки с ветром.

Наконец они достигли Москвы.

Отец Филарет приказал кучеру, богатому обывателю из последнего торгового села, где они останавливались, и который очень гордился, что везёт духовных особ, ехать на архиерейский двор.

Величественный, гордо выступавший монах был принят в доме высокопреосвященного с почтением и сердечно; его тотчас провели к архиерею, и с ним он имел долгий разговор. Затем оба приезжих потрапезовали вместе с братией чем Бог послал, а послал он столь же прекрасные блюда и напитки, как и в Александро-Невской лавре, при этом отец Филарет, конечно же, был средоточием общего внимания. После обеда им указали удобные кельи, в которых они в первый раз за всё время своего пути могли предаться спокойному и никем не тревожимому отдыху. Но уже рано утром следующего дня отец Филарет разбудил своего спутника и объявил ему, что они должны немедленно продолжить свой путь.

Большая корзина была вновь наполнена дорожными припасами, путешественники сели в сани — и скоро утренний звон колоколов Первопрестольной остался далеко позади.

Глава тридцать пятая

Ещё много дней ехали путники, делая лишь короткие передышки, по неоглядным снежным равнинам и наконец достигли Холмогор, незначительного городка в северной Архангельской губернии.

При въезде в город, на который Потёмкин взирал равнодушными глазами, сожалея о людях, принуждённых жить здесь, отец Филарет спросил у первого встречного, где ему найти майора Варягина.

Смущённый горожанин, покосившись на приезжих, ответил, что майор живёт на другом конце города, в том доме, который обнесён высокой каменной стеной, и что его можно тотчас найти, если поехать всё прямо, прямо, мимо рынка, мимо церкви, на противоположную сторону города. Сообщив это, горожанин почтительно поклонился, быстро отступил и исчез в дверях одного из ближайших домов. Собравшиеся кругом саней люди так же поспешили исчезнуть, так что кибитка очутилась одиноко стоящей посреди пустынной улицы.

Возница поехал в указанном направлении, мимо пустынной рыночной площади, мимо церкви, и скоро путешественники добрались до конца главной улицы.

За последними домами, уже на выезде, в чистом поле, виднелась большая, одинокая постройка, производившая совершенно определённое и очень унылое впечатление; кирпичная стена окружала обширный двор, по четырём углам поднимались сторожевые башни, что придавало строению вид крепости, причём последняя была приведена в боевую готовность, как будто в ожидании врага, который мог нагрянуть каждую минуту. Из-за стен выступали кое-где крутые крыши, с которых снег свалился под собственной тяжестью; единственный проход в стене запирали тяжёлые дубовые, обшитые железом ворота.

Возница остановил кибитку перед входом; отец Филарет вылез из саней и так как не нашёл нигде звонка, то принялся стучать в ворота своим увесистым кулаком.

Прошло несколько времени, в продолжение которого тишина нарушалась лишь фырканьем лошадей.

Наконец звякнул замок, и, громко скрипя, отворилась калитка на толстой железной цепи, но не настолько широко, чтобы пропустить объёмистую фигуру монаха.

В образовавшейся щели появился солдат, форму которого трудно было разглядеть из-за его огромной шубы. Меховая шапка надвинута была на самый лоб; на перевязи, поверх шубы, висел палаш; за поясом заткнуты пистолеты, а в руке он держал мушкет с примкнутым штыком, который направил из щели на прибывших. Он грозно спросил имя и хотя при виде духовных людей опустил свой штык, но цепи с двери не снял, дожидаясь ответа.

— Здесь живёт майор Варягин? — спросил отец Филарет со спокойной уверенностью и с таким видом, точно все эти затруднения нисколько не удивляли его, между тем как Потёмкин невольно с удивлением смотрел на стража, оставшегося нечувствительным к их духовному званию, которое до сих пор отворяло им все двери.

Солдат крикнул внутрь двора, передавая желание людей увидеть начальство, а затем остался спокойно стоять, равнодушно поглядывая из щели на ждавших пропуска приезжих. Минут через пять по снегу заскрипели шаги, постовой отступил в сторону, и в отверстии калитки появился человек лет пятидесяти, в наскоро накинутой шубе, из-под которой виднелся военный мундир. Его худощавое, бледное лицо было строго и угрюмо; седая щетина обрамляла рот и подбородок, острые серые глаза казались созданными для того, чтобы следить за пунктуальным исполнением служебной инструкции; на напудренной, по уставу, голове была белая медвежья шапка с металлической бляхой, с изображением пылающей гранаты под имперским двуглавым орлом.

Он окинул приехавших коротким взглядом и, не меняя ни на волос угрюмого и строгого выражения лица, спросил резким, отрывистым голосом:

— Я майор Варягин, которого вы спрашивали. Кто вы и что вам нужно?

— Кто я, — ответил отец Филарет, — вы, как православный, должны видеть по моей одежде, а нужно мне прежде всего, чтобы эту калитку отворили и я мог продолжать свой разговор с вами в более удобном месте, а не здесь, по колено в снегу, на ледяном сквозняке, который продувает меня насквозь через эту окаянную дверь.

— Сюда ни для кого нет пропуска, — возразил Варягин, — ни для кого! Особым приказом её величества нашей всемилостивейшей государыни мне запрещено открывать эти ворота; поэтому уходите и ищите себе приюта в городе. Жители его — набожные христиане и не откажут в гостеприимстве служителю Церкви.

Он быстро повернулся, намереваясь отойти от калитки, которую солдат уже приготовлялся снова запереть.

— Стой! Стой! — крикнул отец Филарет. — Погодите минутку! Надеюсь, вы сейчас иначе заговорите со мной! — После этого он засунул руку в складки своей одежды и вытащил из нагрудного кармана пакет, завёрнутый в грубый холст, с трудом развернул его озябшими пальцами и, вынув из него лист бумаги и протянув его через щель угрюмому майору, сказал: — Видите, вам придётся отворить дверь. Ну, поскорее, снимите же эту несчастную цепь, чтобы мы могли отдохнуть и погреться; я надеюсь, что у вас там разведён огонь?

Майор Варягин развернул бумагу и, пытливо всматриваясь, прочитал написанное, после чего, почтительно прикоснувшись губами к подписи императрицы, сказал:

— Действительно, это форменный указ её величества, повелевающий мне принять вас и вашего спутника в дом, предоставить вам полную свободу и оказать всевозможную поддержку.

При этих словах его ледяное лицо как будто оттаяло и в глазах промелькнул луч приязни. По его приказанию солдат снял цепь; калитка открылась, и отец Филарет, в сопровождении изумлённого Потёмкина, вошёл во двор.

— Ямщика и лошадей я не могу впустить, — сказал Варягин, ещё раз взглянув в бумагу, — так как в указе её величества упоминается только о двух монахах, предъявителях этой бумаги.

— Хорошо, — ответил отец Филарет, — но велите вынуть из саней мою корзину и внести к вам в дом... Поезжай, — сказал он кучеру, пока два солдата, призванные Варягиным, вытаскивали тяжёлую корзину, — постучись в первые ворота и скажи, что привёз сюда монаха из Александро-Невской лавры; тебя и твоих коней примут и позаботятся о тебе; а потом возвращайся домой!.. Да благословит Господь дом твой и ближних твоих!

Ямщик низко склонился под благословением и поспешил в город, бросив всё-таки любопытный взгляд во внутренность двора. Тяжёлая калитка тотчас захлопнулась.

В глубине двора возвышалось одноэтажное здание с дверью посредине и тремя окнами с каждой стороны. Направо тянулась длинная постройка, в которой караулка, а также казарма на целую роту; из её окон с любопытством выглядывали бородатые солдатские лица. С левой стороны здания, совсем близко от окружавшей двор стены, возвышалось такое же длинное и низкое строение, как и с правой; это были хозяйственные помещения, кухни и конюшня. Двор был вымощен; к каждому зданию вели с военной правильностью разметённые дорожки; у каждой двери стояли часовые в полном вооружении и в шубах.

Отец Филарет, бок о бок с майором Варягиным, перешёл двор, направляясь к главному зданию; Потёмкин следовал за ними со всё возраставшим изумлением, так как ему всё яснее представлялось, что это неприветливое место и было целью их такого поспешного, дальнего путешествия. Но он напрасно ломал голову, чтобы понять, какого рода важное поручение исполняли они оба.

Дверь дома отворилась, и из неё вышел слуга, по внешнему виду бывший военный; он почтительно поклонился духовным особам — гостям майора, и вошёл в другую дверь, находившуюся с правой стороны тех же сеней, вымощенных красным кирпичом. Вторая дверь была обита толстым железом и задвигалась тяжёлым засовом; коридор против входа выходил на маленький дворик, заключавшийся между задней стеной дома и окружавшим двор забором.

Майор ввёл гостей в жарко натопленную, уютную, но убранную с военной простотой комнату. Рядом с огромной изразцовой печью стояло высокое, обитое кожей кресло; остальное убранство горницы состояло из дубового стола, нескольких стульев, довольно грубо набросанной карты России, висевшей на выбеленной стене; двух так же грубо сделанных портретов, изображавших Петра Великого и Меншикова, и простого сколоченного из досок шкафа.

Варягин прежде всего открыл этот шкаф, вынул из него хлеб и соль и предложил эту незатейливую закуску новоприбывшим; затем он поставил на стол высокую глиняную кружку и несколько стаканов и, наполнив их водкой, чокнулся с обоими монахами за здравие императрицы Елизаветы Петровны. Исполнив эти обязанности хозяина и верноподданного, старый воин заговорил деловым тоном, не изменяя своей военной выправке:

— Её величество повелевает мне, достопочтенный батюшка, принять вас и вашего спутника как только возможно лучше и предоставить вам свободно сноситься с заключённым во всякое время дня и ночи. Следуя этому указу её величества, я прикажу отвести для вас две горницы по ту сторону дома, самые удобные, какие могу вам здесь предоставить; они соединяются с покоем узника. Я сам живу с этой стороны со своей единственной тринадцатилетней дочерью, с которой я ни за что не хотел расстаться, когда наша всемилостивейшая повелительница доверила мне эту должность; это дитя, вылитый портрет своей матери, умершей десять лет тому назад, — моя единственная радость на этом свете, — прибавил он мягко и грустно, в первый раз тепло посмотрев на монаха. — У меня есть старый слуга, а его жена прислуживает только нам и заключённому. Жизнь у нас тиха и однообразна; солдаты имеют право отлучаться очень редко и на короткое время; я сам почти никогда не покидаю своего поста. Вы же, конечно, вполне свободны уходить и возвращаться, когда вам угодно; часовой получит соответственное приказание... Позвольте же прежде всего показать вам ваше помещение.

— И велите поставить туда мою корзину, — сказал отец Филарет, — в ней священные книги; они всегда должны, быть у меня под рукой и необходимы мне для поучения и утверждения в вере несчастного юноши, которого государыня изволила поручить моему духовному надзору.

Майор Варягин вышел в коридор и приказал перенести только что внесённую туда корзину в две поместительные комнаты, убранные с такою же простотой, как его собственная; они находились в задней стороне дома, за тем покоем с железной дверью.

Отец Филарет одобрительно крякнул. В предложенных ему горницах были большие печи, шкафы, столы, стулья и по тому времени очень удобные и широкие постели.

Когда корзина была установлена в углу одной из комнат, Варягин, удостоверившись, что пламя в печах, затопленных солдатами, весело пылает, обратился к гостю:

— Угодно вам тотчас же посетить заключённого? Он уже отобедал и отдыхает. Должен сказать, что вид чужих людей волнует его, поэтому, может быть, лучше приготовить его к свиданию?

— Нет, всё-таки проведите нас к нему тотчас же, — возразил отец Филарет, — я хочу поскорее увидеть его и уяснить состояние его души, которую, по воле её величества, я должен укрепить в вере и направить к Богу.

— Так пойдёмте, — сказал майор с некоторой торжественностью.

Вынув ключ из нагрудного кармана мундира, он открыл им увесистый замок и медленно отворил тяжёлую дверь. Взорам вошедших представилась довольно большая комната, меблированная совершенно так же, как комната майора, с тою лишь разницей, что окна, обращённые во двор, были забраны толстыми железными решётками, ещё более сгущавшими вечерние сумерки.

На удобной, широкой постели лежал растянувшись стройный, высокий молодой человек. Его мягкое, по-детски нежное, совершенно безбородое лицо было редкой, правильной, благородной красоты: светло-русые волосы роскошными локонами обрамляли высокий белый лоб; густые, смело очерченные брови оттеняли закрытые глаза, почти срастаясь над тонко обрисованным, хотя и крупным носом; длинные шелковистые ресницы окаймляли опущенные веки; свежие, полные губы, полуоткрывшись, позволяли видеть ряд плотных, белых зубов. Кожа у юноши была белая и пушистая, как у молоденькой девушки; на щеках чуть горел румянец. Ему можно было дать не более шестнадцати лет.

На нём был короткий кафтан из тёмно-синего шёлка, отороченный собольим мехом; высокие сапоги из мягкой кожи обхватывали его красивые, стройные, мускулистые ноги.

Отец Филарет на мгновение остановился на пороге, за спиною Варягина, неслышными шагами вступившего в комнату; сложив руки, он с глубоким чувством смотрел на прекрасного юношу, лежавшего перед ним при умирающем свете сумерек, с головой, прислонённой к правой руке. Губы монаха шевелились, точно он творил молитву или благословлял его. Потёмкин грустно и растроганно смотрел на несчастного, только что вышедшего из детского возраста, но уже попавшего в заключение и осуждённого провести за этими железными решётками лучшую пору жизни.

В ту же минуту спящий с чуткостью узника почувствовал обращённые на него взгляды. Он открыл большие тёмно-голубые глаза, просиявшие тихим ласковым светом, с добродушной улыбкой взглянул на Варягина, но тут же его взгляд упал на двух стоявших за майором монахов, и на его лице отразился мгновенный ужас; глаза приняли дикое выражение — страха, смешанного с гневной угрозой; он стиснул зубы и, одним прыжком поднявшись с кровати, очутился посредине комнаты.

— Это что такое? — закричал он хриплым, чересчур громким голосом, расправляя руки и потрясая сжатыми кулаками, — Что это за люди? Чего им от меня нужно? Это разбойники, которые отняли меня у отца с матерью, у братьев и сестёр, а теперь пришли, чтобы разлучить меня с друзьями и опять куда-то тащить по снегу!.. Только это им не удастся! Я уже взрослый... Я стал выше и сильнее с тех пор, как они в последний раз напали на меня... Теперь я постою за себя... своими руками задушу того, кто сунется!

— Это друзья приехали к тебе, — возразил Варягин, не спуская своих ясных, строгих глаз с юноши, — это — друзья; они пришли к тебе с добром, их посылает тебе Господь.

— Кто может прийти ко мне с добром? — закричал юноша с пеной у рта. — Кто мне друг? Где Бог? Я больше не хочу слышать о Нём, потому что Он забыл меня, бедного!.. А ведь я так часто призывал Его в своём горе!.. Мне не нужны друзья, не нужно мне Бога!.. Я теперь довольно силён, смогу сам защитить себя! Вон!! Вон, говорю вам! — крикнул он, повелительно протягивая руку. — Ведь я император! Мне принадлежит русская корона... И меч, чтобы наказать всех этих преступников, восставших против своего государя, против помазанника Божия!

Он гордо выпрямился и стоял так властно и повелительно, точно говорил с высоты трона со своими подданными, точно войска стояли наготове, покорные манию его руки.

Потёмкин вытаращил глаза: его озарила внезапная догадка; он сложил на груди руки и низко поклонился этому юноше, осенённому блеском славы русских государей.

— Ты сумасшедший, глупые и преступные сказки помутили твой рассудок, — сказал майор Варягин, — и долготерпению государыни придёт конец, если ты будешь продолжать свои мятежные речи! Приветствуй с почтением этих благочестивых людей, которых Господь посылает тебе...

— Выслушай меня, Иван, сын мой, — начал отец Филарет, прячась за спину Варягина.

Но он не мог продолжать — юношей овладело бешенство; его лицо посинело от притока крови, на губах выступила пена.

— Твой сын?! — хрипло закричал он. — Ах ты, подлый разбойник! Да разве царь, помазанник Божий, может быть сыном жалкого раба, рождённого в прахе? Подойди! Ты должен поплатиться за свою дерзость!

Вдруг одним прыжком юноша с гибкостью тигра бросился на монаха и начал душить.

От неожиданного нападения отец Филарет пошатнулся. Но лишь на миг. Он обхватил своими лапищами руки безумного, напружинил грудь и все мускулы и, несмотря на дикое сопротивление, легко одолел его. Побеждённый принуждён был опуститься на колени и издавал невнятные, бессвязные звуки, глядя на своего укротителя с яростью и ужасом.

В этот момент раздался нежный серебристый голосок:

— Ваня, Ванечка! Что с тобою? Что ты делаешь?!

В комнату вбежала белокурая девочка, по росту и фигуре ещё дитя, но с серьёзным, недетским выражением глаз на бледном лице, выдающем её возраст.

Девушка поспешно склонилась над буйствующим, которого отец Филарет старался приклонить к земле, нежно провела рукой по его потному лбу:

— Что ты делаешь, дружок? Чего ты боишься, Ваня? Ведь я здесь, с тобой... Твоя Надежда!

Судорожное напряжение мышц ослабело. Он услышал голос и взглянул в светящиеся нежностью глаза девушки.

— Надежда здесь, со мною? — повторил несчастный машинально, как бы пробуждаясь от страшного сна, но затем снова перевёл взор на монаха, наклонившегося над ним, и, снова начиная дрожать, воскликнул: — Разбойники пришли и хотят увести меня от моих друзей, от Надежды, которая так мила и добра, которая любит меня и так хорошо умеет своей прохладной рукой охлаждать мою кипящую голову.

Девушка бросила испытующий взгляд на отца Филарета и Потёмкина, который молча стоял прижав руки к груди и с состраданием смотрел на узника.

— Нет, Ванечка, дружок мой, — сказала девушка, — это не разбойники. Они не хотят разлучить нас; взгляни на их одежду! Это благочестивые служители Церкви, такие же, как наш священник, который приходил навещать тебя.

— И который говорил мне об ужасах и муках ада? — воскликнул узник с содроганием. — Да за что же я должен мучиться в аду, после того как перенёс столько горя на земле?

— Не о муках ада я буду говорить тебе, мой сын, — произнёс отец Филарет с состраданием, с каким, быть может, впервые раздалась проповедь из его уст, — я пришёл к тебе, чтобы говорить о милости Божьей, которая изливается на несчастных и заключённых, освещая небесным светом самый глубокий мрак. Верь этой доброй девушке, я друг тебе и принёс тебе лишь радость.

— Слышишь, Ванюша? — сказала девушка, не переставая проводить рукою по его лбу.

Он потихоньку успокоился, и руки, которые отец Филарет выпустил из своих рук, бессильно опустились.

— Это моя дочь, — сказал майор Варягин. — Это дитя обладает какой-то чудодейственной силой; одна она в состоянии укротить буйную ярость узника, свидетелями которой вы только что были.

— Хорошо, хорошо, — сказал отец Филарет, — он убедится, что мы желаем ему только добра и явились сюда, чтобы увеличить число его друзей.

Молодой человек посмотрел на монаха просветляющимся взором и спросил:

— Надя, правда всё то, что вот он говорит? Он не разбойник, который хочет разлучить меня с тобою?

— Нет, дружок, нет, — ответила Надежда твёрдо и убеждённо, — он служитель Бога и не может лгать.

Пришедший в себя глубоко вздохнул, как бы освобождаясь от угнетавшей его тяжести.

— Надя, добрая ты моя, — тихо произнёс он, — ты всегда приносишь мне только радость и успокоение.

Далее силы стали покидать его, взор начал блуждать, и он схватил руки девушки, как бы ища поддержки.

— Ты должен успокоиться, уснуть, бедняжка, — сказала девушка, успокаивая его, как младенца. — Я буду с тобой.

Отец Филарет поддержал падающего, взял его на руки с лёгкостью, с какой нянька берёт младенца, и перенёс на постель.

— Надя, — шёпотом произнёс Иоанн Антонович, не открывая глаз, — Надя, где ты? Ты здесь, со мною?

— Я здесь, дружок, — ответила девушка, опускаясь на стул рядом с постелью и держа его за руку, — я здесь и не покину тебя. Спи спокойно! Я постерегу тебя и своею молитвою отгоню злых духов.

Кроткая улыбка заиграла на устах юноши, черты лица преобразились, он стал дышать ровно и наконец уснул.

— Теперь он будет спать несколько часов, — заметил майор Варягин, — так обыкновенно кончаются его припадки; надеюсь, что в дальнейшем при виде вас такое не повторится, впрочем, ручаться не могу. Пойдёмте пока ко мне. Разделите со мною трапезу, а моя дочь должна остаться здесь, при узнике, чтобы он не стал снова буянить, когда проснётся. Я принуждён запереть её, так как не имею права ни на минуту оставить дверь открытой; ведь я своей головой отвечаю за него. Впрочем, нам не грозит опасность, ангел-хранитель оберегает её и даёт силы укрощать злых духов, помрачающих ум несчастного.

Варягин любящим, благоговейным взглядом посмотрел на дочь, сидевшую у постели и тихо поглаживавшую руку спящего, а затем направился к двери, чтобы проводить посетителей в свою квартиру.

Отец Филарет подошёл к постели, простёр руку над спящим и осенил его крестным знамением. Потёмкин опустился на колени и поцеловал край одежды узника.

— Высокочтимый отче, — весь дрожа, обратился он к монаху, когда они переступили порог комнаты, — возможно ли?.. Неужели этот заключённый...

Отец Филарет тяжело опустил руку на плечо послушника и мрачно сказал:

— Молчи, сын мой! Бывают мысли, которые поражают как громом, лишь только уста произнесут их.

Оба покинули комнату; майор Варягин запер дверь на замок и сел с обоими духовными лицами за трапезу, приготовленную в его комнате старым слугою. Однако отец Филарет, по-видимому, утратил всё своё красноречие, а Потёмкин сидел бледный, погруженный в раздумья; так что Варягину в этот первый день мало пришлось поговорить с новыми обитателями его дома.

Глава тридцать шестая

В один из тех дней, когда весь двор был занят приготовлениями к постановке русского спектакля, а время близилось уже к полудню и повсюду царило оживление, по улицам то и дело мчались сани знатных господ, сопровождаемые форейторами и скороходами. В одном только доме государственного канцлера, графа Алексея Бестужева-Рюмина, царила глубокая тишина; решетчатые ворота были заперты, во дворе не видно было экипажей и лакеи не суетились. На правом крыле дома, где находились покои графини Бестужевой, занавеси были подняты и замечалось ещё какое-то движение, но на левом крыле, занимаемом лично государственным канцлером, не проявлялось ни малейших признаков жизни, вся эта часть казалась вымершей, хотя известно было, что граф находится в Петербурге и что за этими молчаливыми стенами идёт обычная жизнь, поставленная на «княжескую ногу».

Такая же картина представлялась и внутри покоев графа. Широкие коридоры были застланы толстыми коврами, скрадывавшими звуки шагов; тяжёлые портьеры висели на всех дверях и препятствовали проникновению звуков вовнутрь. Однако, несмотря на эти меры предосторожности и на то, что жилые комнаты канцлера находились позади целой анфилады комнат и окнами выходили в сад, — лакеям был дан строгий наказ держаться в двух больших комнатах и не появляться до тех пор, пока они не будут вызваны.

Личный камердинер графа, старый немец по имени Шмидт, находился в одной из внутренних передних, ведущих в личные апартаменты графа; там же, у дверей, находились два казака, неподвижных, как изваяния, и вооружённых с головы до ног. Этот почётный караул, назначенный из наиболее надёжных казаков царской гвардии, сменялся каждые шесть часов и сторожил великого канцлера днём и ночью, чтобы никто не мог проникнуть к нему. Такими чрезвычайными мерами предосторожности имелось в виду, с одной стороны, оградить графа от непокоя, а с другой — предупредить покушения политического свойства, игравшие в придворной жизни значительную роль.

Изнеженный утончённой роскошью, граф Бестужев питал глубокое отвращение ко всем неприятным впечатлениям, волнениям и напряжениям и старался по возможности оградить себя от них. В особенности же оберегал он свой сон и ещё более момент пробуждения. Как все люди с повышенной нервной чувствительностью, граф был особенно уязвим в момент перехода от сна к бодрствованию, подобно цветку, медленно и осторожно раскрывающемуся под влиянием лучей солнца. Малейшая неприятность в момент пробуждения могла вызвать в Бестужеве припадки бешеной злобы или глубочайшего отчаяния. С годами эта впечатлительность всё увеличивалась, и потому он так заботливо ограждал свой сон и своё пробуждение. Последнее было легко достижимо, так как императрица, встававшая за полдень, никогда не беспокоила его в эти часы, а все остальные люди, с которыми граф имел деловые сношения, должны были считаться с его причудами.

Старый камердинер сидел в кресле неподвижно, как восковая фигура; так же неподвижны были казаки у дверей, держа сабли наголо; в комнате слышалось только ровное дыхание трёх человек. Казалось, что та абсолютная тишина, которой иногда тщетно ищет истерзанная душа и которой нет нигде на всём земном шаре, притаилась здесь, в этом уголке. Вдруг раздался звон маленького серебряного колокольчика, прикреплённого близ двери и приводимого в движение тоненькой проволокой. Хотя этот звук неожиданно нарушил царившую здесь гробовую тишину, но никто из трёх присутствующих не сделал беспокойного движения; караульные остались по-прежнему неподвижны, ни один мускул не дрогнул у них, а камердинер хотя и поднялся тотчас же, но выражение его лица не изменилось, в движениях не было ни следа торопливости. Он дёрнул шнурок звонка, проведённого в крайние комнаты, давая этим знать, что князь проснулся, вследствие чего лакеи должны быть наготове, а повара должны приступать к приготовлению завтрака. Затем он отворил дверь, бесшумно вращавшуюся на петлях, прошёл через маленькую, изящно убранную гостиную, наполненную сокровищами старины, далее через круглую комнату-библиотеку, освещаемую одним большим окном-витражом со старинной живописью на стёклах. Наконец, Шмидт прошёл в светлый кабинет, посредине которого стоял огромный письменный стол, заваленный бумагами и документами, и, откинув портьеру, бесшумно открыл задвижную дверь, обитую сукном, за которой была вторая портьера, непосредственно примыкавшая к спальне государственного канцлера.

Камердинер бережно задвинул за собою дверь и плотно затянул портьеру, а затем вошёл в комнату, которая по своему убранству походила на храм, посвящённый богу сна — Морфею: стены обиты тяжёлой серой шёлковой материей, пол покрыт персидским ковром с рисунком в тёмных, густых тонах, на потолке — художественное изображение ночи — звёздное тёмно-синее небо, с которого на землю падали цветущие маки. У одной из стен этой просторной комнаты стояла огромных размеров деревянная резная кровать, украшенная рельефами из серебра. Кровать была со всех сторон скрыта пологом из бледно-голубого шёлка, образовывавшего подобие шатра. В некотором расстоянии от изголовья, на высокой серебряной подставке стояла лампа с круглым абажуром, распространявшая в комнате голубой свет, за которым наука признала способность благотворно действовать на людей с болезненными нервами. Неподалёку от кровати стоял стол с чёрной мраморной доской на серебряных львиных ногах; на нём находились массивный серебряный подсвечник с восемью свечами и несколько книг в изящных сафьяновых переплётах. В стене, противоположной кровати, была вделана большая изразцовая печка одинакового цвета с обивкой комнаты; топка производилась извне, и в комнате поддерживалась постоянная температура в шестнадцать градусов. Посередине печи находился камин, на чёрном мраморном карнизе которого стояли также два огромных серебряных подсвечника. Единственное большое окно в этой комнате было плотно закрыто ставнями и завешено занавесью такого же цвета, как обивка стен, благодаря чему оно не пропускало ни единого луча света. Низкие кресла и диваны, обитые той же серой шёлковой материей, довершали убранство комнаты.

Камердинер беззвучно скользил по ковру: взял из бронзовой золочёной корзинки, стоявшей рядом с камином, несколько кусочков душистого сандалового дерева и зажёг их, и вскоре затрещало яркое пламя; затем он зажёг все свечи на камине и на ночном столике, так что комната озарилась ярким светом; взял с одного из угловых столиков хрустальный графин и покропил содержащейся в нём жидкостью ковёр, от чего в комнате распространился тонкий, бодрящий аромат. Проделав всё это, старый камердинер так же бесшумно подошёл к кровати и широко раздвинул полог.

На груде подушек, в огромной кровати, где смело могли бы поместиться четыре человека, лежал государственный канцлер, в белой кружевной сорочке, сложив худые руки поверх одеяла, с белой повязкой на седой голове и бледным заострённым лицом, испещрённым морщинами; неподвижный, с закрытыми глазами, он казался покойником.

При шелесте раздвигаемого полога граф медленно открыл глаза и лежал некоторое время спокойно, обратив взор к потолку, затем медленно, как бы с трудом и болью, повернулся на бок и увидел пламя в камине и колеблющийся свет от свечей. Этот яркий свет, по-видимому, оживил Бестужева; его бледные, сжатые губы раскрылись, он улыбнулся и с удовольствием глубоко вздохнул.

— Который час, Шмидт? спросил он хриплым голосом по-немецки.

— Без десяти минут одиннадцать, ваше сиятельство! — ответил камердинер.

— Я хорошо спал, очень хорошо, — сказал граф, вытягиваясь. — Какая благодать такой сон! Ах, если бы и смерть, к которой мы приближаемся с каждым часом, — прибавил он со вздохом, — пришла в приятном забвении сна! Но я боюсь, что неумолимая старость лишит нас и этой последней радости жизни и что с жизнью придётся расстаться не в сладостном забвении, а в полном сознании и в мучительной борьбе!

Граф сделался угрюмым, и черты его лица опять приняли выражение вялого изнеможения.

— К чему такие грустные мысли, ваше сиятельство, — сказал камердинер почтительно, но вместе с тем с сознанием своих прав доверенного человека. — У вас ещё много лет впереди, и смерть ещё не скоро придёт за нами.

— Обман, мой друг, обман! — сказал граф, качая головой. — Как далека ни была бы смерть, а всё же мы приближаемся к ней с каждым нашим вздохом... На этом роковом пути нет возврата и, чем мы старше, тем идём всё быстрее, покоряясь неизбежной необходимости. Когда мы были в Ганновере, а потом в Англии, — продолжал он унылым тоном, — в то время, когда курфюрст Георг вступал на великобританский престол, как стремился я тогда вперёд всеми силами воли и ума, и не смея даже надеяться на свой теперешний успех! В то время я был ничто, но в моей груди жила надежда, теперь же во мне бьётся лишь слабое, усталое сердце. Надеяться мне больше не на что, достигать нечего; остаётся только оберегать от зависти людской то, что достигнуто, и на это приходится напрягать последние силы.

— А помните, ваше сиятельство, — сказал старик Шмидт, и его лицо оживилось, — как хорош© было, когда мы в Ганновере скакали через дубовый лес, чтобы поприветствовать прекрасных дам, или же когда мы в Англии охотились на лисиц, никогда не чувствуя ни утомления, ни тягости?

— Да, да, — сказал граф Бестужев, слабо улыбаясь, — тогда мы были молоды, а теперь мы состарились; тогда мы шли в гору собственными силами и желанием, а теперь нас тянет книзу неумолимый рок. Впрочем, всё равно, — прибавил он с философской рассудительностью, — мы не можем противиться непреложному закону природы, должны примириться с этим и стараться как можно дольше устоять против разрушительной силы времени. Дай мне капель, которые изобрёл мой брат; если это и не жизненный эликсир, избавляющий от смерти, то всё же он несколько подкрепляет разрушающий организм.

Камердинер взял со стола чёрный кожаный футляр, достал из него хрустальную склянку, налил из неё несколько золотистых капель в высокий бокал и разбавил водой, после чего пахучая жидкость приняла серебристо-серый цвет. Государственный канцлер осушил бокал залпом.

Эликсир, по-видимому, произвёл своё действие: черты лица Бестужева оживились, потухшие глаза заискрились, а на лице появилось его обычное хитрое выражение с лукавой, насмешливой улыбкой.

— Закажи мне завтрак, — сказал он, — я не хочу ничего тяжёлого, обременяющего желудок; в старости нужно питаться, не вводя в желудок излишней тяжести. Слушай меня хорошенько, — продолжал он после некоторого размышления, — мне прислали из Парижа рецепт от графа Сен-Жермена, я хочу его попробовать: нужно мелко истолочь жареную куропатку, полученное пюре разбавить бульоном и старой мадерой, вскипятить на сильном огне, осторожно выжать сок и на этом тщательно очищенном соке приготовить чашку наилучшего шоколада с ванилью, прибавив мелко истолчённого мускатного орешка и три зёрнышка белого перца. На всё это даю времени полчаса. Ну, а теперь подай мне мою частную корреспонденцию.

Камердинер принёс из кабинета большой портфель, наполненный нераспечатанными письмами, положил его на постель господина и затем быстро и бесшумно исчез, чтобы сообщить старшему повару приказание графа и рецепт напитка, изобретённого графом Сен-Жерменом.

Канцлер стал распечатывать одно письмо за другим, бегло просматривал их содержание и равнодушно бросал на пол; наконец одна маленькая записка привлекла его внимание и вызвала на его челе тень негодования.

«Воронцов сообщает мне, что сэр Чарлз Генбэри Уильямс приехал, — сказал он себе, сделав недовольное движение головою, — и настоятельно желает видеть меня, чтобы иметь возможность вручить императрице верительную грамоту одновременно с объявлением указа об отозвании Гью Диккенса. Я не подвинулся ни на шаг, императрица перестала говорить об английских договорах, а между тем для меня чрезвычайно важно довести дело до конца раньше, чем Диккенс покинет Петербург. Через него я получил обещания английского короля, а если он уедет до заключения договора, то в Лондоне будут считать себя свободными от уплаты. Сэр Уильямс — молодой, пылкий дипломат, привыкший идти к цели, невзирая на препятствия. Он может понравиться императрице и достигнуть цели помимо меня, а этого ни в каком случае не должно быть! Но как поступить? — он в волнении провёл рукою по лбу. — Ведь государыня недоступна. Шувалов употребил все старания, чтобы отклонить её от этого союза с Англией, столь необходимого для поправки моих расстроенных финансов. Нужно попытаться воздействовать на Петра Шувалова — он больше всех имеет влияние на своего двоюродного брата Ивана. Затем нужно подбить Репнина, чтобы он представил императрице этого юного голштинца Ревентлова. Если удастся вселить в неё хотя незначительную благосклонность к нему, то я стану хозяином положения и сумею использовать момент. Но на всё это требуется время... Я должен тем или иным способом добиться подписания трактата раньше, чем этот пылкий Уильямс передаст свои аккредитивные грамоты. — Подумав ещё немного, граф лукаво улыбнулся и сказал себе: — Я должен заболеть! Ведь в комнату больного нельзя врываться. Это игра — единственная привилегия старческого возраста. Мои врачи уверят английского посланника, что ко мне нельзя входить, и в Лондоне придётся подождать, пока медицинскому факультету удастся поднять на ноги немощного государственного канцлера России».

Бестужев обрадовался такому выходу, впрочем, не новому и уже часто выручавшему его в затруднительных случаях, а затем принялся читать прочие письма.

Так прошло несколько минут, как вдруг открылась потайная дверь, ведущая в уборную графа, и в комнату проскользнула фигура, вся закутанная в широкий бархатный плащ, с надвинутым на лицо капюшоном. Граф посмотрел на неё без удивления; очевидно, он был уверен, что этим путём не может проникнуть никакой назойливый посетитель. Ещё момент, — плащ был сброшен, и пред графом предстала молодая девушка в розовом шёлковом платье; она рассмеялась серебряным колокольчиком и сделала изящный пируэт. Это была восхитительная сильфида, стройная, изящная, лёгкая, как дуновение ветерка, её ноги едва касались земли; плечи и руки, казалось, были выточены из каррарского мрамора, а миловидное личико и большие чёрные глаза напоминали сказочных гурий, обитающих, по словам Магомета, в раю и поджидающих правоверных. Её волосы, слегка напудренные, спускались локонами вокруг лба и были связаны на затылке греческим узлом. Гибкая талия изгибалась, как тростинка на ветру, когда она, стоя на носке, наклонилась и простёрла руки к постели государственного канцлера. Только вызывающая улыбка и вздёрнутая верхняя губа, обнажавшая острые зубки, обличали что-то надменное, злое, демоническое.

— Ты здесь, Нинетта? — сказал канцлер по-французски, с лёгким оттенком неудовольствия в голосе, несколько смягчённым благосклонным взглядом, которым он посмотрел на очаровательное видение.

— Странное приветствие! — воскликнула девушка на чистейшем парижском диалекте и громко рассмеялась. Затем она подбежала к постели, забралась в кресло, стоявшее в ногах, и сказала обиженным тоном: — Зеркало говорит мне, что я прекрасна, очаровательна, и я охотно верю этому, так как, если бы то была неправда, я не имела бы счастья считаться возлюбленной моего канцлера, у которого такой изысканный вкус. Он не обратил бы внимания на бедную Нинетту Лангле, которая приехала в этот ледяной город в балете её величества императрицы показать искусство танца и заставить всех графинь и княгинь побледнеть от зависти, видя её изящество. И что же я вижу, — прибавила она с неподражаемой улыбкой. — Небывалый случай, чтобы появление молодой, красивой девушки, влекомой к своему другу чистым порывом сердца, было встречено такими словами, какие я только что слышала из уст вашего сиятельства, моего доброго покровителя.

— Ты услышала бы другие речи, дитя моё, — сказал граф полушутливо, полууныло, — если бы знала меня лет тридцать — сорок тому назад. Ты же отлично знаешь, что считаешься моей возлюбленной, из моего тщеславия или духа времени: чтобы про меня говорили, что моя подруга — самая красивая и самая изящная и что я легкомысленно провожу с ней время; а ведь между тем я серьёзно озабочен судьбами государства. Но я люблю смотреть на тебя и слушать твою болтовню; это напоминает мне мою весну, на пороге зимы...

Нинетта опустилась на колени у постели графа, своими нежными розовыми пальчиками охватила его бледную, вялую руку и, полузакрыв глаза, спросила:

— И это всё? Разве солнечный луч не может растопить снег, разве не появляются потом новые цветы? В таком случае я должна излить весь пыл моего сердца, чтобы снежный покров наконец растаял и проросли новые побеги.

Она склонила свою головку над руками графа и дохнула на них так горячо, что, казалось, действительно ледяной покров начинал таять и зима превращалась в цветущую весну.

В потухших глазах графа промелькнула шаловливая искорка, но затем его лицо болезненно передёрнулось, он высвободил руки и сказал:

— Сядь спокойно, Нинетта, вот там, на стуле, и расскажи мне что-нибудь, чтобы день начался весело. Расскажи, что делается в нашем заледенелом Петербурге; ведь я знаю, что от твоего всеведения не укроется ни один пикантный анекдот.

— Что мне рассказать? — возразила Нинетта, снова забираясь в кресло. — Мне скучно, мне грустно! Когда я дома, меня преследуют молодые люди, желая отвлечь меня от моего друга, которому я верна неизменно; а кроме молодых людей, меня преследуют ещё грубые, невежливые кредиторы со своими счетами. Когда же я прихожу к вам, моему милому другу, и хочу излить свою душу, вы говорите мне, что я пришла незваная. Разве я могу быть весела? Разве могу болтать?

Она опустила голову и кончиками пальцев провела по ресницам, как бы желая стереть слезинку.

Канцлер, вздохнув, произнёс:

— Тебя преследуют кредиторы? Как это возможно? Твоя касса недавно была значительно пополнена, и всё, что тебе необходимо, было доставлено.

— Что делать, дорогой, — сказала Нинетта, опершись руками на одеяло и чистосердечно, доверчиво, как дитя, глядя на графа, — жизнь так дорога, ужасно дорога; государыня очень скудно платит своим танцовщицам, бывает, что и вовсе не платит, а между тем мне постоянно нужны новые туалеты; ведь, чтобы нравиться вам, я должна быть красива. К тому же, — прибавила она задорным тоном, — я должна перещеголять всяких этих княгинь и герцогинь. Ах, как печально и унизительно, — продолжала она, досадливо топая ножкой, — что бессовестные поставщики осмеливаются возвышать голос в передней возлюбленной государственного канцлера! Этого не должно быть! Вы должны помочь мне в этом, дорогой друг. Если вы хотите, чтобы ваше солнышко всегда сияло, а ваша птичка была всегда весела, и пела, и не терпела голод и жажду.

— Терпеть голод? Это великолепное выражение! — сказал Бестужев, а затем серьёзно прибавил: — Ты должна вооружиться терпением, должна быть несколько бережливее. Ты знаешь, что я хотя и государственный канцлер, но так беден, что если вывернуть мои карманы, то и рубля не найдётся в них. У меня нет ничего, — прибавил он со вздохом, — и если бы не страх прогуляться в Сибирь, то кредиторы наводняли бы и мои передние. Но всё же я не отпущу тебя с пустыми руками, — сказал он, заметив, что Нинетта печально опустила головку. Он взял ларчик из чеканного серебра, стоявший среди книг на его ночном столе, открыл его и сказал: — Денег у меня нет, моя касса совершенно пуста, но ты можешь выбрать себе один из этих перстней; цена его будет вполне достаточной, чтобы удовлетворить твоих кредиторов.

Нинетта взяла в руки ларчик; в нём были разные перстни, которые граф, ложась спать, снимал с пальцев; все они были украшены великолепными рубинами и огромными солитерами чистейшей воды.

— Ах, какая красота! — воскликнула в ажиотации артистка. — Какая красота! — После этого она нанизала все кольца на свои пальчики, стараясь держать руки вверх, чтобы они не спадали, а затем, полюбовавшись игрою драгоценных камней, сняла их и опустила один за другим за вырез платья, причём воскликнула: — Перстни слишком хороши, чтобы можно было выбирать между ними; здесь, на груди у меня, они согреются и будут сиять ещё ярче. Благодарю вас, мой дорогой друг, тысячу раз благодарю! — сказала она и быстрым движением, наклоняясь к постели, стала покрывать поцелуями щёки и губы графа. — Однако что же мне делать с моими кредиторами? — сказала она немного спустя, снова съёжившись в кресле. — Я безумно люблю драгоценные камни и ни за что не расстанусь ни с одним из них, тем более что их носил мой возлюбленный. Нет, нет, это было бы преступлением; я смотрю на эти перстни, как на реликвии.

Граф попытался сделать суровое лицо, со вздохом поглядывая на опустошённый ларец; в то же время Нинетта, скрестив руки на груди, смотрела на него не то с вызовом, не то с мольбою, будучи уверена, что негодование, подымавшееся в его груди, не сорвётся с уст.

В этот момент отворилась дверь и своим обычным неслышным шагом вошёл старый камердинер Шмидт; на золочёном подносе он нёс большую чашку севрского фарфора, из которой распространялся сильный аромат. Присутствия Нинетты он, казалось, не замечал; он знал, что очаровательная подруга его барина всегда имела свободный доступ через потайной ход; к тому же он привык не видеть и не слышать того, что ему не полагалось слышать и видеть.

Когда он поставил поднос на ночной столик, граф приподнял голову и вдохнул пряный запах. Это отвлекло его от всех других мыслей, он поднёс чашку к губам, сначала попробовал, а затем медленными глотками выпил всё до дна, причём его лицо выражало полнейшее удовольствие.

— Действительно, — сказал он, приятно потягиваясь, — граф Сен-Жермен прав: напиток хорош. Скажи повару, что я доволен им, пусть сохранит рецепт в секрете.

— Но я хочу знать его, если это действительно что-нибудь необычное, — воскликнула Нинетта и, схватив чашку, допила последнюю каплю, — Великолепно, как вкусно! — сказала она. — Прикажите, мой друг, чтобы и мне сейчас же сделали такое питьё.

Камердинер вопросительно взглянул на барина.

— Хорошо! — сказал граф с улыбкой. — Я ни в чём не могу отказать этой маленькой плутовке.

Он с умилением глядел на красавицу, безжизненные черты его оживились, а бледные губы приобрели более яркую краску.

Нинетта с удивлением наблюдала за переменой.

— Напиток великолепен, — сказала она с очаровательной улыбкой, а затем обратилась к Шмидту: — Идите, идите и велите приготовить мне чашку такого же.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — сказал камердинер несколько нерешительно, — но осмелюсь доложить...

— В чём дело? — встрепенулся граф.

— В передней находится господин, который настоятельно желает проникнуть к вам, ваше сиятельство!

— Почему же не выгонят из дворца этого нахала? — гневно воскликнул граф.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — сказал камердинер, — господин, так настойчиво желающий говорить с вами, это сэр Чарлз Генбэри Уильямс, новый посланник его величества великобританского короля.

— Ах, — вздохнул граф Бестужев, — это именно то, чего я опасался! Его настойчивость вполне соответствует его нраву, как мне и описывали... Он прямо устремляется к цели и способен взломать дверь и растолкать моих казаков для того, чтобы проникнуть ко мне в кабинет. Но всё же это не привело бы ни к чему, — сказал он, с весёлой улыбкой потирая руки, — он увидел бы только человека больного, находящегося при смерти. Послушай, Шмидт, выйди к сэру Уильямсу и скажи ему, что я болен, что нельзя определить, как долго протянется внезапный припадок болезни. Затем пошли в Зимний дворец за доктором Бургавом и попроси его немедленно явиться ко мне, если он не занят у государыни. Доложи также графине, что я болен, но успокой её относительно рода моей болезни; она знает, что иногда мне бывает необходимо заболеть. Сэру Уильямсу передай моё глубочайшее извинение и попроси его обратиться к вице-канцлеру графу Воронцову, который в случае моей болезни исполняет мои обязанности, главное, убери его отсюда.

— Да, да, удалите его! — воскликнула танцовщица, нетерпеливо похлопывая руками. — Скажите этому надоедливому англичанину, что его сиятельство серьёзно болен и никого не принимают, кроме маленькой Нинетты, а затем закажите мне поскорее чашку шоколада, который я жду с нетерпением.

— Ты знаешь по-немецки? — с удивлением спросил граф, между тем как Шмидт вышел, чтобы исполнить приказания барина. — А я полагал, что, говоря со Шмидтом на его родном языке, я застрахован от твоего любопытства.

— Любопытства? — сказала Нинетта. — От такого друга, как я, у вас не должно быть тайн, это во-первых, а во-вторых, я принуждена учиться немецкому языку, на котором говорят везде в обществе; кроме того, — прибавила она, садясь на край постели, — немецкий язык нужен мне для того, чтобы отвадить всех назойливых поклонников, так как на изящном французском языке это выходит слишком мягко и вежливо. Вы сами знаете, что я отгоняю их всех, — продолжала Нинетта, взяв канцлера за руки и согревая их своим дыханием, — всех, всех, потому что хочу жить только для одного дорогого друга, которому принадлежит моё сердце.

Камердинер снова появился. Нинетта приподнялась, а граф воскликнул недовольным тоном:

— Ну, в чём дело? Неужели сэр Уильямс не разрешает мне болеть в столице русского государства, управление которым императрица доверила мне? Я мог бы дать ему возможность убедиться, что я властен запереть не только двери моего дома, но даже и границы Российской империи. Что у тебя там? — спросил он, взглянув на сложенную бумагу, которую камердинер держал на серебряном подносе.

— Ваше сиятельство, сэр Чарлз Генбэри Уильямс, — сказал старый Шмидт, — выражает глубочайшее соболезнование по поводу вашей болезни и поручил мне передать вам эту записку, которую он написал второпях и завернул в меню сегодняшнего обеда, только что присланное поваром.

Граф досадливо схватил бумагу, лежавшую на подносе, сорвал обложку и развернул записку, между тем как камердинер почтительно отошёл к дверям. То был английский банковый билет в тысячу фунтов стерлингов, и на его уголке карандашом было написано:

«Сэр Чарлз Генбэри Уильямс просит высокочтимого больного уделить ему несколько минут и постарается не утомлять его нервов».

Лицо графа Бестужева быстро изменилось, приняв более благосклонное выражение, а тон, которым он произнёс: «Однако какой он настойчивый!» — звучал мягче и менее досадливо.

У Нинетты засверкали глаза, когда она увидела банковый билет, выскользнувший из рук графа на одеяло, и она произнесла:

— Этот англичанин далеко не такой надоедливый, как мне казалось; я уступлю ему своё место на несколько минут, но ненадолго.

— Ответь сэру Уильямсу, — сказал канцлер своему камердинеру, неподвижно ждавшему у дверей, — что я попытаюсь сосредоточить мысли, рассеянные вследствие лихорадочного состояния, и приму его, извиняясь, что я в постели. Шоколад ты подашь мадемуазель Нинетте в уборную, где она будет так добра подождать немного.

Камердинер исчез.

— Небо милостиво к бедной маленькой Нинетте, — воскликнула танцовщица, быстро схватив банковый билет и опуская его за корсаж, где покоились перстни, — этим талисманом я разгоню всех кредиторов, которые мешают мне думать о моём возлюбленном и портят мне цвет лица, постоянно раздражая меня.

— Стой, — крикнул граф, на этот раз действительно недовольный, — это бесстыдство!..

— Бесстыдство? — тихо повторила Нинетта, опускаясь на колени. — Да разве может быть бесстыден солнечный луч, стремящийся проникнуть сквозь ледяной покров и облобызать цветы, пробивающиеся из согретой им земли!

Граф наклонился и, поцеловав её в лоб, сказал, тяжело дыша:

— Ты шалунья и отлично знаешь силу своих чар! Однако иди, иди, посланник его величества великобританского короля не должен застать здесь, у ложа бедного, умирающего канцлера, маленькую очаровательную плутовку, в которой всё дышит здоровьем и жизнью.

— Иду, — сказала Нинетта, — но буду считать минуты и напомню о себе, если аудиенция затянется слишком долго.

Она быстро вскочила и, бросая графу воздушный поцелуй, выпорхнула в потайную дверь близ камина, как раз в тот момент, когда камердинер приподнял портьеру из передней и пропустил посланника в спальню Бестужева.

Глава тридцать седьмая

Сэру Чарлзу Генбэри Уильямсу было на вид лет сорок; он был плотного телосложения, но вместе с тем ещё по-молодому гибок, с прекрасным цветом лица и резко выраженными чертами чистейшего англосакса. На нём был тёмно-синий шёлковый костюм с тончайшим шитьём из серебра, тщательно напудренные волосы спадали локонами и обрамляли высокий открытый лоб. Голубые глаза под светлыми ресницами и бровями отражали бурную внутреннюю жизнь и порою казались совершенно тёмными. Вокруг рта, сохранявшего постоянную вежливую улыбку, лежала несколько надменная и злобная складка, а сильно выдающийся подбородок свидетельствовал о непреклонной воле, пренебрегающей всеми препятствиями и затруднениями.

Уильямс поспешно приблизился к постели графа, сделал изящный, церемонный поклон, как будто приветствовал его в тронном зале, и заговорил вкрадчивым голосом на чистейшем французском языке, какой только когда-либо слышал канцлер из уст англичанина:

— Как я счастлив, что вы, ваше сиятельство, исполнили моё желание и позволили мне лицезреть вас, великого государственного деятеля, который, пользуясь своим выдающимся умом, правит и руководит обширным Российским государством, но имеет также решающее влияние на судьбы мира, чем приводит в восхищение все европейские кабинеты.

Откинувшись на подушки и закрывшись одеялом до самого подбородка, Бестужев возразил глухим, болезненным голосом:

— Крайне сожалею, что моё болезненное состояние, являющееся следствием моих преклонных лет, лишает меня возможности размышлять и говорить. Невзирая на мои многократные просьбы, её величество, моя всемилостивейшая повелительница, не пожелала освободить меня от тяжёлых обязанностей занимаемого мною поста, следовательно, приходится и ей быть снисходительной к промедлениям и задержкам в делах. Из вашей записки я усматриваю, — прибавил он, хитро прищуривая глаза, — что вы желаете сделать мне важные и спешные сообщения. Говорите, я постараюсь в уединении, на которое обрекает меня моя болезнь, обдумать всё, и если Провидение пошлёт мне восстановить силы и здоровье, то я сейчас же примусь за дело и постараюсь доказать его величеству, вашему всемилостивейшему королю, с какой готовностью и усердием я стремлюсь навстречу его желаниям.

— Прошу справедливости, ваше сиятельство, я ни единым словом не коснулся делового разговора, — воскликнул Уильямс, опускаясь в кресло подле постели канцлера. — Моим первейшим желанием было увидеть великого человека, на которого вся Европа взирает с благоговейным восхищением, и выразить ему глубочайшее соболезнование от моего имени и от имени его величества британского короля. Промедление в делах в данном случае едва ли может усилить наше чувство соболезнования, хотя, не скрою, мне очень желательно было бы как можно скорее засвидетельствовать и в деловых сношениях ту высокую степень признательности, которую питает король Англии к вам, ваше сиятельство... Тем не менее я тотчас удалюсь и буду терпеливо ждать вашего выздоровления. Вы поймёте меня, что в таких важных делах, как взаимоотношения Англии и России, я не решусь довериться ни графу Воронцову, который является лишь исполнителем ваших идей, ни генерал-адъютанту Ивану Ивановичу Шувалову, — прибавил он, бросая проницательный взгляд на канцлера, — который мог бы побудить её величество императрицу к решению, не соответствующему вашей высокой мудрости.

— Несомненно, несомненно! — сказал граф Бестужев, несколько приподняв голову над одеялом. — Вы совершенно правы; я ни в каком случае не желал бы, чтобы нити этого важного договора между двумя государствами попали в чьи-либо иные руки. Предварительные переговоры я уже вёл с мистером Гью Диккенсом и полагаю, что в основе они остались неизменными.

— Вполне, вполне! — ответил Уильямс. — Его величество король Англии придаёт большое значение как дружбе с Россией и союзу против врагов, к которым принадлежит прежде всего король Пруссии, так равно и вашему личному благорасположению; ведь ваши предусмотрительность и умелость стоят целой армии.

Государственный канцлер отбросил одеяло и приподнялся, его лицо заметно оживилось под благотворным воздействием шоколада, изобретённого графом Сен-Жерменом.

— Следовательно, вы полагаете, — сказал он, — что переговоры, которые я вёл с мистером Гью Диккенсом, и те указания, которые он мне сделал относительно дружественных намерений его величества короля, сохранятся в прежней силе и в дальнейшем?

— Это не только моё предположение, — со значением произнёс Уильямс, — но я даже имею предписание от его величества и от лорда Хольдернеса строго держаться того направления, какое приняли ваши переговоры с Гью Диккенсом. Лишь в одном пункте, — прибавил он, — мне поручено отступить.

— А именно? — спросил граф Бестужев, снова склоняя голову на подушки и слегка кашляя, как бы утомлённый разговором.

Уильямс ответил на это:

— По сообщениям сэра Гью Диккенса, деятельность которого я призван продолжать, кроме условий договора, который должен соединить обе державы в политическом отношении, была ещё речь о знаках уважения и признательности вам, ваше сиятельство, со стороны короля Англии после заключения договора. Эти знаки внимания могут заключаться в мелких дружеских услугах при затруднительных обстоятельствах, в какие часто попадают высокопоставленные особы, посвятившие своё время, мысли и силы высокому служению государства и не имеющие возможности заниматься низменными, будничными житейскими делами.

— Я припоминаю, — возразил граф Бестужев, — что мистер Гью Диккенс высказывался в таком смысле, и я, со своей стороны, охотнее всего принял бы такие дружеские услуги от представителя великого монарха, который является другом моей государыни и союзником моего отечества. Итак, по этому пункту ваши инструкции расходятся с инструкциями сэра Диккенса? — спросил он, с трудом сдерживая припадок кашля, а затем несколько сдержанным деловым тоном заметил: — Значит, придётся обосновать наше соглашение на иных началах.

— Ни в каком случае, — поспешно заметил Уильямс. — Я, должно быть, выразился неточно; мои инструкции нимало не расходятся с инструкциями мистера Диккенса, напротив, они дополняют и расширяют последние.

— Ах, вот что! — сказал граф Бестужев, заметно оживляясь. — Они дополняют последние? В таком случае прошу вас объясниться точнее; в столь важном деле необходимо высказаться открыто и вполне точно, — прибавил он откровенно.

Уильямс придвинул свой стул ближе к постели и, наклонясь к канцлеру, сказал:

— Сэр Диккенс представил вам возможность личных дружеских услуг его величества, моего короля, в том случае, если союзный договор будет заключён.

— Да, я припоминаю, — сказал граф Бестужев. — Однако сэр Диккенс знает, что промедление происходит не по моей вине.

— Мой всемилостивейший король, — продолжал английский посол, — хотя и заинтересован в скорейшем заключении союзного договора, но далеко не склонен ставить это обстоятельство в связь со своим милостивым благоволением к вам, ваше сиятельство, некогда оказавшему уже полезные услуги ганноверскому дому. Его величество твёрдо убеждён, что вы, граф, преисполнены помыслами, соответствующими его благопожеланиям, и приложите все старания, чтобы привести к осуществлению этот договор, основывая его на формальных и правовых взаимоотношениях обеих держав.

— Его величество король вполне верно оценивает моё глубокое расположение к нему, — сказал Бестужев. — Сэр Диккенс, наверное, сообщил вам, с какими трудностями мне приходится бороться и какие могущественные влияния приходится преодолевать.

— Король вполне осведомлён об этом, — сказал Уильямс, — и вместе с тем убеждён, что вы, ваше сиятельство, с большим успехом преодолеете все препятствия, если будете избавлены от всех забот и затруднений, о которых вы изволили с доверием сообщить сэру Диккенсу. Король приказал мне быть в вашем распоряжении в отношении устранения ваших затруднительных обстоятельств, причём я должен настоятельно просить вас, ваше сиятельство, принять это исключительно как знак дружбы со стороны его величества, независимо от каких бы то ни было политических соображений. Что касается дальнейшего, то немедленно по заключении союзного договора мой король постарается выразить свою благодарность в форме, соответствующей его высокому достоинству и положению, занимаемому вами, ваше сиятельство.

— Следовательно условия, заключённые с сэром Диккенсом, остаются на прежних основаниях? — сказал граф Бестужев с бодрым, уверенным выражением лица и с необычайной для больного лёгкостью поднялся на постели.

— На тех же основаниях, — подтвердил Уильямс, — но с единственным видоизменением, которого я только что имел честь коснуться. Во избежание каких бы то ни было недоразумений по этому пункту, я позволю себе от имени его величества, моего всемилостивейшего государя, передать вам доказательства его личного расположения и искреннего желания устранить от вас все заботы.

При этом посол вынул из своего бокового кармана небольшой бумажник из голубого бархата с тонким серебряным шитьём и передал его графу. Последний схватил бумажник с едва скрываемым нетерпением и как бы невзначай раскрыл его. Там лежали два аккуратно сложенных банковых билета, каждый по тысяче фунтов стерлингов.

Мимолётная улыбка промелькнула на губах канцлера, когда он опустил этот маленький бумажник в ларец, из которого Нинетта только что вынула все драгоценные перстни, а затем он, слегка наклоняя голову, произнёс:

— Прошу вас передать его величеству мою благосклонность; доказательство милостивого расположения ко мне его величества является для меня истинною помощью. Императрица платит мне всего семь тысяч рублей в год, — прибавил он, пожав плечами, — согласитесь, что трудно поддерживать соответствующее мне положение и приходится, — прибавил он со вздохом, — наносить ущерб имуществу, принадлежащему моей семье.

— Осмелюсь заметить, — поспешно вставил Уильямс, — что это лишь первое доказательство признательности моего государя; я убеждён, что его величество охотно предложит регулярным образом облегчать вас, ваше сиятельство, от повседневных забот, дабы вы имели возможность более свободно посвящать своё время ему и его правительству, которое в будущем должно вступить в тесное единение с Россией.

Граф Бестужев молча кивнул головой в знак согласия, а затем заговорил, уже совершенно отказавшись от своей роли слабого больного:

— Вам известно, сэр, что, идя навстречу желаниям его величества, равно как и истинным интересам императрицы Российской империи, я принуждён преодолевать значительные препятствия. Генерал-адъютант Иван Иванович Шувалов, через руки которого проходят все дела, настойчиво поддерживает французскую политику, и хотя у её величества императрицы слишком ясный ум для того, чтобы вполне склониться на сторону Франции, но...

— Всё это я знаю, — произнёс Уильямс, — но надеюсь, что совместным старанием мы преодолеем все эти препятствия. Прежде всего необходимо, чтобы я как можно скорее занял официальное положение и мог представить свои верительные грамоты; я убеждён, — прибавил он уверенным тоном, — что достаточно будет одной аудиенции, чтобы склонить её величество к решению. Моя просьба заключается прежде всего в том, чтобы добиться аудиенции как можно скорее...

Граф Бестужев посмотрел на самоуверенного дипломата с удивлением, и на его лице мелькнула лёгкая ироническая улыбка. По-видимому, он не разделял такой уверенности, но не выразил своего сомнения, а только после некоторого раздумья сказал:

— В этом-то и заключается затруднение! Впрочем, я попытаюсь сейчас же снова приняться за это дело.

Он потянул шнур звонка, прикреплённый у самой его постели.

Камердинер тотчас же появился в комнате.

— Волкова! С новыми депешами! — приказал государственный канцлер.

Через несколько минут из-за портьеры появился человек, одетый во всё чёрное. Желтоватая кожа его лица была похожа на пергамент; горбатый нос напоминал клюв хищной птицы; на тонких губах застыло выражение покорного послушания, и только маленькие тёмно-серые глаза, юркие и беспокойно выглядывавшие из-под густых нависших бровей, оживляли это лицо. Казалось, эти глаза обладали способностью проникать в душу и читать мысли раньше, чем они будут выражены словами.

Это был Волков, личный секретарь графа Бестужева; через его руки проходили все государственные дела и вся дипломатическая переписка; он пользовался безусловным доверием крайне осторожного графа.

Держа под мышкой большой кожаный портфель, Волков с низким поклоном подошёл к постели, как казалось, вовсе не замечая Уильямса.

— Я жду донесений из Лондона от князя Голицына, поступило таковое? — спросил канцлер.

— Да, поступило, ваше сиятельство, оно только что дешифрировано, — ответил Волков деловым тоном.

Он опустил руку в портфель и, не разыскивая, сразу достал и подал графу большой, наполовину исписанный лист бумаги с широкими полями, оставленными для заметок.

— Я догадываюсь, о чём пишет князь Голицын, — сказал Уильямс с улыбкой. — Лорд Холдернес, по всей вероятности, обратил его внимание на то, что Франция держит себя всё более и более вызывающе, так как в Версале убеждены, что король Пруссии начнёт раздоры с Австрией. В Лондоне опасаются, что мир продержится недолго и в скором времени разгорится общеевропейская война, последствием которой, если не удастся низвергнуть Францию и Пруссию, будет главенство этих двух держав на европейском континенте. Англия может благодаря своему неприкосновенному морскому положению сохранять некоторое спокойствие, но Россия окажется тогда совершенно изолированной и будет устранена от всякого влияния на европейские дела.

— Совершенно верно, — сказал Волков, не обращая своего взора на сэра Уильямса, — в точности содержание донесения.

— Это может произвести впечатление на императрицу, — произнёс граф Бестужев.

— Тем более, — заметил Уильямс, — если вы, ваше сиятельство, соблаговолите сделать на полях заметки, которые я, с вашего разрешения, позволю себе представить на ваше мудрое усмотрение.

— Говорите, сэр! — сказал граф Бестужев. — А вы, Волков, — обратился он к своему секретарю, — запишите замечания господина посланника.

Волков вынул из кармана записную книжку, сел на стул, положил на колени свой портфель и лишь тогда впервые выжидательно взглянул на Уильямса.

— Я просил бы вас, ваше сиятельство, — сказал посланник, — обратить внимание императрицы на то, что мир в Европе поддерживается в настоящее время лишь страхом в Версале и в Сан-Суси перед Россией, которая своим вмешательством могла бы побудить Францию и Пруссию к большей сдержанности; между тем позже, когда Австрия будет низвергнута, не будет необходимости считаться с Россией. Как только станет известно, что переговоры относительно союза Англии с Россией прекратились, страх исчезнет и возгорится мировая война, беды которой неисчислимы и последствия которой будут чувствительнее всего для России. Во власти её величества, вашей императрицы, водворить мир в Европе при помощи прочного союза с Англией; одним росчерком пера её величество могла бы достичь большего успеха, нежели многими сражениями, и какую славу стяжала бы она, какую благодарность народов заслужила бы, достигнув великой цели столь незначительными средствами!..

— Прекрасно! — воскликнул канцлер. — Запишите, Волков, всё это на полях, как моё мнение, и подложите мне к подписи. Сегодня же отправьте это в кабинет императрицы; я знаю, она читает донесения дипломатов, потому что интересуется придворной жизнью, между тем как подробные изложения она едва удостаивает взгляда. Прочтя это донесение, она прочтёт и мои замечания, которые наверное произведут на неё впечатление.

Волков удалился, чтобы исполнить приказание графа.

Бестужев закрыл глаза и, подумав немного, произнёс:

— Моё правило: никогда не идти только одним путём к цели, которой добиваешься. Подождём, каковы будут результаты этого известия. Но я хотел бы преподать вам ещё один совет. Мы с вами союзники, и я считаю своей обязанностью познакомить вас со здешним двором. При дворе есть особа, которая силою ума, воли и тонкою наблюдательностью превосходит здесь всех, даже меня; этой особе принадлежит будущее, и с нею вы должны вступить в союз.

— Кто же эта особа? — спросил Уильямс с удивлением.

— Великая княгиня Екатерина Алексеевна, — ответил Бестужев.

Недоверчивая улыбка мелькнула на лице английского дипломата, и он возразил:

— О её высочестве мало говорят при европейских дворах; она не имеет влияния на своего супруга, будущего императора.

— Она будет иметь влияние, — сказал Бестужев, — как только пожелает этого; у неё мужские ум и воля, и женские хитрость и ловкость. Я зорко слежу за нею; у неё убедительная, редкая способность притворства, какая только может быть у очень даровитых людей. Она умеет скрывать свой ум, казаться безучастной, поверхностной, даже глупой, но она мгновенно сбросит маску, и, уверяю вас, — прибавил граф совсем тихо, — она будет со временем править Россией. Её супруг будет императором; он должен быть им, я всё сделаю для этого; если его место освободится раньше времени, то Россия может стать игрушкой в руках честолюбивых искателей приключений и жертвой кровавых междоусобных войн. Но царствовать будет она, Екатерина Алексеевна; её супругу придётся или подчиниться ей, иди... — он не докончил, как бы боясь громко произнести свою мысль. Наконец он снова заговорил: — Я полагаю, великой княгине известно моё мнение; у нас обоих правило говорить как можно меньше; при дворе в политических делах нужно уметь понимать без слов, а у кого нет этой способности, тому не поможет никакое красноречие. Великой княгине нужны ловкие и энергичные друзья; она бедна, — прибавил граф со своеобразным ударением, — и настолько стеснена в средствах, что поверить трудно. Это возможно только здесь, где весь блеск, всё богатство, все почести сосредоточиваются лишь в одном фокусе. Пойдите к великой княгине; она поймёт, как важно для неё приобрести расположение короля Англии и поддержку его посланника; её изобретательный ум скорее меня найдёт способ открыть вам доступ к императрице.

Уильямс прислушивался к словам Бестужева с напряжённым вниманием.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — сказал он, — в лабиринтах двора достаточно найти конец тонкой ниточки, чтобы прийти к цели, и я надеюсь, что мне удастся идти по следам той нити, которую вы мне дали. Я верю, когда мне говорят о влиянии женщин; я приобрёл некоторую опытность при дворах в Версале и в Дрездене, — заметил он с улыбкой. — Где оружие недействительно, там умеют действовать женщины; их влияние скрыто от глаз, оно прячется в цветах и в складках портьеры.

Со стороны камина послышался лёгкий скрип и своеобразный звук, похожий на кашель или сдержанный смех, а складки серой шёлковой обивки зашевелились, как бы от дуновения ветра. Уильямс остановился удивлённый и, невольно следя за взглядом графа, заметил, что тот с выражением досады и некоторого смущения посмотрел в ту сторону, откуда слышался шум. Едва заметная мимолётная улыбка скользнула по лицу английского дипломата, но, сделав вид, что он не заметил смущения канцлера, он продолжил:

— Но как мог бы я попасть к её высочеству? Ведь я не имею права входа во дворец, раньше чем получу первую аудиенцию, а ведь её-то я и должен добиться через её высочество.

— Я извещу об этом Николая Васильевича Репнина, и он устроит вам доступ к её высочеству; но, само собою разумеется, вы не должны явиться туда как посланник его величества короля великобританского и как преемник сэра Диккенса.

— Это не представляет затруднения, — заметил Уильямс. — Ведь пока я не передам своей верительной грамоты, я ещё не посланник и имею право явиться в каком угодно виде и под каким угодно именем.

— Итак, мы поняли друг друга, — сказал граф Бестужев, — наш союз заключён; надеюсь, что засим последует и союз Англии с Россией.

— И этот союз, — сказал Уильямс, поднимаясь, — вызовет благодарность вашей императрицы, равно как и благодарность моего короля и моего народа, а также принесёт вам, ваше сиятельство, славу.

Посланник сделал такой же грациозный, церемонный поклон, как и при своём появлении, и бесшумно исчез за портьерой, приподняв последнюю точно так, как то делал камердинер Шмидт.

Граф полежал ещё несколько минут, весело улыбаясь; его лицо прояснилось, морщины разгладились, глаза блестели. Затем он позвонил и сказал вошедшему камердинеру:

— Я хочу встать! Когда придёт Бургав, скажи ему, что мне значительно лучше. Я жду хорошего обеда, самого лучшего, какой только может приготовить повар; нужно пригласить Николая Васильевича Репнина, княгиню Гагарину и графа Апраксина.

Старик Шмидт молча поклонился, подал графу широкий голубой бархатный халат, подбитый белым шёлком, снял с головы ночную повязку и перевязал на затылке его седые, но ещё густые волосы; затем принёс изящные жёлтые сафьяновые туфли на красных каблуках. В таком виде граф сразу помолодел на десять лет и нисколько не был похож на того хилого старика, каким он казался в момент пробуждения.

— Я позову тебя после того, как приму ванну, — сказал он Шмидту и быстро направился к потайной двери у камина, отодвинул шёлковую обивку и прошёл в уборную.

Глава тридцать восьмая

В маленьком домике в Холмогорах, где до сих пор слышались только слова военной команды майора Варягина и повторявшееся через известные промежутки времени неистовство заключённого, перемежаемое тихими разговорами, которые вёл Иоанн Антонович с дочерью Варягина Надеждой, началась другая жизнь.

По-прежнему их времяпрепровождение большей частью заключалось в том, что Надежда сидела около вытянувшегося на постели узника, держала его руку в своей и смотрела ему в глаза; они беспокойно сверкали, и их дикий, то полный отчаяния и вопроса, то упрямо угрожающий взгляд становился всё спокойнее и мягче под влиянием тех таинственных чар, которым было наполнено её присутствие. Иногда она рассказывала ему о древних русских царях, которые смело бросались во главе дружин к границам государства, чтобы отразить врагов и вернуться со славой и богатой добычей. Тогда узник вскакивал, настораживался, простирал кверху руку, словно его пальцы стискивали рукоять меча, словно его ухо слышало бряцанье вражеского оружия, словно его воспалённый взгляд видел перед собою послушные и жаждущие боя дружины. Но вскоре он снова падал на постель, стонал и плакал или бросался на окно и в диком порыве принимался трясти решётку. Поэтому Надежда предпочитала рассказывать ему поэтичные кроткие сказки и предания. Узник тихо и ласково внимал её словам — такие рассказы, казалось, успокаивали его. Радостная надежда загоралась в его взоре, когда девушка мягким, чистым голосом рассказывала ему о чудесах святых. Дослушав сказание до конца, Иоанн Антонович скорбно и боязливо спрашивал, почему же ни один из этих добрых и могущественных святых не снизойдёт к нему в темницу, чтобы разломать перекладины решёток и вывести его на свежий воздух и солнечный свет, достигавший его глаз только в виде робкого луча. Когда же Надежда утешала его, говоря, что святые вспомнят и о нём, что их взоры видят его мучения, но всякому страдальцу надо пройти положенный ему искус, а нетерпение может только рассердить их, и необходимо в благочестивой покорности ожидать их милости, то Иоанн Антонович взглядывал на нежную фигуру и озарённое детской, наивной верой лицо своей подруги, погружался в глубокую задумчивость и наконец говорил:

— Да, да, я верю этому... Они придут!.. Ведь ты из их числа, ты снизошла на землю для того, чтобы подвергнуть меня испытанию, а потом ты выведешь меня в лес... А в лесу я хотел бы поселиться с тобой, Надежда... Я стал бы молиться и делать всё, что ты прикажешь мне, если только ты снова примешь свой небесный облик... За это я не потребовал бы ничего, кроме возможности жить и дышать в тени деревьев, вдали от людей, которые сделали мне так много зла и заперли меня в этом каземате.

При этих словах Надежда вспыхивала от смущенья и запрещала ему так богохульствовать, убеждая, что она далеко не святая, а самое обыкновенное земное существо. Но Иоанн Антонович только качал головой в ответ, и его взгляды и улыбки ясно доказывали, что все эти уверения не способны разрушить его спасительную надежду.

Тем не менее круг благочестивых сказаний и сказок был ограничен, потому что бедная Надежда провела всю свою жизнь с самого раннего детства в полном одиночестве и могла для утешения и одобрения своего друга пересказать только то, что когда-то слышала сама от старой няньки, на руках которой выросла — по старорусскому обычаю майор Варягин не требовал от воспитания девушки ничего, кроме беглого чтения молитв. Таким образом, богатый, изощрённый одинокими думами полёт её фантазии должен был оперировать скудным материалом детских воспоминаний, который, однако, ей удавалось приукрасить поэтическим вымыслом, и в её передаче подвиги героев и деяния святых получали новую, своеобразную красоту и великолепие.

С появлением отца Филарета и Потёмкина спокойное однообразие дома преобразилось. Отец Филарет вскоре справился с тем потрясающим впечатлением, которое произвела на него первая встреча с узником, и к нему снова вернулась обычная твёрдость духа. В глазах Варягина, солдат и прочих обитателей дома он был удостоен особенного уважения и почтения, как ввиду своего духовного сана, так и ввиду императорского указа, доставившего ему доступ сюда и облекавшего такими полномочиями, которых до сих пор не давалось ещё никому и никогда. Но к почтению, которым он был обязан своему одеянию и благоволению, проявленному к нему императрицей, прибавлялась ещё и сила личного очарования, внушаемая решительно всем. За столом он вёл возвышенные, благочестивые, но неизменно пересыпанные шутками и весёлыми остротами речи. Это доставляло большое удовольствие майору Варягину, так как заставляло застывшего в однообразии повседневности служаку переживать минуты давно забытого застольного веселья. И часы обеда были ему тем приятнее, что он проводил их в обществе благочестивого и взысканного доверием самой императрицы священнослужителя, причём он был избавлен от всяких укоров совести и боязни упущений по службе, если засиживался за столом лишний часочек.

Колоссальный аппетит, обнаруживаемый отцом Филаретом снискал ему благоволение и благоговейное уважение старой служанки Варягиных; она была просто счастлива, когда полные блюда яств возвращались в кухню опустошёнными, служа полным доказательством того, какую честь отдали её поварскому искусству.

Любовь солдат отец Филарет завоевал ещё более убедительными проповедями и ещё более грубоватыми шутками, чем те, которыми уснащал застольные речи у их командира. Кроме того, он доказал им, что, несмотря на своё монашеское одеяние, он отлично понимал и их ремесло: отец Филарет заставлял их проделывать во дворе разные сложные упражнения и эволюции, и когда был доволен их усердием, то просил майора Варягина выдать им лишний рацион водки. Таким образом, и у этих грубых и добродушных детей народа, которые ради охраны узника жили здесь сами настоящими узниками, отец Филарет также завоевал искреннюю любовь и симпатию.

Но счастливее всех от присутствия отца Филарета был сам узник, который уже через несколько дней совершенно избавился от первоначального чувства недоверия. Приказ императрицы обеспечивал монаху неограниченный доступ в любое время к узнику и предписывал майору Варягину в отношении доверенного его охране юноши следовать указаниям монаха и оказывать всякие послабления и льготы, какие отец Филарет признал бы полезными.

В силу этих полномочий, которым майор повиновался с тем большим удовольствием, что сам сочувствовал печальной судьбе привязавшегося к его дочери юноши, отец Филарет не только сам ходил без помехи в комнату узника, но и настоятельно потребовал, чтобы ради восстановления пошатнувшегося здоровья юношу ежедневно выводили гулять на свежий воздух. Поэтому был назначен определённый час, когда Иоанн Антонович мог гулять в лучах полуденного солнца по замкнутому со всех сторон двору.

Даже больше — отец Филарет настоял на том, чтобы узник принимал участие в военных упражнениях солдат, и собственноручно сделал из дерева два деревянных палаша, на которых Иоанн Антонович регулярно стал обучаться фехтованию. Во время этих упражнений отец Филарет являлся столь же неутомимым, как и знающим учителем, а Потёмкин должен был, по его приказанию, фигурировать в качестве противника узника.

Полная своеобразной прелести картина представлялась, когда в потоках полуденного солнца на чисто выметенном дворе оба красивых и в то же время совершенно непохожих друг на друга молодых человека становились в позиции друг против друга и принимались фехтовать, тогда как отец Филарет, стоя около, внимательно следил за наносимыми и отражаемыми ударами и то хвалил, то порицал тот или иной выпад или вольт. Вдали тесным кольцом толпились солдаты, жадно следившие за поединком. Несчастный император стоял с пылающими щеками и дерзостным взором; в эти моменты он становился похож на молодого степного коня, не ведающего поводьев и удил: он бурно нападал на противника и зачастую вызывал порицание отца Филарета неправильными выпадами. Потёмкин, одетый в чёрный подрясник послушника, подвёрнутый им до колен, весь как-то подбирался. Его гибкая, кошачья фигура и ещё более бледневшее лицо тоже говорили о наслаждении боем. Он следил за каждым движением своего противника и ловким поворотом кисти парировал самые страшные удары, не моргнув глазом и не отступая ни на шаг с позиции. С мужеством и неутомимостью юности оба они вели свой бой на безопасном оружии, словно это было сражение не на жизнь, а на смерть; в обоих горел равный воинственный пыл, сдерживаемый у одного — теснотой тюремной камеры, у другого — ритуалом скучной монастырской жизни.

До сих пор солдаты, расквартированные в соседних с домом казармах, никогда ещё не видали узника и, судя по дикому рычанию и воплям, доносившимся из его комнаты, считали его одичавшим и опасным человеком. Но, видя, как он красив, ловок и покорен, они полюбили его; когда он выходил на двор, солдаты приветствовали его радостными возгласами, а он отвечал на эти приветствия таким гордым, снисходительным, царственным мановением руки.

И в такие моменты майор Варягин озабоченно задумывался над послаблениями и вольностями, допущенными по требованию отца Филарета, и со страхом поглядывал на бородатых солдат, которые с восторженными взглядами впивались в лицо красивого юноши. Варягин боялся, что с уст Иоанна Антоновича сорвётся какое-нибудь неосторожное слово, и старый вояка хватался за меч, чтобы с оружием в руках, предупредить всякую опасность.

В долгие вечера отец Филарет приказывал ярко освещать камеру узника, часами просиживал наедине с молодым человеком и старался определить, насколько велики благоприобретенные познания и прирождённые способности Иоанна Антоновича; ему не трудно было убедиться, что первые настолько же ограничены, насколько вторые блестящи.

У молодого человека были самые примитивные понятия о религии; мир и жизнь людей за стенами его тюрьмы были совершенно чужды ему; это была душа шестилетнего мальчика в теле юноши, потрясаемом всеми дикими страстями пробуждающейся половой зрелости, которая вызывала в нём самые страшные припадки и взрывы ярости, тем более сильной, чем уже и ограниченнее было его миропонимание.

Отец Филарет, отличавшийся острым и ясным умом, ревностно и с полным успехом посвятил несчастного узника в две области, которые прежде были совершенно чужды ему. Прежде всего он занялся с ним учением православной Церкви, а затем — русской историей.

Иоанн Антонович был столь же вдумчивым и внимательным, как и легко схватывающим учеником, и от него не ускользало ничего из того, что отец Филарет рассказывал ему с увлекательным красноречием то в виде эпических повествований, то в форме вопросов и ответов.

Как сверкали глаза, как пылали щёки, когда Иоанн Антонович внимал рассказам монаха! Зачастую при каком-нибудь выдающемся эпизоде русской старины юноша вскакивал с места и принимался бурно ходить взад и вперёд по комнате, умоляя монаха не прерывать рассказа. Нередко он подходил вплотную к отцу Филарету и смотрел на него не отрываясь, причём его губы дрожали, словно собираясь выразить какую-то затаённую мысль или вопрос, глубоко запавший ему в душу, но затем он снова боязливо потуплял взор и садился на место, молчаливо внимая рассказу.

Когда кончались часы уроков, отец Филарет звал в комнату Потёмкина и Надежду. Он отыскал где-то в доме шахматную доску, сам вырезал грубые шахматные фигуры, и нетребовательный, радостно встречавший каждое удовольствие и развлечение узник углублялся в эту игру, с различными фигурами которой монах связывал картинные примеры из человеческой жизни. Кроме того, отец Филарет умел постоянно поддерживать интересный разговор, во время которого частью рассказами, частью ответами на вопросы обоих выросших в одиночестве детей искусно затрагивал и объяснял всевозможные стороны жизни, оставшиеся до сих пор чуждыми и неизвестными им. Таким образом, Иоанн Антонович, жадно впитывавший в себя все эти новые мысли и восприятия, вскоре без всякого регулярного учения получил ясное и живое представление о житейской суете, о жизни больших городов, о столице Петербурге, о дворе императрицы, о море и кораблях, о церквах с их возжжёнными свечами и облаками ладана, о блестящем параде гвардейских полков. Комната, которая прежде была крайне мрачной и печальной, теперь превратилась в средоточие дружеских разговоров и веселья, так что и сам майор Варягин охотно присоединялся к маленькому кружку слушателей, радостно собиравшемуся вокруг монаха; хотя он и был неограниченным повелителем в том узеньком царстве, в котором он жил много лет, сторожа узника, но по отношению к внешнему миру он и сам был не более чем узником; и когда отец Филарет заставлял оживать в его душе красочные воспоминания, жившие до того бледными, тусклыми тенями, то Варягину начинало казаться, будто и его овевает горячее дыхание быстро бегущей жизни.

В одном только пункте старый солдат оказывался непоколебимым: он не соглашался, чтобы узник принимал участие в его трапезах, а непосредственно перед тем, как сесть с отцом Филаретом за стол, собственноручно запирал бедного Иоанна Антоновича тяжёлым замком.

— Я отвечаю за него своей головой, — сказал майор на просьбы монаха и дочери не делать этого, — и, пока сижу за столом и наслаждаюсь как едой и питьём, так и вашим умным и весёлым разговором, хочу быть избавленным от тяжёлой ответственности и не следить за узником, от которого зависит моя жизнь; только ключ от его камеры, который я могу нащупать в своём кармане, может дать мне покой и уверенность и обеспечить спокойное наслаждение трапезой.

Отец Филарет, уже добившийся многого для облегчения участи узника, не настаивал на этом пункте и удовольствовался тем, что присутствовал при обеде узника, составляя ему компанию (обед у майора происходил несколько позже).

Все эти перемены в режиме произвели на узника глубокое и благоприятное впечатление. Он с неограниченным доверием и почти с обожествлением смотрел на монаха, который уже с первого момента встречи дал ему почувствовать колоссальный перевес в физической силе, но был тем не менее столь добрым и мягким, что оказал ему массу благодеяний и превратил его существование, по сравнению с прежним, в какой-то земной рай. Поэтому он не только слепо повиновался малейшему слову или намёку монаха, но относился к нему с большим доверием, чем к кому-либо из окружающих; взрывы дикой ярости теперь исчезли совершенно, а если иногда в нём и вспыхивал огонь гнева, то достаточно было единственного взгляда отца Филарета, чтобы Иоанн Антонович снова становился тихим и покорным.

Надежда с глубокой радостью наблюдала за благодетельной переменой в своём друге и тоже всё более и более проникалась глубоким, искренним обожанием к монаху, который вскоре стал самой центральной фигурой во всём доме. По его указаниям делалось всё, и его слова находили повиновение решительно во всех и в каждом.

Казалось, что и Потёмкин тоже чувствовал себя счастливым; хотя иногда его взгляды склонялись долу в мрачном раздумье или мечтательно-скорбном вздымались горе, но его бледные щеки порозовели, и он шагал с ещё более гордым видом в своём послушническом одеянии, которому придал почти воинственный вид.

Среди унтер-офицеров охранной роты — согласно специальному приказу императрицы, в этой роте вообще не было офицеров, кроме майора Варягина, — Потёмкин встретил старого ветерана, участвовавшего в петровских походах и битвах под Нарвой и Полтавой. Этот старый солдат, которого звали Вячеславом Михайловичем Полозковым, рассказывал юному послушнику различные истории о великом императоре, о переходах и лагерях, о кровавых боях против закованных в сталь латников Карла XII и против стремительно, словно адские духи, нёсшихся турецких полчищ.

Почти всё свободное время Потёмкин проводил в казарменной комнатке ветерана. Он с таким же напряжением, с такими же пламенными взглядами, с такою же вздымавшейся от волнения грудью слушал рассказы старого солдата, как Иоанн Антонович внимал словам отца Филарета, и отдельные чёрточки и моменты, всплывавшие иногда без всякой последовательности в памяти старика из самых отдалённых переживаний, в пламенно работавшем мозгу послушника складывались в блестящие, яркие картины. И он чувствовал в себе то же мужество, ту же силу, которыми обладал великий Пётр и которые дали тому возможность склонить к своим ногам необузданную Россию и, поучившись на собственных поражениях, победить шведов и турок.

Глава тридцать девятая

Прошли недели две-три. Отец Филарет сидел как-то в ярко освещённой комнате узника и рассказывал Иоанну Антоновичу, слушавшему его, как и всегда, с глубоким вниманием, о великом императоре Петре Первом и его богатом деяниями и блестящем царствовании.

— Вот видишь, сын мой, — сказал он юноше, — этот великий император побил исконных врагов России — шведов и турок, смирил диких стрельцов, наступил ногой на морские волны, так что им пришлось смириться перед ним и покорно понести к далёким берегам его корабли, хотя в юности, казалось, не был предназначен Провидением к тому, чтобы возложить на его главу священную корону Русского царства: он был младшим сводным братом царя Фёдора Алексеевича, и наследником престола был родной брат последнего — Иоанн Алексеевич. Но ввиду того, что этот Иоанн, которого, как ты видишь, звали так же, как и тебя, сын мой, не обладал способностями, необходимыми для твёрдого правления страной, для победоносного руководства армиями и для защиты нашей Церкви в её правах и владениях, то власть перешла к юному Петру, а он, который в колыбели не был предназначен для короны, дал ей такой блеск, что теперь все иноземные народы с удивлением взирают на Россию.

— Да! — воскликнул несчастный узник, протягивая руку вперёд. — Должно быть, прекрасно иметь возможность посвятить все свои силы тому, чтобы сделать счастливым свой народ — смирять неправду, сгибать непокорных, поддерживать слабых и освобождать узников!

— Прежде всего, — перебил его отец Филарет, — надо почитать святую Церковь и её слуг, так как только по их предстательству и молитве государи получают свыше помощь и благословение своим трудам!

Грудь Иоанна Антоновича бурно колыхалась, его взгляды не отрывались от монаха, произнёсшего последние слова с особенным выражением, его губы дрогнули, и снова казалось, что он хочет задать вопрос, уже не раз готовый слететь с его уст.

А отец Филарет продолжал:

— Ныне царствующая всемогущая императрица Елизавета Петровна, дочь великого Петра, позволившая мне явиться к тебе, чтобы утешить и ободрить тебя в твоём заточении, является новым примером того, какими неисповедимыми и чудесными путями Божественный Промысел печётся о судьбе избранных. Она смиренная слуга Церкви, и потому небо извлекло её из пучины несчастья, в которую она была ввергнута, и возвысила до трона, чтобы она могла с проникновенной мудростью и твёрдой силой править святою Русью.

Он впился взглядом в юношу. Щёки Иоанна Антоновича запылали густым румянцем, он вскочил с места с дико блещущим взглядом и обеими руками схватился за грудь и закусил губы, как бы изо всех сил стараясь подавить крик, который со страшной силой хотел вырваться из него.

— Что с тобой, сын мой? — спросил отец Филарет спокойным голосом. — Что так волнует тебя?

Иоанн Антонович вплотную подошёл к монаху и посмотрел на него долгим, испытующим взглядом, а затем схватил его за руку, наклонился к уху и, боязливо оглядываясь на дверь, чтобы сейчас же заметить, как только кто-нибудь войдёт в комнату, шепнул:

— Ты в самом деле искренний друг мне, достопочтенный батюшка? Могу я довериться тебе? Ты не предашь меня?

— Кто же тебе тогда друг, — отечески-любовным тоном ответил ему монах, — если не я? Разве не кинулся я к тебе через снега и льды, чтобы принести утешение и облегчение? Разве не походатайствовал я тебе свободу, какая только возможна в этом положении? И разве не о том только и думаю я, как бы приятнее и легче стала тебе жизнь? Так кому же, как не мне, доверять тебе?

— Да, да, это истинная правда, — ответил несчастный император. — Ты хорошо относишься ко мне. Ты мой друг, первый друг. У меня есть ещё друг, Надежда... Она тоже любит меня... Мне делается так легко и хорошо на душе, когда она смотрит на меня и говорит со мной? Но ведь ей приходится говорить так, как приказывает ей отец, и она постоянно твердит, что я не смею выговорить ни звука из того, что сжигает мне сердце, потому что иначе меня запрут ещё строже и увезут ещё дальше...

— А что это такое, что ты не смеешь произнести даже твоему другу Надежде? — спросил отец Филарет. — Скажи мне!.. В твоей собственной груди эта тайна не может быть сохранена вернее, чем у меня, явившегося к тебе во имя Бога и императрицы!

— Императрицы! — с силой вскрикнул Иоанн, снова пугливо озираясь на дверь. — Скажи, не императрица ли та женщина, которой я хотя и никогда не видал, но боюсь больше всех тёмных сил ада? Та, именем которой пользуются все, кто делают мне зло? По приказанию которой меня заперли за семью замками и волочат из темницы в темницу?

— Она императрица, — серьёзно и строго ответил отец Филарет. — Господь помазал её главу и возложил на неё корону. Тот Самый Господь, Который, как я уже говорил тебе, сын мой, унижает гордых и возвышает смиренных. Который всемогущ и может вывести человека из тюрьмы прямо к царскому трону!

— Но скажи, батюшка, — сказал Иоанн Антонович глухим голосом, дрожа, положив руки на широкие плечи монаха и вплотную прикладывая губы к его уху, — мне говорили, будто она вовсе не императрица. Мне говорили, что я сам — император, что только я один имею право носить на челе корону и с мечом в руках вершить судьбы России. Мне говорили, что она только потому и заключила меня в темницу, что император — я, что я ещё никогда никому не сделал зла и потому не заслуживаю наказания!

— А кто сказал это тебе, сын мой? — спросил отец Филарет всё тем же спокойным, серьёзным тоном.

— Мой отец и моя мать, — воскликнул Иоанн Антонович, — с которыми меня разлучили, чтобы в одиночестве после долгой, долгой дороги похоронить в этом мрачном застенке. Это они сказали мне, а они постоянно говорили правду, потому что любили меня: они были со мной постоянно так нежны, так ласковы... Они сказали мне правду, и я чувствую, что моя рука создана держать скипетр и меч власти, я чувствую, что моя глава создана для короны и что все люди, которые окружают меня, сторожат и запирают, созданы для того, чтобы ползать во прахе по мановению моей руки. Да и они все — и майор Варягин, и солдаты — отлично чувствуют это, потому что я прекрасно вижу, что они не способны выдержать мой взгляд: они потупляют взоры при встречах со мной, а когда я говорил им, что я их царь и что они обязаны вполне повиноваться мне, то они только и могли сделать, что заложить железными решётками мои двери и окна, чтобы не видеть моего взгляда и не слышать моего голоса! Я знаю, — продолжал он, ещё ниже склонившись к уху отца Филарета, — что кровь того императора Петра, о котором ты рассказывал мне так много, течёт и в моих жилах тоже, и клянусь, что я точно так же сумел бы повергнуть в прах врагов России, если бы меня хитростью и силой не держали в заключении, тогда как та женщина противозаконно украшает голову свою короной, принадлежащей мне!

— Выслушай меня спокойно, сын мой! — сказал отец Филарет, когда Иоанн Антонович упал в изнеможении головой на его плечо. — Ныне наступил момент, когда я могу заговорить с тобой о твоём прошлом. Я ждал, чтобы ты из собственных побуждений доверчиво открыл мне своё сердце, и от души радуюсь, что Господь вложил в твоё сердце это доверие ко мне, служителю святой Церкви. Выслушай меня, так как то, что я собираюсь сказать тебе, сама истина... Да, выслушай меня и поверь мне, потому что — как знать? — быть может, именно меня Господь избрал тем оружием, которое неисповедимыми путями поведёт тебя к намеченной Им цели.

Иоанн Антонович опустился на пол, сложил молитвенно руки и смотрел на него широко открытыми, блестевшими лихорадочным возбуждением глазами.

— В том, что ты только что сказал, сын мой, много и правды и неправды, — продолжал отец Филарет, поглаживая своей рукой кудрявые волосы юноши. — Истинная правда, что в твоих жилах течёт кровь великого Петра.

На глазах несчастного юноши выступили слёзы, и горло перехватило от порывистого дыхания.

— Правда и то, — продолжал отец Филарет, — что ты ещё в колыбели был наречён императором.

— Я знал это, я знал это! — воскликнул сдавленно Иоанн Антонович. — Я знал, что отец и мать говорили мне сущую правду!

— Но, — продолжал далее отец Филарет, — ты был наречён императором не по праву. Волю Петра Великого извратили и, быть может, ввели в заблуждение этим и твоих родителей. Елизавета Петровна была любимой дочерью Петра: она была более близка ему по крови, и он готов был назначить её наследницей престола. В конце концов русский народ разыскал дочь своего обожаемого императора в том мраке, куда её загнали утеснения врагов, и с помощью Бога и Его благословением возвёл на принадлежащий ей по праву трон. Ты же исчез в тюрьме, потому что боялись, как бы твои родители не восстали против воли народа и Бога, а Бог допустил это во искупление той несправедливости, которая была совершена возложением короны на твою младенческую главу!

— Но если Бог справедлив, то как же Он мог допустить совершиться этому? — спросил Иоанн Антонович страдающим голосом.

— Бог справедлив, — ответил отец Филарет. — Он справедлив и тогда, когда посылает человеку несчастье, ибо претерпевшего до конца Он снова возвышает... Святой апостол Пётр был посажен в тюрьму, не менее крепкую, чем твоя, и было тело его сковано цепями, но Господь послал Своего ангела, и цепи спали прочь, ворота распахнулись, и апостол безбоязненно и невредимо прошёл через цепь стражей и вышел на свободу. То, что Господь сотворил тогда, Он может совершить и опять, и, как тогда Он послал ангела, так может и меня, Его смиренного слугу, сделать орудием Своей воли.

Иоанн Антонович поднял голову и посмотрел на монаха с сомнением и надеждой, затем он высоко поднял руки, словно вознося Господу моление, и тихо прошептал:

— Неужели это возможно? Как это может случиться?

— Сын мой, — ответил отец Филарет, — государыня добра и справедлива. Если она увидит тебя покорным и смиренным, но в то же время духовно сильным и достойным править великим народом и охранять святую Церковь, то может случиться, что она отдаст тебе корону, несправедливо положенную в твою колыбель, и приблизит тебя к трону, чтобы впоследствии, когда Господь призовёт её в Свои обители, передать в твои руки господство над Россией.

Иоанн Антонович вскочил. Он широко раскинул руки и смотрел на низкий потолок своей комнаты, словно стараясь разглядеть необъятные небеса, неожиданно открывшиеся перед ним, и возблагодарить Господа за ниспосланную ему надежду. Его лицо светилось неземным откровением. Но вскоре он снова стал печальным, и его взор затуманился.

— Но почему же, в таком случае, — спросил он, — императрица не прикажет, чтобы двери моей тюрьмы распахнулись? Почему она оставляет меня в руках этих разбойников, сторожащих меня?

— Сын мой, — ответил отец Филарет, — государыня считает тебя слишком строптивым, непокорным, диким.

— Так я буду кроток и послушен, я буду любить её всеми силами своей души! — воскликнул юноша.

— Если бы она увидела тебя, — продолжал Отец Филарет, — то она поверила бы тебе. Но твои враги не допускают её до тебя: только Один Бог может открыть двери твоей темницы и довести тебя до её величества. И Он так и сделает. Он воспользуется для этого моими руками, если только ты будешь достаточно умён и послушен и последуешь всему тому, что я скажу тебе.

— А что, батюшка, должен я сделать? — спросил Иоанн Антонович, прижимая обе руки монаха к своей груди.

— Прежде всего быть кротким и ласковым, — сказал отец Филарет, — затем терпеливо ждать, пока настанет час воли Божией, а главное — не говорить никому на свете ни словечка из того, что я только что сказал тебе. Никто не должен догадываться, что в твоих жилах течёт кровь русских царей. Никто не должен заподозрить, что твоя душа с надеждой стережёт момент, когда падут стены этой тюрьмы.

— Я буду молчалив, как могила, — сказал юноша, — но если многомилостивый Господь Бог воззрит на меня и даст Своим святым силу помочь вам и укрепить ваши руки для моего спасения, словом, если я когда-нибудь стану императором, тогда и моя подруга должна отправиться вместе со мной во дворец. Тогда Надежда должна стать императрицей!

Отец Филарет растроганно посмотрел на юношу: за своё краткое существование видя от людей только зло, в тот момент, когда перед ним радостной надеждой засверкало всё доступное человечеству земное могущество, так любовно и преданно вспомнил о единственном существе, своим ласковым участием оказавшем ему благодеяние. В этом сердце жило тёплое чувство благодарности, часто пропадающее из сердец тех, которые в бурно кипящем потоке жизни видят лишь счастье и наслаждение.

— Предоставим будущее воле неба, — серьёзно сказал отец Филарет, — теперь же нам нужны вся сила и всё внимание, чтобы преодолеть все те опасности, которыми богато настоящее. Сердце государыни принадлежит её народу и охране святой Церкви — вот её первая задача! Она не имеет права сосредоточивать свои помыслы на одной только личности. Ну, а если Господь пожелает моей рукой извести тебя из тюрьмы и возвести на трон, то ты станешь императором, тогда как Надежда останется дочерью человека, который явится твоим подданным и слугой.

Иоанн Антонович мрачно потупил свой взор и твёрдо и решительно сказал:

— Если государь хочет жить и бороться за благо своего народа, то он должен иметь возле себя истинных друзей, а до тех пор, пока Господь привёл вас сюда, Надежда была моим единственным другом. Затем, — продолжал он, пытливо всматриваясь в монаха, — государь должен служить Церкви, как вы говорите. Значит, он должен извлекать из её учения примеры для своей жизни. Ну, а святые, как вы мне сами рассказывали, награждали тех, кто оказывал им благодеяние в те времена, когда они безвестными странниками ходили по земле. А ведь Надежда внесла столько света в моё грустное заключение, что, следуя примеру святых, я должен вознести её до себя, если когда-нибудь достигну вершин власти и могущества. Так пусть, — всё горячее продолжал он, — тогда её отец станет верноподданным слугой моим, как теперь является верноподданным слугой императрицы... Разве не рассказывали вы мне сами, что и великий император Пётр возвысил до своего трона простую женщину? Говорю вам, — крикнул юноша, положив руку на грудь, — что я не выйду из этой темницы, если и Надежда не пойдёт со мною вместе. А если мне когда-нибудь суждено будет взойти на трон, то первым моим императорским деянием будет вознести Надежду до себя!

Монах на мгновение склонился перед той неоспоримой логикой и упорной волей, с которыми молодой человек защищал чувства благодарности, таившиеся в его преданном и любвеобильном сердце, а затем сказал:

— Надежда не может последовать за тобой, сын мой! Как удалось бы нам вырваться на волю из этих стен, как могли бы мы проложить себе путь по лесам и горам в обществе нежной девушки?

— Разве Господь не в состоянии сделать чудо? — спросил Иоанн Антонович, причём в его взгляде сверкнула зарница нарождающегося недоверия. — Ведь Он так часто творил чудеса для Своих святых и для тех, кого избирал орудием Своей воли?

Монах испытывал немалое смущение: он сам так много рассказывал своему ученику о чудотворной силе неба, что теперь не чувствовал себя в силах ответить отрицанием на этот вопрос, не разрушая одновременно всего старательно возведённого им здания, построенного на преданности Церкви. Но затем, после недолгого раздумья, он ответил:

— Чудо, которое Господь может сотворить для нас и сотворит, если услышит мои молитвы, заключается в том, чтобы дать нам силы и выносливость довести бегство до благополучного конца, сбить с пути и навести на ложный след врагов, которые пустятся преследовать нас. Требовать от Него большего было бы безрассудной наглостью, а брать с собою в трудный путь такого слабого, хрупкого ребёнка, как Надежда, значило бы искушать Господа и сделать нас недостойными Его милости.

— Хорошо же, батюшка, — сказал Иоанн Антонович со строгим и угрожающим взглядом. — Вы говорите со мной от имени Провидения и во имя Его требуете от меня послушания. Я готов верить и повиноваться вам, но поклянитесь мне, что в случае, если наше бегство удастся, если ваша молитва будет услышана, вы приведёте ко мне Надежду, чтобы я мог рука об руку с нею появиться перед императрицей и сказать ей, что я отказываюсь от короны, если не буду иметь права разделить её вместе с моей подругой, которая была единственным лучом во мраке моего заключения!

Отец Филарет на мгновение заколебался.

— Если же вы не поклянётесь мне в этом, — продолжал юноша, и в его глазах промелькнул дикий свет, — то я отказываюсь далее верить вам. Тогда я поверю, что вы — посланник ада, который явился ко мне, чтобы обмануть меня и сделать ещё несчастнее, чем я теперь. Тогда уходите прочь от меня и оставьте меня в тюрьме, где у меня есть моя Надежда!

Губы Иоанна Антоновича исказились судорогой, руки сжались в кулаки — ещё момент, и он как прежде, готов был бы предаться неистовому бешенству.

— Клянусь, — сказал отец Филарет, поднимая кверху руку, а затем, повесив голову на грудь, тихо прошептал: — Если я и не сдержу своей клятвы, то пусть опустится на меня Божья кара; по крайней мере я попытаюсь дать родине православного русского царя, а Церкви — верного слугу и защитника.

Услыхав клятву монаха, Иоанн Антонович успокоился и, положив руку на плечо отца Филарета, покорно и кротко сказал:

— Простите мне, достопочтенный батюшка! Вы знаете, как я люблю Надежду. У вас, как и у других людей, много друзей, у вас солнце, свет, деревья, ну, а у меня только одна Надежда, и взгляд её милых глаз заменял для меня весь остальной мир. Теперь я буду послушен, осторожен и рассудителен, — прибавил он уже совсем весёлым тоном, почтительно лаская длинную бороду монаха. — Вы будете довольны мной: я проведу их всех-всех, даже Надежду обману, я не хочу нарушать её покой и мир. И как же засверкают её глаза в тот день, когда она увидит меня, теперь несчастного узника, в блеске могущества и славы! — с чистосердечной радостью воскликнул он. — Как красиво возляжет корона на её кудри, но самый блеск короны померкнет от света её глаз!

— Ну, а теперь, сын мой, — сказал отец Филарет, — спрячь в самую глубь сердца все эти мечты! Давай возьмёмся за шахматы: эта игра — лучшая школа для земных властителей. Следи за своими взглядами и словами, чтобы наши друзья, которые сейчас придут сюда, не заподозрили, о чём мы говорили с тобой.

Он положил шахматную доску на стол и расставил фигуры, тогда как в сенях послышался голос майора Варягина, который отдавал какие-то распоряжения перед тем, как войти в комнату узника, где он теперь каждый вечер проводил досуг в обычной компании.

Глава сороковая

Пока отец Филарет вёл свою беседу с заточенным отпрыском царского рода, Потёмкин сопровождал старика Полозкова в его кратком обходе. Пользовавшийся особым доверием Варягина, старый ветеран был обязан каждые два часа обходить все комнаты боковых строений и двор, чтобы убедиться, что караулы стоят везде по своим местам и бодрствуют, наблюдая с зубцов стенных выступов, не приближаются ли с какой-нибудь стороны непрошеные гости.

Когда, убедившись вполне, что всё находится в порядке, согласно долгу службы, ветеран вернулся с обхода к себе в комнатку, отведённую ему за общими помещениями солдат, в знак особого благоволения и отличия, Потёмкин оставил его на некоторое время, а затем, вернувшись, принёс ему с майорской кухни, где старая служанка охотно исполняла все желания красивого и скромного послушника, краюху ржаного хлеба, кусок копчёного свиного сала и две крупные луковицы, — самую любимую еду старого служаки за ужином, прибавив сюда, в виде особенно желанного угощения, глиняный кувшин с водкой, также выпрошенный им из запасов майора у старой кухарки.

Сняв с себя оружие, Полозков сел на широкую, грубо сколоченную из сосновых досок кровать с соломенным тюфяком, служившую ему и для спанья, и для сидения, поднял повыше фитиль масляной лампочки, стоявшей на столе, не обращая внимания на то, что ярче вспыхнувшее пламя, осветив своим мерцающим светом комнату, вместе с тем усилило копоть, поднимавшуюся к выбеленному когда-то, но теперь почерневшему потолку. Ухмыляясь с довольным видом и поглаживая усы, старик следил взором за тем, как молодой черноризец раскладывал на столе угощение. После того он отрезал сточившимся от долго употребления ножом ломтик хлеба и кусочек сала, прибавил к ним четверть сочной, тщательно очищенной от шелухи луковицы и принялся не спеша со вкусом жевать. Потёмкин придвинул к себе деревянную скамейку и молча уселся на неё. Он знал заранее, что старый вояка, согревшись водочкой, вскоре сам примется рассказывать о прошедших временах, причём картины минувших событий тем ярче и живее воскреснут в его памяти, чем меньше перебивать его вопросами.

Съев первый ломоть хлеба, приправленный салом и луком, Полозков отпил большой глоток водки из своей оловянной кружки и, переведя с удовольствием дух, прислонился спиной к стене.

— Добрый вы! — сказал он, ласково поглядывая на молодого послушника. — Всё-то заботитесь о старом солдате и стараетесь добыть ему что-нибудь повкуснее. Никогда не имел я ни детей, ни жены, но когда смотрю на вас, то кажется, что у меня есть сын. И молю Бога о том, чтобы Он благословил вас на путь вашей жизни и даровал силу свершить ещё много хорошего на пользу людям за то, что вы не гнушаетесь мною, старым.

— Военные и духовные должны помогать друг другу, — ответил Потёмкин. — Те и другие думают не о себе, но посвящают всю свою жизнь служению святой Руси — солдаты с оружием в руках, а священники — словом увещания. Конечно, слово для молодого скучнее, и мне хотелось бы теперь лучше радостно ринуться в бой с саблей в руке, как делали вы в дни вашей юности...

— Да, славное было времечко, — с воодушевлением подхватил старик Полозков, — хотя наша жизнь порою висела на волоске и приходилось испытать жестокие лишения: голод, жажду, не спать ночами и совершать переходы по непроходимым лесам и болотам, о каких теперь не имеют и понятия! Не всегда, — прибавил бравый служака, приветливо улыбаясь, — жилось мне так хорошо, как здесь, и когда я взглядываю на такое изобилие вкусных вещей, которым я обязан вашей доброте, то мне живо вспоминается ужасная пора, когда нам, в виду турецкого лагеря, грозила голодная смерть и когда мы были готовы с радостью отдать половину своей жизни за такой вот стол...

— Расскажите, расскажите! — воскликнул Потёмкин. — Вы не можете себе представить, до чего меня волнуют прежние битвы с турками.

Ветеран хмуро посмотрел из-под нависших седых бровей на юного чернеца, словно заколебался — рассказывать ли, но всё-таки продолжал:

— Да, худое было то время! Стояли мы на низинах, далеко-далеко отсюда, у большой реки, что называется Прутом, окружённые топкими болотами, тогда как все выходы были заняты превосходящими силами турок. Съестные припасы истощились у нас вконец. Питались мы хлебом, который пекли из толчёной древесной коры, и мясом дохлых лошадей. Мало того, — содрогаясь, прибавил солдат, — находились и такие между нами, которые не погнушались бы человеческими трупами, если бы наши священники не преграждали пути к ним с крестом в руке и не отгоняли таких безумцев силою.

— Я знаю, — перебил Потёмкин, — опасность грозила страшная... войско было заперто... всякое спасение казалось невозможным...

— Да, — подтвердил Полозков, — мы отчаялись в какой бы то ни было возможности ускользнуть живыми и, скрежеща от бешенства зубами, готовились умереть самой жалкой смертью, какая только может постичь человека, — погибнуть с голода перед лицом глумившегося над нами неприятеля. Нам уже представлялось, что мы забыты Богом.

— Ну, а император? — спросил послушник. — Что делал он?

— Он голодал вместе с нами, — ответил старик, — и его глаза сверкали так мрачно, как молния в душную летнюю ночь, когда ему случалось проходить по лагерю, но голова не опускалась на грудь. Никогда не забуду, как посмотрел он однажды на солдата, который громко роптал, когда государь проходил мимо. Он вытащил из кармана кусок сухаря, подал его недовольному и сказал своим громким, далеко слышным голосом: «Ты голоден? На вот, возьми мою порцию; я обойдусь. Но так как ты ел царский хлеб, то должен выступить в рядах первых и беда тебе, если ты струсишь и попятишься назад». При следующем прорыве этот солдат шёл впереди всех... И он совершил чудеса храбрости — к сожалению, напрасно, потому что узкие проходы были слишком тесны и слишком сдавлены топкими болотами, так что мы не могли открыть себе выход. Однако император всё же произвёл этого солдата в капитаны, и его сын служит теперь в Измайловском полку.

— Тем не менее вы были спасены? — спросил Потёмкин.

— Да, — ответил ветеран, — Господь не забыл нас. Мы спаслись, но, конечно, не с помощью нашего оружия, — оно было бесполезно ввиду превосходства турецких сил, заградивших перед нами все выходы. Бог вооружил хитростью и мудростью возлюбленную великого императора, с которою он никогда не расставался. Она находилась при нём и в лагере. Государь осыпал её дорогими подарками, и её волосы, шея, руки и платье, унизанные драгоценными камнями, сверкали словно звёздное небо зимней ночью, когда красавица шла с императором по лагерю или скакала мимо нас на коне. Она сняла с себя все эти украшения и отослала их с верным слугой визирю турецкого султана, командовавшему войском. Ослеплённый блеском подарка, тот заключил мир с нашим императором, хотя мог бы уничтожить его со всей армией, из которой не спасся бы ни единый человек. Я видел потом эту женщину, — продолжал старый солдат, — когда турецкие посланники уехали, чтобы велеть открыть нам выход. Наш полк выстроился вокруг императорского шатра. Красивая, стояла она возле государя в белом платье, её глаза сияли, как вешнее солнце, а в волосах у неё была ветка зелени вместо великолепных камней, украшавших их прежде. Император же обнял её рукою за плечи, и я отлично слышал, как он сказал Остерману, стоявшему рядом: «Никогда не забуду я того, что сделала она здесь для меня и для государства, а взамен драгоценных камней, которыми она пожертвовала, я хочу возложить на её голову высочайшее украшение на земле». И он сдержал слово, потому что ещё в том же году возвысил её до звания своей супруги. Потом она была коронована в Москве, и простая ветка зелени, украшавшая её волосы в лагере на берегах Прута, превратилась в лучезарный императорский венец.

— То была Екатерина Первая, — сказал Потёмкин, — и гордые князья и вельможи государства преклонились перед нею.

— Да, да, — подтвердил Полозков, — она была мудрой государыней и, разумеется, заслуживала, чтобы царь Пётр посадил её рядом с собою на трон... Хотя, с другой стороны, — прибавил старый вояка, понизив голос и покачивая головой, — женщины — народ бедовый: где они, там уж непременно замешается чёрт, и ни одной из них нельзя довериться.

— Что вы хотите сказать этим? — полюбопытствовал Потёмкин. — Если ваши слова относятся к императрице Екатерине, то, должен сознаться, я слышал, что ходила шёпотом молва о какой-то истории с нею.

— Мало ли о чём толкуют шёпотом! — презрительно пожимая плечами, промолвил старик. — Не следовало бы делать этого, потому что дорога в Сибирь дальняя и возврата оттуда не бывает!.. Ну, а вы что знаете? — полюбопытствовал он, бросив на своего собеседника торопливый взгляд из-под нависших бровей. — Что вам известно?.. Ровно ничего! А вот я так знаю, и я... пожалуй, — единственный, оставшийся в живых с той поры... Но мои уста молчат о том, чему я был свидетелем, и, клянусь Богом и его святыми, было бы лучше, если бы я не видел этого! — содрогаясь прибавил старый служака.

Потёмкин придвинулся ближе к нему и, схватив его загрубевшую руку, заговорил дрожа от волнения:

— Прошу вас, расскажите мне, что вы знаете! Ведь я ваш друг, и мне предстоит сделаться священнослужителем, который обязан хранить вверенные ему тайны.

Полозков долго смотрел на юношу испытующе, после чего, качая головой, сказал:

— Нет, нет, это не для вас... вы ещё молоды и мягки душой... Дайте унести мне происшедшее с собой в могилу: она самое надёжное место для хранения тайн.

— Для священнослужителя нет возраста, — возразил Потёмкин, — и я желал бы закалить своё сердце, чтобы оно не содрогалось ни перед чем... Говорите... не смущайтесь!.. Человеку становится легче, когда он откроет тайну, которая лежит гнетом у него на душе.

— Да, да, ваша правда, — вздыхая, промолвил старый солдат, — такие вещи тяжко гнетут душу. Никогда ещё ни единое слово о том не сходило с моего языка, и если бы я знал, что вы сумеете молчать...

— Да разразит меня гром небесный, — воскликнул послушник, — если хотя одно слово сорвётся когда-нибудь с намёком на то, что вы доверили мне!

Рассказчик сидел несколько секунд, прислонившись спиной к стене, с закрытыми глазами, и казался погруженным в свои воспоминания. Потом он налил до половины оловянную кружку водкой, опорожнил её молодецким глотком и заговорил:

— В то время я был ещё довольно молодым солдатом, Преображенского полка и частенько стаивал в карауле в Зимнем дворце в Петербурге. У дверей императорских комнат также стояли часовые, как и у входов в сад, где летом цвели роскошные цветы на зелёных лужайках, казавшихся мягче бархата. Император Пётр Алексеевич редко заглядывал в этот сад; ему было много дела на воле: в гавани у судов, на корабельных верфях, на учебном плацу, где маршировали солдаты. Но государыню видали мы часто, когда нам доводилось стоять тут на часах. Она постарела против того, как была в лагере на Пруте; её фигура утратила прежнюю стройность, но красота у неё ещё сохранилась, её глаза сияли дивным блеском и продолжали околдовывать императора, так что он никогда не мог ей противиться и был не в силах отказать ни в какой просьбе. Мы нередко видели, как прохаживалась она взад и вперёд между цветочными клумбами в саду, по дорожкам, усыпанным жёлтым песком. Её сопровождали красивые, нарядные дамы и роскошно одетые господа; порою тут же были и князь Меншиков, в доме которого некогда была Екатерина и который теперь шёл с нею рядом, почтительно согнувшись, и мрачный Ягужинский, не любимый никем и часто навлекавший недоверие и пылкий гнев императора на невиновных. Но всех этих важных царедворцев превосходил красотою и блеском молодой камергер, иностранец, приезжий из Голландии, как говорили, брат одной из статс-дам, Балк, уже давно состоявшей на службе при императрице. Она называла его Монсом, как я слыхал иногда. Он был красив, молод; его глаза смотрели так гордо и вместе с тем кротко, что я не мог налюбоваться им, когда он, весело улыбаясь, проходил мимо меня в свите государыни. Да, — продолжал Полозков, устремив пристальный взор на молодого послушника, — в самом деле, у него было некоторое сходство с вами. У вас такие же задумчивые глаза, но вместе с тем блестят так ярко... такой же белый лоб и тонкие губы... Когда я смотрю на вас, у меня ещё живее встаёт воспоминание о Монсе... пожалуй, потому-то я и почувствовал расположение к вам < первого взгляда.

При словах старого солдата лицо Потёмкина покрылось густым румянцем. Он в смущении потупился и сказал:

— Как могло случиться это? Откуда взялось у меня такое сходство с совершенно посторонним человеком?

— Иногда встречается странная игра природы, — пояснил Полозков. — Да вот и этот дом скрывает в своих стенах ещё одно удивительное сходство.

— Сходство, какое?

— Слушайте, однако, дальше, — продолжал старик, между тем как взволнованный Потёмкин с напряжённым любопытством наклонился к нему ближе. — Я хорошо заметил, что государыня часто разговаривала и шутила с Монсом. Она указывала ему, например, на цветок, Монс услужливо спешил сорвать его для неё, и государыня тотчас же прикалывала его к груди. Почувствовав усталость, она опиралась иногда на руку Монса, причём её взор останавливался на нём, казалось, с особенным благоволением. И когда он замечал это, то краснел и потуплял голову или принимался оживлённо разговаривать с другими дамами. Часовой, стоящий неподвижно с заряженным ружьём, имеет случай многое подметить и успевает на досуге продумать кое-что. Так и мне, когда я смотрел на молодого Монса в свите императрицы, часто приходил на ум нарядный, резвый мотылёк, который описывает всё более и более тесные круги около горящей свечи, пока не вспыхнут наконец его воздушные крылышки и он не упадёт бездыханным в огонь. Возвратившись назад к себе в казарму или находясь на учебном плацу, я часто мысленно видел перед собою красавца Монса, и мне почему-то всякий раз невольно становилось грустно при воспоминании о его таких живых глазах, с их дивным блеском и кроткой задумчивостью.

— И вот однажды, — продолжал Полозков, причём черты его загрубевшего от непогоды и старости лица приняли торжественное выражение, — я стоял снова на часах у входа в императорский сад. Была весенняя пора; цвёл жасмин, розы распускали свои бутоны, и вся природа красовалась так роскошно, точно небесный рай опустился на землю. Императрица вышла из дворца, но на этот раз её не сопровождала, против обыкновения, многочисленная свита. Только госпожа Балк, её приближённая, находилась при ней. Император был в отъезде. Я отдал честь; государыня приветливо кивнула мне головой, как поступала всегда с часовыми, но её взоры показались мне грустными и растерянными; она прошла со своей статс-дамой по средней аллее сада и повернула в кустарник, окаймлявший эту аллею с обеих сторон.

Я спокойно прохаживался взад и вперёд на своём посту, находившемся у входа в тёмную крытую аллею, которая вела сбоку от главной аллеи вглубь сада. Вдруг позади меня послышались шаги; я вообразил, что идёт кто-нибудь из придворных кавалеров, как вдруг почувствовал тяжёлую руку на своём плече и, проворно обернувшись, увидал перед собою императора. Его багровое лицо налилось кровью, глаза сверкали, а волосы свешивались на лоб, что служило у государя признаком сильнейшего гнева. Ягужинский с мрачными взорами и змеившейся улыбкой на тонких губах стоял позади него. При императоре не было шпаги; он держал в руке свою толстую дубинку с круглым золотым набалдашником. Я хотел отдать честь, но государь сказал повелительно: «Оставь, не надо! Ступай за мною, да потихоньку, чтобы не было слышно твоих шагов. Если я окликну кого-нибудь, а он не вскочит тотчас на ноги, то ты застрелишь его!»

Государь говорил тихо, но его голос звучал, как отдалённый раскат грома при надвигающейся грозе; потом, круто повернувшись, он пошёл вперёд по крытой аллее; я следовал за ним по пятам, крепко держа в руках ружьё со взведённым курком. Ягужинский медленно подвигался за нами. Мы пересекли в глубине сада главную аллею и вступили в заросль кустарника, где пролегали узкие, извилистые дорожки. На повороте одной из них сидела на дерновой скамье госпожа Балк. Подняв голову при шорохе наших осторожных шагов, она увидала государя почти прямо перед собой... Испуганная женщина вскочила, бледная как смерть, хотела вскрикнуть, бежать, но ужас сковал её члены... ни единый звук не вырвался из её уст, а ноги у неё словно вросли в землю.

Император только протянул руку в её сторону с убийственным взглядом... госпожа Балк упала на колени и закрыла руками лицо. Пётр быстро прошёл мимо, окончательно свалив её наземь ударом кулака по голове. Я следовал за ним, согласно полученному приказу. Страшная тревога теснила мне сердце. Неслышно ступая по песку, несмотря на своё яростное волнение, государь дошёл до беседки из цветущего жасмина, сладким ароматом которого был напоен воздух; над узким входом в эту беседку свешивались цветущие ветки; царь отстранил их рукой, и я, стоя позади него, увидал императрицу, сидевшую в этом укромном местечке. Откинувшись на спинку скамьи, окружённая цветами, которые свешивались до самой её головы, Екатерина слушала речи склонившегося перед нею на коленях Монса. Его глаза сияли ярче обыкновенного, он держал руку императрицы, которая гладила другой рукой его курчавые волосы.

Государыня первая увидала нас. Громко вскрикнув, она оттолкнула от себя молодого человека, и тот, обернувшись назад, уставился взором на царя, словно окаменевший... Одним прыжком Пётр очутился возле императрицы. Он схватил её за руку и, не говоря ни слова, только дыша так громко, точно шумела буря, стал бить её своей палкой по плечам с такой ужасающей силой, что, казалось, вот-вот переломит ей кости. Екатерина нагнулась и, не издав ни единого крика боли, устремила на него пристальный взор своих больших глаз. Император как будто и тут не мог противиться их обаянию, потому что опустил руку, занесённую для нового удара, и отступил на шаг, тогда как онемевший от ужаса Монс по-прежнему стоял на коленях.

«Он просил у меня милости, — тихонько промолвила Екатерина. — Он желает получить место в армии».

Пётр не ответил ничего. С минуту он стоял молча, весь дрожа и покачиваясь, потом обратился ко мне и, указывая на Монса, всё ещё не вставшего с колен, сказал:

«Он — твой пленник. Ты отвечаешь за него своею жизнью... и если у тебя вырвется хоть слово, раньше чем я тебе это позволю — твоя голова слетит с плеч. Ягужинский укажет тебе комнату, куда ты отведёшь арестанта и где останешься при нём, запёршись изнутри на замок».

Голос Петра звучал при этих словах, точно лязг цепей. Нагнувшись, государь сорвал шпагу с коленопреклонённого Монса, переломил её, как тонкий прут, пополам и швырнул обломки в кусты.

«Следуй за мною!» — сказал он после того Екатерине и, быстро увлекая её за руку, направился по главной аллее ко дворцу.

Монс встал наконец с земли. Он был бледен как мертвец, но спокоен и твёрд. Я кивнул ему головой, показывая, чтобы он шёл впереди меня, а сам последовал за ним по пятам, держа ружьё наготове к выстрелу. Царь намного опередил нас со своею супругой. Пришёл Ягужинский, отворил одну из комнат во дворце. Я заперся изнутри, как приказал мне государь, и остался стоять у двери. Арестованный опустился на стул и молча смотрел в землю.

Некоторое время спустя грянул могучий удар в дверь снаружи. Я отворил... Вошёл царь, за ним следовала Екатерина... Она бросила единственный взгляд на арестанта, но в нём была горячая мольба, и Монс, казалось, ответил царице, низко поклонившись и прижав руку к сердцу. Император запер за собою дверь, после чего, скрестив руки на груди, произнёс:

«Теперь я хочу узнать правду! Только правда может спасти».

«Я сказала правду, — слегка дрожащим голосом ответила императрица, — он просил меня о месте в армии».

«В жасминной беседке? — с язвительным смехом воскликнул царь. — Кто поверит этому? Подобная просьба не боится ушей двора».

В комнате находилось роскошное зеркало, достигавшее потолка.

«Видишь ты это зеркало? — спросил император, кидая на свою супругу убийственный взор. — Некогда оно было прахом и землёю. Рука художника превратила его в то, что оно есть теперь, но я могу одним ударом снова превратить его в прах».

Тут Пётр с такой силой ударил палкой, что толстое стекло разлетелось вдребезги.

Императрица вздрогнула, но снова устремила на супруга спокойный, ясный взор своих больших глаз.

«Неужели вы думаете, ваше величество, — кротко и смиренно промолвила она, — что ваш дворец выиграет в блеске, если вы уничтожите его лучшее украшение!»

Император потупил голову перед взорами супруги и растерянно смотрел на осколки стекла у своих ног.

Тут Монс, выступив вперёд, произнёс:

«Её величество императрица слишком милостива, она хочет покрыть мою вину и этим навлекает подозрение на себя — я же хочу высказать правду. Моё сердце полно безумной любови к супруге моего государя, но это — веление судьбы, против которого я бессилен. И вы, мой милостивый государь, поймёте могущество этой любви, так как сами испытали её на себе. Я осмелился выразить словами своё чувство, это преступление, но я готов понести за него справедливую кару. Однако ваша высокая супруга не повинна в нём, потому что она кроткими, ласковыми увещеваниями удерживала меня от моего безумства и советовала мне вспомнить свой долг и покинуть двор, чтобы забыться на службе в армии. Всё происходило как раз в тот момент, когда вы, ваше величество, вошли в беседку».

Молодой человек говорил твёрдо и спокойно. Он был удивительно красив и держался твёрдо и мужественно!

Императрица на минуту потупила голову, как будто удручённая горем, но потом снова посмотрела своими ясными очами на супруга, который стоял, скрестивши руки, и долго смотрел в раздумье на благородного камергера, причём в его лице проступала почти приветливая благосклонность.

«Ступай, — сказал он и махнул рукой, и государыня немедленно вышла из комнаты, даже не оглянувшись. После этого он спокойно и без всякой суровости обратился к Монсу: — Ты знаешь, что смерть твоя неизбежна. Даю тебе час отсрочки и пришлю священника для напутствия».

Царь также вышел.

Немного спустя явился монах. Он прочитал осуждённому отходную. Тот, сложив руки, опустился перед ним на колени. Казалось, он почти не слушал слов молитвы, но по-своему беседовал с Богом.

По прошествии часа император пришёл опять; с ним были Ягужинский и палач с огромным топором в руках. Монс обнажил шею, опустился на колени на пол и, раскинув руки, воскликнул:

— Каюсь в своём преступлении! Но Екатерина невиновна!

Топор, сверкнув, свистнул в воздухе, и в следующий миг голова несчастного скатилась наземь.

Император секунду смотрел почти с жалостью на обезглавленное тело, трепетавшее в луже крови, после чего спокойно и холодно сказал Ягужинскому:

«Он сознался, что вошёл в соглашение с врагами государства и сделал попытку обмануть государыню, чтобы она ходатайствовала предо мною об исполнении его планов. Ради поучительного примера и предостережения другим голову преступника пускай воткнут на кол у позорного столба, а тело зароют в землю. Ты, — продолжал государь, обращаясь ко мне, — должен простоять три дня на карауле у головы казнённого, а после этого можешь вернуться к себе в казарму. Но, — прибавил Пётр со страшной угрозой в глазах, — посмотри хорошенько на этого: с тобою будет то же самое, если у тебя вырвется хотя одно слово о том, что ты видел и слышал здесь».

Содрогаясь, отдал я честь. Пожалуй, одного уверения, что исполню императорский приказ, было бы достаточно, чтобы и моя голова тут же скатилась с плеч. Не помня себя, я отправился на свой страшный пост. На лобном месте была выставлена воткнутая на кол голова Монса с выпученными, остановившимися глазами. Я просидел целую ночь напролёт в соломенном шалаше, нарочно сооружённом для меня, не смея ни разу взглянуть на ужасное зрелище и ни на минуту не забывшись сном. На следующее утро к лобному месту приблизился блестящий поезд: император с императрицей верхами, за ними придворные дамы и кавалеры. Ягужинский ехал позади царя. Я вышел из моего шалаша и отдал честь. Пётр приблизился к самому столбу, на котором торчала уже посиневшая голова Монса. Долго смотрел он, сверля взглядом, на свою супругу, неподвижно сидевшую на лошади с ним рядом, а затем сказал ей, причём от звука его голоса кинуло в дрожь всю свиту:

«Вот достойная кара изменнику, вступившему в заговор с врагами государства!»

Императрица, до той минуты смотревшая вниз, подняла взор. Из груди её вырвался крик, на секунду поводья выскользнули из рук, и она схватилась за сердце, однако тотчас преодолела свою слабость и произнесла печальным, но спокойным тоном:

«Как больно при мысли, что может быть столько низости даже вблизи нас, среди наших придворных!»

Царь мрачно уставился взором на голову своего коня.

Тем временем приближалась телега, запряжённая тройкой, за нею следовал казачий пикет. На телеге виднелась фигура, закутанная в чёрные шерстяные платки.

«Вот сообщница преступления, — сказал Пётр, указывая на страшный поезд. — Кнут заставил заговорить её совесть, и она опомнится в Сибири, где постепенно дойдёт до раскаяния и исправления».

«Да помилует виновную Господь, — промолвила Екатерина, — и да избавит Он на будущее время вас от преступной крамолы при вашем собственном дворе».

Поезд, состоявший из телеги, окружённой конными казаками, проехал как раз мимо лобного места; царь повернул назад своего коня, и блестящий императорский кортеж поскакал галопом обратно в город.

По прошествии трёх дней меня освободили, и я вернулся в свою казарму. Немного времени спустя скончался царь Пётр. Носились смутные слухи, будто он устранил от престолонаследия свою супругу. Однако же князь Ментиков объявил во всеуслышание, что почивший государь назначил её наследницей русской короны, и все присягнули императрице Екатерине Первой.

Проживи несчастный молодой человек одним годом дольше, пожалуй, рука самодержавной царицы, некогда ласкавшая его кудри в жасминной беседке и принёсшая ему гибель, возвела бы его на самую высоту могущества и почестей.

— Екатерина, — прошептал Потёмкин, проводя рукою по глазам.

— Екатерина и Пётр... — задумчиво произнёс, в свою очередь, Полозков. — Потом у нас опять вступят на престол император Пётр с императрицей Екатериной... Только этот едва ли будет так часто пускать в ход топор палача, как его предок, на которого он вовсе не похож, не то что...

Ветеран запнулся и боязливо обвёл взором комнату.

— Кто? — с любопытством подхватил послушник.

— Я ничего не сказал, — отрывисто возразил старый солдат.

— Нет... нет, — воскликнул Потёмкин, — вы говорите, что я напоминаю вам несчастного Монса, которого любила императрица Екатерина, — прибавил он со странным блеском в глазах.

Полозков утвердительно кивнул.

— А потом вы сказали ещё, — продолжал Потёмкин, — что стены этого дома скрывают в себе ещё одно удивительное сходство. Что это значит?.. Скажите!.. Я хочу знать...

— Эх, трудно мне отказать вам в чём-нибудь... однако то, что вы требуете от меня, может стоить человеку головы.

— Придвиньтесь сюда ближе, — произнёс Потёмкин, дрожа от волнения и подсаживаясь к Полозкову на постель, — говорите мне на ухо, но откройте, что у вас на уме... почему напоминает вам этот дом историю Монса?

— Видите ли, — зашептал старик Полозков, — когда я слышал из окон, как находящийся здесь узник, которого мы раньше не видывали никогда, сердито кричал и грозился, его крик напоминал мне всякий раз голос царя Петра в цветущей жасминной беседке, в саду при Зимнем дворце. И вот теперь, когда заключённого стали выпускать во двор, чтобы он обучался у меня военному строю... ну, и когда я стал встречаться с ним ежедневно... то — прости меня, Господи! — мне впало на ум, что и лоб, и взор, и осанка у него точь-в-точь как у Петра Великого, который должен был походить на него в молодости, как две капли воды.

Потёмкин не ответил ни слова. Он встал и начал большими шагами прохаживаться взад и вперёд по тесной каморке унтер-офицера.

«Проживи Монс подольше, — говорил он про себя, — то рука императрицы возвела бы его на высшую ступень могущества и почестей... Любовь и господство с одной стороны... сверкнувший топор палача с другой... и снова Екатерина и Пётр... а рок отметил меня сходством с тем несчастным молодым человеком, который поплатился головою за свою смелую надежду... Но этот узник с чертами царя Петра!.. Если бы он вышел из своей темницы, то мог отобрать трон, предназначенный для Петра и Екатерины».

Ещё некоторое время прохаживался Потёмкин по каморке, шевеля губами в неслышном разговоре с самим собою; потом он пожелал старому солдату спокойной ночи и проворно пошёл через двор обратно к дому майора Варягина.

Когда вечером отец Филарет и Потёмкин удалились в свои комнаты, расположенные рядом, Потёмкин ещё долго сидел на постели, горя, как в лихорадке, между тем как за разделявшей обоих путников дощатой перегородкой шумно раздавались глубокие вздохи отца Филарета.

«Перед царём Петром дрожал весь мир, — тихо шептал послушник, — а унаследовавший его черты едва может из своей темницы видеть кусочек голубого неба, да и тюрьма не защитит от такого поразительного сходства... Только мёртвые не возвращаются... Монс пал под секирой палача, а я, по странной прихоти судьбы вызвавший это кровавое прошлое в памяти старика Полозкова, я также... моё сердце, моя душа также полны именем, унёсшим его в могилу!.. Екатерина...» — тихо, как вздох, шепнул он, простирая руки.

Его голова упала на подушки, и он забылся в лёгкой дрёме.

Глава сорок первая

Между тем при дворе усиленно готовились к представлению «Хорева». Императрица никогда не присутствовала на репетициях, и тем веселее и непринуждённее чувствовало себя общество, собиравшееся в большом театральном зале и прилегающих к нему покоях. Придворные дамы, которым русские костюмы давали возможность соперничать старинными драгоценностями, пробовали своё искусство над свежими, нетронутыми сердцами юных кадет, командированных для исполнения мужских ролей и под руководством актёра Волкова сумевших внести в игру свой мимический талант, что особенно восхищало женщин большого света. Что касается мужчин, то они увивались около дочерей петербургских горожан, которые, хотя и не имели столько самоцветов и жемчугов, обладали зато особой притягательной силой — юной свежестью и наивностью.

Иван Иванович Шувалов был неутомим в новых театральных придумках. Когда Сумароков, автор пьесы «Хорев», бледный, с горящими глазами и застенчивыми манерами человек, вместе с Волковым напрягали все усилия, чтобы вдохнуть огонь в игру исполнителей даже самых ничтожных ролей, фаворит императрицы был занят тем, как усилить освещение при новой репетиции, чтобы более выгодно выделить роскошь декорации.

Ревентлов выбивался из сил, стараясь заинтересовать великого князя этим представлением; хотя ни русские стихи, ни старые русские нравы нисколько не соответствовали вкусам наследника престола, но развлечение, которое вносили в жизнь репетиции, нравилось барону, и так как ему очень не хотелось, чтобы служба отрывала его от этого приятного занятия, то он и пытался убедить великого князя, что его деятельное участие в сюрпризе, готовившемся императрице, будет крайне приятно её величеству и что милостивое отношение державной тётки может выразиться даже в материальной форме. Этот аргумент всегда оказывал на Петра Фёдоровича решительное влияние, поэтому в конце концов оказалось, что он не пропускал ни одной репетиции, что делала и его супруга. Объяснялось это тем, что драматическое произведение на русском языке возбудило в ней искренний и живой интерес, и здесь, как и вообще при всяком удобном случае, она выказывала особенное, почти благоговейное участие ко всяким обычаям русской земли, ко всем её традициям. Она внимательно следила за репетициями и часто с истинным пониманием дела и тонким вкусом давала советы относительно костюмов или декораций, так что, несмотря на холодные и натянутые отношения между нею и Иваном Ивановичем Шуваловым, общее участие, которое оба они принимали в событии, интересовавшем весь двор, создало между великой княгиней и обер-камергером род дружественной короткости.

Шувалов воспользовался этим, чтобы обратить внимание наследницы на красавицу Анну Евреинову, а затем старался прикрываться мнениями и распоряжениями великой княгини всякий раз, когда в танцах или при пении оказывал молодой девушке предпочтение перед другими.

Все были довольны репетициями, в которых, помимо интереса самого представления, была прелесть непринуждённого общения и весёлой болтовни. Особенно счастливым чувствовал себя Ревентлов. Правда, во время самых репетиций он очень редко, и то мимолётно, находил возможность побеседовать с хорошенькой Анной. Зато во время поездок во дворец и обратно, сидя в маленьких санях, тесно прижавшись друг к другу, они переживали чудные мгновения в доверчивых, никем не прерываемых беседах; в последних было не много слов, но их руки и губы, встречаясь, были горячи, несмотря на суровый мороз.

Они любили друг друга и были счастливы, хотя ни разу не высказывали своего чувства в определённых словах; о будущем они также никогда не говорили; для юных любящих сердец слишком прекрасно настоящее, а они оба были очень-очень молоды!

Тень мрачной заботы об Анне, сообщение Евреинова о домогательствах Шувалова, всё это отошло как-то само собой. Хотя Шувалов при каждом удобном случае выдвигал девушку, но высказывал своё одобрение по поводу её понятливости и грациозности; и так как он во всеуслышание говорил, что её отец, Евреинов, был очень близок с его домом, а великая княгиня всегда вполне одобряла предпочтение, оказываемое им молодой девушке, причём это предпочтение выказывалось вполне естественно, явно и непринуждённо, — то Ревентлов понемногу пришёл к убеждению, что подозрения и опасения Евреинова могли быть и не основательны.

Иван Иванович Шувалов также чувствовал себя счастливым, как ни тяжело ему было подавлять и скрывать с каждым днём возраставшую страсть; ему казалось невозможным, чтобы дочь трактирщика, внучка крепостного рода Шуваловых, осталась нечувствительной к вниманию, которое оказывал ей он, самый красивый, самый блестящий из придворных кавалеров; кроткая покорность, с которой она исполняла все его указания; детская доверчивость, с которой она оставляла свою руку в его руке; застенчивый румянец, выступавший на её щеках при его похвалах, — неё это, как он думал, доказывало, что ежедневные непринуждённые встречи обратили к нему её сердце и что нужен только подходящий случай, чтобы цветок любви, выросший в этом сердце, распустился пышным цветом.

Наслаждался по-своему и Салтыков, так как среди шумного общества он мог несколько приблизиться к великой княгине, заботливо, но, на общий взгляд, совершенно случайно избегавшей всяких встреч с ним; здесь, где нельзя было опасаться чересчур бурной вспышки чувства, Екатерина Алексеевна, казалось, уже не так сурово отталкивала его, а иногда даже как будто поощряла. Так, когда он осмелился среди, по-видимому, безразличного светского разговора вымолвить слова пылкой страсти, она взглянула на него с полуулыбкой, а в её глазах он прочёл не только упрёк, но и сострадание. А однажды, когда он подал ей руку, чтобы помочь подняться по ступенькам на сцену, ему почудилось лёгкое пожатие её нежных, тонких пальцев. И властнее, чем когда-либо, захватила его страсть, рисуя картины сладкого счастья, а его честолюбию — картины гордого величия.

Только Брокдорф единственный был страшно недоволен и ворчал среди этого весёлого, радостно настроенного общества, собиравшегося в театральном зале Зимнего дворца ежедневно — перед ужином или перед балом у императрицы. Он был обязан сопровождать великого князя и в этом тесном и более избранном кружке чувствовал себя гораздо неприятнее, чем на больших праздниках, на которых низшие слои придворного общества выказывали ему льстивое почтение, как придворному кавалеру при наследниках престола.

Несмотря на его костюм, сиявший всеми цветами радуги; несмотря на аметисты и топазы, украшавшие вместо стразов его шпагу и пряжки его башмаков (ценные камни поверил ему в кредит Завулон, когда Брокдорф получил звание камергера при великом князе), несмотря ни на что, его любезные комплименты принимались прелестными дамами с такими насмешливыми улыбками, что даже непомерное тщеславие самого барона не могло найти в них ни малейшего поощрения, — его дурное настроение ещё усилилось, когда он заметил, что Ревентлов, положение которого он всецело приписывал своему собственному покровительству, пользовался совершенно иным отношением общества.

Так как незнание русского языка, изучать который Брокдорф не имел ни малейшей охоты, делало для него представление совершенно не интересным, то он занимался наблюдением за всем, что происходило в собиравшемся обществе, причём завистливое недоброжелательство обостряло его проницательность, заменяя ему прозорливый ум.

Поэтому он был, может быть, единственным человеком, видевшим и говорящие, хотя и немые, взгляды, которыми Ревентлов обменивался со своей возлюбленной, и тонкое внимание, которым Иван Шувалов дарил прелестную Анну, и страстные вздыхания Салтыкова. Но напрасно сновал он и в зрительном зале, и между кулисами, напрасно старался подслушать слово, уловить что-либо осязательное для подтверждения своих наблюдений.

Была ещё одна пара глаз, также подстрекаемых завистью и недоброжелательством, но руководимых тонким и наблюдательным умом; то были проницательные глаза Ядвиги Бирон, с глубоким негодованием замечавшей, что с некоторого времени великий князь уже не выражал ей, как прежде, знаков покорной преданности, что он даже одобрительно улыбался на вид простодушным, но на самом деле унижающим и оскорбительным замечаниям своей супруги. То, что происходило между Анной, Ревентловом и Иваном Шуваловым, было для Ядвиги Бирон вполне безразлично; её взоры следили только за Екатериной Алексеевной и великим князем; и если она, кипя гневом, замечала, что Пётр Фёдорович внимателен к своей супруге, то со злорадством видела и ничтожные признаки согласия, водворившегося, как ей казалось, между великой княгиней и Сергеем Салтыковым.

Приближался день представления. Всё общество собралось вечером в театральном зале, для одной из последних уже репетиций. Пётр Фёдорович и великая княгиня явились аккуратно к назначенному часу.

Все с напряжённым вниманием следили за исполнением драмы, которая сегодня в первый раз шла в полной последовательности; до сих пор сцены и целые акты репетировались отдельно.

Великая княгиня сидела посреди зрителей, Салтыков стоял за её стулом; Иван Иванович Шувалов вместе с Волковым и Сумароковым находился на сцене, наблюдая за своевременным выходом отдельных лиц и правильной постановки групп. Наследник также поднялся на сцену, так как чувствовал себя здесь непринуждённо и мог избавиться от ненавистных ему обязанностей представительства.

Пьеса началась шествием крестьянок, во главе с Анной Евреиновой, и они исполнили пантомиму с танцами. Затем на сцену выступила юная влюблённая парочка: Хорев должен был излить свои чувства в пламенных словах (он приходился родным братом Кию, основателю Киева) и отдать своё сердце дочери одного могущественного князя, находившегося в смертельной вражде с Кием. Молодая девушка колеблется между дочерним долгом и своей любовью; наконец голос чувства побеждает, и она в слезах падает в объятиях возлюбленного.

Для диалога влюблённых сцена должна была оставаться пустой. Анна, запыхавшаяся и разгорячённая только что исполненным танцем, зашла за кулису, изображавшую башню с решетчатым окном — декорацию следующего действия.

Иван Иванович Шувалов, руководивший выходом артистов, заметил при начале второй сцены, что красавица Анна стоит одна между кулисами; в его глазах сверкнула радостная усмешка, и в тот момент, как влюблённая пара вышла на сцену, он быстро отступил в кулису.

По воле случая, который часто благоволит к человеку и дарит ему счастье, но зато и часто злобно играет людской судьбой, Брокдорф также очутился около той же кулисы. От него не укрылось, что обер-камергер так быстро и с таким восторженным взглядом последовал за молодой девушкой. Тихо и осторожно пройдя позади кулисы, он очутился под башенным окном, и теперь ничто не мешало ему слушать.

Когда Шувалов очутился возле Анны, она, улыбаясь, отодвинулась в сторону; но пространство между кулисами было так тесно, что обоим пришлось стоять, касаясь друг друга. Страсть в сердце Шувалова бушевала, кровь приливала к вискам, когда девушка, перегнувшись, выглядывала на сцену и почти прижималась к его груди.

— Как здесь чудно! — сказал он, наклоняясь к ней, так что его губы почти касались её кудрей. — Как чудно из этого скрытого уголка смотреть на игру там, на сцене, видеть, оставаясь невидимым для других, слышать, в то время как нас никто не слышит!

Горячее дыхание Шувалова скользило по лицу Анны. Она вздрогнула, поражённая странным тоном его сдавленного голоса, и, взглянув на него, испугалась странного блеска его глаз. Но тотчас же она снова улыбнулась и, смотря на вельможу спокойно и доверчиво, сказала:

— Да, ваше высокопревосходительство, здесь тихо и спокойно, и я предпочитаю смотреть на представление отсюда, а не из ярко освещённого зала, где всё больше рассматривают друг друга, чем актёров на сцене.

Считая, что этими небрежно брошенными словами она исчерпала предмет их мимолётного разговора, Анна снова наклонилась, чтобы видеть сцену, где как раз в эту минуту удивительно красивый кадет Бекетов, игравший роль юного влюблённого Хорева, схватил руку прелестной героини, чтобы пламенными словами победить её нерешительность и сомнения... Иван Иванович Шувалов также схватил руку Анны обеими руками и повлёк её дальше в кулисы, под самое окно бутафорской башни, и заговорил глухим, дрожащим голосом:

— Вот так и в жизни, Анна Михайловна: всё идёт по предназначенному пути, и тысячи глаз следят за каждым движением, за каждой переменой в лице, и чтобы защитить себя от завистливого и злобного света, должно носить каменную маску. О, как чудно было бы, если бы и в жизни нашёлся укромный уголок для тихого счастья! Как на этой сцене, — продолжал он, обжигая девушку дыханием, — я управляю действиями актёров, а они, облечённые мишурным блеском благородства и могущества, должны разыгрывать свои придворные роли сообразно с моими желаниями, по моей воле выходить на сцену, по моей воле покидать её... Но моя воля будет покорна одному взгляду моей чудной, моей очаровательной Анны, если она захочет последовать за мной в такое же укромное, скрытое убежище, как это, если она захочет склониться мне на грудь, как сегодня, — продолжал он, в страстном волнении ещё крепче прижимая Анну к себе, — и в сладком упоении вознаградить меня за всю ту муку, которой я должен платить там, в свете, за своё величие, за свой блеск.

Анна онемела; эти слова поразили её, как удар молнии, псе смешалось в её голове. Она ещё раз попыталась вырваться, но ужас сковал её, и она почти без чувств прислонилась к Шувалову.

— Ты поняла меня, милочка? — сказал он, обнимая плечи дрожащей девушки и властно глядя ей в лицо. — Твоё сердце почуяло огонь, который пылает в моём? Мы будем счастливы, будем смотреть на мирскую суету из милого нам уединения, и тогда достаточно будет одного взгляда дивных глазок, чтобы двигать фигуры этих марионеток.

— Ради Бога, ваше превосходительство! — воскликнула Анна, оправившись после минутного оцепенения. — Заклинаю вас, не говорите таких слов! Такие шутки... такие... прихоти... могут быть гибельными... И это не достойно и вас, и меня, — прибавила она, наконец выпрямившись.

— Это не прихоть, это не шутка, — возразил Шувалов, прижимаясь губами к её плечу, — это правда! Там, на сцене, изображают любовь — здесь пылает её истинный огонь... Это пламя даст нам невыразимое наслаждение! Подожди лишь немного...

Диалог на сцене кончился, и, прежде чем Анна успела вымолвить слово, Шувалов вышел из-за кулисы, успев, однако, ещё раз прижать девушку к своей груди. Его глаза сияли, лицо горело, но все приписали эти явные следы волнения восхищению, которое доставила ему прекрасная игра обоих участвовавших в предыдущей сцене актёров, так как он осыпал их, особенно кадета Бекетова, потоком восторженных похвал.

Анна осталась стоять в кулисе, с трудом стараясь собраться с мыслями.

Брокдорф выскользнул из-за кулисы так же тихо и неслышно, как пришёл, и смешался с толпой; и впервые с тех пор, как он стал появляться на репетициях, на его угрюмом лице заиграла довольная улыбка.

В ту минуту, как Шувалов, следуя за Анной, проникнул за последнюю кулису, великий князь скрылся в первой кулисе, где, к своему крайнему изумлению, столкнулся с Ядвигой Бирон, у которой также была маленькая роль в разыгрываемой пьесе, так как великая княгиня желала, чтобы все её дамы участвовали в сюрпризе, приготовляемом для государыни.

— Ах! — сказал равнодушным тоном Пётр Фёдорович. — Вы здесь? А я думал, что вы заняты на сцене. Посмотрите, что за красавец этот Бекетов и как чудесно они оба разыгрывают любовную сцену!

Увидя подходившего великого князя, Ядвига Бирон быстро опустила ресницы, чтобы скрыть радость. Её лицо так искренне выражало горе и страдание, а в голосе звенели слёзы, когда она сказала:

— Что мне до любовных сцен, которые разыгрываются на театральных подмостках? Сердце, испытавшее любовь и навсегда похоронившее её, уже разбито, что может оно при таком зрелище переживать?

Пётр Фёдорович с удивлением поднял на неё взгляд. Он слегка покраснел и сказал с участием:

— Так вы серьёзно любили? И ваша любовь разбита?

— Не будем говорить об этом! — с глубоким вздохом прервала Ядвига Бирон. — Тот, кому принадлежало моё сердце, играл им, не спрашивая, страдаю ли я от этого. Какое ему дело до бедного цветка, который только он и озарял лучами своих глаз! Пусть этот цветок вянет и сохнет!

Пётр Фёдорович взглянул на неё со всё возрастающим смущением. В нём заговорило его легко возбуждаемое тщеславие, и действительно красивое лицо Бирон, смягчённое притом правдивым выражением глубокого горя, показалось ему необыкновенно привлекательным.

— Вы говорите об игре? — повторил он. — Почему об игре? Если бы знать, — тихо прибавил он, — что игру примут всерьёз...

— Оставим это! — прервала Ядвига Бирон. — Что умерло, то погребено; одним разбитым сердцем больше или меньше — не всё ли равно? — Затем она, глядя на князя выразительно, продолжила;— Но что меня страшно возмущает и заставляет всю кровь кипеть во мне, — это то, что тот, который отвернулся от меня, осмеян и обманут там, где ищет любви и счастья, где надеется найти их... Между тем как я готова была отдать за него всю жизнь до последней капли крови!

— Осмеян? Обманут? — вспыхнув, воскликнул великий князь. — Что это значит? Объяснитесь!

— Объяснить? — с насмешливой улыбкой возразила Бирон, что ещё более раздражило его. — Всякие объяснения были бы излишни, если бы ваши глаза, ваше императорское высочество, не были ослеплены любовью и преклонением перед вашей супругой.

Она медленно отвела от великого князя свой взор, взглянула из глубины тёмной кулисы на освещённый зал и чуть заметным движением руки указала на то место, где стояло кресло великой княгини.

Следуя глазами за направлением её руки, Пётр Фёдорович вдруг побледнел и прислонился к кулисе, а лицо Ядвиги Бирон озарилось улыбкой, ясно выражавшей радость победы.

Пока все зрители смотрели на сцену, внимая словам страстной любви из уст Бекетова, передававшего их вполне правдиво и искренне, Сергей Салтыков склонился над креслом великой княгини, на спинку которого опирался рукой, и его пылающие взоры не отрывались от плеч и слегка наклонённой набок головки Екатерины; его губы тихо шевелились и, казалось, шептали такие же страстные, такие же жгучие слова, какие звучали со сцены. Хотя глаза великой княгини, влажные, сияющие внутренним огнём, были устремлены на сцену, всё-таки казалось, что она более внимает шёпоту Салтыкова, чем голосу Бекетова; один раз она взглянула на стоящего за её стулом камергера, и в её взгляде были и упрёк, и просьба; но он нагнулся к ней, быстро произнёс какое-то слово, — и она снова потупила свой взор и, слегка покраснев, стала опять слушать.

— Я был слеп! Я был дурак! — сказал Пётр Фёдорович, с жаром схватив Ядвигу Бирон за руку. — Я обманут, постыдно обманут! Как мог я доверять ей, тогда как она всегда, всегда была фальшива! О, её сердце черно, как сам ад! Кружит голову, и кому же! Салтыкову, моему другу!..

Ядвига Бирон, повернув голову и снова подняв на него свой взор, сказала:

— И ради этого вы, ваше императорское высочество, пренебрегли сердцем, которое бьётся только для вас.

— Я был безумцем... я был ослеплён, — сказал Пётр Фёдорович, — она так хитро умела привлечь меня... я забыл, насколько вы красивее и привлекательнее её!..

— Для благородного сердца главное очарование — в верной и преданной любви, готовой для своего возлюбленного на жертвы, — прошептала Бирон.

— Да, — воскликнул Пётр Фёдорович, — да, вы правы! Ту, неверную, я должен наказать, а фальшивому другу я сорву маску с лица...

— Ради Бога, всемилостивейший государь, — перебила Бирон, — разве это поможет? Что вы можете доказать? Разве вы слышали слова, произнесённые пылкими устами Салтыкова? Можете ли вы удержать взгляды, которые стирает уже последующая минута? Нет, ваше высочество, против лжи и лицемерия можно бороться только притворством. Обождите, наблюдайте, притворяйтесь, и верные доказательства, несомненно, попадут в ваши руки. Если же вы погорячитесь, виновные станут осторожнее, и вы ничего не узнаете. Да ещё те же, кто обманывает вас, будут в душе издеваться над вами.

— Черти! — воскликнул Пётр Фёдорович, красный от гнева. — Это они не смеют делать!.. Вы правы, вы правы! О, я буду притворяться; они не должны подозревать что-либо, но от моих глаз ничто не укроется!

— А если при ваших наблюдениях, — сказала Ядвига Бирон, нежно пожимая руку великого князя, — вам окажется полезным содействие верной, преданной подруги, то знайте, ваше высочество, что вы можете располагать мною, что я принадлежу вам и что служить вам — для меня величайшее счастье!

— Как я мог быть таким безумцем, чтобы забыть это! — сказал Пётр Фёдорович, крепко сжимая её руку. — Как я мог быть так слеп, что не видел, как вы хороши!

— О, мой всемилостивейший государь! — воскликнула Бирон, отступая ещё дальше в глубину и мрак кулисы и даря его своим блестящим, выразительным взглядом. — Какой это блаженный для меня час! С каким тяжёлым сердцем пришла я сюда и какое блаженство уношу в своей душе! Но тише, уходите! Сцена окончена... Не надо, чтобы нас видели вместе... Мы удачнее поведём своё дело, если никто не будет подозревать, что я занимаюсь наблюдениями, что я выслеживаю для вас.

Великий князь ещё раз пожал ей руку и быстро вышел из кулисы. Его лицо всё ещё горело, в глазах бегал беспокойный огонь, но он доказал, что вполне способен владеть избранным им оружием — притворством, рекомендованным ему Ядвигой Бирон, так как, весело улыбаясь, подошёл к Бекетову и, осыпая комплиментами кадета и графиню Бутурлину, стал соперничать в этом с самим Иваном Ивановичем Шуваловым.

Редко доставалось на долю драматического исполнения столько восторженных похвал, сколько получили их Бекетов и Бутурлина от великого князя и от обер-камергера. Оба были от этого в полном восхищении, нимало не подозревая, что ни Пётр Фёдорович, ни Шувалов не слышали из их ролей ни единого слова.

Глава сорок вторая

Ревентлов не мог видеть все эти события, потому что как раз пред началом репетиции неожиданное обстоятельство, наполнившее его душу ужасом и смятением, заставило его покинуть зал и не дало ему возможности предупредить или известить словом или каким-нибудь знаком Анну.

Незадолго до начала репетиции Чоглокова, собиравшаяся уже отправиться в приёмный зал великой княгини, где были в сборе все другие придворные дамы, была остановлена своею преданной камеристкой, подавшей ей письмо от Репнина. Чоглокова вскрыла его с сильно бьющимся сердцем, а затем, как только камеристка вышла за дверь, в страстном порыве прижала к губам. По-видимому, в этом письме находились не одни слова любви, так как после его прочтения женщина несколько раз с озабоченным видом прошлась по комнате.

«Николай Васильевич требует, — говорила она про себя, расхаживая по комнате и вертя письмо между нервными пальцами, — чтобы я немедленно под каким-нибудь предлогом представила императрице молодого Ревентлова, о котором мне уже приходилось слышать. Помню я также и тот взгляд, которым смерила императрица молодого человека». Конечно, отнюдь не трудно найти какой-либо предлог для представления, но он может произвести целый переворот при дворе! Если те огоньки, которые я видела в глазах императрицы, превратятся в пламя, то гибель Шувалова неминуема, так как этот молодой голштинец, как мне кажется, может возбудить к себе не только мимолётный каприз, но даже глубокую страсть. Однако, если это не удастся, если Шувалов, несмотря ни на что, останется в фаворе, то можно ожидать, что он при первом же случае не замедлит жестоко отомстить тому, кто выпустил против него эту ядовитую стрелу. Но, — продолжала она после некоторого раздумья, — даже если бы так и вышло, то всё-таки вряд ли Шувалов узнает что-либо, так как ведь нельзя же в самом деле предположить тут преднамеренность. А в то же время мне невозможно оставить невыполненным желание Репнина; он и так при нашем последнем свидании был холоднее обыкновенного, и отказ с моей стороны может явиться причиной того, что он вообще отвернётся от меня... Нет, нет! Всё должно быть исполнено согласно его желанию, и мне только нужно постараться придать всему самый естественный вид».

«Труднее будет исполнить второе желание его, — продолжала она беседовать сама с собой, — а именно секретно провести к великой княгине нового английского посла, сэра Чарлза Генбэри Уильямса, которого он пришлёт ко мне завтра до придворного бала. Конечно, вследствие того, что императрица сама желает отделения Голштинии, и Англия тоже здесь заинтересована, будет благоразумно представить ей всё дело так, как будто всё было сделано только в её собственных интересах, как это, может быть, есть и на самом деле. Сэр Уильямс отлично рисует, как пишет мне Репнин, и особенно ловко набрасывает портреты, и это может послужить поводом для его знакомства с великой княгиней. О, — вздохнула она, сжигая на свечке письмо, — к чему вмешиваться во все дела политики с её хитросплетёнными интригами!.. Я начинаю даже думать, что только политика удерживает Репнина возле меня! Но если даже и так, — проговорила она, прижимая руку к бурно вздымавшейся груди, — я всё равно не могу отпустить его от себя. Не хочу! Как узнала, что мой отвратительный муж не стоит всех тех слёз, которые я пролила из-за него... И если я даже — только слепое орудие в его руках, я всё равно добьюсь того, что он будет любить это орудие, которое так охотно и так разумно служит его целям».

Вошедший лакей доложил Чоглоковой, что высочайшие особы уже собираются идти в театральный зал. Она поспешила в комнаты великой княгини, куда вошли также и остальные придворные дамы и куда вслед за ними вошёл великий князь в сопровождении Чоглокова, Нарышкина, Салтыкова и Брокдорфа, чтобы сопутствовать своей супруге. Ревентлов раз навсегда получил от своего повелителя разрешение провожать дочь Евреинова. Никто в этом не находил ничего особенного, и если иногда и заходил в обществе разговор об этой молодой парочке, то, во всяком случае, никому в голову не приходило язвить об отношениях молодого камергера к простой горожанке, так как это не имело никакой связи с политикой и придворными интригами.

В тот момент, когда великий князь подошёл к супруге, чтобы предложить ей руку, с другой стороны к великой княгине приблизилась Чоглокова.

— Ваше императорское высочество, — сказала она, — у нас ещё находится мантилья, которую вчера на балу приказала принести для вас императрица из своего гардероба; может быть, будет нелишне отослать её теперь обратно?

— Ах, я совсем забыла про это, — произнесла Екатерина Алексеевна, беря под руку великого князя, — да, да, мантилью непременно нужно отослать обратно! Не будете ли вы так добры позаботиться об этом?

И она вышла, опираясь на руку великого князя.

Чоглокова отправилась на минуту в спальню великой княгини и, возвратившись оттуда с пурпурной мантильей, подбитой горностаем, пошла вслед за высочайшими особами. В дверях театрального зала стоял Ревентлов, который немедленно примкнул к свите великого князя. Чоглокова кивнула ему головою и, отведя в сторону, сказала:

— Не будете ли вы так любезны, дорогой барон, отнести эту мантилью к императрице? Доложите о себе от имени великой княгини, которая получила эту мантилью от своей тётки, и выразите её величеству от имени великой княгини почтительнейшую признательность. Извините, что я обращаюсь к вам с подобной просьбой, но я делаю это по поручению её императорского высочества, которая считает неудобным посылать вещь из гардероба императрицы с лакеем или простой камеристкой.

Для Ревентлова не было никакой возможности отклонить от себя это поручение, которое входило в его непосредственные обязанности, как камергера. Однако ему было неприятно покидать зал, где находилась та, которой принадлежали все его взгляды и все думы, и он даже не мог известить её о своём уходе, так как в эту минуту она была окружена своими подругами, а путь к сцене был загорожен великокняжеской четой и придворными.

Ревентлов вышел из зала и поспешно отправился по освещённым коридорам к покоям императрицы, чтобы как можно скорее возвратиться назад.

Стоявший повсюду караул пропускал его, пажи, находившиеся в комнате, непосредственно примыкавшей к комнатам государыни, позвали старшую камер-фрау Анну Семёновну, и эта уже ввела молодого человека после предварительного доклада в туалетную комнату императрицы, где государыня одевалась для предстоящего вечера.

Елизавета Петровна сидела в той самой продолговатой комнате, где она принимала архиепископа Феофана. Два больших туалетных стола и зеркало были залиты светом бесчисленных свечей, и так как в это время придворный цирюльник убирал ей голову, то на императрице была накинута богатая кружевная мантилья, из-под которой виднелись только её прекрасные, полные руки, украшенные драгоценными браслетами. Трепещущий свет свечей придавал лицу государыни, покрытому румянами и белилами, почти юношескую прелесть и заставлял вспоминать о той дивной красавице, которая одним своим очарованием заставила подняться за неё гвардейские полки и свергнуть владычество правительницы Анны Леопольдовны. У её ног сидела одетая во всё белое девочка приблизительно лет восьми, нежное личико которой напоминало хорошенькие головки херувимов. Её большие, выразительные глаза с детски невинным и в то же время задумчивым выражением смотрели вверх. В глубине комнаты играл мальчик; он был несколько старше по виду, чем девочка, но тем не менее был поразительно похож на девочку, с тою только разницей, что в его глазах было больше огня и проглядывала какая-то необузданность.

— Надеюсь, что моя мантилья оказала хорошую услугу моей племяннице, — сказала не оборачиваясь Елизавета Петровна. — Великая княгиня не бережёт своего здоровья, и потому о нём приходится заботиться мне.

Она кивнула Анне Семёновне, приказывая ей принять мантилью, и считала аудиенцию на этом оконченной.

— Её императорское высочество, — сказал Ревентлов, — позволяет себе выразить вашему императорскому величеству почтительнейшую благодарность за оказанную ей милость.

При звуке голоса молодого человека императрица быстро оглянулась и её лицо озарилось благосклонной улыбкой.

— А, это вы? Я благодарна моей племяннице, что она именно вас избрала своим послом ко мне; я помню вас и помню также, как вы смело указали надлежащее место тому надменному англичанину.

Ревентлов молча склонился перед императрицей.

В это время мальчик, который, держа в руках детскую шпагу, наносил невидимому врагу страшные удары, встал и, подойдя к креслу государыни и смотря на Ревентлова, произнёс:

— Мне нравится, матушка, этот молодой человек больше, чем мой учитель фехтования, и я с большим удовольствием учился бы у него фехтованию.

— Видите, сударь, — сказала Елизавета Петровна, — князь Алексей Тараканов, который воспитывается под моим личным наблюдением, умеет отличить настоящего дворянина, а ведь пословица утверждает, — прибавила она с улыбкой, — будто дети говорят правду.

Ревентлов с любопытством взглянул на мальчика, который стоял рядом со своей сестрой, облокотившись на ручку кресла императрицы.

Ни для кого при дворе не было секретом, что князь Алексей Тараканов и княжна Тараканова, которые жили вблизи Зимнего дворца под наблюдением бесчисленного количества учителей и воспитателей, были детьми Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского, который в течение долгого времени был фаворитом императрицы и до сих пор пользовался её непоколебимым доверием. Доступ во дворец, где жили дети, имели только некоторые приближённые государыни, но сама она каждый день брала их к себе и не старалась скрывать свою любовь к ним. Черты обоих детей довольно определённо напоминали черты лица Елизаветы Петровны.

— Ваше величество, вы очень милостивы ко мне, — ответил несколько смущённый Ревентлов, — и так как первая обязанность дворянина — служить своему повелителю, то вы, ваше величество, при каждом случае можете быть убеждены, что я ни на минуту не задумаюсь пожертвовать своею жизнью по первому мановению вашей руки.

Елизавета Петровна посмотрела на него долгим взглядом, а затем промолвила:

— Хорошо, сударь! Может быть, я и вздумаю испытать когда-нибудь вашу преданность, хотя моё испытание не будет слишком тяжело; ведь можно служить своей государыне и в то же время любить её, — прибавила она с улыбкой, — не проливая при этом своей крови, тем более что я не люблю проливать кровь, по крайней мере такую молодую и такую пылкую, как ваша.

Она помолчала минуту и смерила молодого человека таким испытующим странным взглядом, что Ревентлов смутился и, покраснев, потупил взор. Сердце сжалось у него, и ему вспомнился тот разговор, который он однажды случайно подслушал в одной из боковых зал Зимнего дворца и который вели между собою граф Бестужев и Репнин.

Императрица, по-видимому, придала смущению молодого человека другое значение, и это ещё более увеличило её благосклонное к нему отношение.

— Ну, мы увидим, — повторила она, — и подтверждаю ещё раз, что моё испытание будет не трудным. Что вы скажете, например, если я и в самом деле предложу вам обучить маленького князя Алексея так же уверенно и хорошо владеть шпагою, как владели вы ею против этого бесстыдного англичанина? Мне кажется, он ни у кого так хорошо не станет учиться фехтованию, как у вас.

— Да, да, мамаша! — воскликнул мальчик. — Сделай так, чтобы этот молодой господин учил меня фехтованию, так как я уверен, что он будет учить меня лучше, чем майор Чаадаев, который постоянно щадит меня и никогда не хочет нанести мне удар. Я это давно замечаю и это раздражает меня, потому что я хочу учиться серьёзно, чтобы иметь впоследствии возможность защищать мою сестру Лизу.

— Никто твоей сестры не тронет, — возразила ему государыня, горделиво закидывая голову.

— Всё равно, — воскликнул мальчик, стукая каблуком в пол, — я не хочу, чтобы меня щадили, и так я никогда не выучусь правильно фехтовать, не правда ли? — обратился он к Ревентлову, беря его за руку. — Вы не будете щадить меня? Ведь вы будете наносить мне удары, если я плохо буду парировать? Ведь вы выучите меня фехтовать по-настоящему?

Государыня, улыбаясь, смотрела то на мальчика, который глядел просительно на своего будущего учителя, то на Ревентлова. А тот от этой просьбы ещё больше смутился, и было трудно сказать, на кого из них смотрела императрица с большей благосклонностью.

— Отлично, — сказала она, — пусть будет так, как желает князь Алексей! Приходите завтра утром к князю Алексею! Довольны ли вы своим положением при дворе, сударь? — спросила она Ревентлова после краткого молчания.

— Покорно благодарю, ваше величество, — произнёс Ревентлов. — Его высочество относится ко мне с полным расположением, и мне не остаётся больше ничего желать.

— Мне думается, — возразила императрица, — желания такого молодого человека, как вы, никогда не могут быть столь скромными. Юности присуще нетерпение. Солнце будущего, — продолжала она, — скрыто туманом, а солнце настоящего сверкает ярко и разливает кругом тепло! Ну, да мы увидим! Начните своё преподавание, а я уже позабочусь о вашей карьере.

Маленький князь Тараканов стал бурно покрывать поцелуями руку императрицы.

— Я очень благодарен, матушка, — вскрикнул он. — Итак, завтра! — обратился он к Ревентлову. — Вы останетесь мною довольны, так как найдёте во мне внимательного ученика, который сделает честь как себе, так и вам! — и, как бы желая доказать своё усердие, он сделал несколько выпадов своей маленькой шпагой.

— А вы, барон, — сказала императрица с улыбкой ободрения, — не намерены поблагодарить меня за то, что я поручаю вам этого ребёнка, которого я так сильно люблю?

Она протянула руку из-под кружевной накидки.

Ревентлов приблизился с трепетом и почтительно поцеловал.

— Возьмите вот это, — сказала государыня, отстёгивая браслет, усыпанный бриллиантами, — в воспоминание об этом часе и о вашей государыне, в которой вы всегда найдёте верного друга. Передайте великой княгине, что она доставила мне большое удовольствие, избрав вас своим послом.

Она кивнула на прощанье, и Ревентлов откланялся, но так неловко, как, вероятно, никогда в своей жизни; но это, по-видимому, не произвело дурного впечатления на императрицу, не сводившую взора с юноши, пока он не оставил комнаты.

Совершенно оглушённый, медленно шагал Ревентлов по бесконечным коридорам, направляясь к театральному залу. Он совершенно не мог привести в порядок свои мысли и только смутно чувствовал, что огромная опасность грозила разрушить всё его счастье и все надежды; у него было такое ощущение, как будто этот золочёный потолок должен сейчас обрушиться на него.

Когда он вернулся в театральный зал, великий князь уже сидел на месте, весело и оживлённо беседуя с супругой.

Пьеса шла своим чередом, Иван Шувалов с горделиво вскинутой головой важно распоряжался отдельными сценами. Никто не обратил внимания на Ревентлова, который скромно занял место в последних рядах, только Чоглокова кинула на него испытующий взгляд и покачала головою, заметив его бледность и расстроенное лицо.

Ревентлов не обращал никакого внимания на представление и не заметил, что Анна, вышедшая на подмостки вместе со своими подругами, тоже была необычайно бледна и расстроена.

Наконец представление кончилось, и Ревентлов машинально отправился на сцену, чтобы встретить Анну. Он закутал её в шубу, и через несколько мгновений они уже сидели рядом в стремительно нёсшихся санях, но на этот раз не обменивались шутками и смехом, как обыкновенно, а молчали, так как были заняты своими тяжёлыми мыслями, которые боялись облечь в слова. Оба хотели сперва, чтобы буря улеглась внутри них, чтобы выяснилось положение, и потому они в первый раз ехали молча домой, не замечая даже обоюдной молчаливости. Прежде чем въехать на двор гостиницы, Ревентлов, не говоря ни слова, порывисто обнял девушку, и их губы слились в горячем поцелуе...

Для Анны это была тяжёлая, печальная ночь. Долго и горячо молилась она Пресвятой Богородице, прося Её покровительства, пока наконец усталость не победила, и она погрузилась в глубокий сон.

А Ревентлов, в силу своих обязанностей, должен был её провести на балу у государыни.

Елизавета Петровна была весела и милостиво беседовала с присутствующими; Ревентлову она бросила лишь несколько ничего не значащих слов, но Чоглокова заметила, что взор государыни часто и подолгу покоился на юном камергере, и ей даже показалось, что во время шествия через залы государыня старалась находиться вблизи Ревентлова, хотя он всё время шёл с группой второстепенных придворных чинов. Великий князь был в весёлом расположении духа и оказывал внимание своей супруге, а также и Салтыкову, и никто не заподозрил бы, что в этом блестящем и оживлённом обществе как раз в этот момент замышляются новые интриги, вырастающие при каждом дворе, как ядовитые грибы.

Глава сорок третья

Утро еле дующего дня показалось мрачным и печальным Анне и Ревентлову.

Анна молча занималась домашними делами, не смея рассказать даже отцу о том горе, которое удручало её сердце. И только тем она утешала себя, что сановники и вельможи привыкли говорить разные комплименты молодым девушкам, и в большинстве случаев их льстивые слова принимаются охотно. Возможно, что это был просто мгновенный каприз Ивана Ивановича. Ну, а если этот каприз не пройдёт и он станет преследовать её как против её воли, так и против воли её отца?!

С нетерпением ожидала Анна вечера: сколько она ни думала, сколько ни раскидывала умом, не находилось другой дороги, как только доверить свои опасения и заботу возлюбленному, который был ей ближе всех на свете и который в качестве придворного кавалера мог скорее найти средство защитить её, чем её отец, совершенно не имевший возможности предпринять что-либо против всесильного вельможи.

С не меньшим нетерпением ожидал вечера и Ревентлов, так как если он и не мог рассчитывать на защиту и помощь Анны от той опасности, которая витала над его головой и которую всякий другой счёл бы за высочайшее счастье, тем не менее ему страстно хотелось поговорить с ней и услышать от неё хоть слово облегчения для его опечаленного сердца. Он успел себе уяснить, что единственный путь к спасению для него в бегстве, так как если действительно императрица увлеклась им, то никакое сопротивление с его стороны невозможно, если только он не хочет окончательно погубить себя.

Но бегство без Анны представлялось ему ещё хуже смерти, а он, хотя девушка и высказывала ему полную взаимность, никогда не говорил ей о будущем и не знал, достаточно ли любит она его, чтобы покинуть ради него своего отца и родину. И вот это-то он и хотел теперь выяснить, прежде чем принять окончательное решение и наметить дальнейший план действий.

На основании полученного приказа, который был ещё раз подтверждён императрицей через её пажа, Ревентлов утром отправился в небольшой роскошный дом, в котором жили князь и княжна Таракановы.

Князь Алексей с восторгом встретил его и немедленно повёл в большую круглую комнату, где на широких шёлковых диванах было разложено множество игрушек, а также французские и русские книги.

— Посмотрите, — сказал князёк Ревентлову, — всё это я потом подробно покажу вам, — я много учусь, но многое не вполне усваиваю, и так как я чувствую, что мы будем с вами друзьями, то, я думаю, вы потом всё мне объясните, хотя я нахожу, что это пустяк в сравнении с тем, чтобы сделаться отважным дворянином, умеющим владеть шпагой с тем же искусством, с каким вы владеете ею. Да, да, — продолжал он, — матушка императрица рассказывала мне, как смело и благородно защитили вы русскую девушку, обиженную англичанином. Это было хорошо с вашей стороны, так как я сам ненавижу англичан, хотя и сам не знаю почему. Видеть их мне приходилось лишь изредка, и то только тогда, когда они проходили по улицам! Вы немец, а немцы хорошие люди; великий император Пётр любил их, а потому и я тоже люблю немцев. Но не будем терять время, так как я сгораю от желания учиться фехтованию с вами.

Он принёс две маленькие гибкие рапиры и, подав одну из них Ревентлову, встал с другой в позицию. Они сделали несколько выпадов, как вдруг дверь открылась и, закутанная в широкую меховую шубу, в маленькой, обшитой серебром шляпе на голове, вошла Елизавета Петровна.

Ревентлов испуганно остановился и опустил книзу клинок. Маленький Алексей бросился навстречу императрице и воскликнул:

— Мы уже занимаемся, матушка, и наш друг фехтует великолепно. Посмотри, как он хорошо делает выпады.

С этими словами князёк снова встал в позицию.

Ревентлов в нерешительности бросил смущённый взгляд на императрицу, которая, скинув шубу, стояла перед ними в блестящем мундире Преображенского полка. Широкий голубой кафтан с красными отворотами давал возможность видеть богатые кружева, закрывавшие шею и грудь. Голубая андреевская лента спускалась через плечо, а на груди блестела андреевская звезда. Широкий покрой кафтана скрывал несколько тяжеловатые бёдра государыни, а на маленьких сапожках позвякивали золотые шпоры.

— Я возвращаюсь с парада Преображенского полка, — улыбаясь, сказала она, — в присутствии войск всегда ношу форму, так как иначе они не поверят, что их императрица обладает мужеством и волей мужчины, хотя она, — прибавила Елизавета Петровна, бросая на юношу пожирающий взгляд, — не вполне также свободна и от женских слабостей. Во всяком случае, моё мужское одеяние даёт мне большее право судить о рыцарской игре, которую вы преподаёте ребёнку; поэтому прошу вас, барон, продолжать.

Она села на диван, и маленький Алексей, прыгавший всё время вокруг неё, крикнул Ревентлову:

— Будем же продолжать! Теперь позвольте мне сделать выпад, и покажите, как я должен парировать удары.

Ревентлов поднял оружие, мальчик яростно напал на него, и так как молодой камергер был смущён присутствием императрицы, то допустил, что шпага противника несколько раз коснулась его.

— Так нельзя, так нельзя! — воскликнул недовольный князь. — Вы тоже начинаете поддаваться мне; даже Чаадаев не позволяет так легко тронуть себя!.. Я хочу, чтобы вы защищались серьёзно.

Покраснев с досады, он с удвоенной яростью возобновил нападение, и Ревентлов, увлёкшись борьбою, начал старательно и ловко парировать удары. Между ними завязалась настоящая борьба в ловкости, и молодой князь оказывал такое серьёзное сопротивление, что Ревентлову потребовалось напрячь всё своё внимание и всю силу своей руки, чтобы выйти победителем из этого единоборства.

Императрица взором следила за этой игрой, во время которой проявлялись вся ловкость и гибкость стройной фигуры молодого барона, между тем как его щёки горели, а глаза метали молнии; наконец он завернул клинок князя и сильным, неожиданным движением заставил его выпустить из рук оружие.

— Я побеждён, — сказал мальчик, откидывая с пылающего лба локоны, — но в этом нет никакого стыда, я храбро защищался, не правда ли, матушка?

— Конечно, дитя моё, нет никакого стыда в том, что тебя победил твой друг; ведь он создан, — прибавила она тише, — для того, чтобы побеждать. Но ступай, — сказала она вставая, — тебя ожидают гувернёры, и тебе не следует пропускать другие занятия.

Мальчик, по-видимому, привык повиноваться без возражения и, поцеловав руку императрицы, обратился к Ревентлову:

— До завтра!

— Теперь, — сказала Елизавета Петровна, поднимая рапиру князька, — так как я тоже в мужском костюме, то мне хочется попробовать сразиться с вами; посмотрим, выйдете ли вы победителем из борьбы со мною?

— Ваше величество! — испуганно воскликнул Ревентлов. — Как осмелюсь я, хотя бы даже в шутку, поднять оружие против моей императрицы?

— Я теперь не императрица, — возразила Елизавета Петровна, поднимая рапиру. — Защищайтесь, я нападаю, и кто из нас победит другого, тот будет диктовать свою волю.

Она сделала несколько выпадов, и хотя Ревентлов скрестил с ней рапиру, но защищался он слабо и неуверенно, так что государыня в короткое время успела нанести ему несколько ударов. Эта игра, по-видимому, привела её в полное неистовство. Глаза её метали искры, полные губы раскрылись, кружева, закрывавшие шею, пришли в беспорядок и обнаружили бурно вздымавшуюся грудь; государыня всё яростнее нападала на Ревентлова, так что он, не будучи в состоянии оказать ей серьёзное сопротивление, опустил рапиру..

Тогда и императрица отбросила своё оружие и с протянутыми руками направилась к молодому человеку. Трепещущими, горячими пальцами схватила она его за кисть руки, и от этого прикосновения Ревентлов склонился и невольно встал на колени. Елизавета Петровна стояла почти вплотную возле него, горячее дыхание её обжигало, а пылающий взор в упор завораживал его.

Один момент они стояли так друг против друга: он — окаменелый от ужаса и страха, она — вся трепещущая от страсти и возбуждения.

Внезапно распахнулась дверь, и в комнату вошёл граф Алексей Разумовский.

Елизавета Петровна повернула к нему голову и некоторое время стояла молча, как бы собираясь с мыслями; потом она опустила руки молодого человека, и тот, мгновенно вскочив на ноги и сделав шаг в сторону, остановился в смущении.

Императрица медленно выпрямилась и, проведя рукой по волосам и направившись к дивану, в изнеможении опустилась на него.

— Я упражнялась немного в фехтовании, — проговорила она. — Ведь ты знаешь, Алексей Григорьевич, что когда-то я отлично умела владеть шпагой. Я победила вас, барон, — обратилась она к Ревентлову, кидая на него взор своих влажных глаз, — но я вам ещё дам возможность реванша.

Ревентлов раскланялся с графом Разумовским, а потом с императрицей и вышел из комнаты более поспешно, чем то допускалось этикетом.

Графу Алексею Григорьевичу Разумовскому шёл в то время сорок четвёртый год; вся его фигура дышала здоровьем и силой, унаследованной им от украинских казаков, так как он был родом малоросс и ещё в раннем детстве был привезён в Петербург, где его приняли в придворные певчие и где его вскоре заметила императрица из-за его дивного голоса и необыкновенной красоты лица. Благодаря своему мужеству, природному уму и непоколебимой преданности государыне Разумовский сумел сохранить доверие и любовь императрицы даже после того, как её страсть к нему совершенно прошла. Его чёрные, подстриженные по-военному и едва подпудренные волосы уже начинали кое-где серебриться, а на красивом лице появились морщины, но великолепные чёрные глаза всё ещё блестели огнём молодости, и его осанка вполне отвечала военной выправке, присущей уроженцам Украины. Однако, несмотря на горделивую осанку военного, в глазах Разумовского проглядывала мягкость, дававшая возможность предположить, что этот человек мог спокойно созерцать, как гибли тысячи солдат во время сражения, и в то же время мог искренне любоваться полевым цветком и сойти с дороги, чтобы не раздавить ползущего жука.

Граф спокойно выждал, пока выйдет Ревентлов, на поклон которого он ответил лёгким наклоном головы, а затем подошёл к дивану, где сидела Елизавета Петровна, и, наклонившись, поднёс её руку к своим губам, после чего произнёс:

— Я пришёл сюда посмотреть на детей и рад, что застал тебя здесь, Елизавета. Мы уже давно не виделись вместе в этом доме и при детях, которые, однако, напоминают нам обоим о далёком счастливом прошлом.

Последние слова были сказаны им тоном упрёка.

Императрица поднялась и, поправляя спутанные кружева, ответила с неподдельной искренностью:

— Я не позабыла о том счастливом времени, Алексей Григорьевич; ты всё ещё стоишь ближе всех к моему трону, и стоишь прочнее, чем все другие. Ты знаешь, что я постоянно помню о возлюбленном моей юности и верном друге, который всегда оказывал и оказывает мне поддержку.

— И которого ты удостоила, — сказал Разумовский, — своей руки, сочетавшись в церкви браком.

— Перед Богом, — торжественно промолвила Елизавета Петровна, — ты всегда будешь стоять ко мне ближе всех, Алексей, самые знатные люди государства могут трепетать предо мной, потому что я могу низвергнуть их, превратить в ничто, и только ты один можешь чувствовать себя спокойно и уверенно. Но ведь ты и сам знаешь: перед людьми императрица не имеет права иметь супруга, так как этого супруга будут непременно считать за её повелителя.

— За твоего повелителя? — переспросил граф. — Да ведь ты хорошо знаешь, Елизавета, что этого никогда не может быть. Я могу быть только твоим другом, твоим верным слугою. Но что будет со мной, когда меня не будет более охранять твоя сильная рука?

— Так и ты думаешь о моей смерти? — воскликнула Елизавета Петровна с горькой улыбкой. — Неужели недостаточно тех, которые считают дни моей жизни, так как ждут, что после моей смерти они завладеют моим троном?

— Как несправедлива ты ко мне, Лиза! — с нежным упрёком проговорил граф, поднося её руку к своим губам. — Когда я думаю о том роковом дне, который принесёт столько несчастья России, то я всегда молю Бога, чтобы Он не дал мне дожить до этих мрачных дней, но призвал меня туда, где не существует более личной злобы и недовольства. Но если моя молитва не будет услышана, то я сумею противостоять всем нападкам наших врагов и, если будет нужно, сложу свою голову, однако не покорюсь. Но что станется с детьми, — продолжал он с чувством, — когда императрица не будет больше защищать их?

— Да, дети! — промолвила императрица, как бы задавая этот вопрос самой себе.

— А между тем как всё могло бы быть иначе и лучше, если бы ты... — граф на минуту замолчал, затем, подумав, продолжал: —...если бы ты, моя милостивая императрица, пожелала признать за законного супруга того, кого ты признала таковым перед алтарём скромной деревенской церкви, и, объявив об этом всенародно, в то же время утвердила бы в законных правах своих детей.

— Сын императрицы, который никогда не будет императором? — возразила Елизавета.

— Почему же он не может быть им? — спросил Разумовский.

— Наследник трона уже имеется, — ответила императрица, — великий князь жив...

— Да, великий князь жив, — воскликнул Разумовский, — и в этом-то и заключается всё несчастье России. Слушай, Елизавета, я никогда не стал бы говорить с тобой об этом, но раз уж зашёл разговор, то я всё скажу тебе. Этот самый великий князь, по моему глубокому убеждению, является истинным несчастьем для России, так как благодаря своему ограниченному уму, бессмысленному подражанию всему иностранному и боготворению прусского короля он доведёт нашу родину до полного внутреннего распада.

Глаза императрицы наполнились слезами, она как бы в молчаливом согласии кивала головой.

— Его супруга, — продолжал Разумовский, — иностранка, немка; если у неё и есть ум, то всё-таки муж не даст, никогда не позволит ей править страной, и она сама никогда не будет в состоянии приобрести прочное расположение в народе... Повсюду вижу я только несчастье, горе и распад.

Императрица молчала.

— Ещё есть время все спасти, — продолжал Разумовский. — Благодаря воле своего великого отца ты имеешь право передавать трон по своему собственному желанию тому, кто более подходит для этой великой миссии. Тебе даже не надо прибегать к тем жестоким и крайним мерам, которые употреблял твой отец, чтобы обеспечить будущее благосостояние государства. Если ты отправишь великого князя в его наследственную страну, то всё-таки он будет владетельным герцогом, что вполне достойно его царственного происхождения.

Елизавета Петровна лёгким наклоном головы показала, что вполне разделяет мысль собеседника.

— Итак, Елизавета, — закончил свою речь Разумовский, — если ты всенародно заявишь, какими милостями осчастливлен я, то, во-первых, во мне ты найдёшь преданного, отважного и верного помощника, а твой сын Алексей будет под твоим личным руководством учиться, как нужно управлять обширным государством и как вести его к славе и могуществу.

Императрица откинула назад голову и произнесла:

— Да, я имею права назначить себе наследника, но кровь Романовых прежде всего имеет право на наследование трона Петра Великого.

— А разве в жилах твоего сына Алексея не течёт кровь Романовых? — задал ей вопрос Разумовский.

Елизавета с невыразимым высокомерием взглянула на него, и у неё уже готово было сорваться обидное слово, что её сын рождён от украинского мужика, одного из её бесчисленных подданных.

Разумовский понял этот взгляд и, прежде чем она раскрыла рот, произнёс:

— Разве в жилах мальчика не течёт кровь Романовых, кровь Петра и его супруги, которую он поднял до себя и которая потом столь славно и блестяще управляла государством?

Елизавета Петровна потупилась.

Некоторое время она сидела молча, в то время как Разумовский испытующе смотрел на неё, а затем сказала:

— Подобного рода вещи нельзя решать в одну минуту! Я очень благодарна тебе, Алексей Григорьевич, за твой совет; будь спокоен, что я не забуду его и позабочусь о моих детях. Я подумаю, и, надеюсь, Бог просветит меня, как поступить, чтобы устроить всё ко благу России.

Она протянула графу руку; он поцеловал, не произнеся ни слова, так как понимал, что теперь не имело смысла продолжать разговор.

— Ты назначила этого молодого голштинца, камергера великого князя, в учителя к князю Алексею? — сказал он после некоторого молчания.

— Ребёнок полюбил его, — ответила государыня с мгновенным смущением на лице.

— И ты хочешь приблизить его к себе? — спросил опять Разумовский. — Он понравился тебе?

— Он красив, — ответила императрица, — красив и ловок; может быть, он доставит мне некоторое развлечение; необходимо время от времени менять лица приближённых; я это узнала со времени Панина, — прибавила она с лёгкой улыбкой.

— Будь осторожна, Елизавета! — сказал Разумовский. — Этот барон не произвёл на меня впечатления человека, который удовлетворится ролью развлекателя.

— А если он окажется достойным быть чем-нибудь и больше? — спросила Елизавета. — Разве я не имею права выбирать себе друзей?

— Само собой разумеется, ты имеешь право, но нужно, чтобы эти друзья были преданы и верны тебе. И мне меньше всего хотелось бы, чтобы в число этих друзей входили иностранцы. Но я буду наблюдать...

— И можешь быть спокоен, — сказала Елизавета Петровна, протягивая Разумовскому руку, — что я приму твой совет, так как из всех моих друзей ты — самый надёжный и самый старый мой друг. — Она склонилась к графу и почти нежно поцеловала его в обе щеки, а затем, встав, сказала: — Теперь мне пора во дворец. Будь спокоен, я не забуду нашей беседы.

— А я пойду к детям, — ответил Разумовский, — мне приятно вспоминать под их весёлую болтовню счастливые годы моей молодости. Я буду молить Бога, чтобы Он даровал им счастливое будущее.

Он подал государыне руку и повёл с лестницы к дверям, у которых её ожидали маленькие санки, запряжённые четвёркой нетерпеливых и быстрых коней.

Граф накинул на плечи императрицы широкий плащ голубого бархата, опушённый соболем, на руках усадил её в сани и заботливо укрыл её ноги громадной медвежьей полостью. Она ещё раз милостиво ему кивнула, и сани стрелой полетели к Зимнему дворцу.

Глава сорок четвёртая

Пока Ревентлов давал князю Тараканову первый урок фехтования, сэр Чарлз Генбэри Уильямс явился к Чоглоковой с запиской от Репнина. На нём был скромный серый мещанский костюм, в руках он держал папку, палитру и ящик с красками.

Прочтя поданную ей записку, Чоглокова, улыбаясь, вскинула на посла глаза и промолвила:

— Вам ни к чему, сэр Чарлз, скрываться предо мною; хотя, нужно вам отдать справедливость, маску вы носите с неподражаемым искусством. Если я, во всяком случае, и представлю вас её императорскому высочеству как художника Чарлза Смита, которого рекомендовал мне Николай Васильевич Репнин, то для меня всё-таки не тайна что эта папка, содержащая сегодня, может быть, только несколько эскизов, предназначена скрывать дипломатические депеши, и до порога покоев её высочества я не должна забывать, что имею честь видеть у себя представителя его величества короля великобританского.

Чоглокова указала Уильямсу на кресло. Посол с лёгким, непринуждённым поклоном опустился и, положив папку на колени, сказал:

— Я ни минуты не сомневался, что дама, ум и очарование которой в таких горячих выражениях описывал мне господин Репнин, легко догадается, кто я, хотя, конечно, — прибавил он, — несмотря на живое описание господина Репнина, я никогда не подозревал, что такая красота соединяется с таким умом!

Сделан ли был этот довольно-таки грубый комплимент по внушению Репнина или по собственному побуждению Уильямса, однако действие его не замедлило сказаться, — Чоглокова зарделась от удовольствия; затем, скромно опустив взор, она сказала:

— Вы поймёте меня, раз вы так хорошо знаете свет и людей, что я подвергаюсь немалой опасности, вводя вас к её высочеству до вашего представления ко двору; поэтому рассчитываю на вашу безусловную скромность. Я играю в опасную игру, чтобы сделать приятное другу, который, по его словам, также и ваш друг, и вполне полагаюсь на вас.

— Я предполагаю, — сказал Уильямс, — что доверие к нашему общему другу было полное, прежде чем я имел честь явиться к вам, и я уверен, что не стану тем подводным камнем, о который может разбиться такая твёрдая уверенность. Я дипломат с самой ранней юности, а там, где надо слушать, дипломат обязан быть подобен губке, всё впитывающей в себя; там же, где дело касается разговора, он должен обладать твёрдостью камня, который можно раздробить, но из которого никакая сила в мире не может выжать ни одной капли. Дипломат должен быть подобен вот этому камню, — продолжал он, вынимая из кармана футляр, в котором сверкал великолепный бриллиант. — Вы видите, он переливается всеми цветами радуги, но никто не может проникнуть в него, не превратив его в пыль. Прошу вас, — сказал он, наполовину доверительным, наполовину почтительным движением кладя футляр на колени Чоглоковой, — принять этот камень, как прообраз истинного дипломата, в воспоминание о том часе, когда мне удалось убедиться, что приятельница господина Репнина в несколько раз превосходит его описание.

Чоглокова, восхищенным взором следя за прекрасной игрой бриллианта, произнесла:

— Вы действительно умеете говорить убедительно и ещё более вселить уверенность в вашей скромности. Я надеюсь, что мне удастся сейчас же провести вас к её высочеству, только, — смотря в сторону, прибавила она, — я принуждена буду, во избежание подозрений, остаться при вашем разговоре с великой княгиней и не сомневаюсь, что вы не откажете и мне в том доверии, которое вы внушили мне.

— Я могу только желать того, чтобы приятельница господина Репнина присутствовала при моей беседе с великой княгиней, — ответил Уильямс, нисколько не меняя выражение своего улыбающегося лица. — Таким образом будут устранены все нелепые предположения, и тем вернее я сойду перед светом за бедного и незначительного художника, просящего чести представить её высочеству свою работу. Чтобы вы могли убедиться, — продолжал он, — что я безопасно могу носить эту маску, я прошу у вас позволения представить вам маленькое доказательство моего умения в этой области, приобретённого мною в часы досуга.

Он открыл папку, вынул оттуда листы бумаги и карандаш и в короткое время штрихами набросал портрет Чоглоковой. Эскиз был настолько похож на оригинал и при этом настолько приукрашен и идеализирован, что Чоглокова много дала бы за то, чтобы вполне походить на портрет, который Уильямс почтительно передал ей.

— Едва ли я в состоянии судить, похож ли портрет, — ответила она с довольной улыбкой, глядя на рисунок, — потому что мы по наружности так же мало знаем себя. Впрочем, как и внутренне.

— Искусство никогда не может угнаться за природой, — сказал Уильямс, — но я сделал всё возможное, чтобы в приблизительных чертах набросать прелестный образ, который служит мне моделью. Покажите мой рисунок человеку беспристрастному, и я убеждён, что моё искусство, которым я горжусь, выдержит любую критику.

— Это прекрасная мысль, — воскликнула Чоглокова, — таким образом ваше появление у великой княгини будет вполне естественным. Подождите одну минутку, может быть, вам сейчас же удастся получить аудиенцию у её высочества.

С этими словами она опустила кольцо в карман и с лёгким поклоном исчезла из комнаты.

«Поразительно, как управляются судьбы народов! — размышлял между тем Уильямс, с улыбкой смотря ей вслед. — Государственные люди в напряжении ума придумывают различные комбинации... И все эти комбинации могли бы рухнуть, если бы какой-то бриллиантик да несколько комплиментов не помогли мне сделать первый шаг на моём нелёгком пути! И люди смеют утверждать, что разум управляет миром! — насмешливо пожал он плечами. — Хотя, конечно, здесь есть тоже доля правды, — с гордым самодовольством прибавил он, — так как золото, бриллианты и лесть были бы бесполезны, если бы ими не управлял разум. Итак, подождём...»

Он уселся поудобнее и задумчиво принялся чертить что-то на листе бумаги.

Чоглокова застала великокняжескую чету со всей свитой, среди которой только не хватало Ревентлова, ещё в столовой за завтраком. Великий князь находился в самом благодушном настроении — лицо заливала яркая краска, которая могла, с одной стороны, явиться признаком внутреннего возбуждения, а с другой — следствием немалого количества выпитой им старой мадеры. Он неумолкаемо хохотал над остротами, которыми так и сыпал Нарышкин, занимая общество. Ядвига Бирон не отрывала взора от тарелки, словно боясь взглянуть. Салтыков также был оживлённее обыкновенного, и только один Чоглоков был мрачен и задумчив, что придавало его грубоватому лицу слегка комичное выражение.

— Прошу вас, ваше императорское высочество, — сказала Чоглокова, подавая великой княгине рисунок, — взглянуть на этот портрет и сказать мне, узнаете ли?.. Это будет лучшей оценкой таланта художника.

Взглянув мельком на портрет, великая княгиня воскликнула:

— Великолепно, превосходно! Сходство поразительное!

Великий князь взял рисунок из рук жены и сказал:

— Действительно, нельзя не сознаться, это вы, только... — с этими словами он передал рисунок Чоглокову и продолжал: — Взгляни-ка сам, Константин Васильевич, это — твоя жена!

— Она далеко не так молода и никогда не была так красива, как на портрете, — ответил Чоглоков.

— А я, наоборот, нахожу, — нагибаясь к нему, чтобы взглянуть на портрет, воскликнул Нарышкин, — что художник лет на десять состарил свою модель. Я охотно дал бы нарисовать мой портрет, чтобы получить представление, как я буду казаться почтенным стариком.

— Да, да, ты прав, — с громким хохотом воскликнул великий князь, — пусть он нарисует нас всех, если его карандаш имеет силу вызывать на бумагу образы грядущего. — Недобрый огонёк сверкнул в его глазах, а затем он равнодушно прибавил: — А кто этот художник, нарисовавший этот замечательный портрет, который вызвал у Чоглокова такое негалантное замечание и за которое, я надеюсь, он не избегнет должного наказания?

Чоглокова мельком взглянула на мужа, и в этом взгляде ясно можно было видеть, что желание великого князя будет исполнено. После этого она ответила:

— Молодой англичанин, сэр Чарлз Смит, прекрасно говорящий, между прочим, по-французски, так что, даже не зная варварского языка этих островитян, с ним можно легко объясняться. Его рекомендовал мне Репнин, и этот рисунок он набросал мне в несколько минут. Он был бы счастлив, если бы ему разрешили попытаться перенести на полотно черты лица великой княгини.

Екатерина Алексеевна на секунду испытующе взглянула на Чоглокову, думая найти в её взоре какой-нибудь знак, и затем произнесла:

— Я с удовольствием готова предоставить ему эту возможность и надеюсь, — добавила она улыбаясь, — что мой супруг не будет так невежлив, как Константин Васильевич.

— Конечно, нет, — воскликнул великий князь, также сверкнув глазами, — я буду постоянно находить свою жену прекрасной, как весь свет, — прибавил он резким тоном, от которого Екатерина Алексеевна удивлённо вскинула на него взгляд, между тем как Ядвига Бирон, с чуть заметной улыбкой, ещё ниже склонилась над тарелкой. — Пусть он сейчас же покажет нам своё искусство! — воскликнул великий князь. — Пригласите вашего протеже, он нарисует портрет великой княгини, а мы все будем судьями!

— Нет, не здесь, — возразила Екатерина Алексеевна, пристально глядя на Чоглокову, — в большом обществе художник будет смущён. Пусть госпожа Чоглокова проведёт его в мою комнату, там он набросает рисунок, а я представлю его потом на суд всего общества.

— Да, это лучше, — поднимаясь из-за стола, согласился великий князь, — кроме того, у меня немало работы. Идёмте, мой милый Брокдорф! В последнее время, благодаря этим театральным представлениям, мы многое запустили, нам всё нужно нагнать.

— Надеюсь, — заметил Нарышкин, когда всё общество встало, — что во время отсутствия господина коменданта в крепости не вспыхнул мятеж.

Брокдорф, с важным видом выступавший рядом с великим князем, кинул на Нарышкина свирепый взгляд, а Пётр Фёдорович круто повернулся и, грозно нахмурив брови, запальчиво воскликнул:

— Я запрещаю тебе, Лев Александрович, насмехаться над серьёзными вещами, касающимися моей службы!

Нарышкин скрестил руки на груди и поклонился с таким комическим видом глубокого почтения, что никто не мог удержаться от хохота, и даже сам великий князь, несмотря на всё своё недовольство, не мог скрыть улыбку, причём промолвил:

— Ты дурак, Лев Александрович, а с дураками не стоит говорить о серьёзных вещах. Пойдёмте, Брокдорф.

С этими словами он исчез за дверью.

Екатерина Алексеевна, приветливо кивнув всему обществу и мельком бросив взгляд на Салтыкова, вместе с Чоглоковой удалилась к себе и отпустила своих дам.

— Что это за художник? — спросила она, оставшись наедине с обер-гофмейстериной. — Мне кажется, тут скрывается какая-нибудь тайна под этим простым именем Чарлза Смита?

— Прошу вас, ваше высочество, не спрашивать меня, — ответила Чоглокова, — вы увидите сами, я же прошу об одной лишь милости — подтвердить, если это будет нужно, что я представила не кого-либо другого, как только художника Чарлза Смита.

Она поспешно вышла и через несколько минут возвратилась с сэром Уильямсом.

Екатерина Алексеевна проницательным взором окинула вошедшего, Чоглокова же почтительно отошла в сторону.

— Кто вы такой, — спросила великая княгиня по-французски, — и ради каких причин пожаловали ко мне? Говорите откровенно, так как я не люблю загадок.

— Я явился к вам, ваше высочество, не для того, чтобы задавать загадки, — возразил Уильямс спокойным тоном человека, привыкшего беседовать с сильными мира сего, — я пришёл нарисовать ваш портрет, ваше высочество, и высказать вам одну просьбу, если вы останетесь довольны моим произведением. Сидя в комнате госпожи Чоглоковой, — продолжал он, — я отдался мечтам о будущем, что всегда позволительно человеку, в особенности когда он готовится предстать перед особой, в руках которой находятся вся будущность и все надежды. И вот, в то время, когда я мечтал, моя рука выводила различные арабески, которые я и позволяю себе показать вам, как образчик моего искусства.

Он вынул из папки лист и протянул его великой княгине, в то время как Чоглокова продолжала стоять и слушать, не вполне ясно понимая, что он хочет сказать.

Великая княгиня бросила быстрый взгляд на рисунок и увидела, что там, среди орнаментов, завитушек и арабесок, было начертано её имя, увенчанное сверху большою императорскою короною. Яркая краска покрыла её лицо, и, отведя взор от рисунка, она быстро взглянула на своего собеседника, который несколькими штрихами сумел выразить её самые сокровенные мысли.

Чоглокова приблизилась было с намерением взглянуть на рисунок, но Уильямс уже успел спрятать его обратно в папку.

— Действительно, — притворяясь равнодушною, сказала великая княгиня, — ваш рисунок говорит о богатстве пашей фантазии, и я охотно соглашаюсь на ваше желание нарисовать мой портрет. — Она села в кресло и кивком головы пригласила Чоглокову занять место рядом с нею, после чего продолжала: — Объясните же теперь, в чём состоит ваше желание; я не всемогуща, но, если будет возможно, с удовольствием окажу содействие человеку, у которого столь верный взгляд и такая ловкая рука.

Уильямс, расположившись на табурете против великой княгини, положил на колени папку и, приготовившись рисовать, произнёс:

— Моя просьба состоит в том, чтобы вы, ваше высочество, помогли мне в возможно скорейшее время быть представленным её императорскому величеству.

— Вы хотите иметь доступ к императрице? — почти испуганно воскликнула Екатерина Алексеевна. — Но если вы обладаете приблизительно такою же наблюдательностью, как и талантом, то вы могли уже заметить, что моё положение при дворе как раз в этом отношении не может оказать вам услугу. Если же вы хотите нарисовать портрет императрицы, то вот госпожа Чоглокова может, пожалуй, обратить внимание императрицы на ваш талант.

— Не то, ваше высочество, — возразил Уильямс, — я хочу предстать пред императрицей не в качестве рисовальщика; моё желание выше: мне хочется видеть её императорское величество в таком месте и при таких обстоятельствах, чтобы весь двор видел это и чтобы никто не мог сказать, будто я не беседовал с императрицей.

— Не понимаю этого! — возразила Екатерина Алексеевна. — Ведь я уже сказала вам, что не люблю отгадывать загадки.

— Ваше высочество, вы сейчас всё поймёте, — ответил Уильямс, набрасывая контур головы великой княгини. — Вам известно, что уже в древних мифах, сказках и метаморфозах древние боги, распалённые любовью, принимали разные образы, а злые волшебники превращали своих врагов в диких зверей или же, делая невидимыми, уводили их в плен. Такие превращения всегда влияли в положительную или отрицательную сторону, и, я думаю, эти превращения могут оказаться полезными и теперь для уничтожения антипатии, которую какое-нибудь лицо чувствует к другому. В данном случае мне необходимо побороть антипатию императрицы, которую она чувствует к некоторым лицам.

— Прошу вас, — сказала Екатерина Алексеевна, — покинуть сказочный мир и перейти на почву действительности. К кому питает антипатию её величество и каким способом хотите вы уничтожить эту антипатию?

— Известно, — ответил Уильямс, — что её величество императрица питает особое отвращение к политическим вопросам и ко всякого рода политическим соглашениям, вследствие чего она всего менее склонна принимать дипломатов, которые, как ей это уже заранее известно, станут беседовать с ней о политике. Но когда представитель иностранной державы имеет крайнюю и настоятельную нужду, даже в собственных интересах императрицы, принудить её к принятию какого-нибудь решения, то вполне естественно, что для того, чтобы найти доступ к императрице, он должен прибегнуть к одной из тех метаморфоз, которые так существенно помогали в древние времена.

— Мне кажется, это дело великого канцлера, — возразила Екатерина Алексеевна. — Насколько мне известно, чужестранные послы имеют право ходатайствовать об аудиенции у её величества, а, кроме того, могут беседовать с ней на придворных балах.

— Конечно, ваше высочество, — промолвил Уильямс, — вы совершенно правы, но бывают случаи, когда это право совершенно игнорируется. Если вам, ваше императорское высочество, будет угодно обсудить, то вы поймёте, что представитель иностранной державы может вести деловые переговоры не ранее того, как им будут вручены монарху верительные грамоты. Когда же её величество откладывает со дня на день аудиенцию для принятия этой грамоты, то бедный дипломат осуждён на бездеятельность и дорогое время теряется даром.

— В таком положении, — смеясь, заметила Екатерина Алексеевна, — находится, как говорят, новый посол его величества короля великобританского сэр Чарлз Генбэри Уильямс. Он должен быть здесь...

В эту минуту Уильямс встал и, сделав низкий церемонный поклон, произнёс:

— И будь он здесь, то он, подобно мне, выразил бы вам, ваше высочество, ту же самую просьбу — оказать ему поддержку. Ваше высочество, вы понимаете, что если бы сэр Чарлз Генбэри Уильямс явился к императрице в качестве художника, подобно тому, как я проник к вам, то он был бы тем же образом и отпущен и не был бы в состоянии предпринять какие-либо шаги в качестве английского посла. Ему необходимо предстать перед глазами её величества при полном сборе придворных, в присутствии сэра Гью Диккенса, чтобы уже невозможно было игнорировать его присутствие.

Великая княгиня кивком головы показала, что вполне понимает Уильямса, но тем не менее её лицо сохраняло серьёзное, почти мрачное выражение, и она холодным тоном ответила:

— Я вполне понимаю затруднение сэра Чарлза Генбэри Уильямса; мне понятно также, что этот дипломат, о ловкости которого мне столько рассказывали, может принять любой образ; только не понимаю я: как он, зная так хорошо здешнюю придворную жизнь, пришёл к мысли, что только я могу помочь ему в достижении его цели? И потом, почему он думает, что я склонна быть полезною ему?

Уильямс не выказал при этих словах никакого удивления и тем же обычно спокойным тоном возразил:

— Я уже имел честь выразить свою просьбу, и мне ничего не остаётся прибавить к ней. Если портрет, нарисованный мною, будет удачен и понравится вам, то, может быть, в виде награды, вы найдёте возможным исполнить мою просьбу.

Великая княгиня, улыбнувшись, покачала головой. Но Уильямс с тем же невозмутимым спокойствием продолжал:

— А чтобы портрет вышел удачнее и был как можно ближе к прелестному оригиналу, я должен просить у вас, ваше высочество, позволения оставить политический разговор и заняться более приятной беседой, которая оживила бы черты вашего лица и придала бы им непринуждённую естественность.

— Болтайте о чём угодно, — ответила Екатерина Алексеевна, — всякий разговор заинтересует меня гораздо больше политики, которой я чужда и должна остаться чуждой.

— Так оставим язык дипломатов, — сказал Уильямс. — Каждое лицо становится естественным и прекрасным, когда человек начинает думать и говорить на своём родном языке. Мне кажется, я вполне свободно владею немецким языком и прошу вас, ваше высочество, разрешить мне при помощи звука родных вам слов пробудить в вашей душе воспоминания о родине. Я прошу вас, ваше высочество, — сказал он на чистом немецком языке, — спокойно выслушать меня. Присутствующая здесь дама не понимает этого языка, как мне известно, а то, что я хочу сказать вам, предназначается только вам и для остальных должно остаться тайной.

Чоглокова при первых же звуках немецкой речи сделала движение, как будто хотела остановить Уильямса, но затем постаралась прогнать выражение недоверия со своего лица и сделала вид, как будто понимает по-немецки, в силу чего на её лице появилось несколько комическое выражение. Последнее было немедленно замечено великой княгиней, и это придало всей сцене особую пикантность.

— Ваше высочество, — продолжал тем временем Уильямс, — вы задали мне вопрос, как пришло мне в голову просить вас о содействии; я откровенно отвечу вам, что это посоветовал мне человек, отлично знающий здешнюю придворную жизнь и имеющий верное суждение о всех; это — великий канцлер.

— Я не знала, — смущённо сказала Екатерина Алексеевна, — что великий канцлер имеет такое мнение о моём могуществе и влиянии, и вообще не понимаю, почему он так думает.

— Он знает ваш ум, ваше высочество, — возразил Уильямс, — и уверен, что для этого ума препятствий не существует. При воспоминании об этом разговоре моя рука невольно начертила те арабески, которые я уже имел честь показывать вам, ваше высочество.

Екатерина Алексеевна вспыхнула и прикрыла длинными ресницами внезапно вспыхнувший взор, а затем сказала:

— Но если бы я действительно нашла способ исполнить вашу просьбу, то всё-таки остаётся вопрос, ради чего я стану делать это. Буду откровенна с вами, — продолжала она, — так как, пожалуй, с таким проницательным дипломатом, как вы, всякая скрытность будет излишня. Мне известно, что в Лондоне с большим нетерпением ожидают подписания договора о соглашении с Россией, и не сомневаюсь, что вам это поставлено в главную задачу.

— Ваше высочество, — произнёс Уильямс, — вы выясняете политическое положение с тою присущею вам широтою взгляда, которую канцлер, как он мне говорил, уже не раз имел честь замечать в вас.

— Несмотря на опасность показаться в ваших глазах не столь умной, — возразила Екатерина Алексеевна, — я всё же должна сказать вам, что, по моему глубокому убеждению, Россия сделает большую ошибку, если своего непосредственного соседа, прусского короля, имеющего в своём распоряжении сильную армию, обратит в своего врага, как это непременно будет, если осуществится соглашение с Англией. Мы создадим себе могучего врага на нашей границе, приобретя взамен весьма сомнительную дружбу Австрии. Не сомневаюсь, что вы достигнете вашей цели, как только войдёте в общение с государыней и сумеете повлиять на неё силою своего красноречия. Но вы вполне понимаете, что я нисколько не склонна оказывать вам свою поддержку в деле, которое ничего, кроме невыгоды и опасности, не принесёт России.

— Я отлично помню второй вопрос, поставленный вашим высочеством, и теперь детально разъяснённый, — сказал Уильямс. — Я был приготовлен к нему, и у меня есть на него, как мне кажется, вполне удовлетворительный ответ.

— Скажите же мне его, — промолвила Екатерина Алексеевна.

— Я думаю, мне не нужно говорить, — начал посол, — что главная политика Англии направлена против Франции. Соперничество, существующее между версальским и сент-джемским дворами, в скором времени приведёт к вооружённому конфликту, и нам необходимо заблаговременно запастись союзниками.

— К числу их в первую голову принадлежит Австрия, которая ни о чём другом не мечтает, как только об уничтожении прусского короля и подрыве престижа России в Польше.

— Здесь я не могу согласиться с вами, — возразил посол. — Мне известно, и я могу это по секрету передать вам, что в последнее время между Веной и Версалем ведутся тайные переговоры, и, может быть, недалёк тот момент, когда между Францией и Австрией будет заключён союз.

— Вы уверены в этом? — спросила Екатерина Алексеевна.

— Вполне, — ответил Уильямс. — Маркиза Помпадур и императрица Мария-Терезия — обе ненавидят прусского короля, а князь Кауниц и герцог Шуазель мечтают, что путём союза между Габсбургами и Бурбонами им удастся господствовать над всей Европой.

— Это мечта, — горячо воскликнула Екатерина Алексеевна, гордо вскинув голову, — никогда не осуществится, пока в России существуют хоть один штык и одна пушка!

Уильямс несколькими штрихами перенёс на портрет гордое и смелое выражение, блеснувшее на лице великой княгини при последних словах, и продолжил:

— Я был убеждён, что вы, ваше высочество, держитесь именно такого мнения. Вы, конечно, понимаете, что с того момента, когда между дворами Вены и Версаля будет заключён союз, Австрия уже перестанет быть нашей союзницей. Даже более: она станет нашим врагом, потому что друзья Франции, естественно, должны быть нашими врагами. С другой стороны, вы, ваше высочество, должны согласиться со мной, что с момента заключения австро-французского соглашения прусский король, несмотря на всё своё преклонение пред литературой Вольтера, должен будет стать врагом Франции, так как друзья Франции должны стать его врагами.

— Понимаю, — задумчиво сказала Екатерина Алексеевна.

— Ну, так вот, — продолжал Уильямс, — раз мы заранее знаем, что в определённый момент Австрия и Франция станут нашими врагами, тогда как естественной логикой вещей прусский король будет вынужден искать нашей дружбы, то прежде всего мы должны подумать о том, чтобы заключить с Россией прочный союз, потому что только одна Россия была бы в состоянии поддержать прусского короля против коалиционных сил Австрии и Франции. Столь проницательный ум, каким обладаете вы, ваше высочество, должен в дальнейшем усмотреть, что в случае, если Австрия и Франция раздавят Пруссию, они, таким образом, станут господами положения во всей Западной и Северной Европе и не подумают церемониться с Россией. Ну, а её императорское величество, — продолжал он затем, — не особенно-то любит прусского короля. Может быть, она и права в этом отношении, но политика не считается с личными симпатиями и антипатиями. Поэтому союз, которого мы так страстно домогаемся, должен быть заключён, пока императрица Елизавета Петровна считает Англию врагом прусского короля. Когда мы подпишем союзный договор с имперским правительством, то впоследствии — даже тогда, когда в международных союзных отношениях произойдёт полная перемена, императрица не будет в силах воспрепятствовать прусскому королю, которого ныне считает нашим общим врагом, войти в наш союз, и отношения России к Англии не позволят императрице встать на погибель России на сторону Франции и Австрии.

Екатерина Алексеевна, улыбнувшись, сказала:

— Понимаю, милорд, вы хотите обманом заставить императрицу поверить, будто, вступая в союз с Англией, она подаёт руку дружбы врагу прусского короля, а впоследствии, когда прусский король неожиданно превратится в друга Англии, вы собираетесь заставить её признать его тоже своим другом, хотя бы только политическим!

— Вот именно, ваше императорское высочество, — ответил Уильямс. — Но вы должны согласиться, что всё то, что вы соблаговолили назвать простым обманом, имеет целью защитить насущнейшие интересы России и не дать им пострадать в силу личных антипатий, которые были бы, пожалуй, в состоянии затемнить у вашей державной тётушки ясность взгляда на вещи.

— Согласна и с этим, милорд, — сказала Екатерина Алексеевна, — и если всё то, что вы говорите, — правда...

— Даю вам, ваше императорское высочество, своё честное слово, что всё это — сущая правда! — гордо перебил её английский посол. — Я готов даже, если только вы укажете мне, где я могу сделать это, показать вам часть секретной корреспонденции, которой обменивались венский и версальский дворы.

— Я подумаю об этом, — ответила великая княгиня, — и скажу вам потом, каким образом вы могли бы доставить мне эти важные документы, имеющие для меня глубокий интерес. Но я готова верить вам и без этих доказательств, а так как мы с вами одинаково смотрим на вещи и преследуем одинаковые цели, то я считаю себя обязанной поддержать вас...

— О, какое сходство, какое сходство! — воскликнула Чоглокова, зашедшая сзади Уильямса и заглянувшая через его плечо. — Кажется, что вы, ваше императорское высочество, сейчас заговорите с этого портрета.

— Я очень счастлив такой оценкой, — сказал английский посол, снова заговорив по-французски. — Без сомнения, разговор на родном языке её императорского высочества так оживил её черты, что мне удалось схватить и передать малейшие нюансы её лица. Если и вы, ваше императорское высочество, — продолжал он, подавая княгине портрет, — довольны моим рисунком, то тогда я осмелюсь снова повторить свою просьбу: не окажете ли вы мне величайшей милости и не облегчите ли доступа к её императорскому величеству?

Екатерина Алексеевна, с милостивой улыбкой посмотрев на портрет, произнесла:

— Мне волей-неволей придётся исполнить вашу просьбу, милорд, так как ваш рисунок и на самом деле очень хорош. Ну, а похож ли он, в этом я — не судья.

— Он поразительно похож, — воскликнула Чоглокова, — и никто не решится сделать про этот портрет такое возмутительное замечание, какое позволил себе мой муж относительно моего.

— Подождём сначала, что скажет великий князь. Ну, а теперь займёмся вопросом, как бы нам исполнить в награду за портрет просьбу милорда, — сказала великая княгиня. — Я не сомневаюсь, что нам удастся найти возможность для этого, и надеюсь в самом непродолжительном времени оправдать то доверие, которое питаете ко мне вы, милорд, и ваши друзья, — спасибо им за хорошее мнение обо мне! Ну, а пока до свиданья! Я очень рада, что мне удалось познакомиться со столь искусным художником. Я буду ещё более рада, — улыбаясь, прибавила она, — познакомиться при дворе императрицы с искусным дипломатом, которого решил послать к нам его величество король Англии. — Затем, подавая руку Уильямсу, она прибавила: — Ну, а свои арабески вы лучше сожгите; мне кажется, очень хорошо, что их видела только я одна; у других они могли бы найти менее одобрения, чем ваши портреты!

— Эти арабески, — ответил Уильямс, почтительно прикасаясь губами к руке великой княгини, — принадлежат будущему, и я глубоко убеждён, что наступит момент, когда им воздадут должное.

Он ещё раз поклонился княгине и последовал за Чоглоковой, которая проводила его через небольшую боковую дверь.

Не успела захлопнуться дверь за Уильямсом, как со стороны столовой распахнулась дверь и в салон вошёл великий князь, сопровождаемый Салтыковым, Нарышкиным и несколькими дамами.

Екатерина Алексеевна пошла ему навстречу с непринуждённой улыбкой.

— Ну-с, — произнёс великий князь, — кончил художник своё дело? Его опять нет? Вот эти господа и дамы прямо погибали от любопытства, и я должен был оказать им услугу, открыв им дверь, после того как поработал некоторое время с Брокдорфом. Брокдорф очень ловок, я очень доволен им, — прибавил он со строгим взглядом, касавшимся главным образом Льва Нарышкина.

Последний только поклонился, словно раздавленный немилостью великого князя. Но и в этот поклон он ухитрился вложить что-то комическое, неудержимо напоминавшее манеры и движения Брокдорфа, так что сам великий князь, хотя и отвернулся от него, и пожимал плечами, не мог подавить улыбку.

— Вот, посмотрите-ка, — сказала Екатерина Алексеевна, подавая супругу портрет. — Чоглокова, которая пошла проводить художника, находит громадное сходство со мною.

Великий князь взял в руки портрет и молчаливо созерцал его; остальные столпились вокруг него и громкими возгласами стали выражать своё одобрение.

— В самом деле, портрет очень похож, — сказал Пётр Фёдорович с серьёзным, почти мрачным выражением лица, — очень похож и хорош, но только мне-то он ни к чему, — продолжал он, причём сквозь весёлый тон его голоса явно звучала желчная ирония, — ведь я обладаю оригиналом, а известно, что самая лучшая копия всегда хуже оригинала. Поэтому я намерен воспользоваться этим портретом, чтобы оказать милость и наградить кого-нибудь из своих друзей. — Он окинул всех присутствующих злобно-насмешливым взглядом, а затем произнёс: — Брокдорф всё ещё работает в моём кабинете, да, кроме того, он ровно ничего не понимает и не ценит женской красоты, даже будь то красота моей супруги. Нарышкин — насмешник, и я сердит на него. Но Салтыков... Салтыков заслуживает награды, потому что он настолько деликатен, что никогда не решается сам попросить чего-либо для себя. Вот, Сергей Семёнович, получай этот портрет и повесь его у себя в комнате; пусть он постоянно напоминает тебе о том, что я умею отмечать и вознаграждать все услуги, оказываемые мне, даже если они и совершаются под покровом глубокой тьмы.

В полном смущении Салтыков, вопросительно посмотрев на великую княгиню, взял портрет из рук Петра Фёдоровича, который так резко сунул ему его, что даже бумага затрещала. На момент повисло неловкое, смущённое молчание. Только одна Екатерина Алексеевна сохраняла непринуждённость и продолжала спокойно улыбаться.

— Возьмите портрет, Сергей Семёнович, — сказала она ему тоном холодного снисхождения, — я надеюсь, вам он не понадобится для напоминания, что все друзья моего супруга всегда могут рассчитывать на мою милость и благоволение.

Казалось, что внутри великого князя всё кипело. Его губы дрожали и руки тряслись, как с ним всегда бывало, когда он сильно волновался.

— Попросите Чоглокову, — резко сказал он, — чтобы она как-нибудь на днях послала этого талантливого художника и ко мне тоже. У меня для него имеется работа — пусть нарисует моего вернейшего друга Тамерлана, чтобы у меня осталась память о верном животном, которое очень любило меня. Это понадобится мне тогда, когда Тамерлан умрёт и мне придётся остаться с одними только людьми, которые питают ко мне совершенно противоположные чувства. Ну, пойдёмте, господа, давайте прокатимся по реке!

Он сухо и коротко поклонился супруге и кивнул трём мужчинам, которые последовали за ним. Кланяясь в ответ на приглашение великого князя, Салтыков прикоснулся губами к портрету.

Екатерина Алексеевна побледнела, как смерть, но ни одним движением не выдала своего волнения.

— Прошу вас остаться здесь, — со спокойным, величественным достоинством сказала она Ядвиге Бирон. — Вы будете так добры и почитаете мне.

Отпустив кивком головы остальных дам, она подала Бирон раскрытую книгу, лежавшую на её письменном столе, указала пальцем на место, с которого следовало начинать, и опустилась в кресло с вышивкой в руках.

Глава сорок пятая

День, назначенный для представления «Хорева», наконец настал: весь двор и иностранные дипломаты получили приглашения её величества присутствовать на спектакле, после которого должен был состояться большой бал. Поэтому естественно, что не только весь дворец, но и весь Петербург находился в состоянии сильного возбуждения и что ни о чём другом, кроме этого великого, так долго подготовляемого празднества, больше и не говорили. Придворные готовились вступить перед очами любящей роскошь императрицы в соревнование друг с другом блеском золотого шитья и драгоценных камней; вытребованные для участия в представлении горожанки с утра до вечера занимались шитьём костюмов из драгоценнейших мехов и плотного шёлка.

Из всех этих молодых девушек, в сердцах которых пробудилось пламенное желание посоперничать с самыми блестящими придворными дамами в успехе у придворных львов, только красавица Анна Евреинова более или менее равнодушно отнеслась к заботе о туалете. Две сенные девушки занимались тем, что подшивали тёмный соболий мех к сарафану тёмно-красного шёлка, тогда как она, даже не взглянув ни разу на их работу, бледная и задумчивая, сидела пред большим зеркалом из полированного металла, равнодушно следя, как третья девушка вплетала в её тяжёлые косы бархатные ленточки и золотые нити. Она сидела в мрачной задумчивости, и печальное выражение её лица, равно как скорбный взгляд томных глаз, ничего не говорили о радостном оживлении, которое должно было бы заставить сердце Анны сильнее забиться в предвкушении редкого празднества, устраиваемого при самом пышном дворе Европы.

Когда косы были заплетены, Анна встала и сошла вниз, в зал гостиницы, где в то время было мало посетителей.

Евреинов, серьёзный и задумчивый, сидел около стойки, на том самом месте, где обыкновенно ждала гостей Анна. Он встал и пошёл навстречу дочери. Лицо его осветили гордость и радость, когда он увидал, как она красива и очаровательна в этом наряде; но сейчас же он снова омрачился — все скорбные заботы, терзавшие его душу, встали пред ним, и он почти готов был негодовать на Небо, зачем оно одарило его дочь такой дивной красотой, ставшей источником всех угрожавших ей опасностей.

Он подошёл к ней, поцеловал в щёку и, нежно погладив по голове, сказал со скорбной улыбкой:

— Как ты хороша, дочка! Вот увидишь: ты затмишь при дворе императрицы всех остальных, и все будут мне завидовать, что у меня такая красавица дочь!

— Что пользы в суетном одобрении света, батюшка? — ответила Анна, словно поддавшись настроению отца. — Я много думала об этом и поняла, что ты был совершенно прав, когда хотел отправить меня для молитвенных размышлений в монастырь. Я должна была повиноваться приказанию обер-камергера Ивана Ивановича Шувалова, — продолжала она, густо покраснев, — я исполнила по отношению к всемилостивейшей императрице свой долг верноподданной по мере сил и умения, стараясь добросовестно способствовать успеху намеченного спектакля. Но сегодня этот спектакль состоится, и тогда мои обязанности по отношению её величества будут кончены, и я должна позаботиться об обязанностях к Небу, которыми в последнее время несколько пренебрегала. Завтра как можно раньше, батюшка, прошу тебя отвезти меня в монастырь к благочестивым сёстрам, где я собираюсь пробыть до Пасхи, чтобы молитвой и добрыми делами искупить свои прегрешения.

На губах Евреинова уже дрожал какой-то взволновавший его вопрос, но он сдержался и, положив руку на плечо Анны и нежно притянув её к себе, произнёс:

— Твои прегрешения? Глупая детка! Как легко должны весить твои грехи на чаше весов Божественного милосердия! Но слишком часто бывает в жизни, что безвинные страдают, искупая грехи виновных.

— Разве это не было уделом нашего Спасителя? — нежно сказала Анна.

Снова Евреинов, казалось, хотел спросить что-то, и снова этот вопрос невыговоренный замер в глубине души.

— Пусть будет так, как ты хочешь, — произнёс он, — разумеется, я ни на минуту не подумаю удерживать тебя от тех благочестивых намерений, на которых прежде настаивал сам. До Пасхи, — прибавил он с облегчением переводя дух, — вернётся из своей поездки умудрённый Небом отец Филарет, и тогда все наши заботы мы представим на его совет и защиту. Ну, а теперь, дитя моё, приляг ненадолго, чтобы отдохнуть и набраться сил для волнений вечера.

Анна со страдальческим вздохом кивнула головой и опять поднялась к себе в комнату. Она отослала прочь девушек, покончивших с работой, и прилегла на кровать. Но сон бежал её глаз, и она лежала, погруженная в раздумье, изредка молитвенно шевеля губами.

На этот раз Ревентлов появился значительно ранее, чтобы отвезти Анну в Зимний дворец.

— Пред спектаклем должна состояться ещё одна репетиция, — сказал он.

Анна поспешно закончила свой туалет и закуталась в просторную меховую шубу; затем она печально и вся дрожа села в сани. Погруженная в свои мысли, она даже не заметила, что маленькие, покрытые громадной медвежьей полостью санки были без кучера. Едва экипаж тронулся со двора, как она торопливо склонилась к Ревентлову, положила ему руку на плечо и сказала:

— Прошу вас, сверните в сторону, мне необходимо поговорить с вами.

— Да и мне тоже. Поэтому-то я и взял санки без кучера и явился на час раньше под предлогом, будто пред представлением должна состояться ещё одна репетиция, — ответил Ревентлов.

Девушка прижалась к барону, он направил сильного, рослого, бежавшего крупной рысью рысака к Неве и пустил его по ледяной дороге. Вскоре дома Невского проспекта скрылись из вида, и они помчались по бесконечному, пустынному снежному полю под покровом ярко сверкающих с неба звёзд.

— Выслушайте меня, — сказала Анна. — Нам необходимо расстаться на некоторое время; я должна удалиться в монастырь, чтобы там искать себе убежища и защиты.

— Защиты? Но от чего или от кого? — испуганно воскликнул Ревентлов, перекладывая вожжи в левую руку, а правой обвивая гибкий стан девушки, дрожавшей, словно в лихорадке. — Что же грозит тебе? Разве ты не в безопасности у отца в доме? И почему ты вдруг заговорила со мной в таком странном тоне? Ну, расскажи же мне, в чём дело! Ты ведь знаешь, что ты — моё единственное счастье на земле. Ты знаешь или должна знать, как я люблю тебя. И разве это Небо не было немым свидетелем нашего счастья? Разве эти звёздочки не подсматривали за нами, когда мои уста тянулись к твоим устам?..

Барон склонился к девушке.

— Я знаю это, — сказала она, нежно отталкивая его от себя, — и именно потому, что я знаю это, я должна поделиться с вами. Иван Иванович Шувалов, — решительно заговорила она, словно желая сбросить поскорее с души угнетающее её бремя, — недавно говорил со мной в таком тоне, в таких словах... сопровождал это такими взглядами... что я не могу ошибиться... И вот, когда я думаю о том, что Шувалов — первое лицо в государстве после императрицы, что даже мой отец не в силах был бы защитить меня, хотя бы ценой своей жизни, от его посягательств, то меня охватывает смертельный ужас!

— Иван Шувалов? — воскликнул Ревентлов. — Так, значит, твой отец был прав? Значит, я был просто безумным слепцом? А я ещё дал ему честное слово, что буду следить за тобой и ни на минуту не выпущу из глаз!

— Так, значит, батюшка всё знает? — сказала Анна. — О, теперь я понимаю его печальные, скорбные взгляды! Завтра рано утром я уеду в монастырь. Там я буду защищена от грозящей мне опасности. Вы будете думать обо мне, не правда ли? — продолжала она. — До Пасхи вы столкуетесь с батюшкой о том, что нам делать. Ну, а до того времени Шувалов забудет меня, и мы, хотя и вдали от Петербурга, спокойно будем наслаждаться нашим тихим счастьем, если только, — тихо прибавила она, опуская свой взор, — вы способны найти счастье со мною, бедной, вдали от пышного двора!

— Вдали от всего света, — пламенно воскликнул молодой человек, — только бы ты была со мной!

Анна радостно взглянула на барона.

— Всё-таки, — мрачно продолжал барон, дрожа и задыхаясь от волнения, — как ни серьёзна угрожающая тебе опасность, имеется средство отвратить её. Однако же туча, собравшаяся над моей головой, более зловеща. Против молний, которые уже сверкают из её недр, нет защиты, нет спасения, кроме бегства за границу.

Анна испуганно с изумлением взглянула на него и дрожа спросила:

— В чём дело? Неужели вам снова грозит тюремное заключение?

— Тюремное заключение? — с горькой усмешкой повторил Ревентлов. — В золочёной клетке. Мне стыдно говорить с тобой об этом! Императрица, — продолжал он, близко склоняясь к Анне, — бросила на меня такой же взгляд благоволения, как и Шувалов на тебя. Она имеет на меня свои виды, ну, а там, где она вожделеет, она повелевает, и против её царственной воли в России не существует стен и монастырей!

— Ужасно! — воскликнула Анна. — В чём мы провинились? Ведь мы никому не причинили зла! А все хотят погубить наше счастье!

Она склонилась к барону на грудь, и несколько минут они ехали прижавшись друг к другу, тогда как лошадь медленной рысцой продолжала везти санки по занесённой снегом дороге.

— Ты видишь сама, что меня ничто не может спасти, кроме поспешного бегства, — сказал наконец молодой человек. — Но как же могу я бежать, если приходится покидать здесь тебя без надежды когда-нибудь вновь увидеть? Да лучше я предпочту навеки похоронить себя в подземельях крепости или в ледяных полях Сибири, чем жить вдали от твоей любви!

Анна вздрогнула, ещё теснее прижалась к нему.

— Анна! — воскликнул Ревентлов. — Смею ли я спросить тебя, достаточно ли ты любишь меня, достаточно ли ты доверяешь мне, чтобы покинуть вместе со мной родину, чтобы пуститься в полное опасностей бегство и найти по ту сторону границы, на моей родине, защиту нашей любви?

Мгновенье она молчала, а затем медленно подняла голову:

— Я последую за тобой всюду, куда ты хочешь, возлюбленный мой, — сказала она. — Пусть твоя родина станет моей. Но мой отец...

Она заплакала.

— Твой отец, — поспешил перебить её Ревентлов, — вскоре получит от нас весточку, когда мы будем в полной безопасности. На него не падёт гнев сильных мира за нас, да и они о нас скоро позабудут. И подумай, после того как справится он с первым моментом горя, разве не будет он счастливее при мысли, что ты находишься под охраной верной и преданной любви, чем если бы ему пришлось видеть тебя в бездне или запереть навсегда, как в могилу, в монастырь?

— Да, ты прав, возлюбленный мой, отец умер бы от горя, если бы это случилось, — воскликнула она, прижимаясь к груди барона.

Тесно прижавшись друг к другу, сидели они в санках. Звёзды, ласково мигая, взирали на них. Стояла полная тишина, нарушаемая только фырканьем лошади. Они были одни в этом огромном снежном поле, конец которого сливался на горизонте с тёмным небом.

Наконец Ревентлов, нежно приподнимая голову Анны, сказал:

— Но мы не можем терять времени: уже завтра на нас может низвергнуться удар, отвратить который мы не будем в силах. Мы не можем скрыться до спектакля, так как нас хватятся слишком скоро и могут быстро напасть на наш след. Но сейчас же, как только спектакль окончится, мы должны двинуться в путь. Бал у императрицы продолжится до утра — всё это время в нашем распоряжении; кроме того, и часть следующего дня пройдёт, пока нас с тобой хватятся. Это даёт нам громадное преимущество. В моём распоряжении на конюшне великого князя стоит двойная тройка лошадей; когда они устанут, то мундир камергера великого князя поможет мне быстро раздобыть у крестьян подставы, и если даже у лошадей наших преследователей будут крылья, и то им не удастся догнать нас. Возможно, — я сильно надеюсь на это — нас даже не будут преследовать; ведь капризы сильных мира сего быстро улетучиваются, когда с глаз исчезает объект их вожделений. Я всё приготовил для дороги, и мой слуга уверен, что дело касается экстренного поручения от великого князя. Так готова ли ты бежать со мной после окончания представления?

— Готова, возлюбленный мой! — ответила Анна без малейшего колебания.

Барон ещё раз заключил её в свои объятия и поцеловал в глаза и губы.

— Ничего не бойся и не показывай виду, — сказал он затем, — будь весела и смейся, чтобы никто не заподозрил чего-нибудь недоброго.

— Я буду смеяться, буду весёлой, — ответила Анна, — не буду, не буду думать ни о прошлом, ни о настоящем, а только о будущем, которое откроется нам!

Барон повернул лошадей обратно и, сильнее натянув вожжи, слегка причмокнул языком; рысак крупной рысью сорвался с места и быстро помчал их по хрустевшему снегу.

Анна прижалась к возлюбленному, смотрела на сверкающие звёзды и со счастливой беззаботностью любви и юности забыла обо всех заботах, которые ещё недавно так мучили её; ей казалось, что они уже мчатся к границе, позади которой останутся все огорчения, все страдания, уступая место блаженству любви.

Вскоре они доехали до освещённых домов Невского проспекта. Ревентлов свернул лошадь с реки на улицу, и они остановились около одного из боковых подъездов дворца.

Ревентлов передал лошадь подскочившему конюху и по узкой лестнице повёл Анну к театральному залу.

Глава сорок шестая

Все дни, протёкшие со времени последней репетиции и вплоть до представления «Хорева» в присутствии императрицы, прошли для Брокдорфа в беспокойном раздумье. Он старательно избегал взглядов великого князя, чтобы тот не привлёк его к ненавистным приготовлениям, он хотел обдумать на свободе, как привести в исполнение свои планы, с которыми носился с тех пор, как из-за кулис подслушал разговор красавицы Анны с Иваном Шуваловым. Но все эти планы, продиктованные, с одной стороны, завистливой мстительностью к счастливому соотечественнику, а с другой — желанием снискать благоволение влиятельного обер-камергера своей услужливостью, оставались невыполнимыми. Уже два раза он пытался, подозрительно осматриваясь по коридорам и избегая встреч, проникнуть к покоям Шувалова, но ни разу ему не удалось добиться, чтобы его приняли и выслушали. Брокдорф не мог передать вельможе желаемое через посредство третьего лица, а даже если бы он и рискнул, то успех был бы весьма сомнительным. И писать он тоже не решался; нельзя было доверять такие вещи бумаге и, кроме того, всем было известно, какую массу непрочитанных писем Шувалов целыми корзинами бросал прямо в огонь камина.

Масла в огонь, что называется, подлила весть, с быстротой молнии обежавшая придворных, что барон фон Ревентлов особым указом императрицы назначается гувернёром князя Тараканова. Доступ к детям, воспитывавшимся в строгой изоляции от двора, считался доказательством высшего благоволения и доверия императрицы. Всем было ясно, что это — выдающаяся милость; правда, никто не мог бы с уверенностью сказать, обязан ли юный голштинский дворянин этим отличием самой императрице или графу Разумовскому, но так или иначе, а Ревентлов стал особой, ступившей на первую ступень к высочайшим почестям, что возбуждало ещё более зависть и ненависть в желчном сердце Брокдорфа и торопило его с выполнением задуманного плана.

Случай, однако, не преминул подвернуться. Когда после третьей тщетной попытки проникнуть к Ивану Ивановичу Шувалову Брокдорф возвращался по длинному коридору к покоям великого князя, то навстречу ему из комнат дежурных статс-дам императрицы показалась молодая камеристка, одетая в русский костюм; осторожно оглядевшись по сторонам, она тронула его за рукав.

Брокдорф очнулся от задумчивости и с удивлением, почти с недовольством посмотрел на девушку. На один миг показалось, что он собирается резко огрызнуться, но её глазёнки сверкали так лукаво и хитро, её свежие губки улыбались так очаровательно, что Брокдорф улыбнулся тоже.

Не успел он спросить, что ей нужно, как она сама шепнула ему:

— Вы камергер великого князя?

— По шитью моего мундира и по ключу ты сама можешь видеть, кто я такой, прелестное дитя моё, — ответил Брокдорф, с удовольствием глядя на хорошенькую, шаловливую девушку.

— Совершенно верно, — продолжала камеристка, — поэтому-то я и позволила себе заговорить с вами; у меня имеется поручение к вам, и я считаю большой удачей, что встретила вас здесь, так как в ином месте мне было бы много труднее его исполнить.

— Поручение ко мне? — с любопытством спросил Брокдорф. — От кого же именно?

Камеристка ещё раз оглядела его с головы до ног, причём её лицо выразило удивление и ироническую весёлость, а потом, словно не доверяя себе и стараясь уничтожить возникшее в ней сомнение, она спросила:

— Ведь вы голштинский дворянин, который недавно вступил на службу к его императорскому высочеству?

— Совершенно верно, — ответил Брокдорф в нетерпении. — Это именно я. Но кто же послал тебя и что тебе надо от меня?

— Меня послала дама, — ответила девушка, — которая ждёт вас, чтобы сделать вам весьма важные сообщения.

— Дама? — переспросил Брокдорф, удивлённый до последней степени, так как он не был избалован такими приглашениями от придворных дам. — А что ей надо от меня?

Камеристка ещё раз с прежней иронической усмешкой оглядела его с головы до ног и, пожимая плечами, с неподражаемой наивностью сказала:

— Я и сама не понимаю, что ей может понадобиться от вас. Но вы и сами сейчас узнаете это, потому что дама ждёт вас, и, если вы последуете за мной, я отведу вас к ней.

Брокдорф удовлетворённо хмыкнул.

— Если дама ждёт меня, — сказал он, сверкая глазками, — тогда пойдём, потому что нельзя заставлять даму ждать.

«Совершенно отказываюсь понимать, — сказала про себя девушка, с трудом подавляя язвительный смех, — с таким чучелом!.. Ну, да поручение дано достаточно ясно: дело касается голштинца-камергера великого князя...»

— Пойдёмте, сударь! — вслух произнесла она.

Девушка, как птичка, мелкими шажками засеменила впереди Брокдорфа, который с нетерпеливо бьющимся сердцем следовал за нею в помещение статс-дам. Она остановилась перед одной из дверей, открыла её и ввела барона в богато обставленный салон, а затем, откинув тяжёлую шёлковую портьеру, закрывавшую вход в соседнюю комнату, сказала:

— Пройдите туда, там ждут вас.

Сказав это, она исчезла, легко ступая по паркету.

Брокдорф вошёл за портьеру в тускло освещённую комнату, единственное окно которой было сплошь закрыто плотной шёлковой занавеской. Пушистые ковры покрывали весь пол. В большом мраморном камине пылали мелко нарубленные дрова. Цветущие деревья в золочёных корзинах смешивали свой аромат с тончайшими курениями Востока. Посредине комнаты стояла кушетка античной формы с шёлковыми подушками; её высокая спинка была обращена к двери. На этой кушетке, полузакрытая спинкой, лежала, отвернув голову, женщина, одетая в широкое платье из прошитого серебряными нитями газа. Она держала пред собой белые, обвитые золотыми браслетами руки и безжалостно теребила распустившуюся розу.

Брокдорф замер от восхищения при виде этой картины. Наконец-то и с ним случилась одна из тех очаровательных историй, которыми был так богат петербургский двор и которых он тщетно искал до сих пор. Хотя он и не видел лица дамы, так как она не двигалась и не меняла своего положения, но, судя по всему остальному, он был глубоко убеждён, что она должна быть красива.

Наконец дама мягким голосом, сквозь упрёк которого звучала лестная нежность, сказала:

— Нехорошо, что вас надо разыскивать и звать; ведь галантный кавалер должен сам знать, когда его ждут, и его сердце должно подсказать ему путь, ведущий к другому сердцу...

Брокдорф осторожными шажками приблизился к кушетке и, вытягивая шею, чтобы заглянуть через высокую спинку, ответил:

— Истинный рыцарь должен быть деликатным и ждать знака благоволения, перед тем как решиться...

Он не успел договорить до конца, так как при звуке его голоса лежавшая на кушетке дама дёрнулась, словно от удара, и подскочила к нему, гневно сверкая глазами.

Брокдорф узнал княгиню Гагарину, но выражение её прекрасного лица совершенно не соответствовало тем словам, которые он только что слышал из её уст; поэтому он испуганно отшатнулся перед её грозно поднятой рукой.

— Что это такое? — воскликнула княгиня суровым, негодующим тоном. — Как вы осмелились проникнуть сюда?

— Простите, княгиня, — пролепетал Брокдорф совершенно растерянный, — я полагал... мне казалось, что вы хотели сообщить мне что-то.

— Сообщить?.. Вам? — сказала княгиня с безграничным презрением. — Я, право, не знаю, что могла бы я сообщить вам? Я пожалуюсь на вас её величеству и убеждена, что она очень немилостиво отнесётся к такой дерзкой навязчивости по отношению к одной из её статс-дам.

— Ради Бога! — воскликнул Брокдорф, весь дрожа. — Это незаслуженное обвинение: ваша камеристка остановила меня в коридоре и привела сюда. Если произошло недоразумение, то я в этом неповинен. Правда, она не назвала моего имени, но сказала, что одна дама желает сообщить кое-что камергеру великого князя, и я последовал за нею.

— Какая несообразительность, какая неловкость! — гневно произнесла княгиня и топнула по ковру ногой, обутой в греческую сандалию. Затем она взглядом смерила Брокдорфа и громко рассмеялась. — Да ведь вы — не единственный камергер великого князя, и я совершенно не понимаю, почему именно вы с такой готовностью решились принять приглашение.

— Девушка говорила о голштинском камергере, — возразил оскорблённый барон, — а на службе у его императорского высочества, кроме меня, есть ещё только один молодой человек, которому я протежировал; это молодой Ревентлов.

— Следовательно?.. — произнесла княгиня с несравненной бесцеремонностью.

Брокдорф закусил губы и позеленел от злобы и зависти.

— Если сообщение вашего сиятельства относилось к Ревентлову, — сказал он с горькой иронией, — то я позволю себе уведомить его об этом; однако я опасаюсь...

— Ваши услуги мне не нужны, — сказала княгиня высокомерно, — и прошу вас не вмешиваться в мои дела.

— Я всё же опасаюсь, — продолжал Брокдорф, нимало не смущаясь резкостью княгини, — что это сообщение, каким бы путём оно ни дошло до Ревентлова, произведёт на него мало впечатления, так как все взоры и помыслы этого молодого человека, совершенно недостойного внимания такой прекрасной дамы, как вы, княгиня, обращены на дочь бывшего крепостного; у ног последней он томится, как пастушок, и из её сетей его не силах освободить даже ваш чарующий взор.

Он отвесил низкий поклон и направился к выходу, но княгиня поспешно преградила ему дорогу и воскликнула с возбуждённо пылающим взором:

— Что вы сказали? О ком говорите вы?

— Я говорю о дочери содержателя гостиницы, Евреинова, — ответил Брокдорф со злобным злорадством. — Вы видали её на репетициях, она солистка хора крестьянских девушек. Действительно очаровательна, недаром даже сам Иван Иванович Шувалов пленился её красотой. Но ей нужен только Ревентлов. Так же как и сам Ревентлов, наверное, будет нечувствителен к благосклонным взглядам любой женщины, и даже княгини Гагариной, — прибавил он с насмешливым поклоном.

Княгиня слушала его в волнении, совершенно забыв о всякой сдержанности.

— Вы уверены в этом? — спросила она повелительно. — Вы убеждены, что фон Ревентлов, застенчивость которого вошла при дворе в пословицу, только потому так холоден со всеми, что эта девчонка...

— Да, я убеждён, — вставил Брокдорф, — я знаю, что каждый вечер он провожает её на репетицию, а затем домой.

— Возмутительно! — воскликнула княгиня. — А при чём здесь Иван Иванович Шувалов? Что говорили вы о нём? — спросила она. — И он также влюблён в обворожительную трактирщицу? Вы в этом также уверены?

— Уверен. Я случайно слышал их разговор... Совершенно случайно, — поспешил уверить Брокдорф. — Я никогда не позволил бы себе подслушивать обер-камергера, и, глубоко уважая его и будучи готов со всем усердием служить ему, я только что собирался сообщить ему, что этот ничтожный Ревентлов имеет дерзость встать на его пути. Но, к сожалению, я не могу получить доступ...

Княгиня, не замечая его, в волнении заходила по комнате.

— Я отобью его у этой жалкой трактирщицы, — прошептала она. — Меня это раздражает, — обратилась она к Брокдорфу как бы за сочувствием, — я почти влюблена в него; если же он будет продолжать упорствовать, то я буду мстить. — Постояв несколько мгновений в раздумье, она приблизилась к фон Брокдорфу, пожиравшему её взором, и сказала: — Я устрою вам свидание с Шуваловым; я дам вам талисман, при помощи которого перед вами раскроются его двери, но вы должны обещать мне, что Ревентлов не должен видеться с его маленькой пастушкой! Вы понимаете меня? Хватит ли у вас достаточно ума и ловкости, чтобы выполнить это?

Этот вопрос был задан в довольно нелестном для Брокдорфа тоне, но он не обратил внимания на это. Страстный взгляд его был прикован к княгине, и он ответил глухим, сдавленным голосом:

— Я употреблю всё своё умение, всю свою ловкость, если вы, княгиня, обещаете мне такую награду, ради которой можно напрячь все силы; если вы, — прибавил он, целуя её руку, — в награду за мою службу согласитесь признать моё появление здесь не случайным недоразумением.

Княгиня удивлённо взглянула на него, насмешливая улыбка искривила её губы, но она не отняла своей руки и посмотрела на барона так, что он потерял всё своё самообладание.

— Каждая услуга должна быть вознаграждена, — проговорила княгиня. — Принимайтесь за дело, и вы убедитесь, что в наше время дамы умеют вознаграждать своих рыцарей не хуже, чем в старину.

Брокдорф покрыл её руку горячими поцелуями.

Но княгиня быстро отошла и сказала, усмехаясь:

— Сначала услуга, а потом уже награда; подождите, я вам открою доступ к Шувалову.

С этими словами она подошла к своему изящному письменному столу и написала несколько строк на розовой бумаге с золотым обрезом. Следуя словам письма, она шептала про себя:

«В круг обязанностей старых друзей входит поддержка их в секретных делах, поэтому советую Вам тотчас же принять подателя этих строк; он может сообщить кое-что о хороводе, который так мило и восхитительно ведёт Анечка Евреинова».

— Этого достаточно, — сказала она, запечатывая письмецо. — Идите и возвращайтесь поскорее с докладом, дающим вам право на мою благодарность.

Последние слова сопровождались многообещающей улыбкой, но при этом были произнесены так повелительно, что Брокдорф, шатаясь от волнения, покинул комнату и направился в переднюю Шувалова.

Теперь он надменно обратился к камердинеру, отдал письмо и уверенно сказал:

— Прошу аудиенции у его высокопревосходительства по поручению княгини Гагариной.

Камердинер взглянул на печать и удалился. Через несколько минут он возвратился и проводил Брокдорфа через анфиладу покоев до дверей кабинета Шувалова, которые открыл перед ним другой камердинер.

Вельможа сидел за письменным столом, заваленным бумагами, и ещё держал в руке письмо княгини, медленно сжигая его на пламени свечи. Он выжидательно взглянул на Брокдорфа, приблизившегося к нему с низким поклоном, затем лицо его приняло выражение негодующего разочарования, и он сказал:

— Ах, это вас мне прислала княгиня Гагарина? Я не подозревал, что вы так живо интересуетесь представлением «Хорева» и можете сделать мне важные сообщения.

— Я интересуюсь всем, что предпринимаете вы, ваше высокопревосходительство, — возразил Брокдорф, склоняясь ещё ниже, — что же касается сообщений, которые я могу сделать, то они не столько о том, что происходит на сцене, скорее о том, что совершается за кулисами.

— Что это значит? — спросил Шувалов высокомерно.

— Случай привёл меня за кулисы, — ответил Брокдорф, продолжая стоять, низко склонясь, — и случайно, против своего желания, я принуждён был услышать несколько слов, с которыми вы, ваше превосходительство, милостиво обратились к Анне Евреиновой, дочери содержателя гостиницы.

Густая краска покрыла лицо вельможи; гневно сверкнув глазами, он посмотрел на Брокдорфа и сказал:

— Подслушивание, как мне кажется, — не дело дворянина и камергера его императорского высочества; я найду средства избавиться от такого шпионства.

— Клянусь, ваше высокопревосходительство, — произнёс Брокдорф, нимало не пугаясь гнева Шувалова, — я не намеренно попал в то место, где мне пришлось услышать ваши слова; при этом вы несправедливы ко мне в своём гневе, потому что, благодаря этой случайности, я в состоянии предложить вам свои услуги.

— Я не понимаю вас, — сказал Шувалов, нетерпеливо постукивая пальцами, — и должен сказать вам, что вы ошиблись, плохо расслышали.

— Простате, ваше высокопревосходительство, — возразил Брокдорф, — но я думаю, что не ошибся; да почему бы и не так? У вас прекрасный вкус, и почему бы не позабавиться вам в часы отдыха от серьёзных государственных дел? Я затем и явился, чтобы предложить свои услуги в этом деле.

— Не помню, чтобы я искал ваших услуг в каком бы то ни было направлении, — сказал Шувалов ледяным тоном.

— Поэтому я беру на себя смелость предложить их, — ответил Брокдорф, — и первою услугою, — торопливо продолжал он, так как заметил, что вельможа собирается прервать его, — могло бы быть сообщение, что у Анны Евреиновой, которой никогда и не снилось, что вы можете снизойти до неё, имеется лёгкая любовная связь с Ревентловом, молодым человеком, у которого нет ничего, кроме смазливого лица, и который, быть может, по моей вине попал ко двору её императорского величества.

Шувалов вскочил, едва сдерживая свой порыв.

— Что вы говорите? — спросил он сдавленным голосом. — Это правда?

Злорадная улыбка мелькнула на широких губах Брокдорфа, и он ответил:

— Я говорю только одну правду. Пройдёт немного времени, быть может, всего один день, и этот нахал сорвёт цветок, на который вы изволили обратить своё внимание.

Шувалов встал и отошёл к окну, чтобы скрыть своё волнение.

— А если бы случилось так, как вы говорите, — спросил он дрожащими губами, снова поворачиваясь к Брокдорфу, — что могли бы вы сделать, чтобы предотвратить несчастье, грозящее бедной девушке?

— Ваше высокопревосходительство, неужели вы, властвующий над всем государством, не можете найти способ припрятать любимый цветок в таком месте, где бы только вы один наслаждались его ароматом и где не было бы надоедливых мотыльков? — спросил Брокдорф. — Но это должно совершиться поскорее, сегодня же! Ревентлов каждый вечер провожает девушку домой...

— Но как это сделать? — спросил Шувалов, совершенно забывая свою сдержанность перед Брокдорфом. — У меня сегодня нет ни одной свободной минуты.

— Поэтому я и явился, — сказал Брокдорф, — чтобы предложить вам свои услуги. Вам нужно только задержать Ревентлова после окончания представления.

— Я прикажу арестовать его, — воскликнул вельможа гневно.

— Как будет угодно, ваше высокопревосходительство, — сказал Брокдорф, довольно улыбаясь. — Тем временем я, как друг, вернее, как знакомый её возлюбленного, провожу Анну Евреинову до саней. Вы дадите в моё распоряжение несколько надёжных слуг, и, пока праздник у императрицы будет идти своим чередом, Анна будет отвезена в такое место, где её не найдёт Ревентлов и где вы на досуге будете иметь возможность убедить её, что первый кавалер государства предпочтительнее чужестранного проходимца.

— Но куда увезти её, куда? — спросил Шувалов. — Я живу во дворце, мои поместья на виду у всех.

— Я счастлив, — произнёс Брокдорф, — что и в этом отношении могу, как мне кажется, дать вам добрый совет. У вашего двоюродного брата, графа Петра, имеется дом на Фонтанной.

— Я знаю, — сказал Шувалов, — обе сестры Рейфенштейн живут там.

— Там Анна будет в безопасности, — сказал Брокдорф, — там никто не станет искать её, и если вы, ваше высокопревосходительство, дадите мне полномочия...

— Брат Пётр рассердится, — тихо пробормотал про себя Шувалов, — он найдёт, что это .глупая и опасная игра... Однако всё равно, — продолжил он громче, — так должно быть. Прежде всего нужно устроить её в надёжном месте, а там видно будет, как действовать дальше. Если я доверюсь вам, — сказал он, смотря на Брокдорфа пронизывающим взором, — если я приму ваши услуги и дам вам полномочия действовать моим именем, то помните, что я привык вознаграждать по-княжески, но в моей власти карать измену и предательство.

— Я в вашей власти, — ответил Брокдорф, — но я также и в вашей милостивой признательности. Если только Ревентлов будет задержан в зале.

— Ну, хорошо, — сказал Шувалов, — мои сани будут в вашем распоряжении, однако не забывайте следующего: если дело, по вашей неловкости, не удастся или если вы предадите меня, то без всякого колебания и снисхождения вы будете сосланы в Сибирь. У меня есть несколько слуг, которых я употребляю для тайных поручений. Они будут сопровождать ваши сани сегодня вечером и будут следить за вами. Возьмите пока вот это! — Шувалов вынул из шкатулки кошелёк, наполненный золотом, и подал его Брокдорфу, который с удовольствием опустил в карман тяжёлый металл. После этого вельможа произнёс: — А теперь знайте: это — лишь одна капля того золотого дождя, который прольётся на вас, если вы окажетесь достойным моего доверия. Идите и начинайте действовать! Выйдите через боковую дверь, нет необходимости, чтобы вас ещё раз увидели в передних комнатах.

Он повёл Брокдорфа в боковой кабинет, а оттуда, через потайной ход, указал ему выход в коридор, ведший в другой флигель дворца.

Глава сорок седьмая

Наконец зрительный зал и ряд прилегающих к нему комнат были приготовлены для представления «Хорева». Ярко горели свечи. Знатные чины двора, получившие особое приглашение на театральное представление, разместились в зрительном зале на бархатных сиденьях, расставленных рядами. Посредине зала был широкий проход, ведший к предназначенным для высочайших особ местам, непосредственно перед несколько возвышавшейся сценой. В прилегающих залах толпилось остальное придворное общество в маскарадных костюмах, стараясь по возможности ближе подойти к дверям зрительного зала и взглянуть на представление, о котором только и было разговора в последнее время.

Редко двор являлся в таком блеске, как этот день. Все участники представления собрались за кулисами. Сумароков, дрожа от волнения, ждал поднятия занавеса и суда над своим произведением. Волков, в костюме своей роли, суетился, перебегая от одной группы актёров к другой, напоминая каждому важнейшие моменты его игры и декламации. Ревентлов, проводив Анну Евреинову на сцену, стал у боковой двери зрительного зала и ждал появления великокняжеского двора; последний не замедлил скоро явиться.

Великий князь шёл в форме своего кирасирского полка; он улыбался и казался весёлым, но, кто ближе знал его, мог заметить, что его губы от волнения нервно подёргивались, а в глазах пробегали злые огоньки. Великая княгиня была в платье из белого шёлка и кружев, выделяясь благородной простотой среди этой пёстрой, блестящей толпы. Она казалась красивее, чем обыкновенно. Затем следовал придворный штат: Лев Нарышкин — весело смеясь, Салтыков — печальный и мечтательный, Ядвига Бирон — с скромно опущенным взором рядом с графиней Елизаветой Воронцовой, демонически сверкающий взгляд которой притягивал к её своеобразному некрасивому смугловатому лицу.

Брокдорф вошёл в зал последним в великокняжеской свите. Он намеренно держался на некотором расстоянии, и по его бегающему взгляду видно было, что он следит за произведённым им впечатлением. Действительно, эфес его шпаги был украшен бриллиантами чистейшей воды, такие же бриллианты сверкали на пряжках его башмаков. Очевидно, он не терял времени, заменив, при помощи щедрого дара Шувалова, прекрасными бриллиантами прежние топазы и аметисты, которые, в свою очередь, пришли на место богемского хрусталя. Высоко поднятая голова и вызывающий вид, с которым Брокдорф опирался на бриллиантовый эфес шпаги, к сожалению, не были замечены, но всё же его лицо выражало полное удовлетворение. У входа к нему присоединился Ревентлов, и они вместе примкнули к придворным, окружавшим великокняжескую чету.

Иван Иванович Шувалов, весь сияя драгоценными камнями и держа в руке жезл с царской короной, уверенным шагом выступил навстречу их высочествам и приветствовал их церемонным поклоном. И пока он обменивался несколькими любезными словами с великой княгиней, его взгляд беспокойно искал Брокдорфа, которого в обычное время он даже не замечал. В ответ на молчаливый вопрос обер-камергера тот низко поклонился, уверенная улыбка скользнула по его широкому лицу, и в маленьких, острых глазках мелькнула злорадная улыбка, когда он бросил быстрый, коварный взгляд на Ревентлова.

Великокняжеская чета принимала приветствия придворных: Пётр Фёдорович — с преувеличенной, возбуждённой весёлостью, а Екатерина Алексеевна — с обычной ей приветливой скромной сдержанностью, Шувалов удалился, чтобы известить государыню, что весь двор уже в сборе. Через несколько минут послышались короткие, глухие удары его жезла, свидетельствующие о том, что императрица появилась в парадных залах.

При этих звуках сановники устремились блестящим роем к дверям. О великом князе забыли — публика, сидевшая в зрительном зале, повставала с мест и повернулась к нему спиною, обращая свои взоры ко входу, откуда должна была появиться императрица.

Лицо Петра Фёдоровича побагровело от гнева, но Екатерина Алексеевна, спокойно улыбаясь, взяла его под руку и по широкому среднему проходу направилась навстречу государыне. У входа в зал они приветствовали её величество — пажи расступились, а Иван Иванович Шувалов отошёл на шаг, за императрицу.

Елизавета Петровна была в костюме из ярко-красного бархата с воротником и отделкой из горностая. Украшением служили рубины, бриллианты и ордена. За нею следовали граф Разумовский, Пётр и Александр Шуваловы, государственный канцлер граф Бестужев-Рюмин и вице-канцлер граф Михаил Воронцов, а также статс-дамы.

Императрица была в весёлом и милостивом расположении. Она сердечно приветствовала великокняжескую чету, обняла Екатерину Алексеевну и, когда та склонилась к её руке, поцеловала в лоб, сказав несколько любезных слов по поводу её туалета. Затем её взгляд скользнул по лицам свиты великого князя и с заметным оживлением остановился на Ревентлове, который держался поодаль, угрюмо потупясь.

— Я слышала, — сказала Елизавета Петровна великой княгине, — что вы с большим усердием принимали участие в приготовлениях к спектаклю, которым Иван Иванович Шувалов пожелал обрадовать меня; я очень ценю всякое проявление внимания, а в этом случае особенно, так как вы, иностранка, проявили столько интереса к русскому театру.

— Ваше величество, моему сердцу ничто не чуждо в этой стране, куда я милостиво призвана вашей волей, — ответила Екатерина. — Здесь моя вторая родина, и я считаю своей обязанностью принимать участие в том, что может рассеять и доставить вам удовольствие.

— Я знаю, я знаю, — возразила Елизавета Петровна милостивым тоном, причём на губах её едва заметно промелькнула насмешливая улыбка, — и хочу, в свою очередь, доказать, как я ценю такое расположение и насколько желаю, чтобы было тесное единение между мною и теми, которые призваны в этой стране занять место моих детей. Пусть все видят моё благорасположение к великому князю и к вам; поэтому я сегодня возьму одного из кавалеров вашей свиты для услуг мне, чтобы доказать, как высоко я ставлю подданных моего племянника. Я избираю одного из голштинских кавалеров великого князя, а именно барона Ревентлова, — продолжала она, указывая рукою на молодого человека, укрывшегося за спиной Салтыкова. — Я помню его рыцарский поступок, он защитил честь русской девицы, и хочу вознаградить его за это.

Свита расступилась, и Ревентлов оказался в центре круга; вся кровь бросилась ему в лицо, и в мучительном беспокойстве он озирался, как бы ища помощи.

Иван Шувалов наверное был поражён этими словами императрицы, но его лицо не выражало ни малейшего неудовольствия; наоборот, он бросил удовлетворённый взгляд на барона Брокдорфа, а тот в знак полнейшего согласия кивнул головой.

Никакой возможности к отступлению не было — неверным шагом Ревентлов встал позади императрицы.

Шувалов ударил жезлом в пол, и Елизавета Петровна, сопровождаемая по одну сторону племянником, а по другую — его супругой, проследовала к тронному месту. По обе стороны от большого кресла стояли кресла поменьше, для великого князя и для великой княгини. Первейшие сановники расположились на табуретах полукругом позади императрицы; свита сгруппировалась по бокам. Ревентлов стал за креслом её величества, между тем как Салтыков стал позади Екатерины Алексеевны, а Лев Нарышкин позади великого князя. Иван Шувалов, впереди, сидел боком к высочайшим особам.

Усевшись, Пётр Фёдорович быстрым, беспокойным взглядом искал Ядвигу Бирон; та заметила его взгляд и как бы случайно подошла и села позади великого князя так близко, что он мог разговаривать с нею, совершенно не поворачиваясь.

Наконец сели все.

Иван Шувалов встал перед императрицей и, поклонившись, сказал:

— Ваше величество, всемилостивейше позвольте мне назвать вам действующих лиц трагедии, сочинённой вашим верноподданным, Александром Сумароковым. Перед лицом моей всемилостивейшей повелительницы предстанут на сцене русский князь Кий и его младший брат и наследник Хорев. Кий победил бывшего князя киевского, Завлоха, завоевал Киев и взял в плен дочь Завлоха, Оснельду. Кроме этих особ княжеского рода, на сцене появляются: Сталверх, первый вельможа города Киева, Велькар, оруженосец Хорева, и Астрада, кормилица Оснельды. Действие происходит в княжеском дворце в городе Киеве и может начаться, как только вы, ваше величество, пожелаете приказать это.

— Посмотрим, — сказала императрица, милостиво кивая головой, — нам интересно увидеть, как события из древней истории нашего народа и нашего государства протекут перед нами в живых образах.

Она сделала знак рукою, и красный бархатный занавес с вышитым посредине золотым орлом взвился кверху. Декорация представляла собою роскошный сад княжеского дворца в Киеве, в котором находился Кий со всем своим двором. Окрестные крестьянки оказывали ему почести, а во главе крестьянок, танцевавших перед двором, появилась Анна Евреинова, испуганная и смущённая. Сильное волнение придало ей ещё больше красоты, и взоры Ивана Ивановича Шувалова были прикованы к ней. Несмотря на опущенные долу глаза, она, казалось, чувствовала этот пронизывающий взгляд, и её нежное, бледное личико покрылось ярким румянцем. Ей пришлось спеть народную песенку, и хотя голос от волнения звучал глухо, но всё же простая, заунывная мелодия выходила в её устах так мило, что императрица милостиво улыбнулась и захлопала в ладоши. По её знаку последовал гром рукоплесканий, поддержанный в самых отдалённых залах. Волков, игравший роль Сталверха и замешавшийся среди крестьянок, чтобы удобнее следить за правильным выполнением своих предписаний, проходя мимо Анны, шепнул ей, что она должна поблагодарить императрицу. Но Анна стояла словно окаменелая, вдруг увидавшая Ревентлова позади тронного кресла её величества, бледного, расстроенного. Казалось, он делал ей знаки, которые она тщетно старалась отгадать. Она забыла свою роль и всё на свете; она видела только своего возлюбленного. Вся дрожа от страха, она с мольбою протянула руку к нему, стоявшему всего в нескольких шагах от неё — и на краю пропасти.

Елизавета Петровна и весь двор приняли это движение за выражение благодарности. Императрица ещё раз милостиво махнула рукой, и ещё раз повторился взрыв аплодисментов: затем, по незаметному указанию Волкова, хор крестьянок окружил Анну и отступил за боковую кулису. Кий со своей свитой также покинул сцену, остались только Хорев и Оснельда. Кадет Бекетов, игравший роль Хорева, объяснялся Оснельде в любви...

Эта сцена, во время которой на репетиции происходил роковой разговор между Иваном Шуваловым и Анной Евреиновой, была воспроизведена так живо, с таким пылом, что в зале воцарилась гробовая тишина и слышалось только дыхание. Императрица откинулась в кресле и, задумавшись, внимательно следила за юным кадетом, который красивыми, возвышенными словами говорил о своей любви, и, даже когда сцена закончилась, всё ещё продолжала так же задумчиво сидеть, никто без её почина не решался аплодировать, только лёгкий шёпот одобрения пронёсся по залу.

Пётр Фёдорович тихо прошептал Ядвиге Бирон:

— Вот видите, как они там счастливы; хорошо было бы, если бы и мы могли так играть, но не на глазах у всех.

— А разве вы, мой милостивый повелитель, не выше Хорева, — ответила Бирон так же тихо, едва шевеля губами, — и разве я не такая же пленница, дочь человека, низвергнутого судьбою, подобно отцу Оснельды? Однако не только вы, мой всемилостивейший государь, желали бы превратить эту игру в действительность; великая княгиня тоже...

Пётр Фёдорович быстро повернулся в сторону супруги.

Екатерина Алексеевна так же, как и императрица, откинулась, Салтыков положил руку на спинку её кресла, и она оперлась на неё своим сверкающим белизною плечом. Салтыков слегка наклонился и шептал ей что-то на ухо, касаясь своим горячим дыханием щеки; и огонь его речей, казалось, отражался в глазах великой княгини. Подобную же сцену Пётр Фёдорович наблюдал на репетиции, выглядывая из-за кулис, но на этот раз взор Салтыкова был более пылким, а Екатерина Алексеевна — более томной.

— О, женщина! — вырвалось у Петра Фёдоровича с громким шипением, так что императрица от удивления оглянулась, а Екатерина Алексеевна, быстро взглянув на него, потупилась.

— Великолепно, великолепно! — воскликнул великий князь в бешенстве. — Эта дама неподражаемо умеет изображать на своём лице чувство любви; для сцены это хорошо, но пусть муж её остерегается принять игру за правду.

Императрица едва ли поняла значение его слов и истолковала их как одобрение талантливого исполнения актрисы.

— Действительно, прекрасно, — сказала она, — эту сцену нельзя было бы лучше провести.

Она похлопала в ладоши и тем дала знак к новому взрыву аплодисментов и крикам одобрения со всех концов зала.

Великая княгиня поняла смысл слов супруга, она побледнела, но при этом спокойно улыбнулась и стала тоже аплодировать.

Представление продолжалось своим чередом. Впервые перед представителями лучших родов Российской империи изящные и благородные мысли высказывались на звучном российском наречии, которое до сих пор считалось пригодным только для безыскусственной поэзии народных песен. Немало дивило присутствующих и то, что это создание русского гения, Хотя и заимствовало форму у произведений Корнеля и Расина, было самобытно.

Содержанием трагедии служило старое предание из времён седой русской старины. Желая завоевать Киев, Завлох подступает к нему с громадным войском. Видя неминуемую опасность и желая отклонить её, Кий решает выдать пленную Оснельду её отцу Завлоху. В сердце девушки возгорается трагическая борьба между обязанностями дочери и любовью к Хореву. Последнее чувство одерживает верх: Осиельда отказывается вернуться к отцу, и Хорев выступает с дружиной на защиту Киева и власти брата против войска Завлоха. В то время как он сражается на бранном поле с врагом, Сталверх, ищущий его погибели, чтобы самому завладеть Киевом, вселяет в сердце Кия подозрение, заставляя последнего думать, что Хорев предаёт его смертельному врагу из любви к Оснельде. Это подозрение как бы подтверждается тем, что Хорев посылает одного из пленных воинов Завлоха с письмом к Оснельде. Кий приказывает бросить в темницу пленницу и решает отравить её. Вдруг появляется Велькар, оруженосец Хорева, с мечом Завлоха, которого Хореву удалось тем временем победить и взять в плен. Кий убеждается в невиновности брата и хочет освободить Оснельду, чтобы соединить любящие сердца. Но она уже успела принять яд, данный ей сторожем по приказанию князя, и Кий находит её труп. В то время как он в остолбенении стоит у жертвы его необдуманной поспешности, появляется радостный и гордый победою Хорев, чтобы привести пленного Завлоха перед очи брата. Сталверх видит, что все его лживые хитросплетения открыты, и, желая избежать заслуженного наказания, бросается в воду. Но и Хорев тоже закалывается кинжалом перед трупом возлюбленной.

Императрица с напряжённым вниманием следила за развитием спектакля, богатого захватывающими драматическими эффектами; в коротких антрактах она обменивалась несколькими словами с великим князем и его супругой и каждый раз торопливо давала знак, чтобы снова поскорее поднимался занавес.

Во многих местах трагедии Иван Иванович Шувалов вставил толпу крестьян и крестьянок, и каждый раз, когда Анна Евреинова появлялась на сцене во главе товарок, её пугливо-испытующие взгляды обращались на возлюбленного, неподвижно стоявшего за стулом императрицы и каждый раз делавшего ей лицом и глазами какие-то знаки. Увы! Она не могла понять их, несмотря на всё своё желание. Она понимала только, что какая-то новая опасность грозит их любви, так что ей необходимо относиться с удвоенной внимательностью и осторожностью к дальнейшему. И она старалась взглядами и мимикой уверить возлюбленного, что будет настороже.

Этот разговор при помощи улыбок и взглядов, повторявшийся каждый раз при появлении молодой девушки на сцене, не укрылся от многих, в том числе и от глаз Ивана Ивановича Шувалова, которому ревность давала теперь особенную зоркость и проницательность; он в немом бешенстве закусывал губы, его руки судорожно стискивались в кулаки под широкими манжетами из брюссельских кружев; время от времени он оборачивался к Брокдорфу, стоявшему вдали от него за спиной великого князя, и с гневом взглядывал на него, на что барон каждый раз отвечал заискивающим и смиренным кивком головы.

Теперь императрица была явно в молчаливо-мечтательном настроении. Каждый раз, когда кадет Бекетов, игравший роль Хорева, появлялся на сцене, она вся подавалась вперёд и взгляды, которыми она следила за его движениями, становились всё настойчивее. Когда же он уходил, императрица снова откидывалась назад и сидела с полузакрытыми глазами; в эти минуты казалось, что она присматривается к чему-то пред её внутренним взором, а вовсе не к персонажам, двигавшимся по сцене. При этом в течение всего представления она ни разу не оглянулась к стоявшему в немом отчаянии за её креслом Ревентлову и ни одним словом не почтила этого кавалера, ещё столь недавно взысканного её милостью.

Великий князь беззастенчиво перешёптывался с Ядвигой Бирон, которая, несмотря на торжествующую улыбку, по временам, ни разу не изменила кроткому и покорному выражению лица и то и дело бросала быстрый, пытливый взгляд в сторону великой княгини, которая со своей стороны сидела совершенно спокойно и интересовалась только представлением.

Княгиня Гагарина, поместившаяся среди статс-дам за императорской семьёй, казалось, следила очень рассеянно за происходящим на сцене; зато каждый раз, когда там появлялась Анна, она бросала на неё проницательный взгляд, и чем прекраснее и грациознее казалась девушка, тем мрачнее сверкал взгляд княгини, тем быстрее закрывала и раскрывала она веер, который держала в руках.

Наконец занавес упал в последний раз. Глубоко склонившись перед императрицей, Иван Иванович Шувалов доложил, что представление окончено.

Императрица встала и заговорила голосом, который можно было слышать во всех уголках зала:

— Я чрезвычайно рада, что моё государство и мой народ, сумевшие занять грозное положение в Европе, не отстают теперь от остальных наций в области духа и готовы украсить трон своих царей лаврами поэзии. Благодарю вас, Иван Иванович, и вас, племянник и племянница, — продолжала она, обращаясь к великому князю и великой княгине. — Благодарю вас за доставленный мне приятный сюрприз! Передайте всем, принимавшим участие в этом представлении, мою монаршую благодарность. Кроме того, я лично выскажу свою благодарность тем, кто больше всего способствовал успеху трагедии.

— Всеподданнейше прошу у вас, ваше величество, позволения представить вам автора трагедии Александра Сумарокова, — сказал Иван Шувалов, — и актёра Волкова, руководившего представлением. Последний, — тихо прибавил он, — имел уже честь не так давно доказать вам, ваше величество, свой огромный талант.

— Я помню, — ответила императрица с милостивым кивком головы. — Но и графиня Бутурлина, игравшая роль Оснельды, тоже заслуживает величайшего одобрения... равно как и исполнитель роли Хорева, — не без колебания добавила она.

— Это кадет шляхетского корпуса, ваше величество, по фамилии Бекетов, — ответил обер-камергер.

— Пусть и его тоже представят мне вместе с остальными; я хочу показать, что русская императрица умеет награждать заслуги в области искусства и что если до сих пор оно и не привилось в России, то не по её вине!

Откинув боковую портьеру большого занавеса, Иван Иванович Шувалов поднялся на сцену; Брокдорф незаметно выскользнул из группы приближённых, окруживших государыню и великокняжескую чету, и проскользнул за кулисы, откуда был отдельный выход в коридор.

Через несколько минут, во время которых императрица разговаривала с иностранными дипломатами, Иван Иванович Шувалов подвёл к ней поэта Сумарокова, актёра Волкова, а также Бекетова и графиню Бутурлину.

Прежде всего Елизавета Петровна обратилась к Александру Сумарокову, чахлому и бледному молодому человеку, стоявшему перед ней в смущении, и сказала ему:

— Тот, кто, подобно вам, носит в сердце великую историю нашего народа и умеет заставить звучать русский язык так гармонично и красиво, тот заслуживает моей милости. Поэтому сим назначаю вас бригадиром с жалованием и мундиром, присвоенными этому чину.

Молодой поэт низко поклонился императрице; он был совершенно подавлен таким благоволением и отличием, которое хотя и кажется странным для современных понятий при оценке поэтических заслуг, но было обычным для нравов русского двора того времени.

Затем Елизавета Петровна, обратившись к Волкову, произнесла:

— Вам я вручаю заведование императорским театром, учреждаемым отныне при моём дворе. Пусть наш обер-камергер выработает детали и представит на моё благоусмотрение.

— Мечта и надежда всей моей жизни осуществляется сегодня благодаря вашему монаршему благоволению, всемилостивейшая государыня, — с воодушевлением воскликнул Волков, — и клянусь вам, ваше величество, что отныне великой России не придётся завидовать Франции и Англии в том, что они обладают Мольером и Гарриком!

— Это гордо сказано, — улыбаясь, ответила Елизавета Петровна. — Но вы имеете право говорить подобным образом; ведь вы обладаете достаточными данными, чтобы оправдать свои слова на деле. Графиня Бутурлина, — продолжала императрица, — принимается в число моих статс-дам. А теперь черёд за вами, юный друг мой, — сказала она, почти с нетерпением оборачиваясь к кадету Бекетову. — Сегодня вы с такой естественностью и правдой изображали пламенную страсть, хотя, — прибавила она, с шутливой угрозой поднимая руку, — эта любовь и была обращена на дочь врага вашей страны... Но я надеюсь, что вне сцены, в жизни, вы с такой же тёплой преданностью будете относиться к вашей императрице, и только к ней одной!

Бекетов положил руку на сердце и ответил с пламенной страстью:

— На сцене я играл для моей императрицы, в жизни же я готов умереть за неё!

— Это прекрасно с вашей стороны, — произнесла Елизавета Петровна, впиваясь взглядом в молодого человека, который смотрел на неё с нескрываемым восхищением. — Но тот, кто сумел с таким огнём и такой правдой передать ощущения русского князя, не может служить своей государыне в качестве кадета. Поэтому я назначаю вас майором моей лейб-гвардии и зачисляю вас в свиту к моей особе.

Восхищение, восторг излучали глаза Бекетова, и с полурыцарским, полудетским жаром он схватил руку императрицы и запечатлел на ней поцелуй.

Хотя это и было вопиющим нарушением этикета, но императрица милостиво улыбнулась.

— Теперь будем танцевать, — сказала она затем. — Как мне было доставлено величайшее удовольствие этим представлением, так и я хочу теперь, чтобы все мои гости порадовались и изгнали из головы грустные мысли и заботы!

Ревентлов, неподвижно стоявший сзади императрицы, словно пригвождённый к полу, казалось, не слыхал этого приказания, на его лице ясно читалась озабоченность: он думал о том, что Анна тщетно будет ждать его, что ей придётся одной вернуться домой, не сумев объяснить себе его промедление. Затем он вспомнил о встрече с императрицей на уроке фехтования — и холодный пот выступил у него на лбу, и по временам он еле удерживался, чтобы не броситься опрометью к выходу. Но сейчас же остаток благоразумия заставлял его удерживаться, так как рассудок уныло твердил, что таким образом ему не удастся вырваться на свободу и что спасти его могут только хитрость и тайное бегство.

Княгиня Гагарина ни на минуту не теряла Ревентлова из виду; казалось, что она понимает происходящую в нём душевную борьбу, и судорожно прикусывала пухленькие губки.

В это время Репнин словно случайно подошёл к графу Бестужеву и тихо шепнул:

— Кажется, что карта, на которую мы хотели сыграть, теряет своё значение, так как ей грозит более крупный козырь.

— Тем более важно удержать в руке последний козырь, — таким же шёпотом ответил великий канцлер, сохраняя на лице выражение полнейшей беззаботности.

Государыня повернулась, чтобы выйти из театрального зала. Но тут великая княгиня сказала ей:

— Ваше императорское величество, вы так милостивы сегодня, что я надеюсь, вы позволите мне обратиться к вам с одной своей просьбой. Я устроила маскарадное шествие, которое очень хотела бы представить вам, ваше величество.

— А, так ещё сюрприз? — весело сказала императрица. — Кажется, мне надо быть поэкономнее с выражениями своей благодарности, а то скоро её не хватит!

— Я буду совершенно достаточно вознаграждена, — ответила Екатерина Алексеевна, — если мой сюрприз доставит вам удовольствие, ваше величество; и я глубоко надеюсь, что так оно и будет. Но только для того, чтобы моё шествие оказалось в полном комплекте, мне пришлось привлечь туда несколько человек, ещё не представленных вам, ваше величество, а я даже не могу просить разрешения представить их вам теперь же, так как тогда пропадёт вся прелесть неожиданности. Тем не менее смею удостоверить, что все участники этого шествия во всех отношениях достойны великой чести появиться пред нами.

— Они не могли бы лучше быть представлены мне, — ответила императрица, целуя великую княгиню в лоб, — чем вами, моя милая племянница, и я убеждена, что мне придётся только сердечно поблагодарить вас!

Она обернулась и увидела Ревентлова, который стоял в страдальческом остолбенении и забыл повернуться вслед за императрицей, чтобы оставаться по-прежнему позади неё. Елизавета Петровна с удивлением взглянула на него, словно увидав перед собой человека, о котором позабыла, которого не ждала встретить. Затем её взгляд перенёсся на Бекетова, словно сравнивая между собой обоих молодых людей. Это сравнение должно было оказаться далеко не в пользу Ревентлова, так как его лицо было искажено волнением, опасениями и гневом, тогда как Бекетов сиял счастьем и радостью, способными сделать очаровательными и менее пышущие юношеской свежестью лица.

— Вы, кажется, устали, — с ледяной ласковостью сказала императрица Ревентлову, — не смею долее отнимать вас от службы великому князю. Пусть ваше место займёт майор Бекетов.

Молодой человек, который с такой молниеносной быстротой из тусклого однообразия кадетской жизни приблизился к высочайшим ступеням милости и благоволения, подошёл и встал сзади императрицы.

Иван Иванович Шувалов ударил жезлом по паркету, и члены императорской фамилии вышли из театрального зала. Что касается Ревентлова, то он взволнованно протискался сквозь густые толпы придворных, чтобы добраться до сцены. Многие с состраданием или с насмешкой посмотрели ему вслед, так как нервность его движений и выражение отчаяния на его побледневшем лице приписали немилостивому повороту судьбы.

Глава сорок восьмая

Елизавета Петровна вошла в Большой тронный зал и заняла место на троне. Справа и слева от трона и на одну ступеньку ниже его стояли кресла для великого князя и его супруги. Фрейлины заняли места по правую и по левую сторону от них, а майор Бекетов, повинуясь приказанию императрицы, должен был встать как раз около её трона, так что это только что взошедшее на придворном небе светило было открыто завистливым взорам всего двора. Вслед за фрейлинами места заняли свита, высшие должностные лица империи и иностранные дипломаты; из камергеров великого князя не хватало Брокдорфа и Салтыкова, удалившегося по знаку великой княгини немедленно вслед за окончанием представления.

Заиграла музыка, и бал начался. Пары выстроились в линию и принялись выводить жеманные па менуэта; этот танец, исполняемый древними героями, богами и богинями, двигавшимися друг перед другом с грациозными поклонами, представлял чрезвычайно причудливое зрелище.

Взгляд императрицы милостиво окидывал веселящееся общество, хотя и казалось, что занимает её главным образом стоявший сзади неё Бекетов. Новоиспечённый майор был опьянён блеском и изяществом двора, тогда как до сих пор ему приходилось заглушать все свои чувства и страсти под мертвенной дисциплиной суровой кадетской жизни. Императрица неоднократно оборачивалась к нему и заставляла его, обращаясь с различными вопросами, наклоняться к её креслу, так что его горячее дыхание касалось её щёк; зачастую она подолгу оставалась сидеть откинувшись назад, не будучи в силах оторвать от молодого человека томный взгляд и погружаясь в задумчивые грёзы при виде этого свежего и прекрасного лица.

Пётр Фёдорович сидел в своём кресле с довольно-таки скучающим видом. Он хмуро поглядывал в пространство и, казалось, не обращал ни малейшего внимания на всё общество. По временам он искал взглядом Ядвигу Бирон, которая не могла быть вблизи него, но выбрала такое место, чтобы великий князь в любой момент мог видеть её. И каждый раз, когда он смотрел на неё, она на миг отвечала ему взглядом, полным смущения и страсти.

Иван Иванович Шувалов стоял перед тронным местом с жезлом в руках; но казалось, что и он тоже не замечал всей этой пышной роскоши, и его беспокойные, мрачные взгляды зачастую с волнением обращались на входную дверь зала.

Первый менуэт кончился; великая княгиня встала и, кланяясь, сказала императрице:

— Ваше величество, прошу у вас позволения допустить пред ваши очи депутацию разных народностей, пославших своих представителей, чтобы выразить вам, великой государыне могущественной Российской империи, свои чувства.

При этих словах группы любопытствующих придворных теснее сомкнулись около трона. Иван Иванович Шувалов с удивлением посмотрел на Екатерину Алексеевну: этого сюрприза не было в программе празднества. Остальные придворные чины тоже казались поражёнными, так как при дворе всё неожиданное возбуждало беспокойство, подозрение и озабоченность. Но императрица, казалось, была довольна и с милостивой улыбкой кивнула племяннице.

По знаку, данному великой княгиней, Лев Нарышкин поспешил к большому входу. Раззолоченные двери раскрылись, и на пороге показалось, под предводительством Салтыкова, одетого в блестящий костюм герольда с русским гербом на груди, шествие, которое направлялось к трону императрицы, превосходя богатством и изяществом все бывшие дотоле в зале костюмы.

Мужчины, входившие в состав шествия и облачённые в богатые и живописные одеяния, представляли самые значительные народности Европы и Азии; впереди шли представители Франции и Англии, одетые в рыцарские костюмы с золотыми панцирями, накинутыми поверх бархатных одежд, сверкавших драгоценными камнями. За ними шёл представитель Германии с имперскими гербами; затем представитель Италии, в костюме Торквато Тассо с гербом, на котором была изображена лира с кистью и палитрой. Кроме того, тут были турок, перс, испанец, швед, даже швейцарец; чёрный нубиец в ослепительно белой одежде, китаец и индиец заключали блестящее шествие, остановившееся перед императрицей и развернувшееся потом перед ней широким полукругом.

Все с напряжённым любопытством смотрели на это маскарадное шествие, в участниках которого угадывали богатейших и знатнейших кавалеров двора; только представитель Англии не был никому известен, и его тонкое, одухотворённое, насмешливо улыбавшееся лицо, а также уверенный и вызывающий взгляд, которым он окидывал собрание, в высшей степени дразнили всеобщее внимание.

Салтыков произнёс краткую речь, в которой сказал, что эти представители различных народностей стеклись сюда со всех концов земли, так как повсюду разнеслась слава великой государыни России, так что в качестве герольда он всеподданнейше просит свою державную повелительницу милостиво выслушать прибывших.

Лицо императрицы сияло от удовольствия; правда, лесть была слишком очевидна, но ей нельзя было отказать в изяществе и остроумии. По её знаку отдельные участники шествия подходили к трону и принимались держать перед нею речь.

Начал француз, который сказал, что ещё столетие тому назад почти ничего не было известно о народах, живших между Ледовитым океаном и Понтом Эвксинским, так что остальные нации вообразили, будто они могут высокомерно превозноситься над «жалкими дикарями». Но эти «дикари» попали под управление великих государей и во всём сравнялись с остальными нациями: Франция гордится своими рыцарскими подвигами, но победы Петра Великого приравнивают его к Баярду и Бертрану дю Геклэну; Франция гордилась своими великими поэтами-драматургами Корнелем, Расином, Мольером, но по мановению великой императрицы Елизаветы и в России тоже распустился цветок поэзии, и подобно величайшим умам Франции перед троном великой государыни предстал русский Корнель — Сумароков; Франции больше нечем гордиться, и вскоре ей пришлось бы только завидовать, если бы было возможно, чтобы у такой великой нации оказалось место неблагородному чувству зависти к столь великой государыне и народу.

После француза, речь которого была почтена милостивым кивком императрицы, выступил англичанин. Он почтительно поклонился и с высоко поднятой головой гордо подошёл к трону её величества, которая с удивлением смотрела на это совершенно незнакомое ей лицо.

— Пётр Великий, — заговорил он сильным, звучным голосом, великолепно выговаривая французские слова, — своими подвигами сравнялся с Ричардом Львиное Сердце. Однако он одержал победы не только на суше, но и распростёр своё владычество по волнам океана от русских берегов, и Англия, родной стихией которой является море, с удивлением и восхищением приветствовала появление русского флота. К могуществу и силе, созданным России великим Петром, ныне приобщается глубокая мудрость её государыни, которая повсеместно открывает источники благосостояния страны и положила торговые пути вплоть до далёкой Азии. Англия с восторгом приветствует великую, так быстро развившуюся нацию и протягивает руку для нерушимого, честного союза.

Последние слова английский рыцарь произнёс с подъёмом и с многозначительной торжественностью.

Взгляд императрицы с благоволением покоился на его одухотворённом лице, с которого во время обращения к государыне исчез всякий след насмешливости. Она милостиво кивнула ему, и рыцарь отошёл в сторону. За ним последовали остальные, которые по очереди обращались к государыне с приветствиями. Итальянец говорил об изящных искусствах, немец — об учёности, швейцарец — о верности и правдивости, швед — о твёрдости и выдержке, испанец — о гордости и храбрости, причём все были согласны в своих выводах с тем, что отдельные достоинства каждой из наций соединяются в русском народе, воплощаясь в его государыне.

Только турок, перс, китаец, нубиец и индиец выражали своё удивление и преклонение и высказывали надежду и просьбу, что великая Россия протянет им руку покровительства и защиты.

Когда они кончили, воцарилось глубокое молчание.

Иван Иванович Шувалов и некоторые из высших сановников с напряжённым, томительным ожиданием думали о том, что скажет в ответ императрица, а иностранные дипломаты были явно в замешательстве, не зная, как им следует отнестись к этому прославлению русского народа и императрицы за счёт представляемых ими наций. Особенно маркиз Лопиталь: он сильно боялся, что подобное сопоставление России и Франции вызовет недовольство при версальском дворе. Только Гью Диккенс сидел спокойно, не меняя холодного, полного достоинства выражения лица, словно ему не было никакого дела до всего этого представления, да граф Разумовский недвусмысленно выражал своё удовольствие и радость; граф Бестужев с непроницаемой тонкой улыбкой засовывал кончики своих сухих пальцев в золотую табакерку.

Вдруг все затаили дыхание, так как заговорила императрица.

— Благодарю представителей столь многих благородных наций за те любезные слова, с которыми они ко мне обратились, — сказала она, — и с признательностью принимаю их лестные уверения, хотя и не по отношению к своей особе, а по отношению к моим великим предкам и моему благородному, храброму и благочестивому народу. Только, — добавила она с лёгкой улыбкой, — не знаю, согласятся ли сами нации с мнениями, выраженными здесь их представителями.

— Да, они согласятся, — воскликнул английский рыцарь громким и торжественным голосом.

Диккенс, поднявшийся с места и повторивший его слова, подошёл и встал около рыцаря.

— Меня очень радует такое подтверждение, — сказала императрица, милостиво кивнув головой. — Но под одеждой представителей большинства народностей я узнаю хорошо знакомых мне подданных русской короны, одного только рыцаря, представителя английского народа, я не могу узнать и как будто прежде никогда не видала. Впрочем, — добавила она, — великая княгиня, моя возлюбленная племянница, — императрица кивнула Екатерине Алексеевне, которая подошла к ней, — уже подготовила меня к тому, что в столь остроумно задуманном шествии я буду иметь удовольствие встретить новых гостей при моём дворе. Поэтому прошу её высочество назвать мне имя этого рыцаря, дабы я могла поблагодарить его.

В ответ на эти слова Диккенс поспешно выступил вперёд и, подведя английского рыцаря к самому трону, сказал с церемонной торжественностью:

— Разрешите мне, ваше величество, почтительнейше представить вам достопочтенного сэра Чарлза Генбэри Уильямса, который прислан сюда его королевским величеством моим всемилостивейшим государем для представительства Англии при дворе вашего величества. Ввиду того, что я отозван от исполнения своих обязанностей, которые долгое время преисполняли меня гордостью и счастьем быть при дворе вашего величества, но стали несовместимы с наступившей старостью и болезненностью, я прошу вас, ваше величество, принять мои отзывные грамоты, равно как разрешить сэру Чарлзу Генбэри Уильямсу вручить вам свои аккредитивы!

Он вынул из кармана письмо с большой печатью и подал его императрице. Уильямс достал из-под лат такое же письмо и, взяв его в руки, остался спокойно и без малейшего следа неуверенности или смущения стоять перед императрицей.

Елизавета Петровна встала. Безграничное изумление, отразившееся сначала на её лице, сменилось выражением гневного недовольства. Она стиснула губы, и грозные молнии сверкнули в её взгляде.

Но казалось, что Уильямс абсолютно не боится угроз царственной бури. Выражение его лица оставалось почтительным, но в то же время весёлым, уверенным и спокойным, словно это была заранее назначенная аудиенция перед её величеством по всем правилам этикета.

— Какая неожиданность! — воскликнула императрица дрожащим голосом, слегка задыхаясь от внутреннего волнения. — Даже больше, чем неожиданность... Могла ли я предположить, что в этом и заключается вся соль затеянной забавы?

Она бросила взгляд гневного упрёка на великую княгиню; но та, хотя и была несколько бледной, однако продолжала сидеть совершенно спокойно, словно ничего не случилось, тогда как Пётр Фёдорович с восхищением потирал руки.

Иван Иванович Шувалов вне себя от бешенства подошёл к императрице и, ударяя жезлом о пол сильнее, чем это было прилично в присутствии её величества, воскликнул:

— Это Бог знает что такое!.. Ваше величество, вы не можете принять таким образом посланника его великобританского величества... На балу... в маскарадном костюме...

— Прошу извинить, ваше величество, — вмешался Уильямс, бросив гордый взгляд на обер-камергера и почтительно поклонившись императрице. — Я стою перед всемилостивейшей повелительницей всея России, восседающей на троне и окружённой всеми высшими сановниками государства; я одет в рыцарский костюм моей родины, на моём щите блестят английские гербы. Не знаю, как мог бы представитель короля Великобритании и Ирландии более достойно появиться перед государыней, к которой он послан, и я уверен, — прибавил он, делая ударение на последующих словах, — что русская императрица не откажется принять представителя английского короля, украшенного цветами и гербами своей родины, раз он по поручению своего царственного повелителя просит о том, чтобы ему было разрешено передать свои верительные грамоты и высказать своё почтение и восхищение.

Уильямс сказал всё это с таким достоинством, с такой определённостью, его голос металлом разносился по залу, в котором робкие придворные едва осмеливались переводить дыхание, что Иван Иванович Шувалов побледнел и потупился; он чувствовал, что всякое дальнейшее слово станет оскорблением королевского величества, вызовом, брошенным всему английскому народу.

Императрица с некоторым замешательством взглянула на стоявших поблизости сановников. Но казалось, что твёрдость английского дипломата произвела на неё далеко не неблагоприятное впечатление; по крайней мере, гнева не было. Её взгляд встретился с взглядом графа Бестужева и обратился к нему с немым вопросом.

Великий канцлер торопливо подошёл к трону и, маскируя поклоном торжествующую улыбку, скользнувшую на его лице, произнёс:

— Сэр Уильямс преподнёс изрядный сюрпризец, ваше величество, тем не менее, — продолжал он шёпотом, слышным только императрице, — он представлен вам, ваше величество, полномочным посланником английского короля и с этого момента может требовать всех прерогатив, связанных с его положением. Кроме того, — снова вслух договорил он, — так как я хорошо знаю ваши чувства к высокому повелителю Великобритании, то я уверен, что представитель его королевского величества будет всегда желанным гостем при здешнем дворе, каким бы образом и в какой бы форме ни состоялось его представление.

Во время слов графа Бестужева взор императрицы был обращён на Уильямса, но тот не отвёл глаз и продолжал смотреть на императрицу с почтительным ожиданием.

Последние следы недовольства исчезли с лица государыни.

— Великий канцлер прав, — сказала она с милостивой улыбкой, кивая головой Уильямсу, — он знает мои чувства к могущественному и возлюбленному брату, английскому королю, вашему государю. Дайте мне свои грамоты, господа; я очень сожалею, что мистера Гью Диккенса отзывают от моего двора, но в то же время очень рада и благодарна его королевскому величеству за то, что он даёт своему прежнему послу такого достойного преемника.

Диккенс и Уильямс подошли к самым ступеням трона и, прикоснувшись губами к печати грамот, передали их императрице.

— Благодарю вас, ваше императорское величество, за милостивые слова, — сказал Уильямс. — Я обязан ответить что-либо на них, но, ещё не имея чести быть представленным вашему величеству, я только что сказал всё, что мог сказать представитель моей страны и короля, и высказал все пожелания и чувства, которые, как мне известно, таятся в груди моего державного повелителя и в то же время воодушевляют каждого английского гражданина.

Императрица встала и спустилась со ступеней трона. Затем, обращаясь к графу Бестужеву, она сказала:

— Возьмите эти письма, Алексей Петрович! Вы доложите мне о них в моём кабинете — здесь не место читать послания моего дорогого и уважаемого брата, английского короля. Ну, а теперь, — продолжала она, тогда как великий канцлер почтительно взял из её рук оба письма, — пусть наше празднество продолжается своим чередом; надеюсь, что все будут веселиться от души, чтобы мистер Гью Диккенс мог унести с собой приятное воспоминание о моём дворе и чтобы первое впечатление у сэра Генбэри Уильямса тоже было как можно лучше.

Насколько эта неожиданная сцена повергла вначале всех присутствующих в тревожное оцепенение, настолько же все оживились при её развязке.

Иван же Иванович Шувалов позабыл и дипломатический удар, который нанесло ему неожиданное появление нового английского посла у трона императрицы: в то время как Уильямс передавал свои верительные грамоты, его взгляд обнаружил у входных дверей Брокдорфа, кивнувшего ему с торжествующей улыбкой. Шувалов забыл обо всём, и его волнение было настолько сильным и явным, что оно непременно было бы замечено, если бы в тот момент все взгляды не были устремлены на императрицу и стоявших перед ней английских дипломатов.

Шувалов вздрогнул, когда императрица, слегка коснувшись его плеча, приказала ему отдать распоряжение музыкантам играть. Он подал знак жезлом, сейчас же по зале пронеслись плавные звуки оркестра, а танцоры приступили к новому менуэту.

— Благодарю вас за этот сюрприз, — сказала императрица, сердечно пожимая Екатерине Алексеевне руку, — неправда маскарада, равно как и правда, таившаяся под маской, доставили мне большое удовольствие. Примите же участие в танцах! Это внесёт ещё более оживления в веселье нашего общества.

Затем она обратилась к Уильямсу, который оставался поблизости от неё, словно ожидая, чтобы государыня заговорила с ним.

Екатерина Алексеевна, проходя, остановилась на миг около великого канцлера и тихо сказала ему:

— Я с удовольствием узнала, что существуют особы, держащиеся хорошего мнения о моём уме и ловкости. Надеюсь, что сегодняшний вечер не заставит их изменить это мнение.

— Ваше императорское высочество, — так же тихо ответил Бестужев, — вы доказали сегодня, что самое лучшее мнение значительно ниже действительности и что будущее перещеголяет самые блестящие надежды.

Екатерина Алексеевна прошла дальше; её гордый взгляд упал на Салтыкова, и она, кивнув ему ласково, громко сказала, чтобы все окружающие могли слышать её слова:

— Государыня довольна нашим маскарадным шествием, поэтому моей прямой обязанностью является наградить того, кто подвёл это шествие к трону.

Сказав это, она подала Салтыкову руку; тот взял её и, сияя от счастья, повёл великую княгиню в ряды танцующих пар.

— Моя супруга, кажется, забавляется танцами, — с грубым смехом сказал великий князь Льву Нарышкину, стоявшему около него, — последуем её примеру: ведь всё, что делает такая умная и достойная женщина, заслуживает подражания.

Он повернулся к фрейлинам, подал Ядвиге Бирон руку и повёл её к танцующим, где и занял место против великой княгини.

— Его величество король великобританский, — сказала императрица Уильямсу, с которым она стояла посередине почтительно расступившегося кружка придворных, — может считать себя счастливым в выборе своих послов. Кажется, — улыбаясь, продолжала она, — что английские дипломаты умеют пойти на приступ там, где не помогают хитрость и выдержка.

— Приступом, ваше величество, берут только неприятельскую позицию, — ответил Уильямс, — я же нахожусь на дружественной территории, и моё нетерпение, которое вы, ваше величество, изволили столь милостиво простить, проистекало только от пламенного желания поскорее на деле оправдать добрые отношения и чувства, питаемые Англией к России. Я хотел послужить не только моему государю, но и вам, ваше величество, — продолжал он, несколько понижая голос, — поэтому-то я и поставил всё на карту, чтобы как можно скорее оказаться полномочным представителем Англии при дворе вашего величества.

Императрица вопросительно посмотрела на него: тон его голоса и серьёзное выражение лица говорили о том, что в его фразе заключалось нечто большее, чем обыкновенная придворная любезность.

— Ваше величество, — продолжал Уильямс, — вы носите в гербе двуглавого орла подобно римским императорам. Поэтому вы могли бы по полному праву носить и их титул «Semper Augusta» — «Преумножающая государство»!

Императрица насторожилась. Затем лёгкая насмешливая улыбка скользнула по её губам, и она, пожимая плечами, ответила:

— Уж не собираетесь ли вы помочь мне подчинить татарского хана или даже вновь воздвигнуть крест на соборе святой Софии, осквернённом превращением его в мечеть?

— Грядущие времена, — сказал Уильямс, — быть может, выдвинут в этом направлении общие задачи для Англии и России, но в настоящем существуют другие области, где воспрянувшая Россия, сравнявшаяся со старейшими нациями Европы, и территориально могла бы ближе подойти к ним. Если вы, ваше величество, примкнёте к прочному союзу Англии и императрицы Марии-Терезии, то из военной добычи могут быть выделены определённые области, ныне составляющие владения наших общих врагов.

Императрица пытливо посмотрела на него.

— Я знаю только одного врага, которому я никогда не делала ничего дурного, но который неустанно оскорбляет меня и старается сделать мне врага даже из моего наследника, — сказала она резким тоном. — Этот враг — прусский король, — сурово продолжала государыня, тогда как её лицо исказило выражение мрачной ненависти, — другого врага я в Европе не знаю.

— Ну, так вот, ваше величество, — ответил Уильямс, — разве этот враг не является в то же время злейшим врагом императрицы Марии-Терезии, разве прусский король не поразил её в самое сердце? И если императрице Марии-Терезии в союзе с вами, ваше величество, и моим государем удастся разбить своего врага наголову, то разве она не пожелает ограничить его могущество, отняв маркграфство Бранденбургское? Эти области, в которых он называется королём, не нужны Германской империи. Поэтому очевидно, что они, естественно, отпадут к России, которая таким образом станет госпожой над Балтийским морем и в союзе с Англией будет в состоянии открыть непосредственный торговый путь с Запада на Восток, по которому в Европу потекут неисчислимые азиатские богатства. Если же вам, ваше величество, удастся распространить своё владычество за Кёнигсберг, то ваш собственный народ и Европа назовут вас, великую государыню, заслуженным титулом «Semper Augusta».

Несмотря на густой слой белил, лицо императрицы залилось ярким румянцем.

— Ваши слова являются, вероятно, продолжением поэтического обмана этого маскарадного шествия, — спросила она, — а не мыслями серьёзного государственного человека, которого я теперь вижу перед собой?

— Это мысли государственного человека, уверяю, — ответил Уильямс, положив руку на сердце. — То, что я имел честь только что высказать вам, ваше величество, является мыслью, желанием, планом моего государя и его правительства, и у меня имеется полномочие завести об этом переговоры для того, чтобы заложить прочный фундамент проведению этого плана в жизнь. А окончательное исполнение задуманного зависит только от военного счастья русского, английского и австрийского оружия.

— Если это когда-нибудь осуществится, то я буду считать исполненной задачу всей моей жизни, — ответила она. — Ещё раз благодарю вас за то, что вы почти насильно проложили себе дорогу к моему трону! — прибавила она с милостивой улыбкой.

Танцы кончились.

Елизавета Петровна знаком подозвала к себе графа Бестужева и сказала ему:

— Вы уже давно ничего не говорили мне о переговорах относительно союза с Англией, хотя я и выражала желание, чтобы они были ускорены.

Тонкая улыбка дрогнула на лице великого канцлера, но он, постаравшись принять выражение сознающей свою вину подавленности, сказал:

— Прошу вас, ваше величество, простить меня! Ведь вам известно, как долго меня в делах связывала болезнь, привязавшаяся ко мне на закате моих дней.

— Надеюсь, — ответила императрица, — что теперь вы набрались сил, так что вам можно будет сейчас же возобновить с английским посланником эти переговоры и в ближайшие дни сделать мне доклад об их исходе.

Она кивнула головой Уильямсу, и тот отошёл вместе с великим канцлером в сторону. Затем Елизавета Петровна знаком подозвала майора Бекетова и принялась обходить зал, опираясь, словно в величественной усталости, на его руку.

Брокдорф протискался сквозь густые толпы к обер-камергеру Шувалову, тот случайно подошёл к нему, опустив глаза, чтобы скрыть беспокойность и нетерпение.

— Всё сделано, — сказал Брокдорф, низко кланяясь обер-камергеру, — Анна Евреинова ожидает вас, ваше высокопревосходительство, в доме сестёр Рейфенштейн. Как только празднество кончится, я буду иметь честь отвезти туда вас, ваше высокопревосходительство.

— И никто ничего не заметил, никто не знает, где она? — спросил Шувалов.

— Сам чёрт не откроет её местопребывания, — ответил Брокдорф.

— Хорошо, — сказал Шувалов, — награда будет достойна услуги!

Он отвернулся и, пошатываясь, последовал за императрицей. Последняя, обходя зал, всё крепче опиралась на руку Бекетова. Она неоднократно поворачивалась к нему и, окидывая взглядом его сильную, стройную фигуру и с восхищением отмечая нежную, юношескую свежесть лица, вспыхивала пылким румянцем.

Но вот она вернулась обратно к трону и сказала:

— Я устала и хочу уйти к себе. Но пусть всеобщее веселье не нарушается; пусть продолжают танцевать: мои племянница и племянник заменят меня перед гостями. Иван Иванович поможет им, а майор Бекетов отведёт меня в мои апартаменты.

Императрица поклонилась и, продолжая опираться на руку юного майора, вышла из зала, сопровождаемая до дверей великокняжеской четой и всеми сановниками и придворными дамами.

Бал продолжался. Но едва государыня покинула зал, как Шувалов тоже под каким-то благовидным предлогом отправился в один из боковых покоев, а за ним следом пошёл и Брокдорф. В одной из соседних комнат обер-камергер встретил княгиню Гагарину и, пожимая ей руку, сказал:

— Очень благодарен вам, княгиня; ваш посев действительно взошёл, и, как мне кажется, вашим, а также и моим желаниям теперь не стоит на пути никакого препятствия.

— Не была ли я права, говоря, что старые друзья должны взаимно поддерживать друг друга? — ответила княгиня.

Шувалов пошёл дальше, а в некотором расстоянии за ним следовал Брокдорф.

— Условие выполнено, — сказал он, окидывая горящим взором молодую женщину.

— Нужно ждать, — ответила она, — неприлично и неделикатно напоминать о награде тотчас же после оказания услуги.

Княгиня покинула Брокдорфа, и он с разочарованной миной проследовал в следующую комнату, где его уже ожидал Шувалов; и они тотчас же оставили парадные залы.

Императрица, всё ещё опираясь на руку майора Бекетова, прошла по внутреннему коридору в свои комнаты. На пороге туалетной комнаты её встретила верная камер-фрау Анна Семёновна и с удивлением взглянула на молодого человека, которого она ещё никогда не видала и который, казалось, был пришит к императрице.

— Ваше величество! Вы покинули бал? — спросила Анна Семёновна со свойственной преданным слугам развязностью. — Вы остались чем-нибудь недовольны?..

— Нет, я осталась всем довольна, Анна, — ответила Елизавета Петровна, — довольна больше обыкновенного, так как повсюду встречала только хорошее и радостное. Но я устала и решила удалиться от шумного общества. Прикажи подать мне сюда мой ужин, и пусть подадут токайское вино, которое прислано мне в подарок венгерской королевой.

Бекетов почтительно отступил назад, предполагая, что слова государыни сказаны ему на прощанье.

— Два прибора, Анна! — приказала императрица. — Майор будет ужинать со мною.

Анна Семёновна поспешно скрылась.

Елизавета Петровна снова взяла под руку молодого человека и повела его, оглушённого этой милостью, в свой кабинет. Здесь она сбросила плащ и один момент стояла погруженная в созерцание Бекетова, который в смущении потупил взор и при ярком свете казался как бы ожившей статуей.

— Мне неизвестно ваше имя, — сказала императрица глуховатым голосом, — я возвела кадета Бекетова в майоры, но для друга императрицы одной фамилии недостаточно.

— Меня зовут Никита Афанасьевич, ваше величество, — ответил молодой человек, робко встречая призывный взор императрицы.

— Никита Афанасьевич, — сказала императрица, — ты достоин того князя, древний костюм которого одет на тебе, но Хорев, брат могущественного Кия, наверное, обладал большим количеством драгоценностей, чем ты сейчас. — Она открыла один из ящиков туалетного стола, где лежали драгоценности, и вынула оттуда старинную цепь, украшенную изумрудами. Затем, надевая её на шею Бекетова, она сказала: — Вот, возьми эту цепь, и пусть она отныне привяжет тебя ко мне. Изумруды и бриллианты будут украшать эфес твоей шпаги, и твоё счастье будет так же чисто, как чист их блеск.

Трепещущими руками Бекетов взял драгоценности и залюбовался ими как ребёнок.

— Неужели у тебя, Никита Афанасьевич, нет слова благодарности для твоей императрицы, для твоего друга?

Бекетов бросился перед нею на колени, смотря на неё точно благодарно. Елизавета могла слышать громкие удары его сердца; она сжала его руки, и их взоры впились друг в друга; затем она нагнулась к Бекетову, и её горячие, трепещущие уста нашли его и обожгли.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

В Холмогорах тихо и однообразно протекали день за днём: Иоанн Антонович продолжал свои военные упражнения, занимался муштровкой солдат и фехтованием с Потёмкиным. Но, по-видимому, он всё больше и больше находил удовольствия в беседах с отцом Филаретом, так как часто и подолгу засиживался у монаха в комнате; майор Варягин, проходя через двор, видел сквозь решётку окна, как в ярко освещённой комнате сидел узник и с напряжённым вниманием слушал рассказы монаха.

Даже встречи с Надей, составлявшие прежде величайшее счастье для Иоанна Антоновича, не доставляли ему теперь такого удовольствия, как беседы с монахом. Когда же он оставался наедине с девушкой, то на его обычно весёлом лице появлялось почти испуганное выражение, как будто он боялся, что какое-то страшное слово может нечаянно сорваться с его губ. Тем не менее его нежность к девушке не только не уменьшилась, но, напротив, как будто даже возросла, стала взрослее, и, оставаясь с нею наедине, он нередко брал её за руку и долго смотрел глубоким, печальным взором ей в глаза, причём на лице у него появлялось какое-то странное выражение, от которого та невольно потупляла свой взор. Его грудь при этом тяжело вздымалась, и было видно — есть у него что-то на сердце, чего не мог сказать, и в то же время для обычной болтовни он видимо был слишком сильно взволнован. Однажды он вдруг задал ей вопрос:

— Скажи, Надежда, что было бы, если бы нам пришлось расстаться на долгое время? Забыла бы ты меня или осталась верна?

Девушка посмотрела на него удивлённо: возможность разлуки никогда не приходила ей в голову.

— Зачем нам разлучаться? — спросила она. — Ты же хорошо знаешь, что отец позволил мне видеться с тобою и не возьмёт своего разрешения обратно, пока ты будешь смирно вести себя.

Для девушки авторитет отца представлял собой весь мир, в котором заключалось всё дурное и хорошее.

Но Иоанн Антонович мрачно взглянул на неё и возразил:

— Меня уже раз оторвали от родителей и сестёр, и никто не пришёл мне на помощь, так почему же эти злые разбойники, на которых, по-видимому, нет никакой управы, не могут разлучить меня и с тобою?

— Но, друг мой, — ответила она, — разве нет моего отца и солдат, которые могли бы защитить тебя?

Иоанн Антонович нежно поцеловал руку девушки и промолвил:

— А разве твоего отца не могут разлучить со мною? Разве не могут дать ему другое назначение и прислать сюда нового тюремщика?

— Новое назначение? Моему отцу? — со страхом спросила девушка. — Но как же это может быть?

— По приказу императрицы, — ответил Иоанн Антонович.

— Но ведь императрица добра, она помазанница Божия, как может она сделать что-либо злое?

— Ты права, императрица добра, это говорит и отец Филарет, — сказал Иоанн Антонович. — Императорская власть действительно заступает на земле власть Бога, чтобы награждать добродетель и наказывать порок, но даже Сам Бог попускает иногда злу брать верх над добром, чтобы наказывать людей. Ответь же мне, Надежда: если Бог захочет испытать нас и разлучит меня с тобою, останешься ли ты мне верна, будешь ли помнить обо мне и молить Бога, разлучившего нас, чтобы Он снова соединил нас?

Девушка на него долго-долго посмотрела и ответила наконец с оттенком особой нежности:

— Я не могу представить себе жизнь без тебя и не знаю, как я могу жить без тебя; если мы когда-нибудь будем разлучены, то у меня не будет никакой другой мысли, как только снова свидеться с тобою. Я только об одном и буду молить Бога, чтобы Он снова соединил нас с тобою, и, уверена, Бог услышит мою мольбу.

Радость, огромная, вспыхнула в глазах у Иоанна Антоновича, он порывисто притянул к себе девушку и покрыл её поцелуями. Надежда, затрепетав, постаралась освободиться от него и отошла в сторону. В её стыдливом румянце и пугливых, недоумевающих взорах смутно проглядывала женщина.

— Благодарю тебя, Надежда, — воскликнул узник, весь сияя от счастья. — Твои слова возвращают мне покой и дадут мне возможность терпеливо снести разлуку с тобой, если только когда-нибудь наступит этот роковой час. Но ты, кажется, сердишься на меня? — спросил он, беря её за руку и стараясь снова привлечь к себе. — Ты смотришь на меня с упрёком?

— Ты такой бурный, — ответила она, и её щёки снова вспыхнули густым румянцем.

— Я больше не буду, — сказал Иоанн Антонович. — Раз ты никогда не забудешь меня, раз ты останешься мне верна, тогда всё хорошо, тогда я всё-таки счастлив и буду знать, что Бог всегда бодрствует над нами, если даже временно Он и разлучит нас.

Внезапно послышались шаги отца Филарета. Иоанн Антонович выпустил из объятий девушку, и та в одну минуту исчезла из комнаты.

С этого дня царственный юноша стал казаться вполне довольным своею судьбою и в то же время с полной готовностью подчинялся всем распоряжениям. Однако он как будто стал избегать оставаться наедине с девушкой, которая, в свою очередь, казалась всегда как бы чем-то смущённой в его обществе. Сама с собой наедине она старалась отгонять от себя мысль о возможности разлуки, но мысль эта стала истинным несчастьем для Надежды.

Отец Филарет дважды выезжал в соседний монастырь, ссылаясь на желание помолиться в его соборе.

При вторичном возвращении он привёз с собою в санях два кувшина можжевеловой настойки, которую, по его словам, великолепно приготовляли монахи. Он с набожным видом пронёс эти кувшины в свою комнату и обещал майору угостить его настойкой во время ужина. В течение некоторого времени он был в комнате узника, пока туда не пришёл майор Варягин и не позвал его ужинать. Уходя, он запер дверь в комнату Иоанна Антоновича на ключ и взял ключ с собою, чтобы быть спокойным за судьбу узника во время трапезы.

Надежда и Потёмкин, по обыкновению, сидели молча, погруженные каждый в свои думы.

Отец Филарет почти один вёл разговор... Если и в обычное-то время он как никто другой умел занять слушателей, то сегодня он, казалось, превзошёл самого себя, и какая-то почти лихорадочная, нервная весёлость озаряла его обыкновенно серьёзные черты. Он был неистощим в весёлых шутках и каждый раз умел находить подходящий случаю тост, так что в конце концов даже майор развеселился и начал рассказывать анекдоты из давно прошедших времён, когда он в качестве молодого офицера служил в Петербурге, в царствование Великого Петра и Екатерины.

Тогда отец Филарет, весело посматривая на расходившегося майора, произнёс:

— А теперь я хочу предложить ещё один тост; им, собственно, все всегда начинают, но я нарочно сохранил его к концу: предлагаю выпить за здоровье императрицы Елизаветы Петровны.

Майор точно на пружине подскочил, но встать на ноги и выпрямиться ему не вполне удалось, и он только сказал:

— Да сохранят её Господь Бог и все святые!

— Стой, — воскликнул отец Филарет, — для тоста за императрицу я принесу вам сейчас можжевеловую настойку моих монахов, у меня припасены для вас два кувшина, которые вы и должны осушить в честь государыни, я же удовольствуюсь тем, что посмотрю, какое превосходное действие произведёт на вас изобретение моих благочестивых братьев.

— А, это очень хорошо с вашей стороны, — воскликнул майор Варягин, — я уже думал, что мне никогда не придётся попробовать этого напитка, о котором вы столько раз рассказывали мне, но, оказывается, вы не забыли и обо мне.

— Давать приятнее, чем получать, — ответил отец Филарет. — Так, по крайней мере, учит нас Церковь, а для благочестивого сердца угощать таким напитком доброго приятеля гораздо приятнее, чем пить его самому.

Он вышел и через минуту возвратился обратно в комнату с двумя кувшинами. Осторожно откупорив, он наполнил стакан майора золотисто-жёлтой жидкостью, от которой по всей комнате распространился тонкий запах хвои. Затем он снова заткнул пробкой кувшин и налил себе и Потёмкину по стакану обыкновенной водки.

Майор в восхищении поднёс стакан к носу и вдыхал в себя аромат.

— За здоровье императрицы, — воскликнул он и, поднеся стакан ко рту, медленно и торжественно опорожнил его. — Ваши благочестивые братья, — сказал он, проглотив последнюю каплю, — понимают, как следует ублажать греховную плоть, не хуже, чем читать наставления о спасении души.

Надежда с некоторых пор стала вставать из-за стола сейчас же по окончании ужина и уходила к себе в комнату, откуда затем вместе с майором и остальными лицами отправлялась к узнику.

Потёмкин выпил только при произнесении тоста за императрицу и затем снова сидел молча, не принимая никакого участия в весёлом разговоре майора с отцом Филаретом.

— Ну что, — сказал монах, бросая проницательный взгляд на раскрасневшееся лицо майора, — разве не прав я был, расхваливая любимый напиток моих братьев-монахов и предоставляя оба кувшина в ваше единоличное пользование?

Майор снова сел в своё кресло и, склонив голову на спинку, проговорил несколько заплетающимся языком:

— Нет, нет, так нельзя! Вы должны хоть стакан выпить со мною, тем более что, мне кажется, мы в качестве верноподданных должны выпить теперь за здоровье великого князя, которому суждено после смерти государыни императрицы надеть на себя корону и царствовать над нашими детьми.

Он протянул руку за кувшином, который возбуждал его одобрение, но рука, по-видимому, плохо повиновалась ему.

Монах быстро помог ему достать кувшин и наполнил его стакан, между тем как в стаканы для себя и Потёмкина опять налил водки.

Майор хотел было подняться, но снова принуждён был сесть и заплетающимся языком проговорил:

— За здоровье его императорского высочества великого князя и его высокорожденной супруги Екатерины Алексеевны!

Быстрая молния сверкнула в глазах Потёмкина, и его щёки покрылись густым румянцем, когда он чокался с майором.

Отец Филарет торжественно произнёс:

— Да осуществятся все надежды, которые питаю я, как верный сын Церкви и России, и которые возлагаются мной на тех, кому по праву будет принадлежать корона после смерти государыни Елизаветы Петровны.

Потёмкин прижал руку к сердцу; все трое выпили, причём в душе каждого в это время шевелились разнородные чувства, а в уме бродили разнородные мысли.

Майор хотел поставить на стол свой стакан, но тот выпал из его ослабевшей руки, а сам он окончательно охмелел и, бормоча бессвязные слова, закрыл глаза и опустил на грудь голову.

— Он хватил немного через край, — сказал отец Филарет с выражением добродушного соболезнования, хотя в голосе у него тем не менее чувствовалось какое-то беспокойство. — Оставим его здесь и пойдём к узнику; я обещал ему маленькое, невинное развлечение, в исполнении которого ты должен помочь мне, Григорий. Майор хорошо сделал, что уснул, так как иначе он, пожалуй, воспротивился бы тому, что я хочу разрешить молодому человеку.

Он взял со стола ключ от комнаты узника и, бросив последний взгляд на окончательно опьяневшего старого воина, направился к комнате Иоанна Антоновича, сопровождаемый тоже захмелевшим Потёмкиным, который тихо бормотал про себя:

— Пусть осуществятся надежды на будущее царствование!.. Пётр и Екатерина!..

Глава вторая

Иоанн Антонович сидел, задумавшись, у стола, на котором стоял почти нетронутый ужин. Внезапно отворилась дверь, и в комнату вошёл отец Филарет в сопровождении Потёмкина. Узник почти с испугом взглянул на монаха и, казалось, будто молча задавал ему вопрос.

— Мужайся, сын мой, — произнёс отец Филарет, тихо прикрывая за собою дверь. — Сегодня я могу исполнить ту просьбу, с которой ты уже давно обращался ко мне. Может быть, с моей стороны смело и неразумно, но я вполне понимаю твоё страстное желание посмотреть на звёзды и небо на воле, и сегодня представляется удобный случай исполнить твоё желание.

Он украдкой кивнул головой на Потёмкина, который, будучи погружен в свои думы, не принимал никакого участия в разговоре.

— Значит, майор позволил сделать мне небольшую прогулку? — спросил Иоанн Антонович.

— Нет, он этого не позволял, да и не позволил бы, так как побоялся бы взять на себя подобную ответственность, но он заснул и, вероятно, проснётся не раньше, как через час, и, таким образом, мы имеем возможность совершить маленькую прогулку, о которой он даже не сможет догадаться. Тем более, — продолжал монах, — что мы не останемся слишком долго на открытом воздухе.

— Но как же мы можем проникнуть за ворота? — спросил Иоанн Антонович.

— Очень просто, — возразил отец Филарет. — Твой друг Григорий Александрович поменяется с тобою платьем, и ты в одежде послушника беспрепятственно покинешь двор.

При этих словах Потёмкин подошёл к отцу Филарету и сказал:

— Подумайте-ка, батюшка, что вы хотите делать? Неужели вы забыли, кто он?

— Это бедный узник, — ответил отец Филарет, — которого мне поручила императрица, чтобы создать из него более мягкого и податливого человека. Императрица облекла меня неограниченными полномочиями, и, если я дам ему возможность хотя бы одну минуту подышать свободой, я знаю, он после этого станет ещё мягче и добрее.

— А если он убежит? — задал вопрос Потёмкин. — Неужели вы не осознаете, какую берёте на себя ответственность?

— Если он убежит? — сказал отец Филарет, пожимая плечами. — Разве мои руки недостаточно сильны, чтобы удержать любого беглеца?

При этих словах он выпрямился во весь свой могучий рост.

— Это, положим, правда, — согласился Потёмкин. — Но если ваша прогулка станет известна всем, то ведь нас ожидает более строгое наказание, чем его...

— Ты забываешь, — строго возразил отец Филарет, — что я имею полномочие от императрицы делать с этим юношей всё, что мне заблагорассудится.

Потёмкин потупился; кровь ударила ему в голову; он вспомнил мысль, мелькнувшую у него во время разговора со стариком Полозковым. Неужели отцу Филарету пришло на ум нечто подобное? Неужели он прислан сюда, чтобы осуществить эту идею, и она должна быть приведена в исполнение за стенами здешней тюрьмы?

Послушник содрогнулся и бросил взор невольного сожаления на узника, стоявшего пред ним с бледным лицом и напряжённым взглядом, устремлённым на отца Филарета.

— Ну, хорошо, — произнёс Потёмкин, — если вы приказываете, то вот вам моя одежда, но я уклоняюсь от всякой ответственности за те последствия, какие может повлечь за собою ваша прогулка.

— Там, где действует монах и священник, — возразил отец Филарет, гордо выпрямив стан, — никакая ответственность не может пасть на послушника. Обменяйтесь скорее платьем, ведь мы должны вернуться прежде, чем майор успеет выспаться после своего лёгкого хмеля!

Потёмкин скинул с себя рясу. Дрожа и потупив взволнованный взгляд, подал ему царственный узник свой опушённый мехом кафтан и закутался в монашеское одеяние, покрыв голову меховою шапкой Потёмкина. Тот, сев на стул у стола, облокотился на него, подпирая лоб руками, чтобы караульный, проходя мимо окна, принял его за Иоанна Антоновича.

Отец Филарет повёл царственного юношу к дверям и, обернувшись напоследок назад, сказал ему с торжественной миной:

— Хорошенько всмотрись в этого юношу, который остаётся тут на твоём месте! Твёрдо запомни его имя и черты. Благодарность — первая добродетель христианина и государя: пускай воспоминание бедного узника никогда не изменит императору.

Он поспешно вывел его вон; огромный ключ скрипнул в замке, а потом исчез в широком кармане монаха. Беглецы пересекли двор; отец Филарет сказал пароль, и стража отворила наружные ворота.

В эту минуту к ним приблизился старик Полозков, совершавший свой проверочный обход; в руках у него был фонарь, который он приподнял, чтобы осветить людей пред отворенными в такой неурочный час дверьми.

— Это я, Вячеслав Михайлович, — сказал монах, — мне захотелось пройтись по полю с моим юным братом Григорием, вашим приятелем, и подышать свежим воздухом ради подкрепления сил.

Унтер-офицер как будто удивился, что послушник не сказал ему при этом ни одного приветливого слова. Он поднял свой фонарь ещё немного выше; в этот же момент сквозной ветер, ворвавшийся в отворенную дверь, слегка отогнул высокий воротник монашеской рясы, в которую был закутан Иоанн Антонович. Тихий возглас изумления и испуга вырвался из уст старого солдата, он сделал шаг вперёд и протянул руку, точно собираясь положить её на плечо молодого послушника, но тотчас подался назад, почтительно скрестил руки и вымолвил с глубоким волнением:

— Господь Бог и святые угодники Его да благословят исход ваш, почтенный отче, и да сопутствуют Они вам с вашим юным братом! Не забывайте на всех путях ваших и в ваших праведных молитвах меня, старика!

— Подай ему руку, Григорий, — сказал своему спутнику отец Филарет, — и всегда помни этого старого верного слугу императора Петра Великого.

Иоанн Антонович снова закутался в высоко поднятый воротник рясы, а затем протянул старому солдату руку, которую тот схватил, дрожа, с низким почтительным поклоном. Потом отец Филарет благословил его и вывел за руку своего спутника за ворота, которые скрипя захлопнулись за ними.

— Ну, теперь живее! — стал торопить монах, когда они увидали пред собою открытую снежную равнину. — Пойдём проворней! Ведь каждый миг стоит теперь нескольких дней. Прежде чем тюремщики заметят твоё отсутствие, мы должны быть далеко, чтобы они не могли догнать нас.

Поспешно шагая, он увлекал за собою ошеломлённого юношу. Они обогнули каменную ограду тюремного двора, потом повернули в сторону от города, идя прямо через поле, пока упёрлись, наконец, в высокий, запорошенный толстым слоем снега садовый забор одного из крайних домов Холмогор, погруженных уже в глубокий, непробудный сон. В тени этого забора притаились набитые сеном сани, запряжённые тройкой сильных лошадей, покрытых меховыми попонами; ямщик в тёплом полушубке держал их под уздцы. В санях лежали две медвежьи шубы. Отец Филарет, по-видимому знавший ямщика, закутал в одну из них озябшего узника, а другую надел сам. Оба они сели в сани. Ямщик вскочил на козлы и, не дожидаясь приказа, тронул вожжами тройку. Ретивые кони взвились и помчались стрелой мимо города по сверкающей снежной равнине в тёмную даль под покровом зимней ночи.

Глава третья

Отец Филарет и узник исчезли из тюремной камеры... Потёмкин сначала безмолвно смотрел им вслед, словно остолбенев от изумления. Последние, так торжественно произнесённые слова монаха потрясли его своей неожиданностью, и ему понадобилось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и уяснить себе их, потому что его ум был занят за минуту пред тем совсем иными предметами. Скрип ключа, повёрнутого в замке снаружи, заставил молодого послушника содрогнуться, он почувствовал тот невольный, инстинктивный трепет, который охватывает привыкшего к свободе человека, когда между ним и вольным светом воздвигается непреодолимая преграда.

Потёмкин старался отдать себе отчёт в своём теперешнем положении. Он был заперт, лишён возможности действовать, тогда как отец Филарет находился за стенами тюрьмы, а вместе с монахом очутился на свободе и узник, относительно личности которого у Потёмкина не было сомнения, благодаря уже одному разительному сходству с Петром Великим, подмеченному и стариком Полозковым.

Одну минуту Потёмкин думал, что отец Филарет, служа правительству, намеревался, пожалуй, навеки устранить опасность, грозившую спокойствию России в лице этого царственного узника. Но теперь ему стала ясна нелепость подобной мысли, равно как и того предположения, что этот умный чернец согласился бы сделаться орудием такого злодейства. Если бы отец Филарет обладал честолюбием, то мог бы достичь более высоких целей. Всякое сомнение, остававшееся ещё у Потёмкина, рассеялось при воспоминании о гневе и ненависти, какие обнаруживал отец Филарет каждый раз в откровенных разговорах о великом князе, который, по его словам, очень мало соблюдал русские обычаи и явно показывал, что только для виду исповедует православную веру. Отец Филарет совершенно подчинил своему господству душу Иоанна Антоновича, и если бы ему удалось поднять недовольных в стране и возвести низложенного государя снова на престол, то он сделался бы его главным советником и фаворитом.

Потёмкин вскочил и с сильным сердцебиением, с кипящей головой принялся ходить взад и вперёд по камере; положение, в которое он попал, тревожило и угнетало его. Если бы план, по его твёрдому убеждению всё-таки задуманный отцом Филаретом, увенчался успехом, то, конечно, он, как соучастник побега государя, не остался бы без вознаграждения. Но пока он находился в железных руках майора Варягина, а тот должен был понести на себе всю ответственность за побег заключённого... Мысли юноши блуждали в этом запутанном лабиринте, и он в изнеможении снова опустился на стул, не будучи в силах решиться на что-нибудь.

Вдруг, словно откровение, пред ним предстал образ великой княгини. Если эта смелая выходка удастся, как удалось пред тем водворить Иоанна Антоновича из императорской колыбели в тюрьму, то Пётр Фёдорович будет бесповоротно устранён и царский венец уже никогда не украсит чела великой княгини; та, которой, точно по волшебству, принадлежали все чувства и помыслы Потёмкина, будет принуждена тайком покинуть страну или обречена томиться в заточении, а все упоительные мечты, жившие хотя в виде смутных видений в его сердце, разлетятся прахом. Эта мысль мучительно стучала в висках, точно голова Потёмкина была готова лопнуть от напора крови.

— Нет, нет! — порывисто вскакивая, воскликнул он. — Екатерина должна стать императрицей... Над её челом сияет звезда... Всё для Екатерины!

Потёмкин бросился к дверям и начал неистово стучать кулаками, до боли в руках. Но всё было тихо, и он чувствовал бесполезность собственных усилий. Но тем больше разгорался его гнев. Он громко призывал майора Варягина и старика Полозкова; наконец, из его горла стали вырываться лишь хриплые, нечленораздельные крики. Он дёргал железные прутья оконной решётки, исцарапал в кровь себе пальцы. Однако никто не приходил, и Потёмкин, доведённый до отчаяния и крайнего изнеможения от такого чудовищного напряжения сил, снова опустился на стул.

Он попытался сосредоточиться для спокойного размышления, но это размышление только увеличивало его отчаяние, так как он хорошо понял теперь, что всё его неистовство и крик припишут просто припадку бешенства у заключённого и не обратят на них внимания. Даже если бы майор проспался уже с похмелья, то ему, конечно, доложили бы, что оба монаха вышли пройтись за оградой дома, и, наверно, он стал бы дожидаться возвращения отца Филарета, чтобы войти вместе с ним в тюремную камеру. Следовало найти средство дать о себе знать. В комнате ничего не было, чем бы можно пробить оконное стекло и крикнуть людям, находившимся во дворе.

Наконец Потёмкин вскочил; его отчаянно работавший мозг, казалось, нашёл желанный выход. На столе лежал молитвенник заключённого. Он вырвал оттуда несколько листов, свернул их в виде трубки, зажёг один конец от свечи и вдвинул этот факел в промежуток между решёткой и стеклом. Средство оказалось действенным — одно стекло лопнуло от жара. Потёмкин стал просовывать свои бумажные факелы всё дальше, и вскоре обломки стекла со звоном полетели на подоконник. Тогда изобретательный узник, прижавшись к решётке, стал кричать во двор, повторяя одни и те же слова:

— Разбудите майора Варягина!.. Разбудите майора Варягина!.. Заключённый бежал... Разбудите майора!.. Дело идёт о его жизни!

Караульный, прохаживавшийся взад и вперёд по двору, услыхал эти слова, но сначала не обратил на них внимания, потому что привык к вспышкам узника. Наконец солдат стал вникать в смысл выкрикиваемых слов. Правда, он не мог уяснить себе хорошенько их значения, но эти возгласы, беспрерывно нёсшиеся из камеры, заставили его вызвать Полозкова и сообщить ему, что заключённый бушует более неистово, чем обыкновенно, а голос его явственно доносился из окон.

Полозков сидел у себя в комнате и молился. Он с опущенным взором выслушал доклад рядового, потом вышел с ним во двор и ясно расслышал нёсшиеся из окон крики Потёмкина.

— Бедный узник опять забушевал, — заметил старый служака, — не стоит понапрасну беспокоить из-за этого майора, которому и так надоел вечный гвалт.

— Послушайте, однако, — возразил караульный, — ведь он кричит изнутри, что узник бежал.

— Бежал? — подхватил Полозков. — Что за чепуха! Как было ему бежать из камеры? И кто мог очутиться там вместо него? Есть сумасшедшие, которые принимают себя за других лиц. Пожалуй, здесь вышло то же самое. Несчастный юноша! Его ум, должно быть, совсем помутился!

Он повернулся и хотел идти обратно к себе в комнату в боковом флигеле, но тут распахнулась дверь, откуда вышла Надежда.

— Что это значит? — спросила она. — Что случилось с Ваней? Я слышу, что он буйствует. Двери заперты... отец спит, но ключа при нём нет, против всякого обыкновения.

— Разбудите майора Варягина!.. — раздавалось из окна.

— Вы слышите? — сказал Полозков. — У несчастного обычный припадок... Он всегда успокаивается спустя некоторое время... Не надо мешать ему и раздражать его ещё больше.

— Нет! — воскликнула Надежда. — Это не голос Вани, это, — продолжала она, прислушиваясь, — кричит послушник Григорий. Боже мой! Боже мой, что случилось? Где Ваня? Что с ним?..

— Да, да, — подтвердил караульный, — мне тоже всё казалось, будто это голос послушника.

Надежда подошла к самому окну.

— Стекло разбито, — воскликнула она и, приложив губы к отверстию, спросила: — Вы ли это, отец Григорий?.. Что вы там делаете?.. Где Ваня?

— Бежал, — пронзительно крикнул Потёмкин, — бежал с отцом Филаретом! Позови своего отца, Надежда! Дело идёт о его жизни.

— О, Господи, Господи! — завопила испуганная девушка. — Что же сделали с Ваней? Пойдём к нам, — обратилась она к Полозкову, — попробуй разбудить отца: я не могла его добудиться.

— Нельзя дольше мешкать, — пробормотал про себя старый служака, — беглецы ускакали уже порядочно далеко!..

Он последовал за Надеждой, которая с тревожной поспешностью вбежала вперёд него в столовую, между тем как двор постепенно наполнялся солдатами, высыпавшими из казармы, чтобы узнать о причине необычного шума.

Майор Варягин по-прежнему сидел на своём стуле; его глаза были закрыты, лицо бледно, губы синеваты. Он казался погруженным в крепкий сон.

— Смотрите, смотрите, — воскликнула Надежда, — я ещё никогда не видала батюшку таким! Он не слышит того, что ему говорят... Его невозможно добудиться.

Из кухни подоспела старая служанка. Многие солдаты пришли в комнату вслед за стариком Полозковым, тогда как Потёмкин не переставал громко кричать из окна тюремной камеры.

— Его опоили зельем! — крикнула старуха-кухарка, обхватив майора обеими руками и с ужасом заглядывая в его помертвелое лицо.

Наконец, один из солдат посоветовал растереть ему снегом спину, так как это средство отлично помогает при обмирании.

Надежду вывели из столовой, с майора сняли мундир, и сильные солдатские руки принялись растирать обмершему спину принесённым со двора снегом.

Действительно, спустя некоторое время Варягин начал вздрагивать всем телом; потом он вытянулся, точно пробуждаясь от крепкого сна, поднёс руки ко лбу и медленно открыл глаза. Немного собравшись с силами, он повернулся на бок; его взоры с удивлением блуждали кругом при виде солдат, обступивших его; впрочем, при первом его движении они почтительно подались назад.

— Что тут происходит?.. Что это значит? — воскликнул майор, медленно выпрямляясь и ещё раз ощупывая руками лоб, точно ему хотелось отогнать мучительную боль или тягостное отупение. — Что вы делаете со мною? Куда девался отец Филарет?

— Простите, ваше высокоблагородие, — ответил ему Полозков, — из тюрьмы чей-то громкий голос кричит, будто заключённый бежал, и, кажется, это голос молодого послушника Григория.

— Бежал... узник бежал?.. — воскликнул майор, вскакивая точно на пружине. — Как это может быть? — Он поспешил ещё колеблющимися шагами к обеденному столу и начал искать ключ у своего прибора, куда обыкновенно клал его. — Что... что же это такое? — воскликнул бедняга. — Ключ исчез?.. Это — предательство... Что тут творится? Это могло произойти только с помощью адского колдовства!

Варягин оделся с трепетной торопливостью, прицепил шпагу и направился в сопровождении солдат к дверям тюрьмы. Ключа в них не оказалось; изнутри доносился хриплый голос Потёмкина.

С минуту майор стоял точно ошеломлённый, но потом на него снизошло хладнокровное спокойствие, которое он, как старый служака, привык сохранять пред лицом всякой опасности.

— Принесите ружья, — приказал он окружавшим его солдатам.

В скором времени к нему подошёл под предводительством сержанта Полозкова выстроившийся отряд с ружьями на плече.

— Заряжены? — спросил майор.

— Точно так, — ответил сержант.

— Так подойдите сюда, приставьте все ружейные дула к этому замку.

Солдаты повиновались.

— Пли! — скомандовал майор.

Выстрелы грянули. Замок и окружавшее его дерево разлетелись вдребезги. Варягин отворил дверь.

С неистовым криком к нему бросился Потёмкин.

— Собирайтесь, собирайтесь, майор! — прохрипел он. — Скачите в погоню за беглецами, если ещё не слишком поздно! Отец Филарет увёз вашего узника. Ему было известно, кто такой этот узник, и если вы знали это, в свою очередь, то поймёте, что с настоящего момента над Россией реет факел, готовый зажечь пожар, и что на вашу голову обрушится ответственность за бедствие, которое проистечёт отсюда.

Варягин закрыл лицо руками и с глухим стоном прислонился к стене.

— Теперь не время стонать и жаловаться, — сурово заметил Потёмкин. — Нужно действовать, потому что от одной минуты может зависеть судьба России.

Майор, выпрямившись, воскликнул:

— Вы правы! И монаху не придётся вторично напоминать солдату о его долге... Запрягайте сани, какие у вас есть, — приказал он подчинённым, — а ты, Вячеслав Михайлович, — прибавил он, повернувшись к Полозкову, — поспеши с отрядом в двадцать человек в город; захвати там столько саней, сколько достанешь, да лошадей только рысистых, годных для быстрой скачки, и доставь всё это сюда. Пусть вся рота выстроится во дворе, готовая к выступлению, снабжённая тулупами, с заряженными ружьями; да пусть захватят как можно больше пороха и пуль!

Солдаты удалились, спеша исполнить приказ командира.

— Вы должны сопровождать нас, — повелительно сказал майор Потёмкину, — Я не отпущу вас от себя ни на шаг. Ведь вы явились сюда с отцом Филаретом... я нашёл вас в комнате узника переодетым в его платье. У меня нет ни малейшего ручательства в том, что вы — не соучастник этого побега; ведь ваш гнев и тревога могут быть притворством.

Потёмкин побледнел; его руки невольно сжались в кулаки; он сделал движение, точно хотел броситься на Варягина. Но тот положил руку на шпагу. Тогда Потёмкин отступил и сказал холодно:

— Вы правы, господин майор, я понимаю, что в вас могло возникнуть это подозрение. Для меня самого очень важно принять участие в преследовании беглецов.

Он поклонился и, стиснув зубы, остался на месте в ожидании.

Надежда выбежала из своей комнаты, оттолкнув старую служанку, хотевшую удержать её.

— Что случилось, батюшка?.. — воскликнула она. — Где Ваня? Что с ним сделали?

— Он бежал, — ответил майор, — отец Филарет увёз его с собою... Какое предательство!

— О, Боже мой! — воскликнула Надежда. — Его убьют!

— Убьют? — качая головой, возразил Варягин. — Нет, дитя моё... но кровь прольётся, если мы не нагоним тотчас беглеца, а может быть, и тогда, когда это удастся, — глухо прибавил он.

— Ты хочешь догнать его, батюшка? — спросила Надежда. — Тогда возьми меня с собою! Я хочу быть при этом. Когда станут отыскивать его следы, моё чутьё подскажет, напали ли мы на верную дорогу. Я должна убедиться в том, что Ваня не убит, потому что тревога за него убьёт меня. Возьми меня с собою, батюшка! Ведь если мы найдём его живым, мой голос успокоит его, мои слова заставят его вернуться.

— Нет... нет, дитя моё, — возразил майор, — оставайся дома! Разве можно тебе сопровождать нас в такой поездке — по зимней стуже, в глухих местах?

— Возьми меня, батюшка, — не унималась Надежда, — или — клянусь тебе — я побегу по твоим следам и стану до тех пор догонять твои сани, пока не свалюсь от усталости и не замёрзну в снегу.

Нежная, тихая девушка точно сделалась старше в это мгновение на целые годы, в глазах её светилась непреклонная воля.

Варягин заколебался.

— Мне кажется, Надя права, — вмешался Потёмкин, — если мы найдём узника, то она одна сумеет уговорить его добровольно вернуться назад.

— Клянусь тебе, отец, — воскликнула девушка, — что я последую за тобою. Никто не может принудить меня оставаться здесь, находясь в неизвестности о судьбе моего друга! У него же нет никого на земле, кроме меня.

Майор потупил голову. Ему казалось невозможным совместить в сердце отцовскую заботу с долгом солдата.

— Ну, ладно, — сказал он, — будь по-твоему! Только обещай мне держать себя в дороге спокойно и слушаться моих приказаний. Мы отыщем беглеца, и всё опять пойдёт по-старому, — прибавил бедняга таким тоном, который ясно доказывал, что он сам не верит своим словам.

С радостным криком бросилась к нему Надежда и поцеловала его руку.

Запряжённые сани были поданы к крыльцу. Рота стояла во дворе под ружьём. Полозков вернулся со своим отрядом из города. Он с неумолимой поспешностью, какою отличалась в тогдашней России царская служба, набрал множество саней, запряжённых крепкими лошадьми. Майор оставил дома только десять человек в виде гарнизона острога, остальных же солдат разместил по саням, приказав им предварительно запастись съестным, потом он надел шубу и, заботливо укутав дочь, посадил её в сани между собою и Потёмкиным. Длинный поезд выехал, наконец, в зимнюю ночь, сопровождаемый испуганными взорами жителей, столпившихся у городской заставы.

Майор приказал ехать медленно и зорко всматривался при сиянии звёзд в снежную целину.

— Вот! — воскликнул он. — След!! Он ведёт к полю. Видишь ты эти колеи, — спросил он кучера, — и следы конских копыт? Поезжай по ним, только смотри, не сбейся в Сторону; ты отвечаешь мне головой! Ну, пошёл, с Богом!

Возница прищёлкнул языком и взмахнул кнутом над головами лошадей, которые помчались во всю прыть.

Майор не упускал из виду следов, тянувшихся по снегу. Остальные сани ехали за передними гуськом. Они неслышно скользили по снежной равнине, напоминая воздушный полёт ночных духов; сияние звёзд играло на стальных ружейных дулах в руках солдат, снарядившихся точно в поход, тогда как на самом деле они пустились догонять только безоружного монаха и юношу, едва вышедшего из отроческих лет.

Глава четвёртая

Когда сытая монастырская тройка помчала лёгкие саночки по безбрежной снеговой равнине, Иоанн Антонович взмахнул от восторга руками и невольно издал громкий, торжествующий клик, обращённый к необъятному звёздному небу, точно птица, которая, вырвавшись из клетки, сначала пугливо и неуверенно заводит песню, расправляя крылья для полёта в вольном воздухе.

Однако отец Филарет положил свою тяжёлую руку на плечо юноши и сказал серьёзным, торжественным голосом:

— Ты не должен ликовать, потому что мы находимся ещё в начале своего пути и сделали по нему лишь несколько шагов; исход же всякого человеческого начинания известен только Богу. Итак, вознеси душу свою к Господу и умоляй Его, чтобы Он милостиво вёл нас дальше и послал Своих ангелов и святых навстречу нашим преследователям, чтобы задержать их и отвратить от нашей дороги.

— Хорошо, — ответил Иоанн Антонович, жадно вдыхая свежий, вольный воздух, — я стану просить у Бога защиты и, надеюсь, получу её за все те мучения, что я перенёс, за то, что отняли меня у моих родителей и заточили в мрачных стенах. Господи Боже, — воскликнул он, простирая к небу руки, — помоги мне и защити меня на моём пути! Когда же я воцарюсь, то предай мне в руки всех врагов, чтобы я мог уничтожить и разразить их, как заслуживает того их злоба!

Страшная угроза таилась в словах царственного юноши, жутко раздавшихся в ночной тиши пустынных полей, где слышались только конское фырканье да тихий скрип полозьев по мёрзлому снегу.

— Замолчи! — прервал его отец Филарет. — Хотя Бог и карает злых в Своём правосудии, но нам Он заповедал прощать своим врагам и обуздывать жажду мести в своих сердцах. Мы должны прощать содеявшим нам зло и можем призывать в наших молитвах губительный гнев Господень лишь на главу тех, которые презирают святую христианскую веру и в преступном своеволии восстают против Церкви и её служителей! Если угодно Богу возвести тебя из темницы на трон, то меч, который вложит Господь в твою десницу, ты должен обратить против пренебрегающих православною верой и Церковью, в отношении же всех прочих тебе подобает быть кротким и милостивым государем, согласно учению и примеру Спасителя.

Иоанн Антонович некоторое время смотрел в раздумье на монаха из-под нахлобученной на лоб меховой шапки. Его глаза в потёмках светились каким-то фосфорическим блеском.

— Поклянись мне, — сказал отец Филарет, — теперь, в начале нашего опасного пути, что ты никогда не устанешь сражаться с врагами и противниками Церкви и истреблять их, что ты никогда не потерпишь снисхождения и жалости к ним в своей душе! Поклянись, что ты огнём и мечом примешься искоренять всякое еретическое учение и всякую насмешку мирской мудрости над верою! Господь услышит твою клятву и благополучно приведёт тебя к цели, если признает в Своей премудрости, что ты со временем сделаешься верным орудием Его воли.

— Клянусь! — воскликнул Иоанн Антонович, воздевая руки и поднимая взор к ночному небу. — Всё, причинившие мне зло, — продолжал он с зубовным скрежетом, причём в его голосе прорывалась снова прежняя дикая угроза, — вместе с тем — враги Бога и православной веры, потому что ведь, как вы говорили мне, Господь повелевает любить всех своих ближних, они же возненавидели меня и сделали мне зло. Только один человек из тех, которые стерегли меня в моём прежнем заключении, когда я был ещё ребёнком и мои родители находились при мне, говорил со мною приветливо и даже рассказывал мне порою о внешнем мире... не о людях, нет, но о лесах, реках, птицах и животных. Я запомнил его имя: он назывался Корфом. Корф был красивый мужчина, и его ласковые большие глаза приносили мне отраду. Его хочу я вознаградить за каждое ласковое слово, сказанное им мне и моим родителям. Он должен сделаться знатным князем, если я со временем буду императором, а все прочие пусть преклоняются пред ним.

— Вот это хорошо! — одобрил его монах. — Но ты обязан вспомнить добром и майора Варягина, потому что он обращался с тобою хорошо и дозволял всевозможные послабления.

— Майор Варягин никогда не смотрел на меня приветливо, — мрачно возразил Иоанн Антонович, — ни разу не поговорил со мною ласково, как тот Корф.

— Но ведь тебя утешала Надя; она была ласкова с тобою, — возразил монах, — и за это ты должен отблагодарить майора, её отца, когда Господь сподобит тебя взойти на трон. Твоё бегство может навлечь на майора большую опасность, и если наши надежды разрушатся, то ему грозит тяжёлое наказание.

— Надежда! — воскликнул Иоанн Антонович, совершенно иным, мягким, сердечным тоном. — Да, да, её отец будет велик, выше всех... так должно быть, потому что его дочь будет моей супругой-царицей.

Отец Филарет ничего не ответил на это, а только закутался плотнее в шубу. Свежий воздух опьянил юношу, и он заснул крепким сном, длившимся несколько часов. Опасаясь погони, отец Филарет приказал кучеру держаться в стороне от большой дороги, но при этом совершенно упустил из виду, что свежие следы на снегу по непроезжей дороге могли ещё вернее обнаружить себя.

Кучер отлично знал дороги, знал также, в каком селе имеются благочестивые мужички, всегда готовые дать лошадей и приют монахам. Таким образом, минуя почтовый тракт и останавливаясь в сёлах для отдыха, отец Филарет и его спутник получали всё желаемое, и для них всегда была наготове тройка, которую они выменивали на своих усталых лошадей.

Во время пути Иоанн Антонович предавался мечтам о будущем, причём всегда возвращался к мысли отомстить своим врагам, лишившим его свободы и низвергнувшим его с трона, а о Надежде говорил, как о своей будущей супруге, которая будет делить с ним всё величие и власть. Всякое неосторожно высказанное сомнение со стороны отца Филарета вызывало в нём бурные вспышки гнева, так что монах принуждён был тотчас же во всём соглашаться с ним.

Долго пришлось им ехать по льду одной из попутных рек. Затем, выехав опять на дорогу, они стали подыматься немного в гору, откуда, при ярких лучах заходящего солнца, сверкали снеговые верхушки ближайшего леса.

Вдруг кучер резким движением остановил лошадей. Отец Филарет, слегка задремавший, вскочил; Иоанн Антонович, зарывшийся в сене, также приподнялся. Столь внезапная остановка при непрерывном движении, ставшем обычным в течение нескольких дней, способна была пробудить ото сна скорее, чем сильный толчок или громкий возглас.

— Что случилось? — воскликнул отец Филарет, беспокойно выглядывая поверх лошадиных голов.

Кучер нагнулся и приложил ухо к земле, после чего сказал:

— Слышите, батюшка, слышите? По льду реки, которую мы только что проехали, слышен топот быстрых конских копыт.

Отец Филарет вскочил; Иоанн Антонович также сбросил с себя шубу; спросонья он не расслышал слов кучера и монаха, но чутьём понял, что близится какая-то опасность. Отец Филарет высунулся из саней и, в свою очередь, приложил ухо к земле. В непосредственной близости ничего не было слышно, кроме храпа лошадей и дыхания трёх прислушивающихся людей; но тем яснее доносился издали глухой гул, похожий на приближающуюся грозу, с тою лишь разницей, что гул шёл непрерывно.

— Это топот многих лошадей, — заметил кучер, — порою слышится даже скрип полозьев по льду.

— Неужели это погоня за нами? — мрачно сказал отец Филарет.

— Они приближаются, — сказал кучер, испуганно оглядываясь, — посмотрите, батюшка, там, на реке, из-за ивняка показались сани, затем другие, третьи; засверкало оружие, это едут солдаты; они, должно быть, заметили нас здесь, в чистом поле; ещё полчаса — и они настигнут нас.

— О, Боже Великий, — воскликнул Иоанн Антонович, — ты защитник несчастных, гонимых, порази этих разбойников, преследующих меня!

Губы юноши дрожали, глаза лихорадочно горели.

Отец Филарет мрачно смотрел в землю.

— Есть возможность добраться до леса раньше, чем они нагонят нас? — спросил он кучера.

— Я думаю, что возможно, батюшка! — ответил кучер, тоже весь дрожа и беспокойным взглядом измеряя всё уменьшавшееся расстояние между ними и погоней.

— В таком случае гони лошадей что есть духу! — сказал отец Филарет. — Солнце уже садится, и если нам удастся добраться до леса, то в темноте они не увидят нас.

Кучер ударил по лошадям, и сани стрелой понеслись вверх по лёгкому возвышению, граничившему с еловым лесом.

— Это не спасёт нас, батюшка, — сказал кучер, поворачиваясь к отцу Филарету, — они нагонят нас у самой опушки леса, и нам не удастся укрыться.

— Погоняй скорее, — ответил монах. — Как только подъедем к лесу, я со своим спутником выйду из саней, а ты продолжай ехать по дороге, пока погоня не настигнет тебя. Ты дашь себя захватить и скажешь, что мы выскочили из саней и скрылись налево, в лесу. Мы же направимся вправо и укроемся где-нибудь.

— Ахти мне, бедному! — воскликнул кучер, всё сильнее подгоняя лошадей. — Они убьют меня или сошлют в Сибирь!

— Они не сделают этого, — возразил отец Филарет, — если ты спокойно заявишь, что мы убежали и угрожали тебе, если ты не будешь спокойно продолжать свой путь; и это будет правда, — сказал он, вынимая из шубы пистолет и направляя дуло прямо на кучера. — Если ты выдашь нас, — продолжал он, — то святая Церковь, служителями коей мы состоим, проклянёт тебя как в земной, так и в будущей жизни. Если же ты поступишь так, как я говорю тебе, то всемогущая святая Церковь найдёт средство спасти тебя от наказания здесь, на земле, и пошлёт тебе царствие небесное.

Кучер на мгновенье опустил голову, а затем сказал спокойным тоном:

— Я сделаю так, как вы мне велите, батюшка; но, молю вас, не забудьте меня!..

— Будь покоен, — ответил отец Филарет торжественно.

— Заступничество святой Церкви и десница высокопреосвященного охранят тебя.

Сани неслись по направлению к лесу всё быстрее и быстрее; Иоанн Антонович следил за преследователями широко открытыми, остановившимися глазами. Гул лошадиных копыт раздавался всё громче и внятнее. Солнце зашло, на снежную равнину спустились ночные тени, на небе загорались звёзды. Опушка леса была уже близко, по краям дороги появился ельник; ещё четыре-пять минут — и лес был бы достигнут. Но вдруг лошади снова остановились.

На этот раз не кучер заставил их остановиться; лошади сами остановились, как вкопанные, и пугливо сдвинули головы. Затем они беспокойно рванулись и хотели понести в поле; когда же кучер сдержал их всей силой, они взвились на дыбы и попытались вырваться из упряжи.

— Что случилось с лошадьми? — воскликнул отец Филарет. — Гони их, гони, нельзя медлить ни минуты!

— О, Боже! — воскликнул кучер с ужасом. — Святые угодники покинули нас, мы погибли: смерть и пред нами, и позади нас. Посмотрите туда или нет, сюда, — продолжал он, указывая концом кнута, — нам не добраться до леса, а если доберёмся, то неминуемо погибнем.

Отец Филарет посмотрел в темноту, по направлению, указанному кучером, и увидел тени, двигавшиеся по снеговому полю и всё приближавшиеся к их саням.

— Это волки, батюшка, их целая стая, и они всё ещё прибавляются из лесу; они голодны и, почуяв поживу, становятся безумны и отважны.

Тёмные очертания хищников уже совсем приблизились, были слышны их хриплое дыхание и глухое, зловещее рыканье.

— Стреляйте, батюшка, стреляйте! — крикнул кучер, между тем как лошади снова поднялись на дыбы.

Отец Филарет прицелился в надвигавшуюся стаю, послышался выстрел, а за ним громкий вой раненого зверя, подхваченный диким рёвом со всех сторон. На один момент грозные тени отступили, но позади уже ясно слышалось громкое понукание лошадей. Кучер взмахнул кнутом, и лошади понеслись к лесу бешеным галопом, но вскоре они снова остановились и с громким ржанием взвились на дыбы, пред стаей волков, глаза которых светились, как раскалённые угли. Отец Филарет снова выстрелил, но на этот раз сомкнутая стая голодных хищников не двинулась с места; наоборот, вызов, казалось, усилил их отвагу, и они продолжали медленно надвигаться. Лошади взвивались всё выше и выше, ударяя передними копытами; затем вдруг, одним прыжком из передних рядов, волк бросился на шею коренника; удар копыта попал в разъярённого зверя, он громко взвыл от боли, но не отступил, а вцепился зубами в горло лошади, старавшейся высвободиться и отчаянно ржавшей. Это послужило сигналом к всеобщему нападению. Ещё момент — и голодные звери набросились на лошадей. Началась отчаянная свалка, причём лай и вой волков всё более и более заглушали испуганное ржание лошадей. Сани опрокинулись, отец Филарет, Иоанн Антонович и кучер были выброшены в снег.

Погоня миновала реку и мчалась уже вверх по пригорку.

— Бегство невозможно, — в полном отчаянии сказал кучер. — Когда волки покончат с лошадьми, они примутся за нас.

— Лучше быть растерзанным волками, чем снова попасть к мучителям в руки, — воскликнул Иоанн Антонович, бывший в полном отчаянии.

Отец Филарет выпрямился во весь рост, держа в своей могучей руке рукоятку кинжала, и мрачным взором следил за приближавшимися санями. Через несколько минут подъехали первые сани. Из них выскочили майор Варягин и Потёмкин, а за ними Надежда, не обращая внимания на холод, прыгнула прямо в снег.

— Именем императрицы, стойте! — крикнул Варягин, быстро подбегая к отцу Филарету с обнажённой шпагой.

В этот момент подъехали остальные сани, солдаты вышли из них и, сомкнувшись в ряд, с оружием в руках, последовали за майором.

— Мы стоим, как видите, майор Варягин, — произнёс отец Филарет громким голосом, — потому что волки, служащие аду, пожирают наших лошадей. Но что вы хотите от нас? Зачем преследуете нас? Я запрещаю вам дальше двигаться, — воскликнул он, простирая руку, — я священнослужитель святой Церкви, и никакая земная власть, кроме архиепископа, не имеет права предписывать мне законы или ограничивать мою свободу. Отступите, или проклятие Неба падёт на ваши главы!

— Мне нет дела до Церкви, — ответил Варягин. — Если духовное лицо вмешивается в круг обязанностей солдата, то солдат имеет право арестовать его, а если понадобится, то применить против него оружие, и я воспользуюсь этим правом. Вы похитили узника, за которого я отвечаю своей головой, и я требую его возврата, вас же пусть судит ваше начальство, которому я передам вас; оно сумеет покарать вас за преступление против царских законов.

Он сделал шаг вперёд, но отец Филарет крикнул ещё громче, ещё повелительнее:

— Берегитесь, майор, повторяю вам, не поднимайте руки на служителя Церкви; карающее Небо поразит преступника, оскорбляющего священника. Сюда, ко мне, Григорий! Твоё место здесь, подле меня, мы оба обязаны защищать права Церкви, и Бог защитит Своих священнослужителей.

Солдаты дрожали, казалось, что монашеская ряса наводила на них больше страха, чем неприятельские батареи; даже Потёмкин в нерешительности потупился, привычное монашеское повиновение невольно заставило и его подчиниться.

Тут Надежда, став между Потёмкиным и своим отцом, воскликнула:

— Ваня, послушайся меня, вернись к нам; у нас ты в безопасности, я оберегаю тебя, и ангелы небесные охраняют твою жизнь. Ведь ты не знаешь тех, которые увозят тебя; ты не знаешь, быть может, они заточат тебя в ещё худшую темницу или убьют?

Она протянула руки к Иоанну Антоновичу и сделала ещё шаг вперёд.

— Надежда, — воскликнул он в глубоком волнении, — Боже мой, ты зовёшь меня назад? Ты говоришь, что здесь моя жизнь в опасности? Да, возможно. Ты не можешь говорить неправду, но как такое может быть, чтобы священник предал меня?

Он сделал движение к Надежде, но отец Филарет схватил юношу за руку и сильным движением рванул назад.

— Иван, — сказал он, еле сдерживая себя, — неужели ты, руководствуясь словами этой девочки, откажешься от удела, предназначенного тебе Самим Богом, и забудешь, какая кровь течёт в твоих жилах? Церковь проклянёт тебя, если ты сделаешь это, а императрица поверит тому, что говорят про тебя, будто ты недостоин носить корону, и тебе придётся окончить свою жизнь в позорном заточении.

Глаза Иоанна Антоновича гордо блеснули, и грудь вздымалась, тяжело дыша.

— Надежда, — сказал он, — ты не понимаешь того, что говоришь, ты не знаешь, кто я. Отойди! Со временем я разыщу тебя и возьму к себе, теперь же не удерживай меня, позволь мне защищать мою жизнь, а если я паду, то помолись за того, кто был достоин большего, чем участь жалкого узника.

— Сюда, ко мне, Григорий! — воскликнул отец Филарет. — Посмотрим, осмелятся ли они коснуться священной рясы служителя Бога?

Потёмкин стоял, скрестив руки на груди; он медленно поднял взгляд на монаха и сказал холодно и гордо:

— Моё место там, где я вижу царский мундир, ему принадлежит сила и право в России, а кто восстаёт против него, тот — государственный изменник.

— Горе тебе, вероотступник, ты не уйдёшь от возмездия, — воскликнул отец Филарет, взмахнув в воздухе блестящим клинком кинжала. — Ко мне, Иван! Посмотрим, кто первый решится поднять оружие против священника!

— К чему слова? — крикнул Варягин. — Вперёд, хватайте беглецов! — скомандовал он, обращаясь к солдатам.

Надежда с мольбою простёрла руки к солдатам.

— Божье проклятие падёт на голову того, кто поднимет руку на меня! — раздавался громовой голос отца Филарета.

Солдаты не шевелились, старик Полозков смотрел в упор на Иоанна Антоновича, бледного, со сверкающими глазами, стоявшего рядом с монахом.

— Вперёд! — скомандовал Варягин ещё раз.

Ни один человек не двинулся с места.

Торжество и гордость озарили лицо монаха.

— Не дерзайте поднять оружие против служителя Бога, — воскликнул он, — не задерживайте нас на нашем пути; узник, которого вы до сих пор охраняли, принадлежит мне, принадлежит Небу; императрица строго покарает каждого, кто причинит ему зло.

— Вперёд! — крикнул Варягин громовым голосом.

Но солдаты не двигались и нерешительно поглядывали на старика Полозкова. Последний опустил приклад на землю и, проводя рукой по бороде, сказал глухим голосом:

— Нет... в нём кровь великого государя Петра, и я скорее пожертвую остатком своей жизни, нежели прикоснусь к нему.

— Вперёд! — крикнул Потёмкин. — Как вы смеете ослушиваться своего начальника?

Но солдаты последовали примеру старого ветерана и, как по команде, опустили на землю приклады ружей.

Отчаянная решимость блеснула в глазах Варягина.

— В таком случае я один буду верен своему долгу! — крикнул он. — Узник принадлежит мне и будет моим живой или мёртвый.

Ещё момент — и он выхватил из-за пояса пистолет и поднял его на Иоанна Антоновича. Раздался выстрел, но юноша остался невредим; как бы ошеломлённый внезапным нападением, он только в ужасе озирался.

Отец Филарет бросился на майора, но тот вторично поднял пистолет, и раздался второй выстрел, раньше, чем монах подоспел к майору.

Но и Надежда, увидав, что отец целится в Иоанна Антоновича, громко вскрикнула, бросилась к юноше и, как ангел-хранитель, встала пред ним, стараясь своею грудью защитить от гибели.

Смертельная пуля, предназначенная узнику, досталась ей. Она слабо вскрикнула и упала на землю; кровавая струя окрасила её одежду и сверкающий белизною снег.

— Надежда! Моя Надежда! — воскликнул Иоанн Антонович, склоняясь к ней и прижимая руки к её груди, как бы пытаясь остановить струившуюся кровь.

Варягин стоял как изваяние; оружие выпало у него из рук, и слышался только хриплый, отчаянный вопль...

Отец Филарет мрачно посмотрел на лежавшую на земле девушку, простёр руку к солдатам и воскликнул зычно и убеждённо:

— Кара небесная уже постигла злодея более ужасно, чем то во власти человеческой. Оружие, которое было направлено человеком на священнослужителя, поразило его собственное дитя; вы видите, что Господь всемогущ и вездесущ... Трепещите; на ваши главы падёт такое же наказание.

Солдаты перекрестились.

— Надежда, Надежда, очнись! — кричал Иоанн Антонович. — Я возвращусь с тобою и никогда не покину тебя... Очнись, открой глаза!..

Действительно, девушка открыла глаза, как будто зов её друга остановил её угасающую жизнь.

— Вернись, Ваня, вернись, — прошептала она, — Господь не хочет, чтобы насильственным образом человек изменял предназначенные ему пути. Против воли Божией ни одна власть земная не в состоянии освободить тебя. Вернись, Ваня, вернись, но не ко мне, потому что я ухожу и буду пред престолом Божьим молиться за тебя. Я уже вижу ангелов, которые спускаются сюда, чтобы повести мою душу к небесам, — произнесла она, с неземным восторгом глядя на небо. — О, чем я заслужила столько счастья? Сколько блаженства! Я буду молиться за тебя, Ваня... А где же мой отец? — спросила она юношу, с громким рыданьем склонившего голову на её окровавленную грудь. — Отец, где ты? — повторила она ещё раз.

Майор Варягин подошёл молча, с окаменевшим лицом, не произнося ни слова, не проронив ни единой слезы.

— Прощай, отец! — сказала она. — Не плачь, не тоскуй по мне, это не твоя рука убила меня, а Сам Господь соизволил взять меня к Себе раньше, чем моя душа была бы запятнана грехом. Дай мне руку!

Майор преклонил колени.

Надежда медленно, с усилием поднесла его руку к своим губам и прошептала:

— Будь добр к Ване!.. Это завет твоей дочери. Мой дух будет витать над ним, и я буду чувствовать всё зло, какое будет причинено ему. Прощайте, я ухожу; вот ангел сияющий, смотрите!.. — тихо прошептала она, причём её глаза закрылись, а голова откинулась. — Вот он берёт меня на руки, я слышу шелест его крыльев, земля исчезает, я уже не вижу вас, прощайте!..

Ещё последний вздох, в последний раз лёгкий трепет пробежал по телу девушки, и голова её упала на снег.

— Надежда, — крикнул Иоанн Антонович душераздирающим голосом, — останься со мною, я держу тебя, Надежда, я не пущу...

Он крепко охватил руками тело девушки, между тем как майор всё ещё держал её руку, стоя на коленях неподвижно, так же окаменев.

— Не греши, мой сын, — сказал отец Филарет, — Господь взял это дитя, как жертву возмездия за грехи её отца. Она же невиновна и будет в лоне вечного блаженства.

— Да! Да! — воскликнул Иоанн Антонович, безумно, лихорадочно глядя в лицо покойницы. — Она сказала, что идёт к Богу, что будет являться мне и утешать меня, будет молиться за меня, чтобы святые угодники принесли мне свободу и избавление.

Его возбуждённый взор был прикован к лицу умершей, которая, казалось, уснула тихим, безмятежным сном.

Варягин поднялся; на его лице выражалась железная непоколебимость.

— Солдат должен пожертвовать всем ради своего долга и своей чести, — сказал он, — я пожертвовал своим ребёнком, составлявшим моё единственное счастье на земле, и буду продолжать исполнять свой долг. Берите узника, — приказал он солдатам, — мы должны отвезти его обратно.

Солдаты в нерешительности поглядывали друг на друга.

Отец Филарет грозно предстал пред ними и сказал:

— Запрещаю вам именем Бога и святой Церкви прикасаться к этому юноше. Вы видели, как быстро и ужасно Господь покарал непослушание против Его служителей, как преступный выстрел майора был направлен на его родное дитя. Неужели и вы хотите навлечь на себя гнев Божий? Только посмейте сделать шаг!.. Вот в моей руке знамение Того, Кому повинуются земля и небо, — воскликнул он, снимая свой наперсный крест и высоко поднимая его над головою, — раньше, чем вы приблизитесь к этому юноше, вы должны обратить своё оружие против этого знамения.

Солдаты испуганно отступили.

— Вероломные, — крикнул Потёмкин, — вы не хотите подчиняться приказу командира? Знаете ли вы, что это значит?

— Майор может потом смертью казнить нас за наше непослушание, — сказал Полозков, — но он не имеет власти над нашей душой; Церковь же может нас предать вечной гибели! Посмотрите на этого юношу! — прибавил он глухим голосом. — Как горит его взор, как дрожат его уста!.. Если бы вы, подобно мне, видели когда-либо лицо императора Петра, вы не решились бы поднять руку на него.

— Следовательно, открытое непослушание военному приказу? — сказал майор строгим, холодным тоном. — Ну, пусть будет так, я слагаю с себя власть; поступайте как хотите. Я ухожу и найду путь в Петербург; я расскажу императрице всё, что произошло здесь и что я сделал во исполнение своего долга.

Он подошёл к телу дочери и поднял его на руки, между тем как отец Филарет старался оттащить в сторону Иоанна Антоновича, цеплявшегося за Надежду.

Майор, не оглядываясь, направился со своей ношей к полю; отец Филарет смущённо смотрел ему вслед, изо всех сил удерживая Иоанна Антоновича, рвавшегося вслед за ним.

— Ради Бога, — воскликнул старик Полозков, — не отпускайте господина майора в поле одного — волки съедят!

Действительно, голодная стая уже почти покончила с лошадьми, и несколько волков с горящими глазами и жадно высунутыми языками направились по следам майора.

— Отгоните зверей, — крикнул Потёмкин, — против волков вы, быть может, ещё сумеете употребить своё оружие, — прибавил он с ядовитой усмешкой.

Солдаты выступили и дали залп; несколько волков пало, обливаясь кровью, прочие с воем и лаем бросились в лес.

При залпе майор остановился на минуту.

— Стойте, майор Варягин, — воскликнул отец Филарет, — я хочу сделать вам одно предложение.

Майор остановился, но не сделал ни шагу назад.

— Вас постигла тяжёлая кара за ваше преступное возмущение, — сказал отец Филарет, — но так как Церковь всегда принимает участие в несчастных и наказанных, то я укажу вам путь, каким вы можете идти дальше, оставаясь верным долгу службы и не восставая против воли Божьей. Вы сказали, что отвечаете перед государыней за этого узника своей головой; так садитесь в сани, и мы поедем вместе в Петербург. Мы все трое предстанем перед императрицей; пусть она, как истинная дщерь Церкви, почитающая советы его высокопреосвященства архиепископа, рассудит нас.

Варягин немного подумал и затем сказал с тем же неподвижно застывшим выражением на лице:

— Хорошо, я принимаю ваше предложение. Я покажу государыне своё мёртвое дитя и скажу, что пожертвовал им ради своего долга. Пусть она судит меня, приговаривает к смерти или изгнанию, я покончил счёты с жизнью, мне всё равно. Но пусть она знает, что я до последней минуты оставался верен своему долгу.

— А мы скажем всемогущей государыне, — воскликнул Полозков, — что отступили, боясь лишь гнева Божьего, который так очевидно и так ужасно разразился перед нами; а там пусть делают с нами что признают должным.

Майор подошёл к саням, бережно закутав мёртвую дочь в её шубейку, сам сел рядом и приказал кучеру ехать по направлению к столице, мало заботясь обо всех остальных.

В одних санях солдаты очистили место для отца Филарета. Монах принёс из своей повозки шубы и заботливо укутал Иоанна Антоновича; тот совсем притих, находился в каком-то странном оцепенении, был словно разбит и духом, и телом и позволял делать с собой всё что угодно. Потом монах уселся с ним в сани, ехавшие за санями Варягина.

Потёмкин мрачно смотрел в землю.

— Екатерина... Екатерина, — тихо шептал он, — ради тебя и твоего будущего величия пролилась кровь невинной жертвы: неужели эта кровь пролита напрасно?

Полозков положил руку на плечо Потёмкина и сказал:

— Пойдёмте, пойдёмте! Уйдём скорей от этих проклятых мест; я чувствую себя здесь так же, как в тот день, когда стоял на страже у тела несчастного Монса.

Он повёл Потёмкина к последним саням, и скоро весь длинный поезд исчез в отдалении... Между тем из леса медленно возвратились волки и с лаем и рычаньем принялись драться из-за обглоданных лошадиных скелетов.

Глава пятая

После окончания представления Анна Евреинова нетерпеливо ждала своего возлюбленного. Во время трагедии она видела его за стулом императрицы, и это привилегированное, возбуждавшее всеобщую зависть место, после всего сообщённого ей фон Ревентловом... Сердце её замирало в тревоге. Она заметила также устремлённые на неё странные взгляды Ивана Шувалова. И страх, смертельный страх сковал всё её существо. Но с наивной детской верой она ждала, что явится её возлюбленный и, подобно сказочному рыцарю, сумеет преодолеть все препятствия и увезёт её от этой гордой императрицы, которая представлялась ей чем-то вроде злой волшебницы, повсюду преследующей влюблённых, но не имеющей власти над чистыми, верными сердцами.

Она стояла, погруженная в эти думы, и вдруг почувствовала, что кто-то тихонько дотронулся до её руки; рассчитывая увидеть перед собой возлюбленного, Анна, слегка покраснев, подняла свой сияющий взор, но, разочарованная, почти испуганная, невольно отодвинулась от стоявшего перед ней Брокдорфа.

— Меня посылает мой друг, — сказал он, стараясь, насколько возможно, сложить свой широкий рот в приветливую улыбку, — он задержался по службе, но поручил мне проводить вас домой.

Испытующе посмотрела Анна в отвратительное лицо Брокдорфа; несмотря на то что он считался другом Ревентлова, ей никогда не внушал доверия.

— Домой? — нерешительно спросила она с удивлением, вернее почти с испугом.

Брокдорф уловил в этом вопросе испуг, его маленькие проницательные глазки хитро сверкнули, и, наклонившись совсем близко к молодой девушке, он тихо сказал:

— Вы знаете, что я друг фон Ревентлова и пользуюсь его полным доверием, он посвящает меня во все свои тайны. Поэтому вы можете спокойно положиться на меня. Он освободится и приедет следом. В вашем положении друг необходим, а я — ваш друг. Даю вам моё честное слово, — прибавил он, кладя руку на сердце, — что приведу вас в объятия того, кто сгорает нетерпением быть с вами.

Анна Михайловна с минуту стояла в нерешительности. Личная антипатия, которую она питала к Брокдорфу, не могла служить достаточной причиной, чтобы ему не доверять; ведь было вполне естественно, что фон Ревентлов, поставленный, по долгу службы, в тяжёлое положение, открылся своему земляку, с которым, как известно, он вместе приехал в Петербург. Она знала, что на карту ставится всё, что только смелый может противостоять опасностям, а поэтому, быстро решившись, положила свою руку на руку Брокдорфа и сказала:

— Ведите! Раз он вас просил об этом... А я во всём послушна его воле.

В глазах Брокдорфа сверкнуло торжество; он быстро повёл девушку в переднюю, с галантной услужливостью накинул на её плечи шубу и сошёл с ней вниз по лестнице. Выйдя во двор, он дал свисток, на который подъехали сани, запряжённые тройкой сильных лошадей. Кроме кучера, на широких козлах сидело двое лакеев. Они подобострастно соскочили со своих мест и посадили Анну в сани.

— Сидите смирно, — шепнул им Брокдорф, — и ничего не делайте без моего приказания!

Брокдорф тем временем, усаживаясь в сани подле Анны, натягивал меховую полость.

Тройка быстро выехала со двора, кучер ловко направлял сани сквозь густые ряды экипажей и группы любопытных, стоявших перед дворцом.

— Куда вы везёте меня? — спросила Анна.

— В верное место, — ответил Брокдорф, — мой друг поручил мне доставить вас туда.

Анна, молча кутаясь в свою шубу, забилась в угол саней. Вскоре они остановились перед домом на Фонтанной, в котором жили сёстры Рейфенштейн.

— Вот мы и приехали, — сказал Брокдорф, выскакивая из саней и спеша обойти с другой стороны, чтобы подать Анне руку.

— Приехали? — спросила девушка. — Что это за дом?

— Дом друга, — возразил Брокдорф, — тут вы скоро увидите того, кто послал меня.

— Хорошо, — сказала Анна, — войдём же!

Она вышла из саней, не опираясь на предложенную Брокдорфом руку, вошла в дверь, быстро отворенную прибежавшим на звонок слугой, и, робко озираясь, но всё же твёрдыми шагами, последовала за шедшим впереди неё к внутренним покоям Брокдорфом. В передней навстречу им вышла Клара; Брокдорф галантно раскланялся, но она, не удостоив его сегодня взглядом, жадно смотрела на Анну, которая, в спустившейся с плеч шубе, в старинном национальном костюме, с покрасневшим от зимнего свежего воздуха лицом и сверкающими от возбуждения глазами, была дивно хороша.

— Я привёз вам сюда молодую девушку, которая под защитой вашего дома должна подождать своего друга, — сказал Брокдорф.

Клара Рейфенштейн ещё несколько мгновений предавалась молчаливому созерцанию красоты Анны, а затем сказала:

— Ивану Ивановичу незачем было бы искать так далеко, если бы он удостоил обратить свои взоры на то, что находится вблизи... Пойдёмте! — прибавила она, небрежно подняв голову и обращаясь к Анне. — Я проведу вас в назначенную для вас комнату.

— Где же он сам? Когда он придёт? — спросила Анна, боязливо оглядываясь. — Он не имеет права медлить... времени мало... и так как вы приготовили мне здесь пристанище, то вы должны знать...

— О, не беспокойтесь, — быстро перебил Брокдорф, — он, конечно, не промедлит ни одной минуты, чтобы поспешить к вам; вы не поверите, как страстно ждёт он момента снова увидеться с вами!

Бросив на девушку несколько удивлённый взгляд, Клара подняла портьеру боковой двери и внутренним коридором повела Анну в комнату, выходившую окнами во двор и отделённую от других покоев.

После этого Брокдорф покинул дом и возвратился в Зимний дворец, чтобы дать отчёт Ивану Ивановичу Шувалову в успехе хитрости, для исполнения которой, к его большому удивлению, ему не пришлось прибегать даже к насилию.

Клара и Анна вошли в богато убранную комнату, где находилась большая кровать с шёлковыми занавесями. Пол был покрыт мягкими коврами; единственное окно, выходившее на окружённый высокими стенами двор, было скрыто портьерой из тяжёлой шёлковой материи; кругом стояла удобная мебель, в камине пылал яркий огонь; на столах и этажерках были расставлены туалетные принадлежности. Вся комната представляла собой восхитительное жилище для элегантной молодой женщины, причём уже позаботились и об ужине: на маленьком столике стояли южные фрукты, холодные кушанья и два гранёных графина с тёмно-жёлтым хересом.

Анна изумлённо разглядывала эту уютную комнату, которая, как ей показалось, была предназначена для более продолжительного пребывания, а не для коротких минут ожидания возлюбленного, решившего пуститься с ней в далёкий путь.

— Вот назначенная вам комната, — сказала Клара всё с той же небрежной, слегка насмешливой гримасой. — Надеюсь, что вы ни в чём не будете чувствовать недостатка и что тот, кого вы ожидаете, также останется доволен, найдя здесь всё, чего ждёт его сердце.

— О, Боже мой, — воскликнула Анна, — ведь весь вопрос в нескольких минутах, потому что, не правда ли, — со страхом продолжала она, — ведь вы знаете, что он сейчас должен прийти: если мы потеряем эту ночь, то у нас не будет уже больше никакой надежды.

— Если бы он не имел возможности прийти, если бы его задержала императрица, — произнесла Клара и вдруг с удивлением заметила, что при этих её словах Анна испугалась. — Но я всё-таки думаю, что он придёт, — сказала она, — если бы ему не удалось сегодня, если бы его в самом деле задержала императрица, — прибавила она с своеобразной насмешливой улыбкой, — то разве не подобает отдать государыне преимущество? И разве радость свидания с ним была бы меньше, если бы вам пришлось подождать до завтра?

— Завтра? — воскликнула Анна с выражением застывшего ужаса. — Вы думаете, что он может освободиться не раньше завтрашнего дня? Тогда всё пропало!.. Если нам не удастся бежать сегодня ночью, — воскликнула она вне себя, — если мы не выиграем несколько часов, остающихся в нашем распоряжении, то нам не уйти!

— Бежать? — спросила Клара с выражением глубочайшего изумления. — Вы хотите бежать с ним? Вы хотите отнять его у императрицы...

Она покачала головой, словно услышав нечто непонятное, непостижимое.

— Но вы же должны знать всё это, — воскликнула Анна, — ведь он не послал бы меня сюда, если бы не имел доверия к вам. Боже мой, — продолжала она вне себя, — ведь у императрицы есть всё — корона, дворцы, войска, всё золото, все драгоценные камни, которые только существуют на свете... да, у неё есть всё, а у меня только он один... Зачем же государыне не отдать мне его?

Клара смотрела на неё всё с большим изумлением и затем спросила с оттенком участия и сострадания:

— Вы так сильно любите его?

— Да, да, — воскликнула Анна, — я так сильно люблю его. Не правда ли, вы уверены, что он придёт?

— Успокойтесь, — сказала Клара таким тоном, как будто говорила с ребёнком, — да, да, он придёт. Снимите на минуту свою шубу, отдохните, вас изнуряет это волнение... Отдохните, он должен прийти.

— Не правда ли, не правда ли?.. Ведь вы уверены, что он придёт? — повторила Анна. — Иначе что же со мной будет?

Она позволила снять с себя шубу и уложить на кушетку.

Клара, налив в стакан вина, подала ей его, причём сказала:

— Выпейте, это успокоит и подкрепит вас.

Анна выпила почти машинально, послушно весь стакан, так как её силы на самом деле были истощены.

— А теперь отдохните минутку, — сказала Клара, подкладывая подушку под голову девушки, — так скорее пройдёт время.

— Да, да, отдохнуть, — прошептала Анна, тяжело опуская голову на подушку и закрывая глаза, — мне необходим отдых, так как у нас долго не будет времени для этого... Он придёт, и тогда мы бежим, бежим, пока не очутимся далеко, за границей власти этой императрицы, которая хочет отнять его у меня.

Дыхание девушки стало ровнее, сон осенил её усталую голову. Клара несколько минут стояла, наклонившись над ней в раздумье.

— Бедное дитя! — сказала Клара, проведя рукой по волосам Анны, а затем, осторожно ступая по ковру, вышла из комнаты, тихо притворив за собою дверь.

Глава шестая

Вдруг дверь снова растворилась, и в комнату, освещённую слабым светом лампы и горящих в камине дров, быстро вошёл Иван Иванович Шувалов. Он всё ещё был в своём блестящем придворном костюме с голубой лентой и горевшей бриллиантами орденской звездой. В этом наряде, подходящем для больших, ярко освещённых палат Зимнего дворца, он так не вписывался в тихой, укромной комнате, где, улыбаясь сновидениям, сладко спала нежная девушка, как будто её спокойное уединение не было доступно никаким мирским тревогам.

Шувалов на минуту остановился на пороге; его прекрасные, выразительные глаза остановились на грациозно лежавшей фигурке Анны; дрожащие отблески огня в камине придавали ей сверхъестественную красоту. Шувалов жадно упивался зрелищем, в котором запечатлелась прелесть и чистота юности, и увлекаемый волшебной силой очарования, он бросился к кушетке и, опустившись перед ней на колени, стал покрывать горячими поцелуями свесившуюся руку девушки.

— Проснись, — громко воскликнул он, — проснись, моя милая!.. Подле тебя тот, который любит тебя больше всего на свете! Пусть прекрасная явь сменит твой сон!

Вздрогнув, Анна несколько раз встряхнула головой, как бы желая отогнать сон, а затем поднялась и, полуоткрыв глаза, прижалась головой к Шувалову, склонившемуся над её рукой.

— Наконец-то ты пришёл, любимый мой! — сказала Анна тихим, всё ещё сонным голосом. — Я долго ждала тебя. Во сне я уже бежала с тобой далеко-далеко... Мы перешли границу, за которой были в безопасности от наших могущественных преследователей, и так счастливы...

— Нас и должно охватить чистое, безоблачное счастье, голубка моя, — воскликнул Шувалов, раскрывая объятия и притягивая Анну к себе на грудь. — Но нам незачем искать его далеко, оно улыбается нам и здесь, в этом убежище нашей любви.

Он поднял голову, и его горящий взгляд словно пронзил затуманенные дремотой глаза Анны.

Вскочив с диким криком, она вырвалась из объятий Шувалова и отбежала к стене комнаты.

— Это вы, — воскликнула она, дрожа от страха, — вы... Генерал-адъютант Шувалов?.. Я всё ещё грежу или злые духи ведут со мной игру?.. Где я? Каким образом вы очутились здесь?

— Ты в том месте, которое я приготовил для нашей нежной тайны, — сказал вельможа, смущённый выражением смертельного ужаса, который исказил за минуту перед тем прелестные черты девушки. — Ничей глаз не отыщет тебя, завистливый свет не заподозрит, какое здесь таится сокровище, какой нежный, очаровательный цветок расцветает тут для меня, бедного, одинокого, чтобы освежать своим чудным ароматом моё окаменелое сердце, сокрушённое блестящим бременем могущества и власти...

— Я обманута! Я вами постыдно обманута! — в отчаянии воскликнула Анна. — Это гнусный заговор... Теперь всё потеряно. А он, — воскликнула она с горьким стоном, прижимая руки к сердцу, — он, может быть, в руках императрицы... Несчастье, которого мы старались избежать, свершилось; молния упала на наши головы!

Взгляд Шувалова принял мрачное, угрожающее выражение.

— Что ты там говоришь, — спросил он глухим голосом, — о ком говоришь ты?

— О ком я говорю? — громко воскликнула Анна, забывая всякую осторожность. — Да о том, кого люблю, от кого меня хотят отнять постыдным обманом, грубой силой... Но моей души не отнимут: моё последнее дыхание будет принадлежать ему, а моё последнее слово, мой последний вопль будет — к нему.

— Так, значит, это правда... чему я не хотел верить? — воскликнул Шувалов, подходя к ней вплотную. — Так правда, что сердце у тебя такое глупое, что отвергает мою любовь, способную принести весь мир к твоим ногам, и цепляется в наивном ослеплении за низменного слугу?

— На что мне ваша любовь, — гордо и холодно сказала Анна, — даже если бы она могла положить к моим ногам весь мир; кого же вы называете низменным слугой, тот — выше вас, потому что благороден и правдив, и не способен трусливой хитростью овладеть девушкой, которая не отдаёт ему свободно руки своей.

— А, — воскликнул Шувалов с угрозой, — ты осмеливаешься разговаривать со мной в таком тоне? — Но он поборол себя: лицо его опять стало мягким и красивым, и он заговорил тихо и искренне: — Я не буду сердиться на тебя за то, что твоё сердце, проснувшееся от детских снов, обратилось к первому, кто подошёл с дружеским приветом. Это должно было случиться, и, хотя прошлое больно задевает меня, ты в этом не виновата; я прощаю также и тому, кто предвосхитил меня. Но послушай, — продолжал он ещё теплее и искреннее, — естественное заблуждение твоего просыпающегося чувства не должно стоять на твоём и моём пути: ты достойна роскошной юности, а не печальных сумерек мещанского счастья. Посмотри на меня и на того, кого ты только что призывала: он снизу поднимается по ступеням жизни; я же стою на их лучезарной вершине, но моё сердце томится от одиночества. Ты источник в пустыне, который должен освежить и оживить меня, а это благородное, прекрасное предназначение! То, что предлагает тебе моя любовь, великолепно, как великолепно палящее полуденное солнце в сравнении с маленьким блуждающим огоньком. Я не буду говорить о сокровищах, которые я положу к твоим ногам; я знаю, что это не соблазнит тебя, но моя рука неограниченно властвует в пределах Российского государства, — продолжал он, выпрямляясь и гордо подняв голову, — а твой взгляд и твоё дыхание будут властвовать надо мной. И здесь, в этом скрытом, тихом убежище ты будешь истинной повелительницей России, ты одним сказанным вскользь словом, по своему капризу, будешь низвергать и возносить! Неужели такая доля не возбуждает в тебе гордости? А кроме того, — продолжал он мягко, просительно глядя на Анну, — ты была бы моим утешением, моей подругой. Усталый и равнодушный, я лениво играю властью; твоя любовь направила бы мои ум и душу к высоким, благородным стремлениям; своё могущество я использовал бы на то, чтобы создать что-нибудь великое и великолепное, сделать — людей счастливыми. Пройдут века, а мои дела будут стоять памятниками славы, и тогда история назвала бы и твоё имя. Не соблазняет тебя такое?

Анна, покачав головой, воскликнула:

— Нет, нет, и тысячу раз нет! Вы говорите, что я буду вашей госпожой, а между тем вы прибегли к тайной хитрости и привели меня в эту тюрьму. Говорите, что я буду вашей подругой, а делаете мне зло? Оставьте меня! Мой дух не стремится к господству, я хочу быть служанкой тому, кого я люблю, без кого для меня нет счастья и для кого я брошу всю славу и всё величие... Отпустите меня!

Она сделала шаг к двери.

Лицо Шувалова вспыхнуло гневом, глаза загорелись безудержной страстью, исказившей его черты.

— Ты осмеливаешься пренебрегать мной ради того, чья жизнь в моих руках? — проговорил он, еле сдерживаясь. — Ты осмеливаешься отвергать дар моей любви? Тогда ты должна почувствовать, — воскликнул он вне себя, — что ты в моей власти и что против этой власти у тебя нет защиты!

Распалённый страстью и гневом, он бросился к Анне и схватил её за руки, чтобы привлечь к себе, причём трудно было различить, любовью или ненавистью сверкали его глаза.

Анна мертвенно побледнела, но лишь закинула назад голову, губы её насмешливо дрогнули, и она сказала холодным, резким тоном:

— Если я в вашей власти, то всё же есть власть, которая стоит выше вашей и может метать молнии мести; и у меня, беззащитной, есть против вас оружие: это смерть, чтобы избежать позора, и, — прибавила она, смотря в упор в глаза Шувалову, — презрение к человеку, который уверен, что может приказывать любить, потому что сам привык любить по приказу!

Шувалов вздрогнул; вся кровь отлила от его лица и прилила к сердцу; он отпустил руки девушки, грудь его тяжело дышала, он тихо потупился.

Несколько минут оба молча стояли друг против друга; наконец вельможа сказал глухим голосом:

— Слово, которое ты произнесла, было бы для мужчины смертным приговором; но ты не то что другие, у тебя есть гордость и мужество, и ты не знаешь страха. Ты права: всякое насилие было бы недостойно меня и дало бы тебе право думать на самом деле то, что ты сейчас сказала.

— Вы даёте мне свободу? — воскликнула Анна. — Вы хотите соединить меня с тем, кого я люблю, кто ждёт меня?

Шувалов почти робко поднял на неё свой взгляд и, посмотрев на неё не отрываясь, произнёс:

— Нет, я не могу сделать этого; я слишком люблю тебя и, кроме того, убеждён, что моя любовь сделает тебя счастливой.

Девушка с болезненным стоном опустилась на стул и закрыла лицо руками.

— Выслушай меня, — подойдя к ней, продолжал Шувалов, — было недостойно угрожать тебе: я прошу у тебя прощения, но свободы я тебе не дам. И без боя не уступлю. Ты должна остаться здесь. Я уверен, — продолжал он, и в его взгляде на одно мгновение сверкнула прежняя самонадеянность, — что ты полюбишь меня, когда узнаешь, и не будешь презирать меня, узнав.

— О, Боже мой, — рыдая, сказала Анна, — а он?

— Клянусь тебе, — воскликнул Шувалов, — что с ним не случится ничего дурного. Я должен победить его в твоём сердце, не прибегая ни к силе, ни к власти! Теперь прощай! Ты сильно взволнована, слова были бы напрасны в настоящую минуту! Этот дом в твоём распоряжении: тебе стоит позвонить, и твоё малейшее желание будет исполнено; завтра, когда ты успокоишься, ты опять увидишь меня; я буду добиваться твоей любви так нежно и покорно, как тот бедный пастух...

Шувалов взял руку Анны и почтительно коснулся губами, как будто стоял перед владетельной особой, а затем быстро вышел из комнаты. Анна склонила голову, прислушиваясь к его удаляющимся шагам.

Шувалов не запер двери, но бегство через парадный вход было немыслимо.

Девушка поспешила к окну и отдёрнула портьеру. Двор был окружён высокой стеной: отсюда бегство тоже было невозможно.

Тогда Анна, подняв к небу полный страдания взор, опустившись на колени и скрестив на груди руки, погрузилась в тихую и жаркую молитву.

Глава седьмая

Императрица отпустила наконец барона Ревентлова, увлечённая Бекетовым, и он поспешил на сцену: Анна могла там поджидать его. Но кулисы были пусты, и только на сцене суетилось несколько слуг, убирая декорации, и не могли сообщить барону никаких сведений о той, которую он искал. С беспокойством поспешил молодой человек в аванзал — там собирались участники представления; однако и аванзал был пуст. Это усилило тревогу Ревентлова. Очевидно, Анна возвратилась домой одна; отсюда возникала новая помеха задуманному ими бегству; пришлось бы измышлять предлог, чтобы увезти девушку из отцовского дома.

Ломая над этим голову, барон медленно вышел в коридор. Но едва успел он затворить за собою дверь аванзала, как к нему приблизился офицер Измайловского полка и сказал с учтивым поклоном:

— Позвольте вашу шпагу, господин камергер!

Ревентлов вздрогнул; прошло несколько мгновений, пока он мог почувствовать всю силу так внезапно поразившего его удара. Он с полной растерянностью смотрел на офицера и, наконец, спросил, запинаясь, нетвёрдым голосом:

— Мою шпагу?.. Почему же?

— Потому что мне дан приказ арестовать вас, — ответил гвардеец с мимолётной улыбкой удивления, мелькнувшей при столь наивном вопросе.

— Арестовать? — подхватил поражённый голштинец. — В чём же обвиняют меня? Что хотят сделать со мною?.. Куда должны вы препроводить меня?

— Что хотят с вами сделать и в чём вас обвиняют, мне не известно. Я просто получил приказ за подписью её величества ожидать и арестовать вас у этих дверей, — ответил офицер. — Впрочем, будьте вполне покойны; я не думаю, чтобы вам приписывали какое-нибудь тяжкое преступление или готовили ужасную участь, потому что мне приказано только отвезти вас на гауптвахту в крепость и распорядиться, чтобы с вами обращались там со всем почтением, подобающим вашему званию.

Отчаяние сверкнуло в глазах Ревентлова.

— Со всем почтением, подобающим моему званию! — громко и запальчиво воскликнул он. — Что мне в этом! Моя свобода — вот что мне нужно! Полжизни готов я отдать за то, чтобы быть свободным сегодняшней ночью! Неужели государыня могла узнать?.. — глухо прибавил несчастный, повесив голову. — Или Иван Шувалов?.. Ну да, конечно, это, должно быть, его штуки!.. Второй раз я становлюсь ему поперёк дороги... тут не может быть никакого сомнения... О, сударь, — воскликнул он опять, с мольбою простирая руки к стоявшему перед ним измайловцу, — подождите минутку... позвольте мне вернуться к её величеству... тогда всё разъяснится... государыня заведомо не могла дать этот приказ...

Барон сделал движение к двери, однако офицер проворно преградил ему путь, взялся за дверную ручку и учтиво, но строго и с твёрдостью сказал:

— Весьма сожалею, но мною получен вполне определённый приказ, и мне не остаётся ничего более, как препроводить вас на гауптвахту. Я не могу позволить вам разговаривать с кем бы то ни было и отлучаться от меня хотя бы на одну минуту.

— Но я должен переговорить с императрицей, — запальчиво воскликнул Ревентлов, — вы слышите, сударь, вся моя жизнь зависит от того, буду ли я свободен в эту ночь! Уж и то потеряно слишком много времени.

— Ваша правда, — подтвердил офицер, — много времени ушло напрасно, и потому я должен убедительно просить вас отдать мне вашу шпагу и последовать за мною. Ведь вам известно, что исполнение военных приказов не допускает ни малейшей отсрочки.

Барон сердито взглянул в спокойное лицо гвардейца, а затем схватился рукой за свою шпагу с таким видом, точно хотел скорее защищаться этим оружием, чем покорно отдать его.

Офицер кивнул, и к нему поспешно приблизились двое часовых, стоявших в коридоре.

— Вы видите, — сказал он Ревентлову, — что всякое сопротивление бесполезно. Впрочем, я должен напомнить вам, что, по моему убеждению, против вас не затевается ничего дурного, и я настоятельно посоветовал бы вам, ради вашей собственной пользы, спокойно отправиться со мною и выждать разъяснение, которое, конечно, не замедлит последовать.

Ревентлов, по-прежнему не выпуская рукоятки шпаги, мрачно взглянул на часовых, стоявших позади офицера с ружьями в руках. Как ни был ошеломлён и растерян несчастный голштинец, однако он сообразил, что всякая попытка сопротивляться только может ухудшить его положение и затруднить возможность снова очутиться на свободе.

Тяжёлый, горестный вздох вырвался из его груди.

— Берите! — подал он измайловцу свою шпагу. — Я последую за вами, хотя не сознаю за собой ни малейшей вины. Но у меня всё-таки есть к вам одна просьба.

— Говорите, — сударь, — вежливо ответил офицер тоном благосклонного участия, — я охотно готов оказать вам всякую услугу, какой может потребовать один дворянин от другого, само собою разумеется, если ваше требование не нарушает долга службы.

— В таком случае прошу вас, — сказал Ревентлов, — сообщить о моём аресте его императорскому высочеству великому князю, моему государю, а также, — несколько нерешительно прибавил он, — содержателю гостиницы на Невском Евреинову. Он мой приятель, и моё исчезновение встревожит его, а великий князь, — с горькой усмешкой заключил барон, — пожалуй, имеет право знать, что случилось с его камергером, который в то же время состоит подданным его Голштинского герцогства. К тому же великому князю будет легче всего разъяснить недоразумение, очевидно послужившее поводом к моему аресту.

Офицер с минуту размышлял про себя, а затем произнёс:

— У меня нет приказа хранить в тайне ваш арест, и потому я полагаю, что могу исполнить вашу просьбу, не нарушая долга службы; обещаю вам тотчас же после вашего водворения на крепостной гауптвахте уведомить как великого князя, так и содержателя гостиницы Евреинова о случившемся с вами.

— Хорошо, — еле выговорил Ревентлов, — в таком случае отправимтесь... «Как знать, — горько прибавил он про себя, — может быть, сегодняшняя ночь станет для меня гибелью всей моей жизни».

Он последовал за офицером, всё ещё зорко осматриваясь в коридорах, в смутной надежде увидеть где-нибудь Анну, поджидавшую его. Но девушки-горожанки давно разошлись по домам, а весь придворный штат находился в парадных залах. Офицер повёл Ревентлова к боковому выходу. Во дворе их ожидали санки с пикетом казаков. Барон сел со своим провожатым, и они помчались по льду Невы к крепости, каменные твердыни которой мрачно поднимались к усыпанному звёздами ночному небу... Снова отворились перед молодым голштинцем тяжёлые железные ворота, снова гренадеры взяли на караул.

Офицер, сопровождавший барона, передал своего арестанта командиру караула, а тот вежливо, но не говоря больше ни слова, отвёл молодого камергера в ту же самую комнату, где тот, после своей дуэли с Драйером, пользовался гостеприимством поручика Пассека. Измученный и утомлённый Ревентлов растянулся на широкой кушетке, однако благодетельный сон не спешил спуститься к его изголовью. Черепашьим шагом ползли ночные часы. Молодой голштинец терзался мучительным раздумьем, а когда находила порою лёгкая дремота, он видел странные сны: то ему угрожала императрица, то расставлял сети для Аннушки Иван Иванович Шувалов, что принуждало арестованного каждый раз пробуждаться со страдальческим воплем.

Так медленно тянулась для него долгая зимняя ночь в томительной тишине, нарушаемой лишь громкой командой при смене караульных, часто происходившей из-за жестокой стужи. Наконец в разрисованные морозом стёкла заглянул бледный луч рассвета. Ревентлов поспешно встал, освежил холодной водой пылавший лоб и, не отказавшись слегка подкрепить истощённые силы, принялся с караульным офицером за завтрак, вежливо предложенный ему. После того барон начал мерить тревожными шагами комнату, при дневном свете казавшуюся ещё неуютнее. Чтобы скоротать время, он, как и в первый раз, стал отсчитывать про себя минуты, крайне медленно слагавшиеся в часы, кидая порою сквозь железную решётку окна унылый взор на клочок голубого неба, видневшийся из-за высоких крепостных стен.

Если арестовавший его офицер сдержал своё обещание, то великий князь и Евреинов должны были уже знать о его аресте, а через отца должна дойти и до Анны весть о постигшей его участи. Великий князь, наверное, не замедлит пожаловаться императрице на незаслуженное задержание своего камергера, да и Анна, со своей стороны, уговорит отца воспользоваться влиянием Александра Шувалова. Однако эти оба пути, открытые друзьям барона для ходатайства о его освобождении, опять-таки приводили к одному из двух лиц, в побуждениях которых ему следовало искать причину своего ареста.

Наконец, когда на потемневшем небосклоне уже стали зажигаться звёзды, узник услыхал звяканье ключей и скрип массивной двери. Вошедший караульный офицер сообщил ему о приходе дамы, которая должна переговорить с ним по приказу её величества государыни императрицы. Изнурённый долгой, мучительной тревогой и колебанием между надеждой и отчаянием, ум Ревентлова напрасно терялся в догадках насчёт этого визита. Но в ту же минуту на пороге показалась женская фигура, закутанная в меховую шубу, покрытую чёрным бархатом, с густой вуалью на лице. При её появлении дежурный офицер тотчас удалился из караульной комнаты.

— Ты явилась сама освободить меня, моя ненаглядная! — воскликнул Ревентлов, поддавшийся мысли, что это могла быть только Анна. — Значит, всякая опасность миновала...

Он обвил руками и порывисто прижал её к груди. Одно мгновение она молча покоилась в его объятиях, потом тихонько откинулась назад и подняла густую вуаль, скрывавшую её лицо. Ревентлов тотчас узнал княгиню Гагарину, которая была дивно хороша в своих дорогих мехах и чёрном кружевном покрывале, обрамлявшем её беломраморное чело. Сиявшие влажным блеском глаза с нежностью были устремлены на Ревентлова. Он замер в испуге и стоял неподвижно, по-прежнему охватив руками плечи княгини и не спуская с неё растерянного взора, потом медленно отпустил руки, отступил назад на несколько шагов, всё ещё полный ужаса, и, сложив руки на груди, беззвучно вымолвил:

— Княгиня, какая ошибка!.. Ради Бога простите...

— Вы меня не ждали?! — воскликнула она с гневом. — Неужели в ослеплении своей безумной гордости вы возмечтали, что сюда явится особа высшего ранга, чтобы на глазах караульных солдат распахнуть перед вами двери тюрьмы? Та, высшая, не придёт... — насмешливо продолжала Гагарина. — Вы не сумели поймать и удержать её благосклонность... Иная прихоть заняла её сердце, и вы могли бы протомиться целую жизнь в этих стенах, прежде чем она вспомнила бы о вашем освобождении.

Точно разбитый, опустился Ревентлов на стул и закрыл лицо руками.

Княгиня подошла к нему и провела рукой по его волосам, тогда как ласкающий взор был устремлён на его фигуру.

— Оставьте гордость, мой друг, — произнесла она мягко. — Вы видите, я очутилась тут; значит, нет надобности носить царский венец для того, чтобы отпирать замки тюремных дверей! И вы убедитесь, что сердце некоронованной приятельницы бьётся не менее горячо, чем под пурпурной мантией.

Ревентлов грустно посмотрел на говорившую, явно не понимая её речей.

— Я услыхала о вашем аресте, — продолжала Гагарина, — о нём говорили при дворе; великий князь громко жаловался императрице. Но я предупредила его... Я, о чьей дружбе вы и не подозревали, исходатайствовала у императрицы освобождение вам, в виде личной милости ко мне.

— И государыня исполнила вашу просьбу? — воскликнул барон. — Её величество отменила мой арест, который мог последовать единственно по недоразумению?

Мысли Ревентлова начали проясняться.

— Она исполнила мою просьбу, — ответила княгиня, с восхищением любуясь взволнованным лицом молодого человека, — она вручила мне приказ, перед которым отворяются все тюрьмы, и я приехала сюда сама, чтобы увезти вас из заточения. Ну, поверите ли вы теперь моей дружбе? — заключила избавительница бедного узника, пожирая его жгучими взорами.

— О, княгиня, — воскликнул он с бурным волнением, покрывая жаркими поцелуями её руки, — как мне благодарить вас?.. Вы возвращаете мне жизнь... Пусть Господь Бог исполнит все ваши желания за ваше великодушие к несчастному, не сделавшему ровно ничего, чтобы заслужить вашу дружбу.

— Дружба не заслуживается, она свободный дар, — с улыбкой возразила Гагарина. — Что же касается моих желаний, то я желаю теперь лишь одного — это убедить вас, моего друга, в моих чувствах к вам и вызвать, наконец, взаимность с вашей стороны. Ну, теперь, однако, прочь отсюда! — прибавила она, взяв Ревентлова под руку, прижимаясь к нему. — Скорее прочь! — И стала увлекать барона к дверям.

Он не двигался, мешкая в нерешительном раздумье.

— Да, княгиня, — сказал наконец он, — да, вы мой истинный друг... Вы доказываете это своим поступком, но моё доверие к вам делает меня тираном... Мне нужен такой друг, который решился бы на нечто большее, чем освободить меня из тюрьмы... Которому могу сказать всё... без утайки.

— Неужели вы думаете, что я отказала бы вам в какой-либо просьбе? — спросила женщина, устремив на него задорный взгляд. — Но пойдёмте же отсюда! Есть более привлекательные места, чтобы выслушать вашу просьбу и подумать над её исполнением...

— Прежде чем я выйду опять на свободу, мне нужны ваш совет и уверенность в вашей поддержке. Из-за моего ареста, — продолжал Ревентлов, по-прежнему удерживая княгиню, — упущено время, а это может отразиться роковым образом и на моей жизни. Я собирался бежать, княгиня, чтобы защитить себя и ту, которую я люблю, от всяких преследований... потому что я люблю... и той, которая любима мною, как и мне самому, угрожают высочайшие силы власти. Было бы лучше, если бы никто не видел меня... если бы я под вашей охраной, под защитой моего милостивого друга, мог соединиться со своей возлюбленной... И если бы вы, настолько могущественная, что пред вами отворяются тюремные двери, могли открыть нам путь, который благополучно вывел бы нас за пределы этого государства.

Княгиня отступила на шаг назад и выпустила руку барона. Её лицо побледнело... только что улыбающиеся губы плотно сжались, а подернутые негой глаза расширились и сверкнули безыскусным гневом.

— Вы хотите бежать, — резко спросила она, — бежать со своей возлюбленной... И я должна содействовать вам в этом?

— Неужели я потребовал слишком многого от вашей дружбы? — с тревогой воскликнул Ревентлов. — О, тогда простите!.. Ведь это нужда доводит меня до крайности! Благородное сердце не способно помогать вполовину, довершите ваше благодеяние... Что мне свобода, если она не даёт мне возможности спасти ту, без которой жизнь не имеет для меня цены!

— А, ту самую пастушку, которой посчастливилось разжечь ваше холодное сердце!.. — глухим, сдавленным голосом спросила Гагарина. — И вы в самом деле вообразили, — продолжала она, — что княгиня Гагарина должна, подобно великодушной волшебнице, привести вас к этой воркующей голубке?.. О, нет, это не по мне. Подождите, может быть, с наступлением старости, до которой мне, слава Богу, ещё далеко, у меня явится охота к подобным затеям, теперь же рано.

— О, Боже мой, какая оплошность! — воскликнул Ревентлов, впадая в полное отчаяние. — Простите, княгиня, простите! Вы самая прекрасная женщина... Но я полюбил, княгиня... я полюбил раньше, чем увидел вас.

— Так и продолжайте любить, — с презрительной иронией подхватила Гагарина, — любите и отыскивайте сами себе дорогу за границу... Боюсь только, что вам встретятся, пожалуй, кое-какие препятствия на этом пути и что приведёт вас скорее в Сибирь, чем в Эдем.

Барон выпрямился; гордая, мужественная решимость светилась в его глазах.

— Ну, хорошо, — сказал он, — тогда я примусь один искать этот путь, и хотя вы отказываете мне в поддержке, но я буду всегда благодарен той дружеской и доброй руке, которая отворила мне двери тюрьмы и даровала свободу, чтобы я мог сам бороться за своё счастье.

— Эта благодарность несколько преждевременна, — так же с презрительной иронией заметила княгиня. — Вы ошибаетесь... ваша тюрьма не отворена. Если я явилась сюда, чтобы освободить для себя, то, уверяю вас, что у меня нет никакого повода приводить несравненной Анне Евреиновой её млеющего возлюбленного. — Затем она, вынимая бумагу, продолжила: — Вот приказ императрицы, возвращающий вам свободу. Стоит разорвать его, и двери этой комнаты останутся для вас запертыми. Вы оттолкнули спасительную руку, и у вас будет достаточно досуга, чтобы обдумать без помехи последствия вашего благородного романтизма.

Княгиня схватила документ и уже собиралась разорвать его; Ревентлов не шелохнулся, но взглянул таким проникновенным, таким скорбным и молящим взором, что та невольно удержалась и опустила руку с приказом императрицы.

— Ваше сиятельство, — сказал барон, — вы держите в руках человеческую жизнь...

— Вы оттолкнули руку дружбы, — сказала княгиня.

— Напротив, в эту открытую руку дружбы, — возразил Ревентлов, — я со слепым доверием вложил священнейшую тайну своего сердца.

— Но сердца, пренебрёгшего мною, — промолвила красавица, — капризно.

— Пренебрёгшее? — спросил Ревентлов. — Пренебрегает ли тот розой, кто с обожанием преклоняется перед её затмевающей красотою, но раньше того пересадил в свой сад найденную им на своём пути фиалку и с любящей заботливостью холил для себя?.. Нет, княгиня, я не думаю этого. Вы привыкли видеть пред собою рабов и трусов, а потому утратили уважение к людям и веру в них. Вы смотрите на окружающих, как на игрушку прихоти. Я не порицаю вас за то, потому что люди, которых вы знали, были сами виноваты в вашем пренебрежении к ним. Продолжайте забавляться теми, кто позволяет собой играть; мне же достаточно, что удалось, по крайней мере, заставить вас уважать себя, и, я уверен, вы со временем пожалеете, что уничтожили меня из-за моей доверчивости.

Княгиня медленно подняла на него свой взор; сперва в нём отражалось изумление, а затем всё возраставшее искреннее участие. Когда барон кончил, она постояла с минуту молча, а потом протянула ему руку и сказала:

— Вы правы! Когда мужчина верит женщине, она должна употребить все усилия, чтобы оправдать эту веру. Вот приказ, возвращающий вам вашу свободу.

Она подала Ревентлову бумагу за подписью императрицы. Тот преклонил пред нею колени, коснулся губами её руки и воскликнул:

— Благодарю, княгиня, благодарю! Я убеждён, что воспоминание об этой минуте согреет и осветит нам всю нашу жизнь.

Со вздохом отвела она свой взор от его сияющих глаз, после чего сказала:

— Я не хочу оказывать благодеяния вполовину. И в этом пункте ваше доверие не должно быть обмануто. Я желаю сделаться вашим искренним другом, и притом в полном смысле слова, потому что вам понадобится рука могущественной и умной женщины... если ещё не поздно вообще, — прибавила она, понизив голос.

— Вы хотите помочь нашему побегу? — воскликнул Ревентлов. — О, благороднейшая из всех женщин!..

— Мой бедный друг, — сказала тогда Гагарина, — у меня есть повод думать, что и та, с которой вы собираетесь бежать, не свободна.

— О, Боже мой! — воскликнул барон, порывисто вскакивая, — значит, возможно... значит, Шувалов...

— Будьте покойны, — произнесла княгиня, — и слушайте меня. Возвратитесь к великому князю со всей непринуждённостью... Наведите тайно справки о девушке... Мы разыщем её и употребим хитрость против хитрости, а если понадобится, то и угрозу против насилия... Бесспорно, есть средство справиться с Иваном Шуваловым, и как раз в этом деле у его всемогущества есть теперь сильно уязвимое место. Однако прежде всего отправимся прочь отсюда: и стены могут иметь уши.

Княгиня опустила вуаль, взяла барона под руку, и они вышли в комнату караульного офицера. Ревентлов показал ему приказ императрицы; офицер внимательно прочёл бумагу с начала до конца и с вежливым поклоном возвратил её молодому человеку.

У выхода ожидали сани графини Гагариной со скороходами и форейторами. Ревентлов по знаку своей спасительницы сел с нею рядом и покатил с тревожно бьющимся сердцем в Зимний дворец.

Глава восьмая

Петербургский двор находился ещё под впечатлением «Хорева» и походил на взволнованное море, что более всего приводило в отчаяние низшие придворные чины, так как вся жизнь Зимнего дворца после этой постановки пришла в полный беспорядок. Бекетов на другой же день был произведён в полковники и одновременно назначен личным адъютантом её величества. Ему был отведён целый ряд комнат по соседству с покоями императрицы, и Елизавета Петровна сама наблюдала за их убранством и обстановкой, отдавая дань роскоши. К увлечениям императрицы уже давно привыкли, но эти увлечения, после того как Иван Шувалов занял место Разумовского, носили совершенно случайный, кратковременный характер, и все, кого дарила императрица своею благосклонностью, получали лишь богатые подарки. Но Бекетов прочно основался в Зимнем дворце. Государыня на все обеды и вечеринки появлялась в сопровождении своего нового адъютанта, который всегда оставался вблизи неё, и можно было видеть, какие беспокойные взгляды она бросала на молодого человека, когда он во время её беседы с дипломатами скромно отодвигался на несколько шагов в сторону. Это заставляло императрицу скорее прервать беседу, чтобы иметь возможность снова находиться рядом с ним. Нередко она теперь уходила ранее обыкновенного в свои покои, опять-таки в сопровождении Бекетова, и всем было известно, что там они ужинали вдвоём. Очевидно, императрица вновь почувствовала новую и сильную привязанность. Уверенное поведение Бекетова и почти детская беспечность во время беседы с императрицей, проглядывавшая сквозь его почтительность, показывали, что он совершенно спокоен за своё положение. При этом он так вежливо и деликатно обходился со всеми придворными, что во всех кружках приобрёл себе друзей, в противоположность Ивану Ивановичу Шувалову, который своим высокомерным, отталкивающим поведением восстановил против себя весь двор.

Если эта внезапно вспыхнувшая страсть императрицы действительно могла стать продолжительной, то все придворные отношения должны были круто измениться, даже если бы императрица и сохранила дружбу с Иваном Шуваловым, подобно тому, как она продолжала питать прочную привязанность к Разумовскому. Тем не менее можно было ожидать, что на все дела будет отныне влиять этот молодой кадетик, который всего за несколько дней пред тем сам трепетал под строгим взором гувернёра. Этого заключения достаточно было для того, чтобы приёмная комната полковника Бекетова была целыми днями переполнена льстивыми придворными, которые приходили то ради того, чтобы осведомиться о его здоровье, то для подачи ему разных прошений, прося его передать их императрице.

Бекетов принимал всех этих посетителей довольно поздно поутру, когда ещё был свободен от службы у императрицы. Он с любезной улыбкой и изысканной вежливостью выслушивал заверения в дружбе и преданности, выражаемые ему разными генералами, князьями и графами, которые ещё не так давно совершенно не обратили бы внимания на его низкий поклон. Прошения, приносимые ему, он тоже принимал с добродушною улыбкою, а когда спустя несколько дней некоторые из его ходатайств были быстро уважены императрицей, то в переднюю молодого адъютанта хлынул настоящий поток посетителей, желавших, чтобы обо всех них он замолвил своё веское слово. Жалких придворных смущало только одно обстоятельство: императрица, несмотря на свою страсть, продолжала осыпать всякими милостями Ивана Шувалова.

Елизавета Петровна приказала устроить во дворце постоянную сцену, на которой, по высказанному ею желанию, наряду с французскими драмами ставились также трагедии Сумарокова. Директором театра был назначен актёр Волков, а главное руководство было сосредоточено в руках обер-камергера Ивана Шувалова. Доклады министров и даже самого великого канцлера Бестужева проходили через руки того же Шувалова, снабжавшего их своими заметками, прежде чем передать их императрице. При каждом удобном случае государыня милостиво беседовала в присутствии двора с Шуваловым, и он по-прежнему относился ко всем с высокомерной гордостью. Некоторые даже замечали, что теперь на его лице вместо прежнего равнодушия и апатии мелькало иногда чувство радостного удовлетворения, как будто его душа была переполнена счастьем. Часто видели, как он, стоя на балу, вдруг устремлял в пространство свой взор, и в эту минуту на щеках у него вспыхивал румянец, губы растягивались в улыбку, и если в этот момент кто-либо заговаривал с ним, он производил впечатление человека, только что пробудившегося, а его рассеянные ответы доказывали, что он не слышал вопроса.

Это спокойствие Шувалова и его постоянно радостное настроение столь сильно смущали придворных, что большая часть тех, которые утром толпились в прихожей Бекетова, вечером удалялись в боковые покои, находившиеся рядом с тронным залом, считая более благоразумным не быть в центре придворной жизни и не слишком часто попадаться на глаза Шувалову или Бекетову. Шувалов был единственным человеком при дворе, как будто не замечавшим или не обращавшим внимания на чрезвычайные милости, которыми осыпала императрица своего нового адъютанта. Бекетов при встречах с Шуваловым соблюдал все требования вежливости, подобающие молодому офицеру в присутствии высшего сановника; со своей стороны, Шувалов относился к нему с пренебрежительным равнодушием, которое он выказывал решительно всем, за исключением Алексея Разумовского.

Зато с тем большим беспокойством следили за укреплением связи императрицы с юным Бекетовым графы Пётр и Александр Шуваловы, положение которых почти исключительно зависело от положения их двоюродного брата и которые вследствие этого всегда с особым страхом следили за нарождающейся склонностью императрицы. Александр Иванович, всемогущий начальник Тайной канцелярии, конечно, получил через своих агентов известие о похищении дочери Евреинова, а граф Пётр Шувалов благодаря Марии Рейфенштейн узнал, что Брокдорф привёз какую-то молодую девушку в дом на Фонтанной, которую ежедневно посещал обер-камергер и окна которой сторожили немые слуги. Оба графа находили это развлечение двоюродного брата вполне естественным и делали вид, как будто им ничего не известно о его тайне, хотя подобное приключение, если бы о нём узнала императрица, могло иметь печальные последствия как для них, так и для него. Правда, Александр Иванович Шувалов держал в своих руках все нити городских и придворных тайн, но тем не менее императрица могла узнать об этом похищении как-нибудь совершенно случайно.

Дело в том, что Евреинов, как к своему покровителю, уже обращался к Александру Ивановичу с просьбой узнать, где находится его дочь Анна. Сперва Евреинов заподозрил в похищении Ревентлова и сообщил о подозрении начальнику Тайной канцелярии. Но когда молодой голштинский дворянин после своего освобождения из крепости снова появился в гостинице, его непритворное отчаяние доказало Евреинову, что он совершенно невиновен в её исчезновении. После этого Михаил Петрович снова явился к Александру Ивановичу и довольно определённо сказал ему, что подозревает во всём Ивана Ивановича Шувалова, который в последнее время выказывал большую склонность к его дочери. В порыве горя он поведал, что намерен в один из ближайших выездов императрицы встать на колени на её пути и молить о спасении дочери. Кроме того, исчезновение красавицы девушки среди горожан Петербурга наделало много шума, который мог в какой-либо нежелательной форме достичь ушей императрицы и погубить всех Шуваловых.

Склонность императрицы к Бекетову и проявление открытой вражды придворных интриганов делали положение Ивана Шувалова ещё более опасным, и хотя Александр Иванович в беседе с Евреи новым сделал предположение, что его дочь вследствие «раздвоения» чувства, по всей вероятности, удалилась в монастырь, тем не менее он ясно заметил, что огорчённый отец не придал веры его словам и с отчаяния мог решиться принести всё-таки личную жалобу императрице.

На основании всего этого, после обсуждения положения дел, оба Шуваловы отправились к своему двоюродному брату и советовали ему не подвергать себя опасности, бросить этот каприз и возвратить свободу девчонке, взамен этого Александр Иванович обещал лаской и угрозами подействовать на Евреинова и заставить его не предпринимать дальнейших шагов. Иван Шувалов холодно и спокойно выслушал их рассуждения, а затем тоном, не допускающим возражений, заявил, что не собирается отказываться от любви к Анне.

— Я, — сказал он, — ради власти и могущества, как вашего, так и своего, пожертвовал своим счастьем... Быть может, потому, что среди придворных дам ни одна не могла дать мне его... Но теперь я встретил столь детски чистое и столь богато одарённое существо, что лишь оно одно может наполнить очарованием мою жизнь, и ради него я в состоянии отказаться и от блеска, и от могущества; и если мне суждено ещё долгое время влачить унизительные цепи и жить среди лжи и лицемерия, то я, по крайней мере, должен иметь такой тихий уголок, где мог бы лелеять любовь и быть хоть на час непритворным человеком.

— Но, — сказал граф Пётр, — ты можешь легко найти это и у другой женщины, которая обладает таким же очарованием, но не является столь опасной, как эта дочь Евреинова; ведь отчаяние отца и её возлюбленного, Ревентлова, ежеминутно угрожает раскрыть тайну.

— Александр в качестве начальника государственного сыска сумеет сохранить эту тайну, — промолвил Иван Иванович.

— Ты не должен забывать, — возразил Александр Иванович, — что внезапно вспыхнувшая страсть императрицы к этому кадету Бекетову уже и так представляет немалую опасность для нас, и было бы безрассудно её увеличивать. Кроме того, пойми, моя власть — только отражение твоей власти и твоего могущества, дарованного императрицей, но, как только возымеет против нас подозрение, она охладеет к нам, и всё наше могущество завтра же перейдёт в руки наших врагов.

— Твоя обязанность в том и состоит, — опять спокойно проговорил Иван Шувалов, — чтобы государыня не возымела этого подозрения, и, я думаю, ты можешь сделать это с присущей тебе ловкостью. Что же касается Бекетова, то для меня каприз императрицы — лишь счастливый случай, я никогда не препятствовал ей в этом. И теперь новая страсть так же быстро угаснет, как быстро она вспыхнула, она только отвлекает её внимание от меня и даёт мне возможность жить в собственное удовольствие.

— Но если эта страсть не так скоро угаснет, как ты предполагаешь? — сказал граф Пётр. — Я внимательно следил за этим молодым человеком, и, по моему мнению, он обладает всеми качествами, чтобы надолго привязать к себе императрицу, а его детская свежесть одновременно пробуждает в ней пыл чувственной женщины и материнскую нежность.

— Но если бы даже и случилось так, — задумавшись, ответил Иван Шувалов, — то это, может быть, составило бы, наконец, и моё счастье. Я освободился бы от цепей лжи и лицемерия, невыносимо угнетающих меня. А императрица сохраняет доверие и дружбу к тем, кто был ей близок...

— Разумовский, — возразил Александр Шувалов, — связан с императрицей особыми узами, которые она из гордости скрывает пред людьми, но не посмеет нарушить из религиозного чувства. Кроме того, Разумовский повсюду сумел обрести себе друзей.

— Все ваши слова не имеют для меня никакого значения, — воскликнул Иван Шувалов, — я не могу отказаться от своей любви, которая является для меня единственным утешением и благом!

— Он совсем обезумел, — промолвил граф Пётр, — а с безумным ни к чему терять слова убеждения: его можно излечить только путём принуждения. Впоследствии он будет благодарить, что удержали от падения в пропасть. Мне кажется, и тебя, Иван Иванович, для твоего собственного блага, придётся лечить силою.

— Как же ты начнёшь лечить меня? — спросил Иван Шувалов с надменной улыбкой.

— А так, что мы заставим тебя, — столь же гордо возразил ему брат, — возвратить свободу околдовавшей тебя девчонке.

— Мне будет интересно узнать, каким способом заставишь ты меня сделать это?

— Очень просто, — ответил граф Пётр Иванович, — Александр сообщит Евреинову, где находится его дочь, и прикажет сёстрам Рейфенштейн выдать девушку отцу, когда он придёт требовать её. Посмеешь ли ты противиться этому приказу, рискуя таким образом стать героем городских сплетен, которые непременно дойдут до императрицы?

— Нет, Пётр, нет, — с дрожью в голосе ответил обер-камергер, — нет, вы не сделаете этого, так как раньше, чем вы примените своё средство, я отправлюсь к императрице, откроюсь ей в своей любви и буду умолять её сослать меня вместе с Анной, которой я отдам свою руку и имя, в отдалённейшую губернию! И тогда я не буду больше стоять у вас на дороге, и вы можете свободно, без моей помехи, бороться за своё влияние при дворе.

Оба поднялись и стояли друг перед другом с ненавистью в глазах. В ту же минуту между ними появился Александр Иванович и горячо заговорил:

— Остановитесь! Неужели вы хотите доставить врагам радость видеть нас враждующими между собой? Успокойся, Иван Иванович, я постараюсь найти средство сохранить тайну! А ты, — обратился он к своему брату, — обожди: пламя страсти разгорается сильнее, когда его стараются загасить, и вместе с тем быстро угасает само собой, если дать ему время прогореть.

— Делайте, как находите лучше, — сказал граф Пётр Иванович, — по моему мнению, подобное безумие может иметь только дурные последствия, но я не хочу ни во что вмешиваться.

— Прошу вас, — воскликнул Александр Иванович, — перестаньте ссориться! Если Иван хочет удержать у себя эту девушку, то его желание должно быть удовлетворено, и наше дело состоит лишь в том, чтобы предотвратить возможную огласку.

— Я же могу вам сказать, что моё могущество покоится не на капризе государыни. Не случайно она передала в мои руки все нити управления государством, потому что никто не может управлять Россией столь полезно и славно, как делаю это я! Теперь как раз наступил час заседания государственного совета, и через некоторое время вы узнаете, наравне с остальным миром, какой крепкой рукой держит Иван Шувалов бразды правления.

Он сбросил халат и позвонил. На зов моментально явился его камердинер, неся с собою расшитый золотом кафтан, шпагу и голубую ленту. Иван Иванович с чисто княжеским достоинством кивнул своим двоюродным братьям и вышел в дверь, ведшую в покои императрицы, в то время как камердинер с портфелем последовал за ним.

— Пусть его уходит, — проворчал Александр Шувалов, — всё равно с ним теперь ничего не поделаешь, пройдёт ещё несколько дней, и нам, может быть, удастся всё уладить.

— Поступай, как хочешь, — мрачно ответил граф Пётр Иванович, — я сяду на коня и отправлюсь на плац. Пока императрице нужны пушки, чтобы заставить слушать себя в Европе, до тех пор ей необходим и Пётр Шувалов.

Гордо закинув голову, он пошёл по направлению к выходу, а брат, тихо рассуждая про себя, последовал за ним.

Глава девятая

В то время как братья Шуваловы спорили и пытались устранить «каприз» обер-камергера, Бекетов совершал туалет.

Молодой человек возвратился поздно с ужина у императрицы и сегодня еле-еле отогнал сон от усталых очей. Как не хотел он покидать постель, всё-таки ему пришлось встать, так как наступало время исполнения возложенных на него придворных обязанностей.

По принятому им обыкновению, Бекетов прежде всего принял холодную ванну, которая распалила румянец на его по-девичьи чистых щеках. Потом пришёл черёд лёгкого нижнего белья и мягких лакированных сапог, которые изящно облегали его стройные ноги, на плечи был накинут белый пудермантель из тончайшего батиста, и ловкий придворный парикмахер занялся уборкой его густой шевелюры. Бекетов, отдавая свою голову в полное распоряжение куафёра, сидел, развалившись в кресле, и от нечего делать повёртывал в разные стороны свои драгоценные кольца, заставляя их испускать снопы лучей.

Он поочерёдно принимал многочисленных просителей, которые стремились хотя бы на минуту заглянуть в его уборную, сказать несколько лестных слов, попросить заступничества у императрицы или просто желая засвидетельствовать почтение новому фавориту, причём в руки важного камердинера, допускавшего посетителей к фавориту, рекою лилось золото.

Бекетов, несмотря на строгий образ жизни в шляхетском корпусе, быстро освоился со своим положением, но тем не менее в его поведении проскальзывали какая-то детская радость от того, что он очутился в таком новом для себя положении, и юношеская скромность по отношению к разным маститым сановникам, которые являлись к нему со своими просьбами. После ухода одного из посетителей в комнату вошёл камердинер и важно объявил:

— Английский посол просит вас принять его.

Бекетов в испуге привскочил в кресле, так как помнил его представление на карнавале, и приказал немедленно подать ему мундир.

— Скорей, скорей! — кричал он. — Нельзя заставлять ждать посла его величества короля великобританского!

Но ещё раньше, чем он успел накинуть на себя расшитый золотом мундир, дверь отворилась, и в комнату вошёл сэр Чарлз Генбэри Уильямс. На его лице сияла самая добродушная улыбка, и он вошёл такой непринуждённой походкой, как будто входил весёлый жуир, которого менее всего на свете касалась политика. Он быстро встал между Бекетовым и его камердинером и воскликнул:

— Простите, мой друг, что я так бесцеремонно вторгаюсь к вам, но мне хотелось предупредить вас, чтобы вы, не стесняясь моим присутствием, продолжали свой туалет. Будьте добры, продолжайте ваше дело, или я принуждён буду уйти, так как я зашёл только для того, чтобы побеседовать с вами просто ради препровождения времени. Я всё ещё не могу привыкнуть к тем старым господам, с которыми сводят меня мои дипломатические обязанности, и меня всё продолжает тянуть к молодёжи, от которой, к сожалению, неумолимая судьба с каждым годом всё более и более отдаляет меня.

Он кивнул головою камердинеру, чтобы тот унёс обратно мундир, и дружески пожал руку Бекетову.

— О, — в смущении пробормотал последний, — вы ставите меня в затруднение своей добротой. Её величество может прогневаться на меня за то, что я не оказал должного почтения представителю английского короля.

— Будьте покойны, я сумею защитить вас, — с улыбкой сказал Уильямс, — конечно, если того потребуют обстоятельства. Да и вряд ли её величество разгневается, если я своим советом помогу её адъютанту появиться при дворе во всём блеске. А в деле туалета я кое-что понимаю, — продолжал он, принуждая Бекетова снова сесть в кресло и кивая головою цирюльнику, чтобы он подождал уходить. — В своё время ведь я тоже был молод, и всё моё честолюбие заключалось в том, чтобы стать как можно элегантнее. Ради этого я подробно изучил все тайны туалета и познал, как можно и как следует согласовать искусство с естественностью. Вот, например, — продолжал он, пристально разглядывая смущённого юношу, — ваш цирюльник сделал вам далеко не подходящую для вас причёску. Эти угловатые локоны, стоящие по бокам головы, как мельничные крылья, совершенно не идут к вашим нежным чертам лица, которые заставляют невольно вспоминать классическую древность. Разрешите мне немного исправить ошибки цирюльника.

Он взял из рук цирюльника золотой гребень и, улыбаясь, подошёл к Бекетову. Последний тотчас воскликнул:

— Но вы забываете, что я не имею права причёсываться по своему вкусу. Эти локоны предписаны формой, и их нельзя менять!

— Полковник Бекетов, — улыбаясь, сказал Уильямс, — не находится более под строгим надзором корпусного начальства, а адъютант императрицы должен, насколько мне известно, должен соединять красоту с предписаниями военного устава. Будьте спокойны, императрица не посадит вас за это под арест! Подойдите сюда, мой друг, — обратился он к цирюльнику, — я укажу вам некоторые изменения и уверен, что вы верно поймёте меня. — Он распустил боковые локоны на голове Бекетова, начесал прядь волос на лоб и сказал парикмахеру: — Теперь завейте эту прядь в мелкие локоны и распустите их приблизительно на палец от бровей.

В одну минуту щипцы снова были нагреты, и волосы Бекетова были причёсаны согласно указанию Уильямса.

— Теперь сделайте боковые локоны, но как можно меньше и только на верхней части головы, чтобы они не нарушали правильности овала лица.

Цирюльник быстро исполнил также и это приказание, и после того, как коса Бекетова была переделана из тонкой и тугой в пушистую и широкую, Уильямс взял со стола серебряное зеркало и, поднеся его к глазам молодого человека, спросил:

— Ну, скажите теперь сами, разве так не лучше?

Действительно, сделанная по совету посла причёска шла гораздо больше к симпатичному лицу Бекетова и выразительно подчёркивала его красоту.

Одну минуту он с улыбкой смотрел на себя в зеркало, но затем, тряхнув головою, проговорил:

— Я никогда не сомневался в вашем вкусе, дорогой сэр, но не имею права искажать таким образом предписанную уставом форму причёски.

— Но ведь вы ничего не изменили, — возразил Уильямс, — вы только уменьшили размеры локонов, и я уверен, что императрица, которая является вашим единственным командиром, ничего не будет иметь против такого лёгкого нарушения дисциплины. Теперь ещё остаётся посыпать немного пудрой, и куафюра готова.

Цирюльник взял пудреницу и стал пудрить голову Бекетова.

— Довольно!.. — воскликнул Уильямс. — Этого намёка достаточно, чтобы дисциплина не могла считать себя оскорблённой, и в то же время не нарушена природная красота волос. Теперь ступайте, — обратился он к цирюльнику, — а то я боюсь, что полковнику придёт в голову что-либо изменить в этой искусной и совершенной причёске.

Парикмахер, собрав свои принадлежности, вышел.

Оставшись наедине с Бекетовым, Уильямс удобно расположился в кресле против юного адъютанта.

— Как видите, я могу вам пригодиться, — улыбнулся он. — И в других случаях жизни мои советы могут оказаться полезными для вас: если я и не обладаю великим умом, зато имею опыт и мудрость, которые приобретаются только с годами и за которые приходится расплачиваться в молодости большими разочарованиями. Вам ещё не пришлось испытать разочарования, но если вы тем не менее примете моё предложение и захотите воспользоваться моими советами, то можете быть уверены, что вам во всём будет сопутствовать удача; ведь отвага юности в соединении с опытом и благоразумием зрелого возраста могут побороть всевозможные препятствия.

— Вы очень добры, — ответил, всё ещё смущаясь, юноша, не понимавший в то же время, куда метит посол. — Я прямо не знаю, как благодарить вас за вашу любезность.

— Лучшее доказательство вашей признательности, если вы будете следовать моим советам, — ответил посол, становясь серьёзным. — Вы стоите перед началом блестящей карьеры, которая может привести вас на самую высоту власти, и в то же время один ваш ложный шаг может низвергнуть вас в пропасть, из которой нельзя будет выбраться вновь на свет Божий.

— Я всегда буду признателен моей государыне, которая соблаговолила осыпать меня своими милостями, — тепло и искренне произнёс Бекетов, — и всегда защищу себя от опасностей тем, что буду верно и преданно служить ей; если же тем не менее мне придётся пострадать, я буду утешаться мыслью, что за мной нет никакой вины и я ни в чём не могу упрекнуть себя.

Сострадательная улыбка промелькнула на лице английского дипломата.

— Такое сознание, конечно, очень хорошо, — проговорил он, — но только в философских сочинениях, в жизни же гораздо лучше стараться собрать вокруг себя побольше друзей, которые могли бы защитить вас от врагов.

— У меня нет никаких врагов, дорогой сэр, — сказал Бекетов с такой чистосердечностью, что посол не мог не расхохотаться.

— Простите мне мой смех, — проговорил Уильямс, — но ваш ответ доказывает только, в какой огромной степени вы нуждаетесь в моём совете. Достаточно, если я скажу вам, что в скором времени каждый придворный будет видеть в вас своего врага. Вашими врагами, во-первых, станут все те, которые поднимаются или стремятся подняться как можно выше по лестнице почестей и наград и которых вы обгоните, а те, которые стоят в данный момент выше вас, станут вашими врагами, как только вы возымеете намерение стать на их место или только осмелитесь не согласиться с их взглядами и пойти им наперекор.

Бекетов испуганно потупился, а затем, после краткого раздумья, сказал:

— Но ведь каждый придворный относится дружелюбно ко мне и каждый старается быть со мною любезным, точно так же, как и я, со своей стороны, стараюсь, насколько могу, быть полезным и любезным по отношению к каждому.

— Все эти любезные люди, — возразил посол, — обратятся в ваших врагов как раз в тот момент, когда вам особенно потребуется дружеское участие, и вам нужно будет особенно опасаться тех, которым вы сделали какое-нибудь добро, оказали какую-нибудь услугу; ведь человеческая натура ничем так не возмущается, как требованием морали — благодарить за оказанное добро. Одним словом, вам ради собственных интересов следует немедленно же создать вокруг себя мощный круг друзей, которые могли бы бороться за вас с вашими врагами. Я сам, — продолжал он, — должен буду при известных обстоятельствах стать вашим врагом. Теперь я питаю к вам чувство симпатии, но если вы не дадите мне возможности стать вашим другом, мне придётся обратиться в вашего врага.

— Ах, Господи Боже мой, — воскликнул Бекетов, — я глубоко благодарен вам, ваше превосходительство, за ту симпатию, которую вы мне выказываете, и никогда не сделаю ничего такого, что оттолкнуло бы вас от меня.

— Вы забываете, полковник, — сказал Уильямс, — что я не могу следовать одним только влечениям симпатии или антипатии, что я должен иметь в виду серьёзные цели и неуклонно и строго исполнять известные обязанности. Да и не только я один; все те, которые могли бы оказать вам своей дружбой действительную пользу и защитить вас от ваших врагов, преследуют определённые задачи.

— Что же должен я сделать, чтобы заслужить ваше расположение и дружественную поддержку? — уже совсем печально спросил Бекетов.

— О, не заслужить, а только получить, только получить её! — произнёс Уильямс, кланяясь Бекетову и сердечно пожимая его руку. — Вам не приходится добиваться моей сердечнейшей симпатии, так как вы в полной мере и степени уже владеете ею. И я буду совершенно безутешен, если мне станет невозможно фактически доказать вам при случае, насколько искренне я расположен к вам. Вы просите моего совета? Вот он, — продолжал посланник. — В данный момент весь двор, не считая мелких интриг, делится на два важнейших лагеря; из них каждый находится, в свою очередь, в связи с одним из двух враждебных центров, в которых сосредоточивается мировая политика Европы, переживающей острый политический кризис.

— Мне совершенно неизвестно политическое положение Европы, сэр, — беспокойно и испуганно вставил Бекетов.

— В вашем положении следовало бы познакомиться с ним, — сказал Уильямс, — да оно так несложно, что мне возможно будет разъяснить вам его в нескольких словах. Европа стоит на пороге больших войн. Обе великие державы Запада — Англия и Франция, — интересы которых во всём противоречат друг другу, старательно оспаривают друг у друга союзную помощь вашей императрицы. Одна из партий здешнего двора, во главе которой стоит обер-камергер Иван Шувалов, изо всех сил старается перетянуть императрицу на сторону Франции. Другая партия, душой которой является великий канцлер граф Бестужев, желает союза с моим державным повелителем.

— Ну, а которая же партия в данном случае более права? — после некоторого колебания наивно спросил Бекетов.

— Моя обязанность и положение посланника его величества короля великобританского, — улыбаясь, ответил Уильямс, — обязывает меня указать вам на правоту партии графа Бестужева. Но даже и без этой обязанности, в качестве вашего друга и искреннего почитателя и поклонника вашей императрицы, я мог бы дать вам только этот самый ответ. Франция не может принести ни пользы, ни вреда России, потому что французской армии было бы невозможно появиться на границах русского государства, как для того, чтобы грозить ему, так и для того, чтобы помочь против врагов; да и, кроме того, могущество Франции ныне надломлено. Англия же может быть и великой грозой, и мощным помощником России как в Европе, так и в Азии, а английское могущество полно юношеских сил и способно противостоять любому противнику. Поэтому тот, кто считает себя истинным другом России и верноподданным слугой её императрицы, должен действовать в пользу союза с Англией, потому что в качестве дружественного союзника Англия может оказать могущественную поддержку, ну, а в качестве врага — нанести существенный урон. Таким образом, если вы действительно любите свою императрицу и на деле хотите доказать ей свою благодарность и преданность за все благодеяния и милости, которыми она почтила вас, если в то же время вы хотите приобрести могущественных друзей, то вы должны примкнуть к партии графа Бестужева.

Глаза Бекетова засверкали, и он воскликнул:

— Я понимаю всё, что вы сказали. Вот никогда бы не подумал, что так легко проникнуть в сокровенные тайны политики, которая постоянно казалась мне какой-то непроницаемой загадкой! О, как хотел бы я послужить для славы России и её императрицы! Но, — сказал он с тяжёлым вздохом, потупясь, — обер-камергер Шувалов в данный момент является самым могущественным человеком во всём государстве, и с моей стороны было бы простым безумием навлекать на себя его немилость и гнев.

— Обер-камергер Шувалов, — поспешил прервать его Уильямс, — должен быть во всяком случае вашим врагом, потому что вы стоите теперь у того самого источника, откуда берёт своё начало его могущество, и вы можете в любой момент закрыть для него этот источник. Будьте уверены, что от него вы можете ждать одного только зла и что в один прекрасный день, когда вы менее всего будете ожидать этого, он сыграет с вами такую шутку, которая может окончиться для вас очень печально, так как вы не будете подготовлены к ней. Он останется вашим врагом даже и в том случае, если вы будете поддерживать его политику. Но тогда ни граф Бестужев, ни я, мы ничего не сможем сделать, чтоб защитить вас, если вы не поможете нам провести то, что мы считаем необходимым для величия России и её императрицы.

В глазах Бекетова снова сверкнул огонёк отваги.

— Так хорошо же! — воскликнул он. — Я ваш, так как, раз мне придётся повести ожесточённую борьбу против врагов, я предпочитаю, чтобы около меня находились верные друзья. Но что могу я сделать? — печально прибавил он, опуская голову с выражением полной подавленности. — Ведь у меня нет ни малейшего влияния в таких высоких и серьёзных делах. Императрица ещё ни разу не сказала со мной ни словечка по вопросам политики.

— Она будет говорить с вами и об этом, как только вы сами захотите этого, — сказал Уильямс. — Через час назначено заседание совета, куда императрицей предписано явиться и мне, чтобы изложить основные положения и условия союза с Англией, над созданием которого работает партия Бестужева.

— О, Боже мой! — испуганно воскликнул Бекетов. — Ведь императрица ждёт меня! Теперь как раз тот час, когда я должен явиться к ней для исполнения своих обязанностей при её особе!

Уильямс поднялся и произнёс:

— Так идите же поскорее к её величеству! Вы сами лучше всего найдёте наиболее подходящую форму и выражения, чтобы высказать императрице просьбу о дозволении вам сопровождать её на заседания совета. Там вы присмотритесь и прислушаетесь ко всему. Я глубоко уверен, что ваш ум сам подскажет вам, когда наступит надлежащий момент для того, чтобы вы могли своим словом принять участие в решении вопроса. И бьюсь об заклад, — с тонкой улыбкой прибавил он, — что брошенное вами слово заставит решение перетянуться на нашу сторону. Теперь я ухожу и предоставляю вас вашему мужеству и счастью. Вы можете вступать в борьбу с твёрдым сознанием, что около вас будут находиться верные и преданные друзья. Мой державный повелитель сумеет быть благодарным вам не менее императрицы, если вы поможете обеим нациям вступить в союз. Английский король, который очень рад случаю показать вам, с каким интересом он читает мои доклады о заслуженном благоволении, милостиво обращённом на вас императрицей Елизаветой, посылает вам в знак своей милости эту маленькую вещичку на память.

Он достал из кармана довольно большую золотую табакерку с голубой эмалью, на крышке которой находился портрет короля Георга, оправленный крупными бриллиантами, и подал её Бекетову.

Молодой человек покраснел от радости. Взяв королевский подарок, он от неожиданности чуть не выпустил его из рук, так как вес табакерки был весьма основательным.

— Его величество чересчур милостив ко мне, — сказал он, — я ещё ничего не сделал для него.

Он посмотрел на выразительные черты тонко выписанного портрета, затем открыл крышку табакерки, необычный вес которой невольно удивлял его. Табакерка оказалась до самого верха наполненной золотыми гинеями.

— Ах, сэр, — воскликнул он, почти испуганный видом сверкающих золотых монет, — это такой подарок, который я даже затрудняюсь принять... Ведь благодаря милости императрицы я имею решительно всё...

— Пока ещё вам не нужен табак, — шутливо ответил Уильямс, — а пустую табакерку король не хотел дарить вам. Потому-то он и приказал наполнить её таким материалом, которого у молодёжи никогда не бывает достаточно. Вы можете без всякого смущения принять этот подарок, так как, оказывая услугу моему державному повелителю, вы в то же время служите и вашей императрице. — Он поспешно ещё раз пожал руку Бекетова и направился к двери. У порога он ещё раз обернулся и крикнул: — Поспешите к её величеству и подготовьтесь к своему дипломатическому шагу. Если я увижу вас в кабинете около императрицы, тогда я буду уверен, что победа не уйдёт от нас.

Уильямс вышел, а Бекетов всё ещё стоял в полной растерянности, уставившись взглядом на раскрытую табакерку.

«Ещё недавно, — задумчиво перебирал он монеты, — блеск золота казался мне улыбкой судьбы, а теперь вот его сияние саднит мне душу. Смею ли я, русский подданный и верный слуга императрицы, касаться этого золота? Не будет ли это изменой моим обязанностям и чести? Мне казалось, что, следуя советам англичанина, я действительно послужу моей государыне; ну, а теперь, разве не подумают эти же самые англичане, что они попросту купили мою дружбу?»

Он почти с отвращением кинул табакерку на стол и захлопнул крышку.

Вошёл камердинер и почтительно напомнил, что уже миновал тот час, когда полковник должен был явиться к её величеству.

Бекетов поспешно накинул мундир и прицепил к поясу шпагу.

Не успел он бросить последний взгляд в зеркало, как потайная дверь, сообщавшаяся с покоями императрицы, открылась, и на пороге появилась совершенно одетая Елизавета.

Бекетов испуганно подскочил к ней, опустился на колено и пламенно прижался к протянутой руке.

— Всемилостивейшая повелительница! Вы сами пришли сюда? — воскликнул он, как провинившийся школьник. — А я только что собирался явиться к вам, ваше величество!

— Раз мой адъютант так неаккуратен в исполнении своих служебных обязанностей, — ответила императрица, — мне приходится идти самой, чтобы выяснить те причины, по которым он не исполняет своей службы.

Слова государыни были строги, однако сопровождались таким мягким, нежным взглядом, такой милостивой улыбкой, что Бекетов ещё пламеннее поцеловал руку Елизаветы и воскликнул покраснев:

— Ваше величество! Ваш полный милостивой снисходительности выговор повергает меня в глубокий стыд, но я всё-таки надеюсь получить прощение моей повелительницы, так как меня заставила задержаться не нерадивость: у меня был посланник английского короля, и в разговоре с ним время протекло так быстро, что...

— Сэр Чарлз Генбэри Уильямс? — с удивлением подняла брови императрица. — В самом деле, — прибавила она улыбаясь, — он очень умён и понимает, как можно использовать все пути, чтобы заслужить моё благоволение. Он понимает, — погладила она Бекетова по голове почти с материнской нежностью, — что внимание, оказываемое моим друзьям, радует моё сердце. Но что это с тобой? — сказала она, посмотрев на продолжавшего стоять перед ней в коленопреклонённой позе молодого человека. — Ты кажешься сегодня красивее, чем всегда, Никита Афанасьевич; твои волосы причёсаны по-другому, и это тебе гораздо более к лицу. Твои глаза блестят гораздо ярче под тенью ниспадающих локонов!

— Так меня причесал сэр Уильямс, — смущённо ответил Бекетов. — Я не решался согласиться на такую перемену — ведь эта причёска идёт вразрез с предписаниями службы...

— Так, значит, — смеясь, воскликнула императрица, — сэр Чарльз умеет делать решительно всё, даже владеть гребёнкой! Вот это так дипломат!.. Английскому королю можно только позавидовать. Во всяком случае, в качестве парикмахера он выказал отменный вкус. Ты говоришь, что такая причёска противоречит уставу службы? Ну, что же, я изменю эти правила, и в будущем все офицеры русской армии должны будут причёсываться так же, как ты! Впрочем, нет, — с нежностью прибавила она, упиваясь лицом Бекетова, — нет, тогда у тебя не будет преимуществ пред другими; пусть эта причёска останется для тебя одного: я предпишу, чтобы мой адъютант причёсывался так. Ну, теперь, — развеселившись, заключила она, — надеюсь, твоя служебная совесть будет покойна, мой милый?

Она схватила юношу за руки, притянула к себе и поцеловала в лоб.

— Сэр Чарлз Генбэри Уильямс, — сказал Бекетов, смущённо и с отвращением взяв с письменного стола табакерку, — принёс мне подарок от английского короля, — и он показал табакерку императрице.

Она мельком глянула на портрет и воскликнула:

— Английскому королю в самом деле хорошо служат; я не забуду этой внимательности с его стороны!

— Но эта табакерка, — сказал Бекетов, причём его лицо даже побагровело от смущения, — дана мне не пустой. Она наполнена кое-чем, что делает подарок уже не простой внимательностью... И я положительно затрудняюсь, может ли подданный вашего величества принять деньги от иностранного государя.

Он открыл табакерку и показал императрице насыпанные туда золотые монеты.

Елизавета Петровна поглядела на него с изумлением, а затем в её чертах мелькнула нежная растроганность; она взяла его голову обеими руками и, любовно заглянув в глаза, сказала глубоко взволнованным голосом:

— Ты добрый, честный мальчик, Никита Афанасьевич! Но будь спокоен, — продолжала она затем, — ты можешь с чистой совестью принять этот подарок — у моего щедрого английского братца больше золота, чем у меня, да и ты не продашь меня. — Затем, взяв кончиками пальцев несколько золотых из табакерки и снова бросив их туда, она продолжала: — Я, твоя государыня, дотронулась до этих золотых монет, — теперь это будет уже моим подарком. А затем, — как бы про себя добавила она с иронической улыбкой, — я подвергну его величество короля великобританского маленькому испытанию и посмотрю, будет ли он так же щедр к русской императрице, как был по отношению к её адъютанту. Теперь ты свободен на целый час, дитя моё, — сказала она, нежно погладив Бекетова по щеке, — меня опять собираются мучить этой несчастной, отвратительной, скучной политикой. Но теперь я надеюсь, что мне удастся на некоторое время свалить её с моих плеч. После совета я жду тебя у себя в будуаре.

Бекетов грустно потупился, а затем опять печально посмотрел на императрицу.

— Что с тобой, дитя моё? — участливо спросила Елизавета. — Что значит твоя грустная рожица? У тебя есть какое-нибудь желание, которое я могу исполнить? Неужели ты начнёшь показывать мне кислые мины! — почти гневно крикнула она. — И это как раз теперь, когда я собираюсь отдохнуть с тобою от этой безрадостной, скучной политики?

— Как же мне не быть печальным, — вздыхая, ответил Бекетов, бросая на императрицу полный скорбного упрёка взор, — когда я вижу, что моя возлюбленная государыня смотрит на меня только как на мальчика, когда она видит во мне только безразличную игрушку, с которой отдыхает от серьёзных трудов? А ведь мне очень хотелось бы быть истинным другом и слугой моей императрицы, хотелось бы разделять с нею все её заботы и всеми своими силами стараться помогать ей справляться с огорчениями и неприятностями!

— Ты хочешь этого? — сказала императрица, бросив на Бекетова взгляд, полный удивления и сочувствия. — Да будь счастлив, что моя рука отстраняет от твоего детски чистого чела все заботы!

— Нет, — воскликнул Бекетов, — нет! Я люблю мою государыню не как ребёнок, ищущий счастья в безмятежных забавах. Сердце заставляет меня вложить все свои силы в серьёзную работу на пользу вам, моей всемилостивейшей государыне и повелительнице, чтобы оправдать и показать себя достойным того благоволения и симпатии, которыми вы так незаслуженно почтили меня! Я считаю позором для себя стоять в стороне, занимаясь пустыми ребячливыми забавами, тогда как истинные друзья императрицы помогают ей нести тяжёлые обязанности по управлению государством. Если вы, ваше величество, не считаете меня достойным стоять около вас в тех случаях, когда дело идёт о славе и благоденствии России, о, тогда отошлите меня прочь отсюда! — воскликнул он, скорбно протягивая к ней руки. — Отошлите меня в какой-нибудь полк — в тот, который должен будет в первую голову броситься на неприятеля, чтобы я хоть там имел возможность пролить свою кровь за вас, мою обожаемую монархиню, и вернуть ценою жизни потерянное мною самоуважение!

Его щёки пылали, взгляд сверкал огнём: слова Уильямса упали на благодарную почву. В Бекетове проснулось честолюбие. Искренние, взволнованные жесты должны были убедить императрицу, что слова эти прозвучали из сердца, и он был так хорош в позе классического героя, что Елизавете Петровне показалось, будто под детски мягкими чертами его лица она угадывает пробуждающийся дух мужчины.

— Ты хочешь ступить на кремнистый путь политики, дитя моё? — сказала она. — Но, уверяю, ты не найдёшь там никаких прелестей.

— Я там найду величайшую прелесть, если мне удастся хоть немножко облегчить ваши тяготы государственных забот.

— Ну, что же, — сказала Елизавета Петровна, — пусть будет так: можешь проводить меня на заседание совета, созванного мною. Я знаю, члены этой конференции косо поглядят на это, но об этом нечего заботиться: ведь ты, как мой адъютант, имеешь несомненное право сопутствовать мне повсюду. Присматривайся и прислушивайся ко всему, что там будет происходить, и не бойся прямо спрашивать о том, что тебе покажется непонятным, и открыто высказывать своё мнение. Но, — прибавила она, почти угрожающе поднимая палец, — говорю тебе, если эта несчастная политика вызовет хоть одну-единственную складку на твоём прекрасном челе, то тебе больше никогда не придётся даже приблизиться к ней!

— О, благодарю вас, всемилостивейшая повелительница! — воскликнул Бекетов, бурно и пламенно целуя её руку. — Моё чело не омрачится досадливыми морщинами, вы, ваше величество, увидите, что моё лицо будет озарено ещё большим счастьем, чем доселе, раз я буду удостоен высокой милости быть рядом с вами там, где заботы овевают вашу мудрую голову!

— Ну, так пойдём! — сказала императрица, взяв его под руку. — Но только смотри, никогда не забывай меня, твоего сердечного друга, ради меня, твоей императрицы!

— Вся моя душа и все мои силы принадлежат в равной степени как той, так и другой! — воскликнул Бекетов. — Да и вся моя жизнь — тоже!

— Как была бы тебе к лицу красная лента, — улыбаясь, сказала императрица, поглядев на него с улыбкой ласкового благоволения. — Ну, да мы посмотрим! Сердечный друг может насыпать тебе полные пригоршни золота и драгоценных камней, но императрице придётся хорошенько подумать на досуге, какой высшей наградой может она почтить тебя!

Они прошли через приёмные комнаты в коридор и между рядами низко склонившихся лакеев и часовых, отдававших честь оружием, проследовали в парадные апартаменты, около которых помещался рабочий кабинет императрицы, где её величество уже ждали созванные для совещания министры и высшие сановники государства.

Глава десятая

Кабинет императрицы резко отличался от остальных, роскошных, апартаментов дворца.

Над громадным камином чёрного мрамора висел портрет императора Петра Великого в адмиральском мундире, в рост. Стены были покрыты старым, почти чёрным дубом, паркет покрывал толстый, слегка поблекший персидский ковёр, совершенно заглушавший шаги. У круглого стола, стоявшего посредине и покрытого ниспадавшей до полу зелёной бархатной скатертью, стояли дубовые кресла с высокими спинками. Несколько отдельно находилось золочёное кресло для императрицы.

Большие, приходившиеся против двери окна были завешены тяжёлыми портьерами из зелёного бархата; над столом, где стоял письменный прибор из массивного червонного золота, свисала громадная люстра горного хрусталя.

В этой комнате, которая по своей полной достоинства простоте и царившей там глубокой тишине казалась словно специально созданной для суждений и решений о судьбе великого государства, уже находились графы Алексей и Кирилл Разумовские, великий канцлер граф Бестужев, вице-канцлер Воронцов, графы Пётр и Александр Шуваловы и английский посол Уильямс. Все эти высшие сановники русской империи и представитель английского короля тихо разговаривали довольно-таки односложными фразами о разных безразличных вещах; только граф Кирилл Разумовский, гетман малороссийский, время от времени примешивал к натянутым разговорам, которые имели мало общего с действительными мыслями каждого, какой-нибудь пикантный анекдот или грубое, но смешное словцо, что заставляло на момент разнообразить шёпот разговора взрывами невольного смеха.

После того как все присутствующие пробыли довольно долгое время в комнате и неоднократно нетерпеливо посматривали на дверь, вошёл обер-камергер Иван Шувалов, взяв у дверей из рук камердинера папку, которую тот нёс за ним. Лицо Ивана Ивановича Шувалова более чем когда-либо было гордо и надменно. Он приветствовал собравшихся небрежным кивком, пожав только графу Разумовскому руку с выражением дружеского почтения, и с невозмутимым спокойствием принялся разбирать вынутые из портфеля бумаги, словно находился наедине в тиши своего рабочего кабинета.

Через несколько минут после него появился великий князь. Он был мрачен и холодно, почти недружелюбно ответил на приветствия присутствующих, пугливо и недоверчиво опуская взоры к полу.

Уильямс подошёл к великому князю и завёл с ним, как бы не замечая односложных, неприветливых ответов его, разговор о русской охоте, а затем принялся описывать английскую травлю лисиц, причём обещал великому князю выписать из Англии свору собак, чтобы ввести при русском дворе этот вид спорта, для которого особенно годились ровные дороги Ораниенбаума. В конце концов Пётр Фёдорович, обладавший склонностью к моментальной перемене настроения в зависимости от впечатлений, вдруг отбросил холодную недоступность и подозвал графа Алексея Разумовского, занимавшего должность обер-егермейстера, чтобы со страстью профессионального охотника обсудить с ним предложения английского посла.

— Это восхитительно, — сказал граф Кирилл Разумовский, подойдя вслед за братом к великому князю, — сэр Чарлз — человек в моём духе; я тоже нахожу, что ужасно скучно часами стоять на стойке и гораздо занимательнее под звуки пронзительного рожка нестись на быстром скакуне за сворой собак!

— Да, да, — сказал и граф Бестужев, засовывая пальцы в свою испанскую табакерку, — это действительно укрепляет и освежает душу и тело. Все мои лучшие воспоминания относятся к охоте на лисиц в Англии. Разумеется, для этой охоты надо быть молодым, — вздыхая, сказал он, — но если что-либо и способно дать на момент чисто юношеское возбуждение такому глубокому старцу, как я, так именно вид охотничьей компании, словно вихрь несущейся в красных костюмах по полям и лугам!

— Ручаюсь, что мы ещё увидим нашего великого канцлера в красном фраке на лошади, если сэр Чарлз введёт у нас здесь английскую охоту, — воскликнул граф Кирилл Разумовский, после чего добавил с громким смехом: — И я хотел бы, чтобы её величество заключила союз с английским королём; тогда у английского посла не пропадёт хорошее расположение духа, и он основательно выучит нас этому забавному делу!

При этих громко сказанных словах Иван Иванович Шувалов мрачно оторвался от своих бумаг и с иронической улыбкой посмотрел на говорящего.

Великий князь недовольно поморщился и дал ясно понять, что желает прекратить разговор. Но лицо Уильямса было всё так же приветливо, и он спокойно продолжал рассказывать далее, словно и не слыхал замечания, брошенного графом Кириллом Разумовским. Он с ещё большим оживлением погрузился в подробное описание прелестей английской охоты, так что великий князь, заинтересованный до последней степени, с жадным вниманием прислушивался к его словам. Он рассказывал различные приключения, анекдоты, комические эпизоды, так что можно было подумать, что кабинет императрицы является сборным пунктом весёлых и жизнерадостных охотников. Всё мрачнее становилось выражение лица Ивана Ивановича Шувалова, Пётр и Александр Шуваловы смущённо и хмуро стояли в стороне, Уильямс же говорил всё оживлённее, а великий князь слушал всё внимательнее и вместе с графом Кириллом Разумовским всё громче смеялся по поводу всевозможных охотничьих приключений, рассказываемых сэром Чарльзом с неподражаемым, истинно английским юмором.

Вдруг боковая дверь распахнулась, и послышалось бряцание оружия, которым часовые отдавали честь. Разговоры смолкли. Вошла императрица, опираясь на руку Бекетова, который густо покраснел при виде стольких низко склонившихся сановников, но сейчас же оправился и с гордым, вызывающим видом подвёл императрицу к её креслу.

По знаку государыни присутствующие стали занимать места около стола — Алексей Разумовский справа от государыни, Иван Шувалов — слева, великий канцлер с вице-канцлером и Уильямсом — напротив неё.

При появлении императрицы Иван Иванович Шувалов кинул мрачный взгляд на Бекетова, а когда Елизавета Петровна села в своё кресло, он надменно обернулся к молодому человеку; казалось, он ждал, что тот, проводив государыню, уйдёт из комнаты. Но двери закрылись, и Бекетов неподвижно остался стоять за креслом императрицы. Лицо обер-камергера покрылось густой краской, Пётр и Александр Шуваловы беспокойно посмотрели на двоюродного брата; великий канцлер с тонкой улыбкой опустил голову; оба графа Разумовские и Уильямс, казалось, совершенно не замечали присутствия адъютанта императрицы.

— Я созвала вас всех сюда, — начала Елизавета Петровна, оглянув гордым взглядом присутствующих, — для того, чтобы спросить вашего мнения и совета в важном для России вопросе. Европа стоит на пороге событий, быть может чреватых войной, и Россия должна в полной готовности встретить грядущие события. Его величество английский король предлагает мне союз, чтобы на деле оправдать те дружественные отношения, которые, к моей величайшей радости, царят между его и моим правительствами. Поэтому прошу представителя его величества короля великобританского изложить нам условия, на которых возможно будет заключить этот союз.

Уильямс достал лист бумаги и принялся спокойно, ясно, деловитым тоном читать недлинный проект союзного договора. Этот проект твёрдо декларировал, что английский король и русская императрица взаимно гарантируют друг другу неприкосновенность их территорий, причём обязуются взаимно отражать всякие нападения с третьей стороны. Кроме того, оба государства должны были, в случае обнаружения взаимной опасности или когда дело будет заключаться в том, чтобы предупредить нападение общего врага, рука об руку перейти в наступление; затем они обязывались одновременно объявить войну, если интересы одной или другой державы потребуют такого шага. Чтобы сделать возможным подобное объединённое действие, русская императрица обязывалась держать наготове в Лифляндии войско в шестьдесят тысяч штыков, чтобы двинуть в любой момент на общего врага, причём английский король обязывался платить потребную для содержания такой армии сумму и, кроме того, при объявлении войны, внести свою часть по общим военным издержкам русской армии.

— Подобный договор представляется мне пустыми словами, — спокойно сказал граф Алексей Разумовский, — там не определяется с достаточной точностью, в каких именно случаях он должен осуществляться, так что я боюсь, как бы в каждом отдельном случае не пришлось заводить новые переговоры. Россия должна обязаться держать на военном положении целую армию, не зная даже наперёд, куда и против кого должна будет обращена эта армия.

Иван Иванович Шувалов, одобрительно кивнув, поддержал:

— Содержание такой армии, находящейся до известной степени к услугам иностранной державы, может стать большим затруднением для её величества и помешать при некоторых обстоятельствах деятельно выступить против наших собственных врагов.

— Я предполагаю, — сказал Уильямс, бросив особенно многозначительный и выразительный взгляд на императрицу, — что с того момента, как между Англией и Россией будет заключён твёрдый союз, у обеих держав могут быть только общие враги. Вместе с тем для обеих держав представляется одинаковый интерес в том, чтобы победить своих общих врагов и увеличить свои владения за счёт военной добычи, — добавил он с особенным ударением.

— Мне кажется, — сказал граф Бестужев, — что господин посланник совершенно прав; у Англии и России одни и те же враги, если только вследствие политики, которую я имею смелость считать ошибочной, державы не станут врагами друг другу, от чего да хранит нас Господь.

— Я не могу согласиться с господином канцлером, — горячо иступился великий князь, — я не вижу такого врага, который одинаково грозил бы и Англии, и России. Ваше правительство, господин посланник, готово объявить войну Франции и поддержать Австрию в нападении на прусского короля, союзника Франции. Ну, а у России в самом деле нет ни малейших оснований враждовать с соседней Пруссией. И ещё менее основания имеет она, — воскликнул он, причём его щёки густо покраснели, — делать своим врагом величайшего человека нашего столетия и неизменно победоносного полководца, восседающего на прусском троне.

Взгляды всех присутствующих уставились на императрицу, когда резкие слова великого князя непосредственно задели тот пункт, которого до сих пор все старательно избегали.

Елизавета Петровна молча потупила свой взор, и только горькая, ироническая улыбка мелькнула на её лице.

— Его императорское высочество, — сказал граф Бестужев с еле заметной иронией, — стоит настолько бесконечно ближе к русскому трону, чем я, что он должен был бы лучше меня чувствовать, в какой стороне находятся истинные враги России. Но хотя я и глубоко сознаю всю разницу наших положений, всё-таки я не могу согласиться с великим князем. Вполне понятно, если его императорское высочество является пламенным поклонником личных качеств прусского короля, так как, насколько мне известно, король при каждом удобном случае выставляет напоказ дружественные чувства к его высочеству. Тем не менее, — продолжат он, делая особенное ударение на последних словах, — если даже его величество король прусский и строит свои расчёты на будущем, то я-то уж слишком стар, чтобы считаться с будущим; я живу в настоящем, а в настоящем король Фридрих неизменно выказывал себя врагом России и злейшим врагом нашей всемилостивейшей императрицы, что для меня означает одно и то же.

Императрица кинула искоса быстрый, враждебный взгляд на племянника. Под этим взглядом великий князь опустил голову; он был воспитан в постоянном страхе перед императрицей и не осмелился парировать Бестужева.

— Прусский король, — произнёс Иван Шувалов, — неоднократно не соблюдал знаков уважения, которые был обязан соблюдать по отношению нашей всемилостивейшей и возлюбленной монархини. Но при этом нельзя забывать, что всё то, что вызывало гнев её величества, передавалось нам через вторые и третьи руки, и что в политике король никогда не предпринимал ничего враждебного против России. Государыня императрица стоит слишком высоко, слишком недосягаемо для всякой клеветы и потому вряд ли из-за бестактных выходок прусского короля станет подвергать Россию войне, которая потребует человеческих и материальных жертв, причём в случае победоносного окончания войны все выгоды и преимущества достанутся Англии.

Уильямс, не обращая внимания на резкий тон и угрожающие взгляды обер-камергера, сказал:

— Право, я не знаю, что стал бы делать его величество мой всемилостивейший государь с теми областями, которые в случае счастливого исхода войны удалось бы отнять у прусского короля.

Великий князь вздрогнул; казалось, что на его устах уже дрожало резкое словечко; но Елизавета Петровна грозно посмотрела на него, а потом, одобрительно кивнув в сторону Уильямса, сказала:

— Мне кажется, что господин посланник совершенно прав, и меня немало удивляет, — прибавила она с большей горечью и язвительностью, — что Иван Иванович может утверждать, будто государь, так часто забывавшийся по отношению меня и покрывавший меня грязью и издевательствами, может быть другом России.

— Ваше величество, — воскликнул Иван Шувалов, гораздо более испуганный тоном императрицы, чем смыслом сказанного, — разве можете вы подумать, что я, ваш верноподданнейший слуга, могу делать различие между Россией и вами, её достославной государыней? Но если прусский король неосторожно и забывал о том уважении, которое он был обязан проявлять по отношению к вашей особе, то ваше презрительное молчание наказывает его в достаточной степени. Что же касается его официальных поступков, то всегда и во всём он неизменно доказывал, какую важность Пруссия придаёт добрососедским отношениям с великой Россией.

— Кто оскорбляет меня, — резко вскрикнула императрица, — тот не может быть другом России!

Бестужев, бросая торжествующий взгляд на Шувалова, произнёс:

— Мне кажется, ваше величество, я должен заметить, что прусский король выразился оскорбительно относительно вас, нашей всемилостивейшей повелительницы, вовсе не случайно, в необдуманном разговоре, как утверждает Иван Иванович, но что в берлинских газетах были помещены такие статьи, которые всякого русского подданного должны были бы переполнить ужасом и негодованием и которые, несомненно, принадлежат перу самого короля. Если его величество пишет такие статьи и предаёт их гласности, то о случайности и необдуманности не может быть и речи. Поэтому и мне кажется, что монарх, поступающий таким образом, вовсе не может иметь намерения жить в добрососедских отношениях с Россией, что он, напротив, открыто признает себя врагом России, и уже только поэтому, несмотря на разные другие обстоятельства, его враги должны стать нашими друзьями и союзниками.

Елизавета Петровна, улыбаясь, утвердительно кивнула.

— Пусть так! — воскликнул Иван Шувалов. — Если вы, ваше величество, желаете наказать прусского короля за его дерзость, и меня также наполняющую негодованием и ужасом, то повелите вашей армии перейти Вислу! Я сам буду просить вас назначить меня командующим этой армией, или если вы не считаете меня достойным для этой цели, то я готов идти на войну добровольцем! Но умоляю вас, ваше величество, сделайте это одни! Поистине, Россия одна столь могущественна, что способна наказать любого, кто осмелился бы дерзновенно оскорбить её повелительницу! Но, ваше величество, не вмешивайте интересы политики в дела России. Политика знает только собственную выгоду, не даёт никакого ручательства в постоянстве, присоединяется всегда к тому, кто больше предлагает, и для неё кровь русских воинов есть не что иное, как предмет купли-продажи!

Взоры Шувалова метали пламя. Бестужев со страхом взглянул на английского посланника. Государыня, казалось, была подавлена и отрицательно качала головой, но, судя по выражению её лица, горячие слова обер-камергера нашли в её душе сочувственный отклик.

Уильямс, ни на минуту не потеряв самообладания, хладнокровнейшим тоном, словно шла обычная беседа, ответил:

— Политика Англии, ваше величество, преследует, конечно, свои собственные интересы, как это вообще должна делать политика каждой державы, если она, понятно, ведётся правильно и умно, но, по убеждению моего высокого повелителя, короля, точно так же, как его министров и всей нации, интересы Англии неразрывно связаны с интересами России. Чем теснее сойдутся обе державы, тем успешнее пойдёт развитие обеих, тем больше будет исключена опасная возможность их вооружённого столкновения. Насколько несокрушимо и неизменно это убеждение в английском народе, настолько же несокрушимы и неизменны уважение и восхищение к великим правителям России, все блестящие достоинства которых так счастливо соединились в особе вашей великой правительницы. Поэтому политика Англии никогда не изменится по отношению к России, если только она не будет вынуждена к тому в очень отдалённом — дай, Господи! — будущем. Ваше величество! — прибавил он, кидая быстрый взгляд на обер-камергера. — Вам прекрасно известно, что англичане особенно чтут бога Меркурия и воздвигают ему повсюду жертвенники; Англия привыкла рассылать повсюду свои корабли за драгоценнейшими товарами; поэтому если Англия хочет купить кровь русских воинов, как утверждает господин обер-камергер, то она знает и цену этого товара; моя родина за ценой не постоит и достаточно богата, чтобы оплатить вам, ваше величество, такой благородный товар. Но золото, которое мой государь может бросить на чашу весов, составляет самую незначительную долю этой цены; более высокая и благородная часть её выпадает России в виде тех блестящих побед, которые будут уделом союза между Россией и Англией.

Иван Иванович хотел возразить, но императрица наполовину дружески, наполовину повелительным жестом остановила его и, обращаясь к Уильямсу, произнесла:

— Ваш король был бы вполне доволен вами, если бы мог слышать ваши слова. Со своей стороны, я своё решение в таком важном вопросе хочу поставить, только выслушав предварительно моих испытанных советников. Иван Иванович уже высказался, а я убеждена в том, что его мнение основано на глубокой преданности мне. Теперь я попрошу графа Алексея Григорьевича Разумовского сказать своё мнение.

Обер-егермейстер ответил своим серьёзным, спокойным голосом:

— Вся Европа готова ринуться в тяжёлый и опасный бой. Россия же должна заниматься своими внутренними делами, чтобы довести до благополучного конца дело рук Великого Петра. Россия не заинтересована в тех вопросах, из-за которых европейские державы враждуют между собою, и если вы, всемилостивейшая государыня, требуете моего совета, я могу только просить вас как можно дальше держаться от европейской политики в это чреватое всевозможными опасностями время, сохранять хорошие отношения со всеми державами, но ни с одной из них не заключать никаких союзных договоров. Россия всегда будет достаточно сильна, чтобы дать отпор всякому, кто заденет её державные права, — гордо добавил он, — и чем больше будет ослабевать Европа в этих междоусобных распрях, тем мощнее будет наша страна.

Низко поклонившись императрице, Разумовский замолк.

Уильямс, казалось, был сильно задет такими простыми и ясными словами старинного друга государыни; он взглянул на Бестужева, потупившего свой взгляд, и быстро перевёл на Бекетова, который, стоя за креслом императрицы, внимательно следил за совещанием, тихо шевеля губами, словно он с трудом сдерживал свои слова, рвавшиеся наружу.

Граф Кирилл Разумовский примкнул к брату, Александр Шувалов не сразу и боязливо согласился с обер-камергером.

Граф Пётр Иванович промолвил сурово и с мрачным видом:

— По повелению вашего величества я неустанно заботился о том, чтобы усовершенствовать русскую артиллерию. Теперь я уверен, что она может помериться силами с любой европейской армией, и я буду гордиться, если вы, ваше величество, дозволите мне самому вести в бой моих канониров; но прошу вас, ваше величество, если вы хотите ударить на какого бы то ни было врага, ударяйте одни; Россия не нуждается в союзниках. Тогда и я пойду в бой с лёгким сердцем, раз я буду знать, что русские пушки шлют свои ядра врагам России ради блага и чести своей родины!

Великий князь молчал; он крепко сжал губы и мрачно глядел перед собою, опершись руками о стол. Императрица, казалось, забыла о его присутствии, так как ни разу не обратилась к нему с просьбою высказать своё мнение. Она задумчиво откинулась на спинку кресла, взоры присутствовавших напряжённо следили за ней. Бекетов слегка подался вперёд; его грудь высоко вздымалась, из его полуоткрытых уст, словно он приготовился говорить, вырывалось горячее дыхание и даже слегка шевелило волосы на голове государыни. Елизавета Петровна почувствовала это дыхание, лёгкая дрожь пробежала по ней, щёки зарделись, а глаза сверкнули живым огоньком. Она медленно повернулась назад и произнесла мягким и нежным голосом:

— Я выслушала советы умудрённых опытом сановников, умение и опыт которых в деле управления государством известны всем, но в вопросах, касающихся блага и величия родины, восторженная и смелая юность точно так же имеет право высказаться. Вы слышали, полковник Бекетов, что говорилось здесь; скажите, что посоветовали бы вы мне, вашей государыне?

Она оперлась о ручку кресла и в упор глядела на молодого человека, лаская взглядом его прекрасное, озарённое гордостью и счастьем лицо.

Иван Иванович Шувалов в сердцах отодвинул свой стул, весь перекосившись от гнева. Уильямс облегчённо вздохнул и лёгким наклоном головы, казалось, хотел ободрить адъютанта императрицы.

Бекетов обратил сверкающие взоры на портрет Петра Великого, висевший против кресла императрицы, и звонким, громким голосом произнёс:

— Восторженное поклонение нашего юношества принадлежит всецело нашей возлюбленной и всемилостивейшей государыне и вместе с тем памяти её великого отца, портрет которого смотрит на нас и которого мы любим всем сердцем, высоко чтим и удивляемся его делам, нисколько не уменьшая таким делением чувства наши к его державной дочери. В основанном им училище, из которого милость вашего величества призвала меня к себе, я научился обо всём, что касается России, судить по его мерке. Если бы тот, кто смотрит на нас с этого портрета, был с нами, что сказал бы он, что повелел бы он? — ещё жарче продолжал он, простирая руку к портрету, словно ожившему в трепетном мерцании свечей. — Столицу России, призванную им к новой жизни, он основал на границе моря, так как море есть тот путь, который откроет России весь мир. Он воздвиг русский флот, мы видим великого императора Петра Первого здесь, перед собою, в мундире русского адмирала. К морю должна быть направлена политика России, а владычица морей — Англия — должна быть предметом особого внимания этой политики. Нас должна связывать с Англией тесная, незыблемая дружба, иначе мы будем принуждены биться с ней не на жизнь, а на смерть, если не захотим отказаться от задачи довести до конца путь к могуществу и величию, указанный нам великим преобразователем. Но такая война была бы сопряжена с громадными жертвами и вполне бесполезна, тогда как тесный дружественный союз с Англией ведёт нас к цели и без жертв. На свете много места и Англии, и России, если обе державы будут жить во взаимном доверии. Поэтому, ваше величество, если бы великий император находился среди нас, я убеждён, он не замедлил бы протянуть руку Англии, он заключил бы союз, открывающий все моря русской торговле.

И если вы, великая дочь Великого Петра, желаете действовать в духе и разуме вашего отца, вам необходимо поступить так же.

Императрица с милостивой улыбкой выслушала горячую речь Бекетова и, когда он замолк, на мгновение забылась в том же положении.

Иван Шувалов с гневом смял лежащий перед ним лист бумаги и затем насмешливо промолвил:

— Мне сдаётся, что Великий Пётр, если бы он находился среди нас, был бы прежде всего крайне удивлён, услышав изложение своих мыслей из уст молодого человека, ещё вчера сидевшего на школьной скамье.

Императрица выпрямилась и бросила на обер-камергера гневный взор.

Бекетов побледнел и трясущимися губами холодно и гордо ответил:

— Ваше величество, вы приказали мне высказать моё мнение; если это было мнение ученика, то он прежде всего научился из истории своей родины следовать по стопам великого основателя русской державы и в будущем искать верных путей к славе и величию в том направлении, какое указано неизгладимой деятельностью великого императора.

— Полковник Бекетов прав, — сказала императрица, — мне, как дочери Великого Петра, вполне необходимо быть его ученицей. Господин посланник, я принимаю союз, который вы явились предложить мне от имени вашего государя.

Уильямс низко поклонился, чтобы скрыть радость.

Бестужев сохранил полнейшее хладнокровие: зато Иван Иванович Шувалов, впервые испытавший такое унижение, резко повернулся на месте, почти спиной к императрице. Александр Шувалов боязливо старался встретиться с ним взорами, чтобы дать ему знак овладеть собой. Великий же князь по-прежнему не выходил из своей мрачной молчаливой безучастности.

— Условия договора, — продолжала императрица, не спуская взора с Уильямса, — возлагают на его величество английского короля обязанность принять участие в расходах по содержанию войск в Лифляндии и в будущей войне. Поэтому мне кажется необходимым выразить эти расходы в определённой сумме, так как моя казна пуста и требует пополнения.

Уильямс с улыбкой утвердительно склонил голову и заметил:

— Генералы вашего величества легко могут составить этот счёт. Ваше величество, не откажите обратить ваше всемилостивейшее внимание на то, что Россия получит большие выгоды в предстоящих победах.

— Расходы будут очень велики, — сурово воскликнул Пётр Шувалов, — не так легко стянуть армию в Лифляндию из разных мест и держать её там к услугам его величества английского короля; что же касается будущих побед, то одна старинная пословица гласит, что нечего делить медвежью шкуру, не убив прежде самого медведя. Но медведь продаёт свою шкуру подчас очень дорого. Нам в России это известно лучше других, — горько прибавил он, — в Англии меньше привыкли к такой серьёзной охоте.

— Я согласна с графом Петром Ивановичем, — сказала императрица. — Совершенно верно! В договоре обязанности России указаны так точно, что и обязательства моего возлюбленного брата, английского короля, должны быть определены в точных цифрах.

— Я жду этого определения, — произнёс Уильямс, между тем как Бестужев с беспокойством глядел на Елизавету Петровну, а на лице Алексея Разумовского мелькнула мимолётная улыбка.

— Граф Пётр Иванович, — спросила императрица, — в каких размерах должны быть определены расходы на содержание армии в Лифляндии?

— По меньшей мере в двадцать тысяч фунтов в месяц, ваше величество, — после краткого раздумья ответил Пётр Шувалов, — если лее будет война, то расходы значительно увеличатся.

Императрица вопросительно взглянула на сэра Уильямса.

— На этот счёт у меня нет никаких полномочий, — без замедления ответил тот, — но я прекрасно знаю, что король и его правительство докажут, как высоко они ценят союз с вашим величеством.

Императрица удовлетворённо кивнула и сказала:

— Итак, возьмём в основу наших расчётов сумму, указанную Петром Ивановичем. Мероприятия по стягиванию войск будут стоить больших трудов и расходов, поэтому необходимо уплатить содержание за первые три месяца сразу. Прибавьте эти статьи к договору, господин посланник, и в таком виде я готова дать моё согласие.

— Тогда необходимо, — быстро ответил Бестужев, — чтобы вы, ваше величество, дали мне полномочие заключить договор с представителем его великобританского величества.

Императрица утвердительно кивнула:

— Составьте полномочие и покажите его мне.

— Оно уже готово, — ответил Бестужев, вынимая из папки исписанный пергамент. — Я уже всё заготовил, дабы в случае согласия вашего величества дело не терпело никаких отлагательств.

С этими словами он положил снабжённый уже государственной печатью документ перед императрицей и вручил ей одновременно перо.

Елизавета Петровна твёрдым почерком подписала своё имя под полномочием, которое канцлер быстро, точно боясь, что его у него отнимут, спрятал в папку.

— Итак, заключите договор, — сказала императрица, — и, когда вы подадите мне его с подписью вашего государя, я буду очень рада начертать и своё имя рядом с его.

Уильямс замер; так просто, говоря только о подписи на договоре, императрица принимала преобладающее значение над английским королём. Он знал, как высоко ценили заключение союза в Англии, но, с другой стороны, ему казалось сомнительным, чтобы король и парламент склонны были пойти на подобные условия. Выражение торжества у него исчезло. В той игре, которую он уже считал выигранной, императрица вдруг получила значительный перевес, а теперь было уже трудно начинать дальнейшее разъяснение статей, установленных самой императрицей.

Пока дипломат, в обычное время такой ловкий, искал теперь подходящих слов, императрица поднялась и промолвила:

— Итак, дело сделано, и я надеюсь, что совещания о форме, в которой должен вылиться договор, точно так же придут быстро к благополучному результату, как мы здесь скоро сговорились об основных положениях союза обоих государств. Через несколько дней договор, дополненный установленными здесь суммами, которые должны быть уплачены нам, будет в ваших руках. Как только курьер, который повезёт его в Лондон, возвратится назад, я буду очень рада принять вас, господин посланник, чтобы получить из ваших рук документ, подписанный его величеством королём великобританским.

Лёгким поклоном она приветливо простилась с Уильямсом, взяла под руку Бекетова и в сопровождении его удалилась из зала совещания.

Уильямс с глубоким вздохом согнулся в глубоком поклоне, понимая, что дальнейшие прения невозможны. Он подошёл к великому князю, мрачно следившему за выходящей тёткой.

— Ваше императорское высочество, вы сердитесь на меня? Это очень больно мне, так как я убеждён, что действовал как на благо русского государства, которым вам некогда придётся править, так и на пользу моего собственного короля и моей собственной страны.

— Императрица — хозяйка России, — холодно возразил великий князь, — и мне не годится судить её поступки. Вы представитель нации, которая привыкла покупать и продавать. Пусть так! — сурово продолжал он, кидая на Уильямса угрожающий взор. — Вы купили себе русскую армию, продали прусского короля и желаете себе счастья в вашей торговле. Но будет ли она удачна, покажет будущее!

Пётр Фёдорович пренебрежительно отвернулся от английского дипломата и хотел последовать за государыней, но Уильямс, быстро подойдя к нему, проговорил:

— Будущее покажет, что вы, ваше высочество, были несправедливы ко мне; я должен ещё выждать высочайшего одобрения моего короля на этот договор, а пока прошу вас подарить мне несколько минут, и вы уже сегодня убедитесь, что я далеко не враг вам, как вы предполагаете.

Пётр Фёдорович удивлённо взглянул на него, но выражение мрачного недовольства не исчезло с его лица, и он холодно ответил:

— Посланник английского короля при дворе моей царственной тётушки имеет право просить аудиенцию; я всегда готов принять вас; только попрошу вас, — с едкой горечью прибавил он, — разговаривать со мною не о политике, а лучше об охоте на лисиц, — вот предмет, которым беспрепятственно позволяют заниматься наследнику русского престола.

Пётр Фёдорович высокомерно поклонился Уильямсу и вышел из зала.

Непосредственно за ним удалился и Иван Шувалов; оба его брата последовали за ним. Оба графа Разумовских и вице-канцлер Воронцов точно так же покинули зал совещания. Уильямс и Бестужев остались одни.

— Всё прошло превосходно, — сказал канцлер, потирая руки, — этого молодого Бекетова послало нам само Провидение. Надо будет крепко держать его и управлять им. Секира положена у самых корней, и скоро падёт то надменное дерево, которое хотело дорасти до небес. Если мы этого Бекетова будем держать в руках, дни Шувалова сочтены, а мы беспрепятственно будем направлять всю политику.

— Беспрепятственно? — задумчиво повторил Уильямс. — Иван Шувалов, может быть, действительно слишком жёстко держал бразды правления в своих руках, и я удивляюсь искусству, с каким вы, ваше превосходительство, несмотря на это, умеете направлять государственную колесницу к своим целям. А вы знаете, — с лёгким вздохом продолжал он, — кто у вас при дворе обладает самым светлым умом и представляет собою самого тонкого дипломата?

Бестужев изумлённо взглянул на него.

— Вы, граф, — продолжал Уильямс, — не должны сердиться на меня, что вам лично я могу уделить только второе место, потому что дипломат, который превосходит всех, даже вас, это ваша императрица. Мы восторжествовали над Шуваловым, но перед её величеством я принуждён был сложить оружие!

— Давайте скорее составим договор и отправим его в Лондон, — ответил Бестужев, смущённо опуская взгляд, — железо надо ковать, пока оно горячо.

Глава одиннадцатая

Неуверенной походкой, бормоча что-то про себя, великий князь возвратился к себе. Он даже не обратил внимания на то, как часовые отдавали ему честь, между тем обыкновенно не пропускал ни одного поста, чтобы внимательно не посмотреть на эти эволюции. Не отвечая на поклоны встречных придворных и бешено рванув дверь, он вошёл к себе в приёмную. Здесь он нашёл Салтыкова, мечтательно вытянувшегося в кресле и смотревшего на пламя камина, Чоглокова, так же мечтательно устремившего свои взоры в звёздное небо, Брокдорфа, в гордом сознании своего превосходства шагавшего взад и вперёд, положив руку на осыпанный бриллиантами эфес своей шпаги, и, наконец, Льва Нарышкина, поставившего в углу на стол маленького пуделя Ивана Ивановича и старательно надевавшего ему на голову парик, совершенно такой же, какой был на Брокдорфе.

При входе великого князя Салтыков и Чоглоков почтительно встали с мест. Брокдорф изящно поклонился, а Нарышкин, поспешно завязав на шее животного голубой галстук, воскликнул:

— Слава Богу, что вы, ваше высочество, вернулись. Право, было бы вовсе не утешительно, если бы у её величества совещания происходили каждый день и наш обыкновенно такой весёлый двор был предоставлен самому себе. Салтыков смотрит в огонь, — с хохотом продолжал он, — и ждёт, должно быть, там появления таинственной саламандры, находящей удовольствие жить в огне, как рыба в воде. Вероятно, это очень интересно для него, но вовсе не занимательно для других. Чоглоков изучает течение небесных светил или высчитывает, нельзя ли вычеркнуть какое-нибудь блюдо из нашего роскошного меню, а это — тоже занятие, которое скорее может обеспокоить, чем обрадовать вас. Господин фон Брокдорф ослепляет и унижает нас блеском своих туалетов, и только один я, — с комичной серьёзностью прибавил он, — занимаюсь делом, давая возможность превосходному Ивану Ивановичу с достоинством являться при дворе, членом которого он стал. Посмотрите, ваше высочество, — воскликнул он, стаскивая пуделя со стола и ставя его на задние лапы рядом с Брокдорфом, — разве мне не прекрасно удалось сделать из нашего Ивана Ивановича законченного кавалера? Разве он не подходит во всём к прообразу высшей элегантности, которую мы видим в господине Брокдорфе?

Великий князь мрачно взглянул на него; ещё резче обозначились на его лбу морщины, и, еле шевеля губами, он сердито ответил:

— Лев Александрович, ты шутишь не вовремя и выбираешь для этого совсем неподходящий предмет. Уходи, пожалуйста, я отпускаю тебя до обеда, да захвати собаку с собою, а не то я кликну Тамерлана, чтобы он расправился с этим уродом.

Свирепо сверкали взоры Петра Фёдоровича, то бледневшее, то багровевшее лицо судорожно вздрагивало. Видно было, что приближался один из тех страшных припадков бешенства, которым он был подвержен. Но Нарышкин, казалось, нимало не был испуган гневом своего господина.

— Я очень благодарен вам, ваше высочество, за часы свободы, и обещаю вам употребить их с пользой. Пойдём, Иван Иванович, твоё воспитание ещё не закончено: сегодня ты не можешь сделаться камергером или комендантом, но мы с тобой постараемся наверстать то, чего нам недостаёт.

Пётр Фёдорович стремительно повернулся к нему, но Нарышкин уже переступил порог, и только за быстро захлопнувшейся дверью слышен был его весёлый смех.

Великий князь, бешено распахнув дверь, вошёл в комнату супруги. Екатерина Алексеевна в белом утреннем капоте лежала на кушетке; она была бледна, глаза полузакрыты, непричёсанные волосы беспорядочными локонами спадали ей на плечи. Перед ней сидел доктор Бургав, лейб-медик императрицы. Держа великую княгиню за руку, он следил за стрелкой своих золотых часов, осыпанных драгоценными камнями, и отсчитывал удары пульса.

Великий князь несколько мгновений мрачно глядел на эту сцену, пока доктор не кончил спокойно отсчитывать удары пульса и только тогда поднялся с места, чтобы низко поклониться великому князю.

— А, моя жена больна? — резко и отрывисто выговорил Пётр Фёдорович. — Я не знал этого и не буду мешать вам; я хотел бы, — с горьким смехом добавил он, — чтобы нашёлся такой же искусный врач, который так же успешно вылечил бы Российское государство, как это сделает доктор Бургав с великой княгиней. Но на это очень мало шансов: уж слишком много врачей хлопочет теперь вокруг бедной России. И хотя все говорят, что в моих жилах вроде бы не течёт русская кровь, мне тем не менее всякий раз делается больно, когда я вижу, как иностранцы нагло рвут живое мясо государства, которое некогда будет принадлежать мне.

— Российское государство вовсе не нуждается во враче, — серьёзно и холодно произнёс доктор Бургав, — материнская заботливость и попечение государыни ручаются за его благосостояние и преуспевание.

— Да, да! — воскликнул Пётр Фёдорович, волнение которого, казалось, усилилось ещё более от спокойствия врача. — Моя тётушка так матерински заботится о России и обо мне, своём возлюбленном племяннике, что даже опасается, как бы государство не было слишком велико и могущественно для моих слабых сил, и заставляет английских врачей сделать ему хорошее кровопускание!

Екатерина Алексеевна со страхом посмотрела на супруга и воскликнула:

— Господи! Что такое случилось?

— Что случилось? — спросил Пётр Фёдорович с трясущимися губами, весь дрожа от страшного гнева. — Прусского короля, естественного друга России, первого полководца в мире, продали за английское золото. Чтобы понравиться английскому королю, великого Фридриха заставят уничтожить русскую армию, вместо того чтобы, соединившись с ним, предписывать законы всему миру, как это сделал бы Пётр Великий! Но что мне за дело! — воскликнул он, топнув ногой. — Ведь я — неразумный ребёнок в этой стране; мне только и остаётся спокойно смотреть на то, как честь и величие России продают этому англичанину, которого моя супруга вполне дружелюбно взяла под свою защиту.

И, быстро повернувшись, он стремительно вышел из комнаты.

— Пойдёмте ко мне, Брокдорф! — закричал он, входя в приёмную. — У меня явилось желание поуправлять Голштинией. Моя жена больна, Сергей Семёнович, — обратился он к Салтыкову и мрачно взглянул на того, — ей необходимо развлечение. Когда доктор Бургав кончит считать ей пульс, пойди к ней и займи её; но не делай, пожалуйста, такого скучного лица, заставь её смеяться, чтобы её нездоровье сняло как рукой.

Салтыков низко поклонился, и его лицо действительно казалось счастливым, когда он поспешил исполнить приказание великого князя.

Взгляд Петра Фёдоровича упал на Чоглокова, побледневшего при последних словах. Неприязненная, насмешливая улыбка мелькнула на лице великого князя, и он сказал:

— Мне нужно сказать тебе несколько слов, Константин Васильевич, пойдём ко мне. Отыщите мне Цейтца, Брокдорф, и приведите его также ко мне!

После этого он, взяв под руку Чоглокова, с ненавистью и завистью глядевшего на Салтыкова, повёл его к себе в кабинет.

Придя туда, великий князь расстегнул мундир, бросился на диван, взял за руку Чоглокова и, тяжело дыша, произнёс:

— Послушай, Константин Васильевич, я знаю — ты мой лучший друг...

— Я счастлив, — с рассеянным видом ответил Чоглоков, — что вы, ваше высочество, убедились в этом: я искренен и никогда не льщу.

— Знаю, знаю, — перебил его Пётр Фёдорович, — и хочу доказать тебе, что я также твой друг. Ты влюблён в мою жену...

Чоглоков отшатнулся; он с немым ужасом посмотрел на великого князя, густая краска залила его лицо.

— Ваше высочество, — воскликнул он, — какое предположение!..

— Без отговорок, пожалуйста, — сказал Пётр Фёдорович, — я не принадлежу к числу ревнивых и щепетильных мужей и предоставляю своей жене право увлекаться. Я желаю только, чтобы эти увлечения были направлены на надёжных друзей, каким являешься ты, Константин Васильевич; но, к сожалению, за моей женой позволяет себе ухаживать ещё и Салтыков.

Чоглоков побледнел и сделал несколько шагов вперёд.

— Этот фат, — продолжал Пётр Фёдорович, — организовал для неё прошлый маскарад, который дал ей возможность представить императрице проклятого англичанина. Он обманывает и меня, и тебя, и всех; я не желаю этого. Если за моей женой ухаживают, то пусть это будут друзья, а не люди, которые учат её интриговать против меня! Если бы я прогнал Салтыкова или пожаловался на него императрице, то весь двор стал бы смеяться надо мною, а я не хочу этого. Ты же, Константин Васильевич, мог бы быть на его месте, ведь ты поставлен моей тёткой для того, чтобы оберегать меня и мой двор. Ты мне друг и поэтому удерживал бы мою жену от всех глупостей, которые поощряются тем дураком. Пойди к императрице, Константин Васильевич, и скажи ей, чтобы она убрала Салтыкова, тогда на твоём пути не будет преград, а я не стану ревновать её к тебе.

В глазах Чоглокова блеснула коварная радость.

— Допустим, ваше высочество, что я готов послужить вашему справедливому негодованию, — сказал он, несколько подумав, — что же могу я сказать императрице? Она приняла бы мои слова за навет; ведь доказательств ваших подозрений, которые и я разделяю, у меня нет.

— Доказательства мы найдём, — сказал Пётр Фёдорович с ироническим смехом. — Когда Бургав уйдёт, Салтыков войдёт к моей жене; подождав немного, ты быстро войди и скажи, что пришёл по моему поручению осведомиться о её здоровье: ведь это моя обязанность как нежного супруга. Я убеждён, что ты увидишь там кое-что такое, что обяжет тебя, моего друга и надзирателя за двором, доложить императрице.

— Ваше императорское высочество, вы полагаете... — испуганно воскликнул Чоглоков, причём его лицо отразило ненависть и злобу.

— Иди, иди, мой друг, — сказал Пётр Фёдорович, — делай, что я сказал тебе, и будь уверен в моей признательности.

Чоглоков не успел ещё опомниться, как в комнату вошли фон Брокдорф и Цейтц.

Великий князь встал и, оттеснив Чоглокова к двери, сказал с насмешливой улыбкой:

— Ты видишь, что мне нужно заняться государственными делами. Мне приходится управлять своим Голштинским герцогством и некогда заниматься домашними делами. Иди, иди, действуй за меня!

Он открыл двери и выпроводил Чоглокова.

— Теперь займёмся делами моей страны, — воскликнул Пётр Фёдорович, бросаясь на диван и знаком приглашая приблизиться Брокдорфа и Цейтца. — Я слишком долго пренебрегал делами моей страны, и мои верноподданные имеют право требовать, чтобы я хоть немного занялся ими. Здесь, в России, я не имею значения, но зато в Голштинии я — полноправный гражданин и докажу, что там всё совершается по моей только воле. Вы, барон Брокдорф, рассказывали мне, — продолжал он с комически важным видом, — что в управлении моим герцогством замечаются крупные злоупотребления и что доходы страны, в которых я так нуждаюсь, употребляются на ненужные эксперименты; мужики богатеют, а моя казна пуста, словом, там думают о чём угодно, только не о владельце герцогства.

Брокдорф в знак согласия так энергично тряхнул своей большой головой, что пудра посыпалась с его парика, а в маленьких глазках сверкнула подобострастная радость.

— Ваше высочество, вы совершенно правы, — воскликнул он. — Элендсгейм заботится только о голштинских мужиках; всё дворянство будет очень благодарно вам, если вы положите конец этому нелепому хозяйствованию.

Цейтц заметил спокойным, деловым тоном:

— Несомненно, ваше императорское высочество, вы имеете право распоряжаться в своём герцогстве по собственной воле.

— Не только право, но и обязанность, — воскликнул великий князь, — я обязан освободить от мужицкого гнёта моё верноподданное дворянство и самого себя. Моё герцогство должно давать мне некоторый доход, чтобы я не был в зависимости от тех подачек, которые императрица бросает мне, своему племяннику и наследнику престола.

— Все донесения и дела относительно управления Голштинией я предоставил в распоряжение барона фон Брокдорфа, — сказал Цейтц всё тем же спокойным тоном, — он рассматривал их неоднократно и, по всей вероятности, будет в состоянии с точностью указать вам, ваше высочество, на все те статьи, которые требуют изменения, и представить выработанные им меры, могущие служить к устранению настоящего неблагоустройства. Я принесу сейчас эти дела, дабы барон Брокдорф имел возможность сделать подробный доклад вашему высочеству.

Брокдорф бросил на секретаря злобный взгляд.

— Мне незачем было читать все эти дела, — возразил он, — я отлично знаю и своими глазами видел, в чём недостатки управления. Если бы вы, ваше высочество, пожелали просмотреть все пункты в отдельности, это было бы очень утомительно и заняло бы много времени: на такой доклад мне понадобилось бы несколько дней.

Пётр Фёдорович испуганно посмотрел на Брокдорфа; последний же, поймав этот взгляд, приобрёл ещё большую уверенность и, торжествующе глядя на Цейтца, продолжал:

— Такая утомительная работа совершенно не нужна в данном случае, так как главное зло в делах управления Голштинией исходит от одного лица, от Элендсгейма, который не имеет никакого понятия о своих обязанностях в отношении герцога. Прежде всего необходимо устранить его от дел; тогда легко будет ввести улучшения по всем надлежащим статьям.

Великий князь вздохнул с облегчением.

— Да, да, — воскликнул он, — Брокдорф прав, так должно быть; прежде всего нужно устранить Элендсгейма, а тогда посмотрим, что дальше делать.

— Элендсгейм — человек рассудительный и очень знающий, — непоколебимо заметил Цейтц, — и я сомневаюсь, чтобы лишь его устранение от дел могло увеличить доходы вашего высочества. Я уверен, что если ему будут предложены меры по улучшению хозяйствования и увеличению доходности, то он со всем усердием приступит к выполнению их; а так как барон фон Брокдорф уже уяснил себе, что необходимо...

— Постойте, — нетерпеливо крикнул Пётр Фёдорович, в раздражении тараща глаза, — это те же самые слова, что говорит моя жена; но она имеет столько же права вмешиваться в дела Голштинии, как я — в дела России. Какая мне польза от моего герцогства, если оно ничего не приносит мне? Мне нужны деньги, — воскликнул он, — деньги нужны мне! А так как Элендсгейм не доставляет их мне, то он изменник своему герцогу. Да, да, изменник, — кричал он, вскочив с дивана и в крайнем возбуждении размахивая руками. — Он изменник своему герцогу и должен быть наказан за это! Пусть его заключат в тюрьму и не выпускают на свет Божий, пока он не отдаст отчёта! Напишите приказ о его аресте; пишите сейчас же, Цейтц, а не то я, ей-Богу, попрошу у тётки для вас местечка в Сибири; в этом она мне, наверно, не откажет!

С непоколебимым спокойствием, не выказывая ни малейшего страха перед угрозами великого князя, но и не возражая больше, Цейтц подошёл к боковому столу, на котором лежали все письменные принадлежности, и составил приказ.

Пётр Фёдорович бегло просмотрел приказ и поспешно, дрожащей рукой подписал. Затем он поспешил к двери своей спальни и громким голосом крикнул сержанта Бурке.

Тот вошёл с ружьём на плече и стал во фронт.

— Вот возьми, — сказал великий князь, вручая ему подписанную бумагу, — и тотчас поезжай в Голштинию. Этот приказ передашь командиру моих войск и скажешь ему, что за точное исполнение его он отвечает мне своей головой. Возвращайся не раньше, как получишь извещение, что моя воля исполнена.

Бурке спрятал бумагу, сделал на караул и, повернувшись на каблуке, вышел так хладнокровно, как будто речь шла об исполнении поручения тут же, поблизости от дворца.

Великий князь с гордостью любовался этим молчаливым, до непосредственности точным повиновением.

— Пусть знают, — крикнул он, — что я умею повелевать и могу, по крайней мере, в своей стране соблюдать порядок.

— Ваше императорское высочество, вы приняли решение, но боюсь, что оно несправедливо и по своим последствиям не будет соответствовать ожиданиям, — сказал Цейтц. — Необходимо поручить кому-нибудь управление герцогством, хотя бы временно, пока будут выработаны меры улучшения, и необходимо назначить суд над Элендсгеймом, дабы обвиняемый в столь тяжком преступлении мог ответить и оправдаться.

— Это верно, — сказал Пётр Фёдорович, несколько озадаченный, — что же теперь делать?

— Всего естественнее было бы, — ответил Цейтц, — послать туда барона фон Брокдорфа, который хорошо знает дело управления герцогством и знает, какими способами можно увеличить доходность. Ваше высочество, соблаговолите дать ему полномочия привести в исполнение свои идеи и планы, и я не сомневаюсь, что в короткое время, благодаря новым источникам, открытым бароном фон Брокдорфом, ваша казна значительно обогатится.

— Это верно, совершенно верно! — радостно воскликнул Пётр Фёдорович. — Пусть Брокдорф едет завтра же, со всеми необходимыми полномочиями.

У Брокдорфа широко открылись глаза, и он с отчаянием смотрел на великого князя, который весело потирал руки; удар был слишком неожидан, он как бы оглушил барона и лишил дара слова.

— Собирайтесь-ка в дорогу, любезный Брокдорф, — сказал великий князь, дружески хлопая его по плечу, — примемся скорее за дело и положим ему конец. Пусть все видят, что вы пользуетесь моим доверием; я уверен, что вы оправдаете его.

— Милость вашего императорского высочества осчастливила меня, — проговорил Брокдорф нерешительно, — но всё же на водворение порядка в герцогстве потребуется некоторое время; к тому же я не знаю...

— У меня нет времени, — крикнул великий князь, и его глаза полоснули гневом растерявшегося Брокдорфа, — добрые намерения не следует откладывать. Вы должны ехать сейчас же, и чем раньше вы прибудете туда, тем скорее будете в состоянии пополнить мою казну новыми доходами.

На бледном, сухом лице Цейтца мелькнуло выражение иронии и злорадства, между тем как взор Брокдорфа блуждал беспомощно, предвидя неминуемое падение в яму, которую он вырыл для другого. Вдруг его осенила какая-то мысль; он склонился перед великим князем и сказал:

— Я уехал бы немедленно, чтобы исполнить возложенную на меня вами, ваше высочество, столь почётную миссию, но не знаю, как исполнить мне взятые здесь на себя обязанности, — продолжал он, понизив голос и подходя ближе к великому князю. — Постройка крепости, комендантом коей вам было угодно назначить меня, ещё не закончена, и я не думаю, что я мог бы передать это важное и трудное дело в другие руки. Пришлось бы оставить крепость неоконченной; но тогда она могла бы подвергнуться дерзкому нападению крыс?

Пётр Фёдорович взглянул на стол, на котором красовалась крепость, лишь наполовину покрытая раскрашенным плетеньем из медной проволоки, и в раздумье произнёс:

— Да, да, правда, что станется с моей крепостью? А сколько времени нужно вам, чтобы окончить всю постройку?

— Не менее двух-трёх недель, — заявил Брокдорф, которому очень важно было выиграть время, — изготовление медной сетки — дело нелёгкое.

— В таком случае отложим ваш отъезд, — сказал Пётр Фёдорович, — я не могу отпустить вас, пока не будет окончена порученная вам постройка. Тем временем мы ещё обдумаем, какие меры придётся вам принять там.

Цейтц не понял всего разговора, который вёлся вполголоса; услышав же последние слова, он посмотрел на великого князя с удивлением и сказал затем:

— Если вы, ваше императорское высочество, решаете отложить отъезд барона фон Брокдорфа, то вы будете иметь случай переговорить об этом деле с бароном Пехлином, вашим министром, и сообщить ему предложения барона.

— Пехлин является только исполнителем моих приказаний, — резко заметил великий князь, — и я не советую ему противодействовать моей воле. Впрочем, — насмешливо прибавил он, — этот молодец Пехлин слишком занят для того, чтобы вмешиваться в дела Голштинии; ему приходится заботиться о сохранении благорасположения Бестужева. Очевидно, ему представляется более лестным быть на побегушках у русского государственного канцлера, нежели первым министром герцога голштинского.

— Барон Пехлин, — доложил один из ливрейных лакеев великого князя.

Пётр Фёдорович умолк, как бы чего-то испугавшись. Брокдорф беспокойно поглядывал на дверь, которую лакей оставил полуоткрытой и откуда появился фон Пехлин.

Глава двенадцатая

Как всегда изысканно одетый, с весёлым, жизнерадостным выражением на свежем лице, Пехлин осторожно протиснулся между стеной и большим столом, изобразил великому князю подобие глубокого, церемониального поклона, Цейтцу поклонился снисходительно-дружески, а на Брокдорфа бросил взгляд, полный высокомерного равнодушия.

— Вы пришли вовремя, Пехлин, — сказал великий князь с некоторым замешательством, — мы только что занимались обсуждением дел, касающихся Голштинии.

— А! — произнёс министр.

— Да, я решил сместить Элендсгейма и привлечь его к ответственности, — торопливо заговорил великий князь. — Вы знаете, что он никогда не присылал мне ничего из голштинской казны?

— Да, я знаю, — ответил Пехлин, — но не склонен обвинять в этом Элендсгейма; я полагаю, что всякий другой на его месте не был бы в состоянии сделать больше.

— Нет, мог бы, — воскликнул Пётр Фёдорович. — Вот Брокдорф, которого я посылаю в Голштинию и которому поручаю управление ею, берётся поправить дела; у него масса планов, благодаря выполнению коих мои доходы быстро увеличатся.

Барон Пехлин сделал лёгкое движение головой в сторону Брокдорфа, настолько неопределённое, что нельзя было решить, был ли то поклон или выражение высокомерного изумления.

— Ваше императорское высочество, — сказал он, — надеюсь, вы окажете мне честь и познакомите меня с вашим решением и вытекающими из него предприятиями; когда найдёте свободное время, вы назначите мне свидание?

— У меня сейчас есть свободное время, — воскликнул Пётр Фёдорович, — это дело нужно довести до конца как можно скорее.

— Прошу прощения у вас, ваше императорское высочество, — возразил Пехлин, — но в настоящий момент у нас нет времени совещаться по поводу столь важных дел, так как я явился сюда, чтобы представить вам графа Линара, посланника короля датского.

— Ах, граф Линар здесь? И вы полагаете, что мне следует принять его? — краснея, спросил великий князь.

— Граф ждёт в приёмной, — сказал Пехлин, — и, как не мало вы, ваше высочество, симпатизируете королю Дании, но всё же не следует пренебрегать внешними приличиями в отношении его посланника.

— Пусть войдёт, — сказал Пётр Фёдорович, между тем как Цейтц удалился через спальню, — а вы, Брокдорф, будьте на сегодня моим церемониймейстером. Откройте двери посланнику датского короля и озаботьтесь, — тихо прибавил он, — скорейшим окончанием постройки крепости.

Брокдорф вышел и через несколько минут ввёл датского посланника в кабинет.

Графу Линару было на вид лет под пятьдесят. Это был человек высокого роста, несколько угловатый, худой; черты его лица были правильны, но маловыразительны, цвет лица поразительно белый и прозрачный; большие светло-голубые глаза были несколько выпуклы и как бы с удивлением постоянно озирались кругом. Вокруг рта неизменно блуждала лёгкая самодовольная улыбка, а густо напудренный парик из мелких локонов вполне соответствовал этой своеобразной молочно-белой голове. Одет он также был во всё белое: на нём был белый шёлковый костюм с богатым серебряным шитьём, башмаки из белой кожи с бриллиантовыми пряжками, белые ножны у шпаги, а на шее цепь из слонов и башен, на которой висел орден Слона. На груди красовался высший датский орден — серебряная звезда, украшенная жемчугом и бриллиантами.

Мелкими шагами, несколько расставляя ноги, граф пробрался между столом и стеной, причём при виде крепости и миниатюрных солдат его глаза приняли выражение более удивлённое, чем обычно. Затем он отвесил обычный церемониальный поклон и ждал, когда с ним заговорит великий князь.

На лице Петра Фёдоровича также выражалось удивление этой своеобразной личности, с примесью антипатии, какую он питал ко всему, что имело какую-либо связь с Данией. Посмотрев на графа одно мгновение молча, он неуверенно заговорил, как бывало у него обычно при встрече с чужими:

— Я рад видеть вас здесь, господин посланник. Ваше присутствие даёт мне надежду, что различные недоразумения, так часто нарушавшие добрососедские отношения между его величеством королём датским и мною, будут наконец устранены.

— Примите уверение, ваше императорское высочество, — ответил граф Линар, — что его величество мой король ничего так искренне не желает, как жить с герцогом голштинским в такой же дружбе, каковую он питает к нему, как к племяннику и наследнику великой императрицы всероссийской. Я счастлив тем, что его величество король избрал меня выразителем своих дружественных намерений, и ещё более почту себя счастливым, если мне удастся устранить все поводы к недоразумениям между королём Дании и герцогом Голштинии. Я уже сообщил барону Пехлину, что мой всемилостивейший государь желает приобрести по договору герцогство Голштинию, которое для будущего императора России едва ли имеет какое-либо значение, и, надеюсь, вы, ваше императорское высочество, разрешите барону вести со мною переговоры относительно этого договора.

Пётр Фёдорович покраснел; в его глазах блеснуло гневное негодование, его возмутил такой открытый торг о продаже его наследственных владений.

— Ради чести быть великим князем в России, — сказал он возбуждённым тоном, — я пожертвовал короной Швеции, а теперь ради этой же чести я должен пожертвовать своим герцогством?

— Ваше высочество, вам нет необходимости принимать сейчас же какое-либо решение, — заметил фон Пехлин, — можно бы пока ограничиться тем, что мы с графом обсудим в точности все условия, при которых возможен договор, предлагаемый его величеством королём датским. Эти условия требуют всестороннего обсуждения, — продолжал он, отчасти обращаясь к датскому посланнику, — так как Голштиния — богатая страна и приобретение её дало бы датскому королевству не только политические выгоды, но и большую материальную прибыль.

— Увы, эта богатая страна не приносит мне никакого дохода, — воскликнул Пётр Фёдорович с негодованием.

— Ваше высочество, вы забываете, — заметил Пехлин, стараясь своим громким голосом заглушить слова великого князя, — что, находясь вдали, вы не можете правильно управлять герцогством, между тем как для его величества короля датского, владения коего непосредственно примыкают к Голштинии, дело было бы иное, и господин посланник поймёт, что возможность уступки Голштинии потребует строго обдуманного возмещения.

— Конечно, — сказал граф Линар, — мой всемилостивейший государь докажет, что он по достоинству сумеет оценить как герцогство Голштинию, так и дружбу с будущим императором России. Смею заметить, — прибавил он, — что стоимость, относительно которой мы, без сомнения, договоримся с господином фон Пехлином, к полному удовольствию вашего высочества, будет тотчас же уплачена наличными деньгами.

— Вам, ваше высочество, представлялась бы та выгода, — заметил Пехлин, делая вид, будто раздумывает над словами графа, — что вы имели бы в своём собственном распоряжении немалый капитал. Но всё же первым вопросом является определение стоимости, которую его величеству королю датскому угодно было бы признать за герцогством Голштинским.

В глазах Петра Фёдоровича блеснуло радостное оживление. Он заходил по комнате большими шагами.

— Я почувствовал бы себя свободным при этом дворе, — сказал он шёпотом, рассуждая сам с собою, причём оживлённо жестикулируя руками. — Я стал бы свободным и самостоятельным, между тем как теперь, несмотря на то что я великий князь, я должен попрошайничать, чтобы как-нибудь свести концы с концами. Ах, как чудно, хорошо было бы запускать руку в вечно полную кассу!

Пётр Фёдорович подошёл к окну и стоял так некоторое время, продолжая размышлять и рассуждать сам с собою. Фон Пехлин внимательно следил за каждым его движением, между тем как граф Линар с благосклонной улыбкой рассматривал прекрасный солитер на своём пальце.

Наконец великий князь обратился к собеседникам:

— Я думаю, вы понимаете, господин посланник, — сказал он с некоторым смущением, опуская веки, — как трудно было бы мне расстаться с моим герцогством, родовым владением моих предков. Тем не менее я хочу доказать его величеству, королю Дании, что разделяю его дружественные намерения и иду навстречу его желанию устранить между нами всякие недоразумения. Барон Пехлин имеет полномочие открыть переговоры и сообщить мне о результатах таковых; но пока никаких решений! — прибавил он с видом боязливой озабоченности.

— Ваше высочество, вы можете быть уверены, — сказал Пехлин, — что всё будет представлено на ваше усмотрение и заключение, причём я приложу всё старание, чтобы условия договора вполне соответствовали достойной оценке герцогства.

— С моей стороны, — сказал граф Линар, — господин фон Пехлин встретит самое полное содействие.

— В таком случае, — сказал Пётр Фёдорович, — мне остаётся только пожелать, чтобы ваше пребывание при дворе было как можно приятнее; я говорю, конечно, не о моём дворе герцога голштинского, при котором вы аккредитованы, но о дворе моей всемилостивейшей тётки-императрицы, — прибавил он с горечью, — у которой нет необходимости продавать земли, чтобы устраивать пиршество и жить соответственно своему званию.

Граф поклонился, ничего не отвечая на это замечание.

— Ваше высочество, — напомнил Пехлин, — вы говорили ранее о мерах, которые вы предполагаете принять в отношении управления герцогством; теперь, я полагаю, следует отложить эти мероприятия до окончания переговоров, которые вы приказали мне начать.

— Нет, нет, — воскликнул Пётр Фёдорович, — курьер уже отправлен, и этот Элендсгейм должен понести наказание за своё дурное управление.

— Элендсгейм много виноват в недоразумениях и спорах из-за границ с моим всемилостивейшим государем, — заметил граф Линар.

— Итак, решено, — сказал Пётр Фёдорович, — пусть он оправдается, если может; пусть все видят, что герцогство не потеряло своей ценности, хотя он и не умел извлекать из него доходы.

— Элендсгейма необходимо привлечь к ответственности, — согласился Пехлин, — но назначение нового управителя, которое предполагалось вами, было бы несвоевременно. Достаточно было бы поручить управление двум представителям от дворянства.

— Да, да, устройте это, — подтвердил великий князь радостно, — мне было бы приятнее оставить Брокдорфа здесь, мне он нужен, и я неохотно лишился бы его, — прибавил он, искоса взглянув на свою крепость.

Граф Линар хотел уже откланяться, как лакей доложил о прибытии английского посла Уильямса.

Лицо Петра Фёдоровича омрачилось, тем не менее он дал знак ввести к нему посла.

— Уступаю место представителю его величества короля Англии, — сказал граф Линар, — и радуюсь, — прибавил он, бросив взгляд на Пехлина, — что этот превосходный дипломат имеет честь быть принятым вашим высочеством именно теперь. Если бы вы, ваше высочество, изложили ему обстоятельства, приведшие меня сюда, то он, как искренний друг России и ваш, своим беспристрастным советом поддержал бы желания моего короля.

— Я, право, не имею основания в моих делах просить совета у английского посланника, — негодующе сказал Пётр Фёдорович и, гордо вскинув голову, обратил свой мрачный взор на Уильямса.

Последний, непринуждённо улыбаясь, уже вошёл в кабинет и сказал, почтительно кланяясь великому князю:

— Ваше императорское высочество! Вы разрешили мне представиться вам, и я очень рад, что встречаю здесь графа Линара. Вы, ваше высочество, видите здесь одновременно представителей двух монархов, которые выказывают усердное соревнование в своей дружбе к России и в преклонении перед её императрицей.

— И разделяют между собою благоволение к наследнику российского престола, стремясь снискать его доверие, — прибавил граф Линар.

— Я не сомневаюсь в успехе, — сказал Уильямс, причём лёгкая, едва заметная насмешка мелькнула на его губах.

Пётр Фёдорович смотрел мрачно перед собою, и хотя он не высказывал своих мыслей, но выражение его лица явно противоречило ожиданиям Уильямса.

Граф Линар и барон Пехлин удалились. Великий князь остался наедине с Уильямсом.

— Ваше высочество, вы разрешили мне привести доказательство того, что я не заслуживаю быть причисленным к вашим противникам, каковым вы, к великому моему огорчению, считали меня, — сказал английский посланник.

— Я так мало имею значения при дворе, — возразил Пётр Фёдорович, с горькой иронией пожимая плечами, — что никто не станет стараться быть моим другом или врагом. Но, хотя я и не имею никакого отношения к политике, мне всё же предоставлено право преклоняться перед человеком, являющимся совершенством в этой области. Вы поймёте, что я не могу считать своими друзьями тех, кто относится враждебно к королю Пруссии.

Уильямс сделал лёгкий поклон и продолжал:

— В таком случае позвольте мне, ваше высочество, исполнить прежде всего поручение, возложенное на меня сэром Эндрю Митчелом, который имеет честь состоять представителем моего государя при берлинском дворе. Он просил меня лично вручить вам, ваше высочество, это письмо.

При этом посланник вынул из кармана запечатанное письмо и передал его великому князю.

— Это письмо адресовано вам, — сказал Пётр Фёдорович, нерешительно и несколько удивлённо рассматривая надпись.

— Однако сэр Эндрю Митчел поручил мне просить вас, ваше высочество, распечатать конверт вместо меня.

Великий князь в нерешительности повертел письмо в руках и, наконец, вскрыл печать. В первом конверте находился второй, и, как только Пётр Фёдорович взглянул на руку писавшего, лицо его вспыхнуло.

— Боже мой, — радостно воскликнул он, — письмо от его величества!.. Какое счастье!

Действительно, письмо было адресовано великому князю с собственноручной подписью короля Фридриха и за его гербовой печатью.

Забыв обо всём на свете, великий князь дрожащей рукой вскрыл конверт и пробежал содержание письма, после чего произнёс:

— Я после, на досуге, перечту это письмо; каждое слово его величества — это золотая крупица мудрости. Я очень благодарен вам, тысячу раз, за радость, которую вы доставили мне. Но всё же, — продолжал он, с недоверием глядя на Уильямса, — я ничего не могу понять. Король пишет мне, что его письмо будет мне передано нашим общим другом, которому я могу довериться. Как это возможно, чтобы вы были другом его величества, если вы здесь изо всех сил стараетесь выдвинуть против него русскую армию?

— Прошу вас, ваше высочество, — сказал сэр Уильямс, — не требовать от меня, представителя английского правительства и английской политики, тех объяснений, какие я не имею возможности дать здесь сейчас; но если вы, ваше высочество, доверяете словам его величества короля Пруссии, то...

— О, я доверяю им, как слову Божьему! — с увлечением воскликнул Пётр Фёдорович, прижимая письмо к сердцу.

— В таком случае, — улыбнулся Уильямс, — забудьте, что я английский посланник, верьте, согласно словам его величества, мне как другу сэра Эндрю Митчела и будьте уверены, что этот друг не предпримет ничего, что в своей конечной цели могло бы нанести вред великому королю.

Пётр Фёдорович с глубочайшим изумлением смотрел на этого ловкого дипломата, который беседовал с ним сейчас с видом чистосердечной откровенности, и затем сказал:

— Я этого искренне не понимаю, но, ввиду письма его величества короля, я доверяю вам.

Он протянул руку Уильямсу; тот с почтительным поклоном схватил её и, крепко пожав, произнёс:

— А если вы, ваше высочество, доверяете мне, то, пожалуй, придадите значение и моему совету.

— Вы привезли мне письмо его величества короля Пруссии, — с выражением почти детски наивной преданности ответил Пётр Фёдорович, — король называет вас нашим общим другом; следовательно, он желает, он велит, чтобы вы были моим другом; а совет такого друга будет всегда иметь для меня великое значение.

— Граф Линар, который только что вышел отсюда, — сказал Уильямс, — в моём присутствии выразил желание, чтобы вы, ваше высочество, посвятили меня в то дело, которое привело его к вам.

Лицо Петра Фёдоровича омрачилось.

— Я знаю, чего он хочет, — продолжал Уильямс, — ведь моя обязанность, как дипломата, — знать всё, а в данном случае эта обязанность была для меня легка, так как граф Линар ждёт поддержки в осуществлении своего желания от меня и от моего правительства.

— Он хочет купить моё Голштинское герцогство, — с досадой воскликнул Пётр Фёдорович.

— И вы, ваше императорское высочество, согласны на это? — спросил Уильямс.

— Он, по-видимому, намерен предложить хорошую цену, — медленно ответил великий князь, потупясь перед открытым взглядом английского посла. — Моё герцогство никогда ничего не приносило мне; что вы посоветовали бы мне?

— Я думаю, — с твёрдостью сказал Уильямс, — что, будь на моём месте его величество прусский король, он дал бы вам, ваше высочество, тот же совет, какой я позволю себе высказать по своему глубокому убеждению. Ни за что на свете не продавайте своего родного герцогства! Подобная продажа, недостойная благородного государя, является, кроме того, и крупной политической ошибкой. Положение вашего высочества, как имперского князя, будет вам солидной поддержкой, пока вы будете русским великим князем, когда же вы сделаетесь императором, оно обеспечит за вами важное влияние, а обладание гаванью Киля имеет большое значение для русского императора, особенно если Россия, в качестве друга и союзницы Англии, пожелает заручиться господством на море.

— Но моё герцогство ничего не приносит мне, — повторил Пётр Фёдорович, почти с испугом глядя на Уильямса, — а как русский великий князь, я так беден, что едва свожу концы с концами! Что же мне делать? — крикнул он с сердитым упрямством. — Разве я не должен достать денег во что бы то ни стало, хотя бы и пришлось получить их из ненавистных рук датского короля?

— Никакое золото в мире не заменит вам, ваше высочество, политического значения как обладателя Голштинии, — сказал Уильямс.

— Вот и моя жена говорит то же самое, — воскликнул Пётр Фёдорович. — Вы сейчас были у неё; не дала ли она вам поручения сказать мне то, что вы сказали?

— Я не говорил об этом с её императорским высочеством великой княгиней, — возразил Уильямс, — но если бы она и дала мне поручение такого рода, то это лишь доказало бы, как основательно то уважение, которое питает его величество король прусский к уму и политической прозорливости вашей августейшей супруги.

— О, — воскликнул Пётр Фёдорович, — неужели это правда? В том письме есть настоятельный совет почаще обращаться к помощи моей жены.

— Король высказывает всякий раз восторженное удивление, когда говорит о её императорском высочестве, — произнёс Уильямс. — Я знаю, что он не упускает случая дать понять и сэру Эндрю Митчелу, как высоко он ценит ум великой княгини.

— Да, да, — в раздумье сказал Пётр Фёдорович, — король, вероятно, прав: моя жена иногда говорит очень умно, и, может быть, было бы лучше, если бы я чаще следовал её советам... Но, — воскликнул он в новом приступе упрямства, — я не могу платить за будущие политические преимущества русского императора моими унизительными лишениями; моё герцогство не приносит мне никакого дохода, и если датский король обещает мне солидную сумму... Императрица более, чем когда-либо, стесняет меня в денежном отношении... похоже, как будто она хочет принудить меня к продаже герцогства... Что мне делать?

— Будущему русскому императору не подобает руководствоваться такими соображениями, — сказал Уильямс, — и если вам, ваше высочество, угодно будет поручить мне, другу сэра Эндрю Митчела и почитателю прусского короля, устранение этих мелких забот, то прошу вас располагать мною вполне. — Он вынул из бумажника три чека на английский банк по тысяче фунтов и почтительно продолжал: — Ваше высочество, удостойте из рук человека, которого вы только что милостиво назвали своим другом, принять ничтожное содействие к устранению беспокоящих вас презренных забот!

Пётр Фёдорович с загоревшимися глазами протянул руку к деньгам, но тотчас же, подняв голову с неожиданной вспышкой гордости, воскликнул:

— Я не могу... мне невозможно принять такой подарок!

— Подарок? — возразил Уильямс. — Но кто же осмелился бы предложить подарок высочайшей особе? Это заем, который я всеподданнейше предлагаю великому князю, чтобы получить его с процентами от императора.

— А если императрица узнает об этом займе? — боязливо спросил наследник.

— Скромность — неотъемлемая обязанность преданного вам слуги, — ответил сэр Уильямс, — иначе он мог бы потерять место посланника; поэтому это ничтожное, совершенно частное дельце, чисто дружественного характера, может стать известным лишь через вас, ваше высочество.

— О, что касается этого, — воскликнул великий князь, — то вы можете быть вполне спокойны! Если бы об этом узнали, то мои доходы оказались бы ещё более ограниченными. — После этого он, старательно заперев в ящик своего письменного стола и деньги, и письмо прусского короля, нерешительно сказал: — И всё-таки я не знаю, что мне делать с этим графом Линаром? Я позволил начать переговоры, я дал Пехлину полномочия.

— Пусть Пехлин действует, всемилостивейший государь: слушайте то, что он будет говорить вам; затягивайте своё решение, ничем не связывайте себя, пока не придёт момент покончить с вопросом, для чего всегда найдётся подходящий предлог... Но прежде всего никогда не забывайте, что здесь желания датского короля сильно поддерживаются, так как этою ценою надеются приобрести его участие во враждебных действиях против прусского короля.

— Выходит, что я вместе с моим герцогством как будто продал бы его величество! — с жаром воскликнул Пётр Фёдорович. — Нет, этого никогда не будет! Никогда! Но вы, сэр, — продолжал он, в полном недоумении качая головою, — сами отсоветовали мне исполнить этот план; а между тем, если я последую вашему совету, король датский откажется от участия в союзе, который вы создали с таким старанием... Я не понимаю...

— Всемилостивейший государь, — улыбаясь, ответил Уильямс, — есть много загадок, разрешить которые может только будущее. Прошу вас, ваше императорское высочество, в тех случаях, когда вы не понимаете английского посланника, верить другу сэра Эндрю Митчела и твёрдо помнить лишь одно, а именно: что в Чарлзе Генбэри Уильямсе вы всегда найдёте друга, готового исполнить малейшее ваше желание. А теперь я попрошу у вас, ваше императорское высочество, позволения откланяться; аудиенция не должна продолжаться чересчур долго.

— Её императорское высочество великая княгиня! — доложил в эту минуту лакей, поспешно распахивая двери.

— Моя жена? — удивился Пётр Фёдорович. — Что могло ей понадобиться?

— Ваше высочество, вы сейчас узнаете это, — сказал Уильямс, — и не забудьте, что великая княгиня — лучший министр и советчик герцога голштинского.

Отвесив на пороге комнаты ещё один глубокий поклон, он поспешно вышел в переднюю комнату, между тем как Пётр Фёдорович, приведённый в полное смущение необыкновенными событиями дня, стал ждать прихода супруги.

Глава тринадцатая

Оставшись один, Салтыков в волнении ходил по комнате, глаза его то и дело останавливались на двери, ведшей в покои великой княгини, но войти он всё не решался.

«Я и сам не пойму, что со мною происходит, — думал он, прижимая руку к сильно бьющемуся сердцу, — что заставило меня идти на эту пытку? Завоевать женщину или будущую императрицу?.. Быть может, это было скорее даже честолюбие, чем любовь?! И, увы! Похоже, что орёл, так отважно устремившийся навстречу солнцу, обратился в ничтожную муху, обожжённую жгучими лучами царственного светила и готовую упасть во прах... Я надеялся покорить эту женщину, сделать её своим послушным орудием, чтобы властвовать. А теперь об этом уже нет и речи. Я забываю, что она наследница престола, моя душа томится по её прелестным глазам, душа стремится к ней, и я был бы рад теперь, чтобы она стала мне ровней, чтобы мог без помех лежать у ног её и упиваться сладким ядом улыбки! Но этого не должно быть! — воскликнул он, гневно топнув ногой и выпрямляясь. — Я не хочу быть её игрушкой и вспыхивать, как школьник, от шелеста её платья!»

В эту минуту отворилась дверь, и в комнату спокойными уверенными шагами, с сознанием своего достоинства вошёл доктор Бургав.

Подавив волнение, Салтыков вежливо поздоровался с придворным медиком и, принуждая себя, равнодушно спросил:

— Надеюсь, болезнь её императорского высочества не серьёзна?

Доктор Бургав ответил на приветствие камергера с любезностью человека, положение которого не имеет ничего общего с придворными интригами и с тем, в милости или в немилости находится то или другое лицо.

— Её высочество нуждается в развлечении и весёлой беседе, а прежде всего ей следует остерегаться всяких волнений.

— Великий князь приказал мне, — сказал Салтыков, — развлекать его августейшую супругу; следует ли мне осмелиться исполнить это приказание?

— Лёгкие, весёлые разговоры — лучшее в этом случае лекарство, — сделав лёгкий поклон в сторону Салтыкова, доктор Бургав прошёл мимо него и вышел из комнаты.

— Так я последую совету врача и приказанию супруга! — решился Салтыков и быстрыми шагами направился в комнату великой княгини.

Екатерина Алексеевна всё ещё лежала на кушетке, и на её губах играла задумчивая, счастливая улыбка. При внезапном появлении Салтыкова лицо её залил лёгкий румянец; она слегка приподнялась и взглянула на него вопросительно, с негодованием, но вдруг потупилась перед страстным огнём его взгляда.

— Я явился по приказанию великого князя и доктора Бургава, — сдавленным голосом объяснял Салтыков своё появление, — чтобы облегчить вам, моя всемилостивейшая повелительница, препровождение времени.

— Благодарю вас, Сергей Семёнович, — ответила Екатерина, не поднимая взора, — но мне нужен покой, — прибавила она несколько робко, хотя с явной холодностью.

— После этого мне ничего более не остаётся, как удалиться и не нарушать вашего одиночества, — с горечью сказал Салтыков, настороженно делая шаг к кушетке великой княгини. — Но я также нуждаюсь в покое, в блаженном успокоении, которое могла бы дать мне уверенность... Настала минута узнать то или другое решение... Я не упущу её... Наконец, я имею право требовать от вас этого решения!

Екатерина Алексеевна гордо подняла голову, но снова не выдержала его страстного, грозного взгляда и потупилась.

— Да, Екатерина! — воскликнул он. — Да, я имею право требовать, чтобы вы дали мне успокоение, потому что вы играете моим сердцем, вы губите мою душу, убиваете мои силы... Я имею право требовать от вас этого слова, которое может решить мою судьбу. И прошу вас, — продолжал он с глубоким чувством, схватив и целуя её руку, — чтобы ваше решение было доброе, дающее жизнь... Чтобы вы не сделали навеки несчастным того, кто чтит вас, как святыню!

Екатерина Алексеевна отняла у него руку.

— Что за выражения! — воскликнула она, испуганно поднимаясь и делая шаг к дверям спальни.

— Это язык чувства, и вы знаете его, — воскликнул Салтыков, заграждая ей дорогу, — чувства, которое медленно и робко поднимало голову, но росло, властное и могучее, выросло, и по вашей вине выросло, Екатерина... — Он снова взял её руку и удержал в своей. — Своими взглядами, своими улыбками вы питали мои надежды, вы позволяли огню любви разгораться всё ярче... И теперь, когда мы стоим лицом к лицу, когда минута благоприятствует нам, чего вы хотите: одним только словом вознести меня на небеса или оттолкнуть?

Екатерина Алексеевна, страшно смущённая, попробовала освободиться, она с гневом смотрела в глаза Салтыкову.

— Не моя вина, что ваша дерзость неверно истолковала мою доброту и внимание к вам! — воскликнула она. — Это недоразумение послужит мне уроком на будущее время, научив меня быть осторожнее, чтобы слуги моего супруга не забывались предо мной.

Пламя вспыхнуло в глазах Салтыкова.

— Вы хотите низвести меня до положения жалкой игрушки! — еле сдерживаясь, проговорил он. — Это вам не удастся, и даже если бы эта минута повлекла за собой мою гибель, вы должны даровать мне то, что обещали ваши взгляды, ваши уста... — Он силой заставил великую княгиню снова опуститься на кушетку, бросился перед нею на колени и, притянув её к себе, покрыл руки жаркими поцелуями. — Моя обожаемая повелительница! Ведь вы не оттолкнёте меня, — молил он, — я знаю это... О, любящие глаза не могут ошибиться... Я знаю голос вашего сердца, я вижу сияние нежного пламени в этих любимых глазах — пусть губы мои примут приговор этих любимых уст!

— Вы в заблуждении! — воскликнула Екатерина Алексеевна, отталкивая его. — Ваша дерзость граничит с безумием!

— Да, — ответил он, заключая её в объятия, — это безумие, безумие любви, и этому безумию небо даровало силу побеждать всё, что противопоставляет холодный расчёт! Моё безумие также победит... для тебя и для меня, Екатерина, потому что ты любишь меня, я это знаю, хотя ты и колеблешься произнести это слово.

Он ещё крепче обнял великую княгиню и прижался губами к её губам. На минуту, словно побеждённая его страстью, она закрыла глаза, но тотчас же с силой вырвалась из его объятий и со сверкающими гневом глазами, повелительно протянув руку, воскликнула:

— Дерзкий насильник! Не прикасайся к матери отпрыска Романовых! Я его ношу под сердцем!

Салтыков побледнел как смерть; на его лице застыло выражение ужаса. Он помутившимися глазами пристально посмотрел на Екатерину; его руки бессильно повисли.

Великая княгиня поспешно отошла от него.

В эту минуту дверь быстро распахнулась и вошёл Чоглоков. Он остановился у порога и с яростной ненавистью смотрел на представившееся ему зрелище. Салтыков, казалось, и не заметил его прихода; он остался стоять на коленях и, словно в беспамятстве, продолжал тупо смотреть пред собой.

Огромная сила воли помогла Екатерине Алексеевне вернуть себе самообладание.

— Я действительно вижу, Сергей Семёнович, — сказала она с достоинством, — что семейные обстоятельства, о которых вы мне сообщили, делают ваше присутствие в Москве необходимым. Я буду просить великого князя на некоторое время лишить себя вашего общества, хотя для него это и будет очень тяжело, и дать вам отпуск для поездки в Москву. Константин Васильевич, конечно, поддержит вашу просьбу, — совершенно спокойно продолжала она, — и его слово, может быть, окажется ещё действеннее моего, — докончила она с лёгкой улыбкой.

Чоглоков даже не дал себе труда скрыть обуревавшие чувства.

— Да! — воскликнул он со злобной улыбкой, причём его руки с угрозой сжались в кулаки. — Я позабочусь об увольнении, о котором Сергей Семёнович не решился сам просить великого князя... Он получит его, и даже сегодня... и ничто не должно задерживать его отъезд!

Он бросился вон из комнаты и с шумом захлопнул за собой дверь.

— А теперь уходите! — обратилась Екатерина Алексеевна к Салтыкову, всё ещё неподвижно стоявшему на коленях. — Уходите и постарайтесь воспользоваться выходом, придуманным мною для вас, чтобы уберечься от последствий вашей безумной смелости, которую я постараюсь забыть.

Салтыков поклонился, прижав руки к сердцу, и шатаясь вышел из комнаты.

Екатерина долго смотрела ему вслед, и, если бы он увидел ту нежность, сиявшую в глазах, он, может быть, вернулся бы, чтобы, несмотря на грозные слова, снова броситься к её ногам.

— Так должно быть! — сказала она. — Высшая цель сияет передо мною: сердечные порывы должны кануть в бездну.

Долго ещё стояла она задумавшись, потом подняла голову так смело, словно ореол власти уже осенял её чело, и стремительными шагами направилась через переднюю комнату, к покоям супруга. У дверей его кабинета она встретила Уильямса и, ответив на его почтительный поклон гордым кивком головы, вошла в комнату мужа, ожидавшего её с мрачным видом.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал он грубо, — ведь вы интересуетесь моей Голштинией, которая поставляет нам такие великолепные устрицы! — с насмешкой прибавил он. — Но одними устрицами не проживёшь, как вы, конечно, сами ясно представляете себе, и так как моя почтенная тётушка, из чувства, конечно, весьма мудрой бережливости, не особенно заботится о лишнем блюде за моим столом, то мне приходится самому заботиться о пополнении моей кассы... Поэтому, — быстро заговорил он, точно торопясь сообщить супруге неприятную весть, — я послал курьера, чтобы заложить моё нищенское имущество, не приносящее мне никакой выгоды; а потом пусть туда поедет Брокдорф и приведёт в порядок дела по управлению.

Екатерина Алексеевна ласково улыбнулась и сказала:

— Сомневаюсь, чтобы Брокдорфу удалось пополнить вашу кассу, но так как вы уже решились, то пусть вас убедит результат.

— Ах, если так, — сердито воскликнул Пётр Фёдорович, и его глаза сверкнули злорадством, — если и этого мало, то ведь есть ещё средство... Я сейчас принимал графа Линара, которого прислал ко мне король датский... он и к вам явится, и я хотел бы, чтобы вы приняли его милостиво и приветливо.

— И вы выслушали предложения графа Линара? — с испугом воскликнула Екатерина Алексеевна. — Вы думаете, что возможно пойти навстречу оскорбительным требованиям датского короля?

Пётр Фёдорович принялся потирать руки: очевидно, ему доставило большое удовольствие то, что ему наконец удалось рассердить свою жену.

— Почему же нет? — воскликнул он. — У меня будет капитал, я увижу наконец деньги в своих карманах и получу возможность дарить бриллианты и жемчуга тем, кого я люблю; между тем бедный герцог голштинский, у которого отняли шведскую корону для того, чтобы обречь его на печальную долю быть русским князем, едва может оплачивать свои платья.

Екатерина Алексеевна подошла к мужу, положила руку на плечо, улыбаясь, заглянула в лицо; он смотрел на неё с изумлением, так как ждал от неё негодующего, пылкого ответа.

— Нет, — сказала она ласково, но твёрдо, — вы не согласитесь на требования датского короля... вы не променяете наследия своих отцов на презренные деньги... И если, как я убеждена, попытка Брокдорфа потерпит фиаско, то найдутся иные средства, чтобы в придачу к голштинским устрицам извлечь из этой богатой страны ещё и другие выгоды.

Лицо Петра Фёдоровича вспыхнуло гневным румянцем; он грубо и порывисто отдёрнул руку и сказал язвительно:

— Я советовался со своим министром, но не помню, чтобы я просил вас сообщить мне ваше мнение.

— И всё-таки, — продолжала Екатерина Алексеевна всё так же кротко, — я буду говорить, потому что имею на это право. Прошло то время, когда это право давала мне любовь моего супруга... Вы уже забыли это прошлое... Холодное настоящее разделяет нас, словно чужих, но для меня свято воспоминание об этом прошлом, оно даёт мне также и право говорить о будущем.

— Я не понимаю вас, — высокомерно возразил Пётр Фёдорович и отвернулся, пожав плечами.

— Выслушайте меня! Что бы вы сказали, если бы ваш отец продал ваше герцогство Дании? Золото, полученное при продаже, теперь уже не существовало бы, а вам пришлось бы видеть своих подданных под чужой властью.

Пётр Фёдорович смотрел на неё с изумлением, казалось, он не понимал смысла её слов.

— Я уверена, — продолжала Екатерина, — что вы гневались бы на вашего родителя, вы не признавали бы за ним права лишать вас возможности любви к своим верноподданным! И вы были бы правы! Так вот, — сказала она, снова кладя руку на его плечо, — то же сказали бы и про вас ваши потомки? Что ответили бы вы своему сыну, если бы он когда-нибудь обратился к вам с вопросом, куда девалось его наследие, его родовое герцогство?

— Мои потомки? Мой сын? — в полном недоумении повторил Пётр Фёдорович, но тотчас же на его губах появилась насмешливая улыбка, а в глазах — враждебность. — Я не нашёл нужным обсуждать этот пункт с фон Пехлином, и меня удивляет, что вы можете говорить о подобных предположениях.

— А я всё же имею право говорить о них, — сказала Екатерина, прислоняясь головой к его плечу, — имею право говорить во имя той жизни, пробуждение которой напоминает мне прошлую любовь моего супруга... во имя жизни, которая имеет близкое отношение к старому наследию своего отца, бывшего герцогом голштинским до того, как он сделался наследником русского престола.

— Что?! — воскликнул Пётр Фёдорович, лицо которого, как по мановению волшебного жезла, изменилось, а глаза загорелись светлой радостью. — Что ты говоришь? Жизнь, которая пробудилась... Которая когда-нибудь потребует у своего отца отчёта относительно Голштинии?.. Это правда?.. Возможно ли?..

— Это правда, — ответила Екатерина, поднимая на него радостный взор, — и если герцог голштинский презирает мнение своей жены, потому что он больше её не любит, то он всё же послушает мать своего ребёнка, отстаивающую пред отцом его права.

— Екатерина! — воскликнул Пётр Фёдорович, весь дрожа и положив обе руки ей на плечи. — Правду ли ты говоришь? Уверена ли ты, что говоришь правду? О, какое счастье! Какое счастье, — воскликнул он, обнимая её и кружась вместе с нею по комнате, — какое счастье! Как милостиво Небо! У нас будет сын!

Екатерина с улыбкой потупила свой взор.

— Да, да! — кричал Пётр. — Сын! Это будет мальчик... Такое счастье не может быть половинным... Ах, зачем я ещё не император! В этот момент я весь свет осыпал бы милостями, как из рога изобилия! Знаешь, я буду носить его на руках, сам буду воспитывать его, учить... Вот здесь, — воскликнул он, бросаясь к своему столу, — на этих солдатиках, он будет изучать строй... Потом ему надо будет завести маленькое ружьё... он должен изучить прусские приёмы... Его величество король должен назначить его офицером в свою армию; он не откажет мне в этом... Он нынче написал мне такое милостивое письмо!

— Прусский король? — удивилась Екатерина Алексеевна.

— Да, я только что получил от него письмо; сэр Уильямс передал мне его.

— Сэр Уильямс? — с ещё большим изумлением переспросила Екатерина Алексеевна, и тонкая улыбка мелькнула на её губах.

Пётр Фёдорович не отвечал. Со счастливыми глазами он стоял перед своим столом, расставляя маленьких солдатиков, точно должен был поскорее выстроить их для назидания своего сына, зачисленного прусским королём в прусскую армию.

Екатерина со снисходительным участием смотрела на мужа и, улыбаясь, спросила:

— А матери будет дозволено присутствовать при вашей игре? Или воспоминание о прошлом должно быть погребено навеки?

Пётр Фёдорович бросился к ней и, заключив её в объятия, воскликнул:

— Нет! Нет! Ты должна видеть, как он будет учиться строю... Ты добрая жена... ты будешь видеть, как он будет держать ружьё, учиться приёмам... Но я один буду руководить его воспитанием... Никто не должен портить мне его!.. Ты добрая жена, — повторил он, крепко пожимая ей руку, — к тебе несправедливы... Я послушаюсь твоего совета... Ты умная женщина, Уильямс прав...

— Уильямс? — переспросила Екатерина Алексеевна.

— Ну, да! — простодушно ответил Пётр Фёдорович. — Он сказал мне, что моя жена — и мой лучший друг, и мой первый министр.

— В таком случае министр может ходатайствовать за наследника Голштинии и просить, чтобы его отец не продавал её Дании?

— О, да! Ни за что! — воскликнул Пётр Фёдорович. — Это было бы преступлением! Он сохранит свою старую, прекрасную страну с её белым побережьем и зелёными лесами. Здесь, в России, — печально продолжал он, — пожалуй, будут ненавидеть и мучить его, как ненавидели и мучили меня, но там он найдёт преданные сердца... Нет, — вскрикнул он, поднимая руку, словно для клятвы, — ни пяди голштинской земли не получит эта ненавистная Дания! Уильямс прав: я этого дурака Линара повожу за нос, а потом отпущу ни с чем!

— Это также посоветовал вам Уильямс? — спросила великая княгиня.

— Он говорил то же, что и Ты, — ответил её супруг, весело смеясь, — и я уже начал подозревать, что он в заговоре с тобой. Но теперь я вижу, что умные люди и добрые друзья держатся одних и тех же мнений, и я буду слушаться своих добрых друзей, из которых для меня первый и лучший друг — ты.

Он прижал Екатерину Алексеевну к груди и нежно поцеловал.

В это время слуга поспешно распахнул дверь, но прежде чем он успел доложить, в комнату вбежала в страшном волнении Чоглокова.

— Что за чудеса! Ну и денёк! — воскликнул Пётр Фёдорович. — Моя скромная комната, в которую никто и никогда даже не заглядывает, сегодня удостоилась посещения иностранных дипломатов; затем является моя супруга, и в конце концов — моя строгая обер-гофмейстерина! Я готов возгордиться и поверить, что наследник престола начинает играть роль при русском дворе.

— Теперь не время шутить! — сказала Чоглокова, торопливо подходя без положенного поклона. — Императрица в ужасном гневе... Она идёт сюда, чтобы видеть великую княгиню, и я прибежала поскорее, чтобы предупредить мою всемилостивейшую госпожу.

Пётр Фёдорович, весь дрожа, смотрел в взволнованное лицо Чоглоковой. Екатерина Алексеевна осталась совершенно спокойной и спросила скорее с любопытством, чем со страхом:

— Что возбудило у её величества такой сильный гнев? Я не припомню со своей стороны ничего такого, что могло бы вызвать её неудовольствие.

— О, я прошу вас, ваше императорское высочество, верить, что не я вызвала эту бурю! — воскликнула Чоглокова. — Я никогда не обману доверия, которого удостоила меня моя милостивая повелительница... Это всё из-за моего ужасного Константина Васильевича! В своём безумии он бросился к её величеству и сказал...

Она запнулась и бросила быстрый взгляд на великого князя.

— Ну, что же? — спросила Екатерина Алексеевна.

— Он рассказал государыне ужасные вещи про Салтыкова и про вас, ваше императорское высочество... Конечно, всё это — смешная клевета... но императрица страшно рассердилась. Она тотчас послала к Салтыкову с приказанием немедленно отправляться в Москву... Через час его опала будет известна всему двору... Все эти злые языки не пощадят и вас, ваше высочество. А во всём виноват этот несчастный Константин Васильевич! Уж он поплатится за это!

Покрасневший Пётр Фёдорович смущённо смотрел в землю, вспоминая свой разговор с Чоглоковым, и упрёки взволнованной обер-гофмейстерины, в теперешнем его настроении, задевали его особенно чувствительно.

— Пойдёмте в мою комнату, — сказала ему Екатерина Алексеевна, уверенно и гордо поднимая голову, — встретим государыню! Её величество слишком справедлива, чтобы осудить, не выслушав.

Она взяла под руку супруга, смущённо стоявшего около неё, и хотела увести его с собой, но лакей уже распахнул обе половины двери и возвестил:

— Её величество государыня императрица!

Елизавета Петровна вошла с красным от гнева лицом и блиставшими яростью глазами.

Екатерина осталась возле супруга и не выпустила его руки, даже кланяясь императрице.

— Я пришла, — начала Чоглокова дрожа и неуверенным голосом, — чтобы предупредить её высочество о посещении вашего императорского величества.

— Совершенно лишнее, — прервала её императрица, — я раньше всего должна видеть моего племянника и выразить ему лично сожаление, что он не держит на подобающей ему высоте свой двор. Он слишком уступчив по отношению к своим слугам, и эта уступчивость является причиной того, что они иногда забывают оказывать ту почтительность, с которой должны относиться к его супруге. Я прогнала виновных и думаю, что это послужит примером для других, но я прошу моего племянника в будущем относиться строже к подобным случаям, чтобы не было повода к недоразумениям.

Говоря эти слова, государыня смотрела на великого князя, как бы совершенно не замечая присутствия его супруги.

Но Екатерина Алексеевна, всё время стоявшая рядом с ним, заметив, что он стоял молча, смущённо потупив свой взор, сама почтительно, но с сознанием собственного достоинства проговорила, обращаясь к императрице:

— Сожалею, что вы на основании какого-то ложного сообщения, причины которого я не понимаю, относитесь ко мне с предубеждением. Я сожалею об этом в данный момент тем более, что мы с великим князем как раз только что собирались идти к вам, чтобы сообщить известие, которое, как мы не сомневались, должно было бы произвести на вас не совсем неприятное впечатление.

При этих словах императрица повернула голову к Екатерине Алексеевне и ответила ей с пренебрежением:

— Кстати, раз вы здесь, то не можете ли мне ответить теперь в присутствии вашего супруга, каким образом и на основании каких потачек осмелился камергер Салтыков воспылать любовью к супруге своего повелителя?

— Я привыкла к тому, что на меня возводят всевозможные клеветы, — ответила великая княгиня, не смущаясь под враждебным взглядом императрицы. — Но я никогда не думала, что сама государыня может придать им веры. Однако я не хочу защищаться сама и предоставляю сделать это моему супругу, который сегодня более, чем когда-либо, обязан снять с меня несправедливое подозрение.

— Было бы гораздо лучше, — воскликнула императрица, — вовсе не давать повода к подозрениям и указать Салтыкову более приличное место, чем у ног супруги великого князя.

Пётр Фёдорович вздрогнул. Но Екатерина ещё сильнее прижалась к нему и возразила:

— Салтыков просил меня походатайствовать перед моим супругом, только в редких случаях отказывающимся от его общества, об отпуске в Москву, где ему нужно принять какое-то наследство. Но так как я не решалась вмешиваться в дела великого князя, то Салтыков упал предо мною на колени и слёзно умолял меня.

— Хорошо, — резко ответила Елизавета Петровна, — его желание будет удовлетворено. Я уже послала ему приказание немедленно выехать в Москву, и он ещё должен быть благодарен, что я не отправила его в Сибирь.

— Это невозможно, — быстро воскликнула Екатерина, — такое изгнание за одно только подозрение навлечёт на меня несмываемый позор. Этого не должно быть! Прошу вас, мой друг, — обратилась она к супругу, — скажите государыне, что этого не должно быть, что сегодня не может быть и тени для такого подозрения!

Пётр Фёдорович, всё время стоявший молча, поднял взор на тётку и проговорил:

— Совершенно верно, ваше величество, этого не должно быть. Бедный Салтыков действительно пользуется очень незначительной свободой, и ещё недавно я не позволил ему уехать на короткий срок из города. Но теперь, раз об этом просит моя супруга, я позволю ему отправиться в Москву. Он имел право обратиться к ней с этой просьбой, так как сегодня я ни в чём не могу ей отказать, и вы, ваше величество, сегодня тоже не должны совершить никакого зла, так как...

Он запнулся.

— Так как, — продолжала за него Екатерина Алексеевна, — сегодня Россия может питать надежду на то, что кровь Петра Великого, которая течёт в моём высокорожденном супруге, не источится вместе с ним на русском престоле.

Елизавета Петровна содрогнулась, и в глазах её, обращённых на племянника и племянницу, было не только удивление, но даже как бы испуг.

— Мы были на пути к вам, ваше величество, — продолжала Екатерина Алексеевна, — чтобы сообщить вам об этой Божьей милости, в которой доктор весьма положительно уверил меня. Поэтому, — прибавила она, поднося руку императрицы к своим губам, — вы, ваше величество, согласитесь с нами, что сегодня должна царствовать только милость, и снимите с меня недостойное подозрение.

— Не перст ли это судьбы? — тихо, как бы про себя проговорила императрица. — Если родится сын, то он будет рождён в России и под покровительством святой православной Церкви. — Потом она с нежным участием взглянула на великокняжескую чету, поцеловала в обе щеки великую княгиню и подала руку великому князю, который, прикоснувшись к ней, снова стал весел и беззаботен, как ребёнок, а затем громко сказала: — Вы правы, дети мои! Возблагодарим же Господа Бога за Его милость! Передайте вашему мужу, — строго сказала она, обращаясь к Чоглоковой, — чтобы он выкинул из головы те глупые мысли, о которых распространялся в моём присутствии, а завтра пусть весь двор соберётся для благодарственного молебствия!

— Но весь двор завтра уже узнает об опале Салтыкова и будет доискиваться её причины, — сказала Екатерина Алексеевна.

— Предоставьте это мне, — возразила императрица, — а ты, Пётр, должен сегодня явиться со всеми своими камергерами ко мне на ужин, и Салтыков тоже должен быть в их числе; я уж постараюсь прекратить болтовню злых языков. Пойдём со мною, Екатерина, я провожу тебя в твою комнату; мы должны переговорить о многом, так как теперь твоё здоровье является драгоценным сокровищем для всей России.

Глава четырнадцатая

Возвышение Бекетова, неожиданное в высшей степени, взбудоражило Петербург, а уж неожиданная высылка Салтыкова в Москву — ещё более. Так как, конечно, ни для кого не было тайной, что Салтыков всегда старался находиться вблизи великой княгини, что вызывало не раз злые замечания со стороны Ядвиги Бирон, то опала камергера великого князя и её причина были сразу поняты верно. Всегда же готовое к сплетням, праздное воображение придворных успело разукрасить всеми цветами фантазии самый факт. Потому, когда все собрались к ужину у императрицы, возбуждение дошло до высшей точки напряжения, и люди с озабоченными минами переходили от одной группы к другой, стараясь узнать как можно больше подробностей о новом событии. Общее внимание, конечно, было сосредоточено на главных сановниках, но граф Пётр Шувалов уклонялся от всяких разговоров и мрачно смотрел на окружающих; Александр Шувалов находился в сильном возбуждении, лицо его перекашивалось судорогою, и он под своею принуждённою весёлостью как бы скрывал какую-то угнетавшую его тайну; Иван Шувалов, который явился последним, чтобы ожидать выхода императрицы из внутренних покоев, тоже был чем-то явно озабочен и не отвечал даже лёгким кивком на поклоны.

Разумовские, по обыкновению, находились в отличном расположение духа, а граф Кирилл, расхаживая между группами, вставлял время от времени острое словцо.

Даже великий канцлер Бестужев, который обыкновенно держался вдали от утомительной для его здоровья придворной жизни, тоже явился сегодня. Ему хотелось выступить перед двором в качестве победителя Ивана Шувалова, а также лично присутствовать при том моменте, когда разразится буря, которая уже давно чувствовалась во дворце, и использовать её, если будет возможно, в свою пользу. Войдя в зал, где уже находились в сборе все придворные, великий канцлер в течение нескольких минут разговаривал с Репниным, который, по-видимому, рассказывал ему что-то очень забавное, так как лицо старика несколько раз растягивалось в улыбку, и он, одобрительно покачивая головою, вынимал из кармана золотую табакерку и с большим удовольствием набивал табаком нос. Вероятно, рассказанная Репниным история была пикантного свойства, так как после этого канцлер направился к группе, где стояли дамы, и ещё по дороге несколько раз лукаво про себя улыбнулся. Но на эту беседу почти никто не обратил внимания, так как сегодня всем было не до пикантных анекдотов. Только один Уильямс нашёл возможность перекинуться с канцлером несколькими словами по поводу того происшествия, которое занимало сегодня весь двор.

— Будьте покойны, — ответил ему граф Бестужев, — будьте покойны, всё это ничего не значит, и приготовьтесь ко всему, чтобы не остаться в дураках.

Сказав это, он снова повернулся к дамам и стал переходить от одной к другой.

Уильямс не вполне понял слова канцлера, но тем не менее стал внимательно следить за происходящим.

Вскоре открылись двери, и в зал при гробовом молчании вошла великокняжеская чета. Пётр Фёдорович казался таким счастливым и раскланивался со всеми придворными с такою ласковостью, ведя нежно свою супругу, что весь двор пришёл в удивление; но ещё более удивились присутствующие, когда заметили среди свиты великого князя также и Салтыкова, который хотя и казался сильно бледным, тем не менее шёл с высоко поднятой головой. Неожиданное появление человека, которого считали в опале, повергло всех в изумление, и никто не мог разрешить удовлетворительно эту загадку.

Но придворным пришлось недолго предаваться своему удивлению, так как вслед за появлением великого князя и его супруги раскрылись двери императорских покоев и стук жезла обер-камергера возвестил о приближении государыни.

Императрица появилась пред двором в затканном серебром платье, с бриллиантовой диадемой в волосах. На её лице лежала печать какой-то торжественной серьёзности, и в тот момент, когда двор склонился пред своей повелительницей, стояла тишина оглушительная. В двух шагах от неё шёл Бекетов, на детском лице которого сегодня лежало выражение горделивого самоуважения. Туча придворных дам и кавалеров следовала за императрицею... На пороге зала её встретила великокняжеская чета. Напряжённое внимание в этот момент достигло высшей точки, и все взоры обратились на эту группу, вследствие чего только некоторые заметили, что канцлер Бестужев в это время, смешавшись со свитою великого князя, дружески пожал руку Салтыкову. Когда Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна приблизились к императрице, она нежно поцеловала в обе щеки племянницу и обратилась с несколькими словами к племяннику.

Теперь все ожидали того мгновения, когда государыня заметит Салтыкова, который осмелился — как думали — вопреки её приказанию явиться на ужин в свите наследника. Но Елизавета Петровна отвернулась и окружила себя небольшим кружком дипломатов. Она перебросилась несколькими словами с Уильямсом, затем довольно долго разговаривала с графом Эстергази и особенно дружески беседовала с маркизом де Лопиталем.

В это время граф Бестужев приблизился к великой княгине и тихо проговорил:

— Ваше высочество, позвольте мне принести вам моё искреннее поздравление! Счастье вложило вам в руки бразды будущего, а ваш ум сумеет удержать их для блага страны.

Екатерина Алексеевна, скромно улыбнувшись, ответила:

— Счастье должно быть горячо и молодо, а разум стар и холоден, — уживутся ли они вместе?

— Настоящий великий ум, — возразил Бестужев, — повелевает счастьем, в то время как мелкие души только вздыхают по нём, не будучи в силах достигнуть его.

— Я хочу прогуляться по залу, — сказала императрица, — прошу не обращать на меня внимания. Иван Иванович составит партию великой княгини, которую я прошу занять пока моё место.

Шувалов молча поклонился.

По соседству с тронным залом был раскрыт карточный столик, выложенный слоновой костью и перламутром. Несколько высших сановников и дипломатов заняли за ним места. Вокруг было раскрыто ещё несколько столов, за которые сели другие придворные, и началась та показная карточная игра, во время которой придворные сидели и держали карты в руках, но почти не играли, а всё время следили за тем, что происходит вокруг главного стола. Но, вероятно, ещё никогда так рассеянно не играли придворные, как в этот достопамятный вечер. Даже разговоры вскоре вовсе прекратились, и все взоры неотступно следили за великой княгиней и императрицей, которая, расхаживая от одной группы к другой и беседуя то с тем, то с другим, как казалось, повсюду распространяла вокруг себя милость и радость.

Один только Пётр Фёдорович, по-видимому, относился серьёзно к игре. Он выставил на стол несколько свёртков золота и с увлечением играл партию с Кириллом Разумовским и маркизом де Лопиталем. При этом он поминутно обращался за советом к супруге, которая играла с Уильямсом и графом Эстергази.

Наконец императрица, по-видимому, утомилась от прогулки и, сопровождаемая по-прежнему Бекетовым и Шуваловым, повернула к середине зала, где стояли карточные столы.

При её приближении великая княгиня поднялась и предложила императрице занять её место. Как раз в этот момент Пётр Фёдорович проиграл ставку и, повернувшись к Салтыкову, воскликнул:

— Поди сюда, Сергей Семёнович, взгляни на мои карты и дай совет, как играть; ты больше моего понимаешь в игре и можешь научить меня, как вернуть мне проигрыш.

Салтыков повиновался и подошёл к столу великого князя как раз в тот момент, когда туда вернулась и императрица.

Елизавета Петровна остановилась и пристально посмотрела на молодого камергера, который стоял в напряжении против неё. Всё в зале мгновенно притаилось и ждало, что вот-вот разразится буря и смельчак, выказавший неповиновение, будет сейчас уничтожен.

— Ах, Сергей Семёнович, — громко сказала императрица, так что слова её разносились по залу, — по-видимому, вы счастливы в игре, раз мой племянник обращается к вам за помощью. Принесите же ему счастье, и я буду рада, если вы за это будете, в свою очередь, награждены счастьем во всех ваших предприятиях, как вы это вполне заслужили преданностью своему повелителю. Вы просили разрешить вам отпуск, — продолжала она, в то время как у всех лица вытягивались от удивления, — я с удовольствием разрешаю его вам. Возвращайтесь только скорее обратно, так как я знаю, как тяжело моему племяннику переносить разлуку с вами, а я хочу, чтобы наследник престола был всегда окружён верными и преданными ему слугами.

Салтыков благодарно склонился, но лицо его от этих милостивых слов не оживилось.

— Ваше величество, — ответил он, — вы оказываете мне величайшую милость! Я не замедлю возвратиться обратно и буду счастлив по-прежнему служить верою и правдою его императорскому высочеству, презирая злобу и зависть моих врагов.

— Вы совершенно правы, если поступите так, — ответила Елизавета Петровна, — и будьте уверены, что враги верных слуг моего племянника — также и мои враги и что я постараюсь обезвредить их злобу и зависть.

При последних словах она так презрительно смерила взглядом Чоглокова, что тот, бедняга, весь съёжившись, схватился за ручку кресла и побледнел.

— Иван Иванович, — позвала императрица.

Шувалов выступил вперёд и склонился.

— Завтра утром мы все отправимся в собор на благодарственный молебен, будете так добры сообщить об этом архиепископу; пусть он присоединит свои молитвы к нашим, которые я хочу принести Богу и Его святым угодникам от имени всей России за здравие моей дорогой племянницы Екатерины Алексеевны и за исполнение надежд, которые по благости Небес...

Раздался шквал оваций и криков.

Екатерина Алексеевна встала, скромно потупившись, и лёгкий румянец покрыл её щёки, но из-под опущенных ресниц сверкал насмешливый взгляд, обжигавший тех самых придворных, которые всего несколько минут назад трусливо отстранялись от неё. Теперь же она стала центром всеобщего внимания. Да, императрица всё ещё держала в своих руках власть, но сегодня наконец взошла заря её счастья, предвещая наступление того дня, когда эта власть сосредоточится в её собственных руках, так как судьба избрала её для продолжения рода Романовых. От этой мысли грудь великой княгини радостно вздымалась, а в глазах светилось самое искреннее торжество. Перебирая лица, она, оглянувшись, вдруг увидела мрачного Салтыкова, который с искривлённой улыбкой стоял за стулом весело смеявшегося великого князя. На миг глаза Екатерины Алексеевны затуманились не то грустью, не то жалостью, но только на миг — она отвернулась от печального молодого человека к подходившим с поздравлениями высшим сановникам и дипломатам, во главе с Бестужевым и Уильямсом. Пётр Фёдорович, тоже весь сияя счастьем, принимал поздравления придворных и несколько смутился, когда приблизилась молчаливая Ядвига Бирон с улыбкой покорности сквозь слёзы.

— Вы не хотите поздравить меня? — тихо спросил он.

— Вы знаете, ваше высочество, я желаю вам всяческого счастья, — ответила Бирон. — Но вашим друзьям придётся облечься в траур, так как вы забудете их, находясь на вершине этого счастья.

Пётр Фёдорович мельком взглянул ей в глаза и, подавляя волнение, проговорил:

— Что вы хотите?! Я обязан дать России будущего императора, и никому эту честь великая княгиня уступить не может!

В глазах Ядвиги Бирон сверкнули молнии.

— Может, — тихо проговорила она, — дочь курляндского герцога была бы достойна дать России императора. Во всяком случае, — зло прибавила она, — моя любовь была бы порукой, что великий князь оставит России действительно свою кровь, тогда как теперь я не знаю, может ли великий князь вполне быть уверен в этом.

Пётр Фёдорович вздрогнул и мрачно взглянул на Ядвигу. Та в страхе склонила голову.

— Мадемуазель Бирон! — ласково позвала великая княгиня, но в то же время в тоне её голоса слышалась повелительная нотка.

Бирон покорно приблизилась к ней.

— Поиграйте за меня, — сказала Екатерина Алексеевна, — я хочу, если мне разрешит её величество, пройтись с супругом по залу и дать возможность каждому лично поздравить меня.

— Идите, — сказала государыня, садясь на её место и беря в руки карты, которые передал ей Шувалов, — сегодня вы всех осчастливили, этот день по праву принадлежит вам.

Елизавета Петровна, знаком подозвав Бекетова, указала ему место за своим стулом; графы Кирилл и Алексей Разумовские поместились против неё. Пётр Фёдорович остался стоять и был крайне мрачен.

Когда Екатерина Алексеевна подошла к нему и пожала его руку, он на мгновение пытливо уставился на неё своим хмурым, недоверчивым взглядом, а затем, словно подчиняясь, пошёл за нею неверными шагами по залу, только немыми кивками отвечая на подобострастные поклоны и пожелания; тогда как у великой княгини для всех и каждого находились приветливое, ласковое слово или чарующая, милостивая улыбка.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Весь день напролёт Ревентлов провёл в тщетных розысках. Он обошёл всех горожанок, принимавших участие в представлении «Хорева», пытаясь напасть на след, но все в один голос отвечали ему, что в тот момент, когда они уходили из дворца, Анна Евреинова оставалась ещё там. А поскольку он всегда отвозил её домой, иные даже довольно прозрачно намекнули, что считают его самого похитителем дочери Евреинова. Сломленный горем, Ревентлов не придал значения подобным подозрениям, но когда он снова зашёл к Евреинову, успевшему тоже, где только было возможно, произвести розыски, и натолкнулся на его недоверие, то страдания и отчаяние дошли до пределов безумия. Дрожа от волнения, Ревентлов бросился к княгине Гагариной, чтобы излить ей душу и напомнить о данном ею обещании помочь.

Княгиня посмотрела на него долгим, задумчивым взглядом и затем сказала с еле слышным вздохом:

— Так, значит, вы действительно настолько любите эту девушку, что готовы вступить в борьбу с могущественнейшими особами?

— Даже если бы они повелевали всеми силами ада! — воскликнул Ревентлов.

— В таком случае, — сказала княгиня, — мне придётся помочь вам, чтобы не дать погибнуть вашей молодой жизни. Но обещайте мне, что будете спокойны. И если вы убедитесь, что любимая вами девушка достойна вашей любви, что и она, подобно вам, непоколебима в своей верности...

— О, я верю в неё, — перебил Гагарину Ревентлов, — как верю в Бога, которого призываю на защиту моей любви!

— Ну, а если вы всё-таки найдёте её слишком поздно? — спросила княгиня. — Если она всё-таки окажется навсегда потерянной для вас? Ведь Иван Шувалов соединяет в своей особе всё, чем можно завоевать женское сердце: могущество, богатство, красоту...

— Нет, княгиня, нет! — в отчаянии крикнул Ревентлов. — Но если они окажутся правдой, тогда, — прибавил он глухим голосом, — жизнь уже не будет иметь для меня никакой цены... Но, пред тем как умереть, я ещё посмотрю, какого цвета кровь у наглого обольстителя, отнявшего у меня всё счастье моей жизни!

Княгиня покачала головой и, с нескрываемым восхищением любуясь им, сказала:

— Сколько огня! Удастся ли мне укротить вас и направить по верному пути?.. Ну, а пока ступайте, вам не следует оставаться у меня слишком долго, так как никто не должен заподозрить, что мы с вами заключили союз. Ступайте! Сегодня вечером на приёме у императрицы я, вероятно, буду иметь возможность дать вам более подробные указания. Ну, а до тех пор потерпите!

Ревентлов пламенно поцеловал её руку, она взяла его за плечо и с нежным усилием выпроводила в приёмную. Ещё раз поцеловав у княгини руку, молодой человек, всё ещё дрожа от возбуждения, бросился вон.

Вечером он появился при дворе в свите великого князя. Все важные события, которые целиком поглощали внимание общества, были почти не замечены им, и всё время, пока он стоял за стулом великого князя, его взгляды не отрывались от княгини Гагариной, которая сидела в первом ряду среди статс-дам её величества.

Если бы всеобщее внимание не было обращено на высочайших особ, то всем бросилось бы в глаза, что княгиня в этот вечер была бледнее, чем обыкновенно, что вокруг её всегда надменно улыбавшихся губ лежала какая-то трагическая складка и что весёлые, задорные глаза на этот раз смотрели как-то непривычно задумчиво, что придавало её красоте совершенно особенное, грациозное выражение.

Кроме Ревентлова, который умоляюще смотрел на княгиню Гагарину, на неё были устремлены столь же неотрывные взгляды узеньких глаз Брокдорфа.

Он постарался поместиться как можно ближе к княгине и не отрывал взоров от красавицы, причём в стремлении казаться грациозным и изящным принимал такие позы, которым позавидовал бы самый талантливый комик.

Его стремления привлечь на себя взгляд княгини не остались бесплодными: она неоднократно поглядывала на него, и её глаза сумели послать ему безмолвный привет нежности.

Когда императрица села за карточный стол, а великокняжеская чета принялась обходить собравшихся в зале, княгиня Гагарина, проходя мимо Ревентлова, успела незаметно шепнуть ему:

— Не следуйте за мной! Я иду действовать в ваших интересах!

В то время как Ревентлов, повинуясь приказанию княгини, отвернулся от неё и впился полными мрачного гнева взглядами в Ивана Шувалова, который тоже мрачнее тучи стоял около императрицы, княгиня Гагарина подошла к Брокдорфу и, тихонько взяв его за руку, сказала:

— Не знаю, куда и деваться от жары и этой сутолоки! Не найдётся ли у вакс свободной минутки для разговора по душам, мой друг?

Прикосновение княгини Гагариной подействовало на голштинца, как электрическая искра. Густая краска залила его плоское лицо, и пробормотав что-то в высшей степени несвязное, он последовал неверными шагами за Гагариной. Поспешно, почти с повелительной быстротой княгиня провела Брокдорфа через ряд боковых залов и наконец остановилась в маленькой гостиной, в которой когда-то Ревентлову невольно пришлось подслушать разговор между Бестужевым и Репниным. Княгиня со вздохом посмотрела на окружённый растениями диван и потом опустилась на мягкие подушки его, жестом пригласив фон Брокдорфа сесть около неё.

— Ах, как хорошо побыть несколько мгновений в этой тишине! — сказала она, грациозным движением опуская голову на подушки. — Я страстно хотела поскорее урвать минуточку, чтобы поговорить с вами, барон. Мне крайне интересно узнать, что произошло после нашего последнего разговора. Вы обещали мне расстроить маленькую идиллию вашего земляка и в то же время помочь удовлетворить каприз моему давнишнему другу Ивану Ивановичу Шувалову. Правда, я что-то мельком слышала об исчезновении этой красавицы, Анны Евреиновой, — в городе много болтают об этом приключении, но вы должны рассказать мне всё во всех подробностях, пока там, в зале, продолжается эта скучная, шумная комедия.

Княгиня слегка склонилась к Брокдорфу, её полная белая рука легла на тёмно-красный бархат подушки. Брокдорф сидел так близко от неё, что мог слышать биение её сердца. Кровь горячей волной нетерпеливо стучала в виски... Он наклонился к красивой руке княгини — и прижался устами. Княгиня невольно вздрогнула, словно от гадливости, но руки не отдёрнула и, ещё больше пригнувшись к барону, с задорной кокетливостью сказала:

— Да какой же это рассказ, барон! Это язык страсти. Он тоже может быть полон значения... Но мне хотелось бы знать, как вы оправдали мою рекомендацию Ивану Ивановичу Шувалову. Должна же я знать, — прибавила она шёпотом, стыдливо потупив взор, — заслужили ли вы ту награду, которой так страстно молили у меня!

— Да тут и рассказывать-то почти нечего: всё дело вышло очень несложно, — ответил Брокдорф. — Я увёз крошку, что было очень нетрудно, так как она сочла меня за друга и доверенного её возлюбленного. Я увёз её в такое место, где не найдут ни отец, ни возлюбленный, и Ивану Ивановичу предоставляется полная возможность на свободе вытравить из её сердца этого фатишку Ревентлова!

— И где она теперь? — быстро спросила княгиня.

Брокдорф запнулся и замялся с ответом.

Молния гнева сверкнула в глазах княгини, когда она заметила его колебание.

— Вы должны понять, барон, что я хочу вполне удостовериться, так ли всё надёжно, как вы говорите, — сказала она строгим голосом. — Эта история может привести к очень дурным последствиям. Можно ручаться, что императрица очень строго отнесётся к похищению этой особы. Я беспокоюсь ради моего друга Ивана Ивановича...

Брокдорф испытывал жесточайшие муки.

— Ведь это — не моя тайна, княгиня, — ответил он с боязливой неуверенностью. — Спросите Ивана Ивановича! Пусть он сам скажет вам...

— А! — воскликнула княгиня, выпрямляясь и уничтожая барона взглядом. — Так вы не доверяете мне? Так вот как вы благодарите меня за то, что я открыла вам дорогу!

Ступайте прочь, ступайте!.. У нас с вами нет ничего общего... Я ошиблась, когда считала вас своим другом!

Не вставая с дивана, она отвернулась от него и закрыла лицо руками. Но хотя благодаря такому движению её лицо и было скрыто от Брокдорфа, его жадным взорам теперь были представлены её затылок и плечи, на которые ниспадали маленькие напудренные локончики.

Голштинец тяжело дышал. Но словно притягиваемый могущественной силой, он склонился и прижался губами к полным перламутрово-белым плечам красавицы.

Гагарина резко отскочила и посмотрела на него гневным взглядом.

— Как вы смеете, милостивый государь! Вы забываете, что я княгиня Гагарина!

— О, княгиня! — воскликнул Брокдорф, хватая её руки. — Повелевайте мною!.. Я готов отдать жизнь за один ваш ласковый взгляд!

Опьянённый страстью, плохо сознавая, что он делает, барон привлёк к себе красавицу и покрыл бесчисленными поцелуями. Она не сопротивлялась, на короткий момент отдаваясь его ласкам... Затем, быстрым движением вырвавшись из объятий, она сказала ему с нежной улыбкой:

— Вы просто дурачок!.. Разве я хочу вашей жизни? Неужели вы думаете, что я могла бы предать вас? Мне нужна только уверенность в отмщении оскорбившему меня нахалу... Ну, ну, скорей! Куда вы увезли Анну Евреинову?

Взгляд Брокдорфа сжигал её.

— Она в доме сестёр Рейфенштейн, на Фонтанной, — поспешно выговорил он наконец.

— Ах вот как! — задумчиво протянула княгиня. — Это приятельницы графа Петра, значит, всё остаётся в семействе! — улыбаясь, прибавила она.

Брокдорф ничего не ответил ей; он снова схватил в объятия красавицу, покрывая её всю горячими поцелуями; она опять на мгновение терпеливо отдалась его страстным ласкам, но затем, быстрым движением высвободившись из его рук, откинулась на противоположный конец дивана и сказала:

— Что же, я готова поверить вам, барон, хотя ваше недоверие не заслужило такого быстрого доверия. Но вот что мне пришло в голову... Это каприз, если хотите... Я хочу во что бы то ни стало повидать эту чаровницу. Я почти не помню, какова она, так как плохо разглядела её во время представления. Вот я и хочу под чужим именем пробраться в тот дом, чтобы посмотреть на неё и в то же время убедиться, достаточно ли надёжно её убежище.

— Это немыслимо, — оробел барон, — это совершенно невозможно!

— Невозможно? — насмешливо переспросила княгиня, хотя в тоне её голоса звучала какая-то скрытая нежность. — Невозможно? И это слово произносит человек, желающий стать моим другом и требующий за свою дружбу награды, которая даётся только за выдающиеся рыцарские подвиги? Хорошо же, барон, хорошо! Я поучусь у вас, как произносить это слово «невозможно», которого до сих пор не было в моём обиходном словаре...

— Господи Боже мой! — испуганно и взволнованно воскликнул Брокдорф. — Да вы подумайте только: если я проведу вас туда, начнут спрашивать... допытываться...

— Вам совсем ни к чему лично вводить меня туда, я хочу пойти туда одна. Вы поверенный секретов Ивана Ивановича, вот вы мне и дайте тот пароль, который откроет для меня двери дома. Я принесу ей что-либо — цветок или кольцо, словом, что-нибудь! Вы уж не бойтесь, я очень находчива! Но мне страстно хочется побывать у неё, я хочу видеть её во что бы то ни стало. Ну, а раз я чего-нибудь хочу, то я не привыкла отступать! Тот, кто хочет служить даме, должен уметь исполнять её капризы: зарубите себе это на носу! Слово «невозможно» очень опасно, когда его говорят даме, потому что она-то уж найдёт впоследствии возможность повторить его в такой момент, когда оно неприятнее всего!

— Хорошо, я дам вам записочку к Кларе Рейфенштейн, в которой напишу, будто вы придёте к Евреиновой по поручению Шувалова.

— Ну, так напишите же, барон, эту записку да позаботьтесь, чтобы ваше писание действительно открыло мне дверь этого дома, потому что, если этого не случится, то можете быть уверенным, что и для вас тоже моя дверь окажется неизменно закрытой.

— Если Шувалов узнает об этом... — глухим голосом сказал голштинец.

— Тогда я сумею защитить вас, — воскликнула княгиня. — Да и потом, если бы не было никаких опасностей, то о какой же награде могла бы идти речь? Ну, скорее, скорее, барон, пишите записку... Вы не знаете, что значит, когда женщину одолевает каприз!

Тогда Брокдорф, ещё раз пытаясь схватить руку княгини, спросил:

— Ну, а окажусь ли я достойным той награды, ради которой иду на всё?

— Когда я вернусь из того дома, — ответила княгиня, полуопуская ресницы, — тогда моя дверь будет постоянно и во всякое время открыта для вас, я не буду в силах отказать ни в какой награде!

Брокдорф снова попытался обвить её руками. Но княгиня оттолкнула его от себя и сказала требовательно и резко:

— Записку, барон, записку! При мне имеется всё необходимое на такой случай! Вот, пожалуйте!

Она достала из-за пояса маленький хорошенький футлярчик из слоновой кости и подала Брокдорфу одну из вложенных туда золотообрезных карточек и золотой карандаш.

Барон на мгновение ещё поколебался и дрожащей, неверной рукой написал несколько строк на карточке, которую затем подал княгине.

Она мельком пробежала написанное:

— Хорошо! Но смотрите, — продолжала она с угрозой, — если вы обманули меня, если написанное вами не откроет мне двери к пленнице, видеть которую мне так страстно хочется, тогда этот листок попадёт прямо в руки Ивана Ивановича Шувалова и вам придётся поплатиться за двойной обман!

Брокдорф с испугом протянул руку, словно желая вырвать у княгини листок.

Но она быстрым движением спрятала записку за корсаж и, улыбаясь, сказала:

— Что попало ко мне, того у меня не вырвет сам чёрт! Вы в моих руках, но можете быть совершенно спокойны; я буду милостива к вам, если только вы были искренни. Я расскажу этой маленькой волшебнице, что её возлюбленный умер... нет, лучше, что он стал неверен ей, что он забыл её в лучах величайшего благоволения, на её глазах свалившегося ему на голову... Тогда она перестанет противиться любви Шувалова!

При последних словах княгиня проницательно впилась взглядом в лицо барона.

— О, вы правы, княгиня, вы глубоко правы! Обер-камергер будет восхищен, когда эта упрямая девчонка перестанет наконец капризничать, что приводит его в дурное настроение.

— Идут! — вскрикнула вдруг княгиня.

Ловким, быстрым движением она высвободилась от пытавшегося обнять её барона, отскочила, и в следующий момент звук её лёгких шагов уже раздавался в соседней комнате.

Брокдорф стоял пошатываясь; кровь кипела у него ключом. Он, как бы проснувшись, оглянулся по сторонам, затем провёл рукою по лбу и сказал после некоторого раздумья:

— Что я наделал! Я выдал секрет обер-камергера! Ведь он уничтожит меня, если узнает!

Положив руку на эфес шпаги, он обречённо отправился в большой зал.

Тем временем императрица кончила игру, а великий князь с супругой успели обойти всех присутствующих. Все поднялись, чтобы идти к столу; императрица милостиво подала руку великому князю и кивком головы подозвала к себе Екатерину Алексеевну.

Пока высочайшие особы готовились проследовать в столовую, княгиня Гагарина подошла к Ревентлову, заговорила с ним, сохраняя на лице полное равнодушие, и словно случайно отвела на несколько шагов в сторону, к одной из стенных ниш Большого тронного зала.

— Я сдержала данное вам слово, — шепнула она ему. — Если вы и сейчас сомневаетесь в моём дружественном расположении к вам, то вы самый неблагодарный человек во всём свете!

— Боже мой, княгиня! — воскликнул Ревентлов, с величайшим напряжением воли сохраняя внешнюю непринуждённость и спокойствие. — Вы узнали?

— Я узнала, где находится ваша Анна, — ответила княгиня, — и у меня в руках средство освободить её!

— Заклинаю вас, княгиня, — воскликнул Ревентлов в величайшем возбуждении, — скажите мне, где она? Скажите мне, где я могу найти её, чтобы поспешить к ней, чтобы...

— Как глупо! — перебила его княгиня. — Я не скажу вам этого потому, что вижу, что вы способны погубить всё безумной неосторожностью!

Ревентлов печально потупился.

— Дайте мне честное слово, что не предпримете ничего без моего позволения, что не сделаете попытки пробраться к вашей возлюбленной или силой освободить её. Дайте мне своё честное слово — и я скажу вам, где она находится.

— Даю вам честное слово, — поспешно ответил Ревентлов, — клянусь, что буду терпелив и послушен. Но только, Бога ради, скажите мне, где она!

Княгиня наклонилась к нему и шепнула на ухо несколько слов.

— Благодарю вас! — с восхищением воскликнул он, но затем, вдруг побледнев, боязливо посмотрел на княгиню и пробормотал: — А если теперь уже слишком поздно?..

Княгиня окинула молодого человека долгим, ласковым взором.

— Нет, пока ещё не поздно, поверьте мне, вы найдёте свою возлюбленную верной и непорочной, но только в том случае, — сказала она убеждённо, — если будете терпеливо следовать моим указаниям!

— Вы возвращаете мне жизнь, княгиня! — воскликнул Ревентлов.

Но она быстрым движением отвернулась: Брокдорф проходил мимо и удивлённо посмотрел на них обоих.

Княгиня быстро подошла к нему и, взяв его под руку, сказала:

— Отведите меня на моё место! Тут была такая теснота, что я должна была отстать от императрицы.

— У вас был какой-то интимный разговор с бароном фон Ревентловом? — спросил Брокдорф с выражением ревнивого недоверия.

— Я немножко позабавилась его беспокойством, — ответила княгиня. — Какую сладость могла бы иметь месть, если бы нельзя было растравливать раны врага и видеть, как он истекает кровью? Этой радостью я обязана вам, барон, — прибавила она так страстно и многозначительно, что у Брокдорфа снова взволновалась кровь.

Он сильнее прижал к себе её руку и гордо повёл по залу к её месту за столом императрицы.

Ужин проходил среди всеобщего громкого веселья; насколько в начале торжества все были подавлены, настолько же теперь присутствующие казались радостно возбуждёнными. Императрица подняла бокал за надежды, открывавшиеся в будущем, и с громкими, ликующими криками все присутствующие присоединились к её тосту. Екатерина Алексеевна смотрела по сторонам гордым, счастливым взором, сознавая всё то значение, которое приобрела теперь в глазах двора. Великий князь тоже был в своём прежнем хорошем настроении, только его веселье казалось немного слишком резким, и к его шуткам неоднократно примешивались горькие, иронически-злобные замечания. Но все окружающие уже привыкли к его выходкам, и это лихорадочно-приподнятое настроение приписывалось действию мадеры, которую Пётр Фёдорович пил большими пивными бокалами. Только Салтыков сидел молчаливо и задумчиво, а обер-камергер Шувалов мрачно осматривался по сторонам, с высокомерной холодностью отклоняя всякий обращённый к нему разговор, почти не притрагиваясь к яствам и напиткам, подаваемым ему лакеями. Однако никто не обращал на это особенного внимания, так как интерес к Салтыкову в значительной степени утратился, а неудовольствие Ивана Ивановича Шувалова объяснялось якобы нежным вниманием, уделяемым императрицею адъютанту Бекетову, от которого она всё время почти не отрывала своих томных взглядов.

Государыня встала из-за стола. Она простилась с великокняжеской четой и с первыми сановниками империи у дверей, запретив провожать себя и взяв под руку Бекетова, который должен был отвести её в покои.

Как только за императрицей закрылась дверь, Иван Шувалов, даже не откланявшись великому князю и его супруге, вышел из зала. Ревентлов с сильно бьющимся сердцем смотрел вслед обер-камергеру, но ему пришлось остаться на месте, так как после ухода императрицы весь двор ещё теснее окружил великого князя и его супругу и последние ещё очень долго не могли вернуться в свои апартаменты. Но наконец и придворный штат их императорских высочеств был отпущен.

Екатерина Алексеевна искала одиночества, чтобы без помехи усладиться картиной будущего, а Пётр Фёдорович, покачиваясь, отправился под руку со Львом Нарышкиным в спальню, чтобы забыться там тяжёлым сном после всех волнений и возлияний этого дня. Его нервы были слишком напряжены, и, пред тем как лечь, он выпил ещё большой бокал крепкого хереса, который и заставил его сейчас же заснуть.

Ревентлов торопливо бросился к себе в комнату, сменил придворный мундир на обычный костюм, надел высокие, подбитые мехом сапоги, прицепил к поясу шпагу и, закутавшись в шубу, вышел из дворца, чтобы разыскать дом на Фонтанной, указанный ему княгиней.

Но он был не единственным человеком, от которого бежал сон, в то время как городом и дворцом овладевал безмолвный покой.

Глава вторая

Александр Шувалов тщетно пытался вызвать на разговор своего двоюродного брата Ивана Ивановича — последний оставался одинаково недоступным для начальника Тайной канцелярии, как и для всех прочих людей; кроме того, быстро исчез после ухода императрицы.

В то время как весь двор прощался с великим князем и его супругой, Александр Шувалов подошёл к брату Петру и поспешно сказал:

— Пойдём, Пётр, мне надо поговорить с тобой.

Граф Пётр Иванович, которому Александр постоянно внушал громадное уважение своим гибким и изобретательным умом, дополнявшим в трудных случаях его собственную, по-военному прямую, непосредственную и горделиво беззаботную натуру, не сказав ни слова, последовал за ним. Они сели в поджидавшие их сани и отправились к Александру.

Приехав, Александр Шувалов приказал подать к себе в комнату горячий пунш, который должен был быть постоянно наготове для него, когда он поздно возвращался из дворца. Он налил из серебряной чаши два стаканчика — для себя и для брата — и, привольно откинувшись на спинку мягкого кресла и с удовольствием делая маленькие глотки, заговорил:

— Опасность растёт с каждым часом, Пётр, и мы не можем сложить руки и ждать, пока наш брат Иван, благодаря своему капризу, который кажется мне почти болезнью, не погубит себя и нас. Он видит, что императрица всё более и более не равна душой к этому Бекетову; после сцены на заседании совета он уже не может сомневаться, что у этого молокососа есть и твёрдое желание, да и способности тоже, стать чем-нибудь побольше, чем просто игрушкой государыни, и совершенно равнодушно взирает на всё. Идёт наперекор желаниям императрицы и думает только о своей несчастной любви... Мы должны предпринять что-либо и отвести погибель.

— Я уже говорил тебе, — возразил граф Пётр Иванович, который, опорожнив свой стаканчик, спокойно расхаживал взад и вперёд по комнате, — пусть Иван топит себя, если ему того хочется; императрице всегда понадобится стоящая в боевой готовности армия и тем более — искусная артиллерия. А для того, чтобы иметь как то, так и другое, ей не обойтись без меня. Я буду спокойно ждать. Будь что будет — моё положение опирается на русские пушки, и у меня больше нет ни малейшего желания мешаться в эти отвратительные придворные интриги.

— Ты ослеплён! — воскликнул раздражённо Александр Иванович, вскакивая и снова наполняя себе стаканчик из серебряной чаши. — Нас всех ждёт погибель, если я не буду начеку! Ты совершенно прав, что императрице не так-то легко заменить тебя кем-либо в армии. Ну, а другого такого начальника Тайной канцелярии, который, подобно мне, сумел бы проникать во все тайны и секреты и осуществлять собою вездесущность власти, она тоже не скоро найдёт. Но даже и это не помешает нам погибнуть вместе с нашим безумным Иваном, потому что Бекетов действует вовсе не по какому-либо внутреннему инстинкту; его влияние на императрицу является следствием определённого плана, задуманного нашими врагами. Я знаю, — продолжал он затем, — что Уильямс побывал у него, да и как бы осторожно ни вёл себя Бестужев, а он всё-таки — наш смертельный враг. Он ищет сближения с великой княгиней, которая тоже ненавидит нас; кроме того, этот неутомимый и всепроникающий английский дипломат имел долгое собеседование с великим князем, как сообщил нам Брокдорф, шпионящий там в наших интересах. Словом, все наши враги соединились в дружной работе против нас и действуют по определённому плану. Если им удастся свалить Ивана, то они не успокоятся до тех пор, пока им не удастся уничтожить и нас обоих, а это будет тогда очень легко для них. Подумай только, что эта несчастная девчонка, которая внушила Ивану такую безумную и нелепую страсть, помещается в твоём доме, что я не мог не знать этого как начальник тайной полиции. Разве одного этого не будет достаточно для того, чтобы возбудить против нас самый безумный гнев императрицы, который и обрушится на нас, как на сообщников брата Ивана? Похищение девушки возбудило толки во всём городе; эта тайна ненадолго останется тайной, так как у наших врагов тоже имеются свои ищейки. Можно выследить, куда ходит Иван. Да и неужели ты думаешь, что этот Брокдорф, который стал случайно его доверенным лицом, не польстится на золото наших врагов, как польстился на наше? Наши заслуги, наша незаменимость, на которые ты напираешь, едва ли спасут нас, так как — ты сам знаешь — императрица не любит признавать кого бы то ни было незаменимым. Поверь мне, если нашим врагам удастся свалить Ивана, если они сумеют использовать раздражение императрицы за его неверность, чтобы очистить всё поле для себя, то мы последуем за Минихом, которого не постеснялись отправить в ссылку, несмотря на все его заслуги боевого генерала. Мы должны покончить с этой историей, должны исцелить Ивана от его ослепления и заставить его бороться за своё влияние и положение, которые он так легкомысленно, так равнодушно готов уступить врагам.

— Ну, что же, — сказал граф Пётр Иванович, — для этого имеется средство, которым мы уже давно должны были воспользоваться. Давай насильно разлучим его с этой девчонкой, доводящей его до полного исступления, и отвезём её домой к отцу, который, бедный, ищет её!

— Да, но она будет болтать о происшедшем, — возразил Александр Иванович, — шум будет ещё больше, и императрица с радостью ухватится за удобный случай, чтобы представить следствие своего ревнивого гнева актом беспристрастного правосудия!

— В таком случае, — сказал граф Пётр, — заставим её исчезнуть. Ты-то уж, наверное, найдёшь такое местечко, в котором её никто не отыщет.

— Это было бы очень легко, — ответил Александр Иванович, — но мы не должны забывать, что в своём безумии Иван способен на всё. Вспомни, что он пригрозил нам лично сознаться императрице в своей любви. Ну, а там, где задевается её тщеславие, императрица не ведает ни великодушия, ни прощения... Иван способен привести в движение и небо, и землю, чтобы снова найти свою возлюбленную, и благодаря этому катастрофа только будет вызвана гораздо скорее!

— Тогда уж, право, не знаю, что делать, — нетерпеливо сказал граф Пётр Иванович, — тогда предоставим событиям идти своей естественной чередой. Или же, — прибавил он гневно, — если нет другого средства, так надо пожертвовать безумным; это будет простым актом самосохранения и самообороны. Давай сами доложим императрице о том, что произошло: она не в силах будет наказать нас, раз мы выдадим ей по доброй воле преступника.

— Это было бы последним средством, — ответил Александр Иванович, — но, по моему глубочайшему убеждению, даже если мы и воспользуемся им, то наше падение будет только отсрочено, но никак не предотвращено. Но слушай, — продолжал он, — я знаю другое средство, которое кажется мне гораздо вернее. Это средство способно излечить Ивана от безумного ослепления и спасти всех нас, если только оно будет применено как можно скорее, пока у наших врагов ещё нет в руках всех улик, чтобы заловить нас. Надо постараться вернуть Ивану его честолюбие и гордость. Мы должны ухитриться с корнем вырвать любовь из его сердца.

Девушка должна навсегда пропасть для него, всякая охота на её возвращение должна быть вырвана из его сердца. Только тогда он и будет в силах вновь овладеть самим собою.

— Совершенно верно, — ответил граф Пётр Иванович, — но как это сделать?

— У этой Анны Евреиновой, — продолжал Александр Иванович, — была любовишка с бароном Ревентловом, молодым камергером великого князя, и я знаю, что сам Евреинов подозревает этого голштинца в похищении дочери... Вот на этом-то и построен мой план: мы должны провести Ревентлова к девчонке, пусть он похитит её из твоего дома. Иван узнает, что она исчезла вместе с бароном, не подозревая, что в этой штуке принимали участие мы. Пусть беглецы пробудут несколько дней в укромном убежище, а когда их после этого найдут там вместе, то...

— То гнев Ивана будет безграничен, — вставил граф Пётр.

— Разумеется, — сказал Александр Иванович, — но вместе с тем он исцелится от своей страсти и не будет больше думать о той, которая удрала от него с другим и теперь принадлежит ему. Правда, он потребует наказания этому Ревентлову; ну что же: мы исполним каждое его желание, стоит ему только высказать его. Пусть в бешенстве он разнесёт всех и вся — это будет очень полезно; если голштинцы наделают побольше хлопот великому князю, быть может, тогда он скорее согласится отдать датскому королю эту хлопотливую землю. Но зато будет отвращена опасность, нависшая над нашими головами, и опасность того, что императрица застанет Ивана у ног дочери нашего бывшего крепостного!

— Ладно, — сказал граф Пётр. — Может быть, ты и прав. Так или иначе, но заколдованный круг будет разорван. Но только как всё это устроить? Мы должны быть очень осторожны, чтобы не выдать своего участия в этом деле. Если он заподозрит наше участие, то взбесится до последней степени и будет в состоянии окончательно и бесповоротно погубить всё!

— Едва ли оно может не удаться, — ответил Александр Иванович. — Но ты, пожалуй, прав; нам нужно действовать так, чтобы остаться в стороне. Впрочем, я обо всём подумал, мой план совершенно выработан. Скажи, ты уверен в обеих Рейфенштейн? — спросил он.

— Совершенно! — ответил граф Пётр Иванович. — Да подумай сам: где ещё они найдут такого щедрого покровителя, как я.

— Ну, так хорошо, — сказал Александр Иванович, — тебе надо будет сказать им, чтобы они провели к пленнице еврея Завулона Хитрого, который часто приходит к ним с твоими подарками. Пусть они сведут его к бедной девушке, чтобы та в своём одиночестве развлеклась хоть немножко видом всех этих пёстрых безделушек!

— Легче ничего и быть не может, — сказал граф Пётр Иванович, — Клара Рейфенштейн только что с большой теплотой и участием говорила мне о дочери Евреинова...

— Чудесно! — сказал Александр Иванович. — Я пошлю туда еврея с двумя помощниками, которые пройдут под видом носильщиков товара. Одним из них будет Ревентлов, другим — мальчик, в платье которого переоденется Евреинова, чтобы выйти из дома. Всё это покажется совершенно естественным. Завулон Хитрый — сам воплощённая хитрость; он сумеет устроиться так, что Ревентлов и Евреинова останутся наедине с его подручным, так что он и сам окажется обманутым. Я приму все меры, чтобы бегство молодых людей удалось и чтобы на несколько дней они могли спрятаться. Тем временем мои агенты постараются подлить масла в огонь всеобщего возбуждения и негодования. Исчезновение барона фон Ревентлова обратит на себя внимание двора, я доложу обо всём Императрице, заинтересую её Евреиновой и направлю все свои усилия на то, чтобы вернуть отцу исчезнувшую дочь. Иван будет вне себя от бешенства, но его розыски припишут участию к трактирщику, которого он часто навещает, как вольноотпущенника нашей семьи. Через несколько дней беглецов найдут в их укромном уголке, ну, и любовь Ивана тогда рассеется как дым.

— Правильно, — ответил граф Пётр Иванович. — Но уверен ли ты в этом еврее Завулоне Хитром?

— Уверен так же, как в самом себе, — ответил Александр Иванович. — Для всех его участие выразится в том, что он якобы ввёл барона Ревентлова в дом сестёр Рейфенштейн для любовной интриги. Это нисколько не скомпрометирует его, тогда как, он знает, малейшее неосторожное слово о моём участии в этом деле будет стоить ему языка и что ему придётся расстаться с накопленным богатством и пуститься по дороге в Сибирь. Императрица никогда не узнает об этом странном совпадении, а Иван едва ли даже поинтересуется, как это произошло; весь его гнев обрушится на этого Ревентлова!

— Но ведь тогда мы должны будем принести барона в жертву! — закончил граф Пётр Иванович Шувалов.

— А почему бы и нет? — легкомысленно проговорил Александр. — Неужели будет лучше, если этой жертвой станем мы? Я думаю, что молодой голштинец с удовольствием за два дня блаженства с Анной заплатит ссылкой в Сибирь. А может быть, государыня ограничится только тем, что отправит его за пределы России, в Германию; во всяком случае, Иван будет исцелён, а мы спасены.

— Но если эта девушка расскажет, что в этот дом привёз её Брокдорф, — сказал граф Пётр, — и что там её посещал Иван...

— Ты забываешь, что беглецов я поймаю сам, — возразил Александр Шувалов, — и сам же буду вести следствие по этому делу, так что никто, кроме меня, не будет видеть их и разговаривать с ними.

— Так действуй, — сказал Пётр Иванович, наливая себе последний стакан пунша. — Изумляюсь твоей изобретательности! Мне никогда в жизни не пришла бы такая мысль. Я понимаю, как нужно обучать солдат, но на извилистых путях интриги не могу сделать двух шагов без того, чтобы не заблудиться.

— Поэтому-то и хорошо, — ответил Александр Шувалов, потирая себе руки, — что я в родне унаследовал от Ариадны её ловкость. Пойдёшь ли ты сегодня вечером к Рейфенштейн?

— Я устал и думаю, что они не ожидают меня, — ответил граф Пётр. — Но будь спокоен; завтра утром они получат свои инструкции. Клара с удовольствием ухватится за случай поразвлечь дочку Евреинова.

— А завтра вечером, — сказал Александр Шувалов, протягивая брату на прощание руку, — к ним явится Завулон Хитрый, который должен будет соединить пылких влюблённых, вероятно и не подозревающих, как близко их счастье.

Глава третья

Дом на Фонтанной, вокруг которого сошлось столько горя и надежд, был окружён ночью какой-то странной, таинственной жизнью. В то время как на дворе взад и вперёд расхаживал немой слуга, на улице пред домом появились какие-то странные личности, закутанные в меховые шубы, и начали прохаживаться по тротуару, прячась в тень, как только на дороге им показывался какой-нибудь прохожий. Этот манёвр был выполнен ими с военной точностью, когда и Ревентлов, дойдя до дома Рейфенштейн, остановился и начал осматривать его, как будто сравнивая с описанием, данным ему княгиней Гагариной. Лицевой фасад дома был погружен в полную тьму, так как все его окна были закрыты железными ставнями, которые, по-видимому, охраняли дом не столько от воров и грабителей, сколько от любопытных взглядов. Казалось, дом пуст — все вымерли или выехали. С сильно бьющимся сердцем взглянул Ревентлов кверху, не замечая наблюдавших его людей, а те, по-видимому, не собирались ему мешать.

«Боже мой! — воскликнул он про себя. — Если княгиня говорит правду, то Анна здесь и ждёт, когда я приду и спасу её. А я так близко и могу только скрежетать зубами, сознавая своё бессилие. Но всё-таки княгиня подала мне надежду и мне не следует приходить в отчаяние. Она сказала мне, что мне надо наблюдать за домом, чтобы не потерять следов Анны, если её увезут дальше. Я не оставлю своего поста и стану наблюдать, раз мне не остаётся ничего другого. С каким бы удовольствием я рискнул своей жизнью ради её спасения! О, если бы я знал, по крайней мере, где она находится, — вздыхал он, — тогда я мог бы подать ей какой-нибудь знак... Но дом нем как могила».

Но тут он заметил, что невдалеке, за углом стены, огораживающей двор или сад мрачного дома, находился узкий переулок, откуда можно было бы увидеть противоположную сторону дома и напасть на какой-нибудь след.

Быстро приняв решение, он завернул в тёмный проулок, нисколько не боясь опасности, только, засунув руку в шубу, подёргал шпагу, чтобы убедиться, легко ли выходит она из ножен. Сделав шагов сорок или пятьдесят, он наткнулся на новый поворот стены и, завернув, увидел задний фасад дома. Здесь окна не были закрыты ставнями, и в одном из них горел яркий свет.

У Ревентлова невольно вырвался вздох радости. И подумать только, что всего лишь несколько шагов отделяют его от Анны!

Он стал исследовать стену, раздумывая, нельзя ли на неё влезть, но стена была высока. К тому же он дал княгине слово не предпринимать никаких мер. Да, он должен быть терпелив, хотя бы от этого лопнуло или разорвалось его сердце.

Он продолжал стоять, завернувшись в шубу, посматривая на освещённое окно. Внезапно за окном мелькнул силуэт женщины, и несмотря на двойные рамы, несмотря на узоры мороза, покрывавшие стёкла, Ревентлов узнал в этом силуэте Анну. Барон страстно раскрыл объятия, как будто хотел обнять дорогой ему образ, который мелькнул и через мгновение уже снова исчез.

«Ах, если бы я мог подать ей какой-нибудь знак или послать хоть как-то привет!» — подумал он и снова стал мрачно глядеть, не спуская глаз, на освещённое окно. Вдруг его лицо прояснилось.

— Да вот же, — сам себе сказал он, — вот самое верное средство передать ей известие.

И полным голосом, который громко и свободно разносился по морозному воздуху, он запел одну из тех песен, которые часто певал под аккомпанемент балалайки Анны. Вскоре в окне появился женский силуэт и снова исчез. Ревентлов запел громче. При последних словах песни у освещённого окна появилась снова тень, но она была крупнее первой. По очертаниям фигуры можно было догадаться, что у окна стоял мужчина. Но вскоре затем пропала и эта тень.

«Кто мог это быть? — задал себе вопрос Ревентлов. — Неужели тот могущественный обожатель, который пристаёт к ней со своею любовью, в то время как я, подобно мальчишке, распеваю здесь серенады? О, я дурак! — одёрнул он себя. — Распевая здесь, я забыл о возложенной княгиней обязанности следить за девушкой... Скорее, скорее на свой пост!»

Бросив последний взор на освещённое окно, Ревентлов быстро направился к улице, где при его приближении тёмные личности снова попрятались в тень домов, и стал медленно прохаживаться пред дверьми дома.

А между тем у Анны действительно находился могущественный похититель, приехавший прямо с ужина у императрицы.

Иван Шувалов, не переменяя костюма, лишь накинув поверх широкий плащ и надев маску, сел в сани, которыми правил один из самых преданных его слуг. Санки очень быстро понеслись к дому на Фонтанной, а когда остановились на дворе дома Рейфенштейн, Иван Иванович снял с себя маску и пошёл в комнату Анны.

Между ним и похищенной им девушкой существовали довольно странные отношения. Шувалов, будучи в глубине души человеком благородным и великодушным, не мог принять с ней тон безграничного владыки. В обращении с Анной у него проглядывала даже некоторая робость: ведь втайне он надеялся, что склонит наконец её к любви. Он не наскучивал Анне своими любовными объяснениями, он раскрывал ей мир: рассказывал о чужеземных дворах, о великих правителях других стран, о международной политике, о внутренних раздорах в России и объяснял всё это столь спокойно и ясно, как будто пред ним сидела внимательная ученица. Бедной девушке, которая весь свой век прожила в родительском доме, рассказы Шувалова были откровением.

Анна невольно стала проникаться почтением к своему добровольному учителю, по временам забывая о своём странном, ненормальном положении. Но, когда Шувалов уходил и оставлял Анну одну, к ней снова возвращалась тоска, она плакала навзрыд, вспоминала своего возлюбленного, дом и умоляла Клару Рейфенштейн отпустить её на свободу.

Вот и сегодня обер-камергер пообещал заехать к ней после ужина у императрицы, который обыкновенно оканчивался довольно рано.

Клара Рейфенштейн поставила самовар, чай распространял по комнате тонкий аромат, и Анна, сидя в глубоком кресле и подперев голову рукою, предавалась своим невесёлым думам. Её бледное лицо стало ещё красивее, чем раньше, так как теперь на нём отражались перенесённое страдание, вся её скрытая внутренняя жизнь. Клара села около неё и, нежно гладя её руки, сказала:

— Ведь вы знаете, Анна Михайловна, что я — ваша верная подруга и давно освободила бы вас, если бы это зависело только от меня и если бы мы все не находились во власти человека, от которого никуда нельзя укрыться.

— Знаю, — томным голосом ответила Анна, — и благодарна вам за вашу дружбу.

— Я восхищаюсь вами, — продолжала Клара, — изумляюсь вашему мужеству, вашей стойкости. Тысячи других подчинились бы судьбе. Я сама, вероятно, не устояла бы, но тем более вы внушаете мне уважение и тем более я желаю вам счастья.

— Счастье! — иронически сказала Анна. — Счастье — это свобода и любовь, а я потеряла и то, и другое...

Клара крепко пожала ей руку и, проницательно глядя ей в глаза, проговорила:

— Простите, мне кажется, у вас на сердце теперь так мрачно, что вы сами не можете разобраться, что там происходит. Взгляните на меня!.. Разве я не нахожусь почти в таком же положении, как вы? Мы с сестрой прибыли в Россию, чтобы поступить в балет и, если возможно, найти здесь своё счастье. Я тоже грезила о молодых кавалерах, которые станут ухаживать за мной и будут преподносить мне цветы и бриллианты. Я грезила и о любви, может быть, не столь страстно, как вы, но... вместо этого, — продолжала она потухшим голосом, — моя сестра нашла этого страшного Петра Шувалова, который, правда, окружает нас всем этим великолепием, но зато и держит взаперти...

Внезапно дверь отворилась, и в комнату вошёл Иван Иванович Шувалов в роскошном придворном костюме с орденскою звездою на груди. Его лицо было сегодня беспокойнее, чем обыкновенно, и, остановившись на пороге ярко освещённой комнаты, он окинул собеседниц быстрым взглядом.

Клара в восхищении взглянула на обер-камергера, потом бросила взор на Анну и, понурившись, исчезла из комнаты.

Шувалов подошёл к девушке и страстно, но тем не менее почтительно, прижал её руку к губам.

— Чай приготовлен для вас, — тихо сказала Анна. — Так как вы сказали, что придёте сегодня вечером, то я осталась, повинуясь вашему приказанию.

— И больше у вас, мой дорогой друг, ничего не найдётся для меня, — проговорил Шувалов, — только стакан чаю и печальное повиновение моему приказанию, хотя повелитель и стоит перед вами в позе смиренного просителя?

— У меня нет ничего, кроме старой просьбы, — возразила Анна, поднимая свой взор. — Верните мне свободу, отпустите из этого дома, который, несмотря на всю его роскошь, для меня только тюрьма.

Шувалов поставил рядом с ней своё кресло и проговорил серьёзно:

— Да, дорогой друг, я открою тебе эту темницу, и ты можешь вылетать из неё в далёкий и светлый мир.

— Неужели это правда? — воскликнула Анна. — Вы хотите снова вернуть меня к моему отцу?

— Не совсем так, моё дитя, — ответил Шувалов. — Я готов всё положить к твоим ногам, но только не могу по доброй воле отказаться от тебя. Ведь я знаю, что ты полюбишь меня, что ты должна полюбить меня, что ты одна достойна наполнить мою жизнь! Мне наскучило вести жизнь, состоящую из непрерывного лицемерия и обмана. Я устал постоянно бороться с тысячью интриг и под видом могущественного человека быть только рабом случайного каприза. Для такого человека, как я, есть более достойная цель в жизни. Сегодня я, наконец, принял окончательное решение: я покидаю своё место, окружённое ложным блеском и кажущимся могуществом. В Кронштадте всегда стоит наготове корабль, специально для меня тысячи рабочих распиливают лёд в море, всё готово уже к отплытию, капитан и матросы преданы мне. Завтра я прикажу перевезти на борт судна своё состояние, завтра вечером мы с тобой сядем на корабль и после короткого плавания сойдём в одной из заграничных гаваней свободными и к тому же по-царски богатыми людьми.

— И вы хотите принудить меня покинуть родину? И это вы называете возвращением свободы? — воскликнула Анна.

— Да, я хочу принудить тебя скинуть с себя цепи, отягощающие твою душу. Ты должна забыть все житейские мелочи, должна вместе со мной отправиться в далёкий, прекрасный мир. Ты должна срывать все цветы, которые предлагает нам жизнь. Ничто не будет достаточно хорошо, богато и роскошно для твоих желаний. И, когда ты со своей высоты затем оглянешься на твоё прошлое, только тогда ты скажешь: «Я живу!» И тогда, Анна, ты отблагодаришь того, кто дал тебе эту жизнь! — страстно закончил он и, схватив руки девушки, опустился перед нею на колени.

Анна вся трепетала; у неё не хватало силы вырвать у вельможи свои руки, и она боялась поднять свой взор, так как чувствовала обжигающее пламя его глаз.

— Переноситься с тобой с места на место, не чувствовать себя ничем связанным, — шептал Шувалов, — разве может быть высшее счастье, высшее блаженство?

Анна чувствовала, как очарование его слов всё больше и больше охватывало её; она тоже как бы видела этот дивный мир, видела себя окружённой роскошью и всеми земными радостями.

Сильным движением она всё же вырвала свои руки, подбежала к окну и приложилась пылающим лбом к стеклу, но Шувалов пошёл за ней, нежно взял её за руку и, подведя к креслу, сказал:

— Не убегай! Ведь я вижу, что моя мечта захватила и тебя.

В эту минуту с улицы довольно отчётливо послышалась мелодия её любимой песенки, которую когда-то напевал ей Ревентлов. Анна узнала его голос и поняла, что барон нашёл, где скрыта она, что он подаёт ей о себе весточку и что, значит, освобождение возможно. Она вскочила и подошла к окну, но сквозь замерзшие стёкла ничего не было видно. Шувалов тоже подошёл к окну, однако, тоже не разглядев ничего, он вернулся обратно и сказал:

— Прошедшее со всеми своими картинами исчезнет бесследно, будущее же принадлежит мне, и ты когда-нибудь сама будешь благодарить меня, что я заставил тебя полюбить.

— Я в вашей власти, — бледнея, ответила Анна, — и, как вы сюда перевезли меня, так можете перевезти меня и за море, и во все те страны, о которых вы рассказывали мне. Но, будьте уверены, я никогда не полюблю вас; моё сердце уже не принадлежит мне, и если вы хотите мне счастья, то молю вас — отпустите меня.

— Этого я не могу, — сказал он. — Клянусь тебе, что я никогда ничего не употреблю, кроме просьб, чтобы достичь твоей любви, но ни за что не откажусь от той драгоценности, которую обрёл. Будь уверена, что мы завтра вечером уже будем в открытом море. — Он опять поцеловал у неё руку и продолжал: — А теперь прощай, до завтра!

С лёгким поклоном он покинул комнату.

— О, Боже, — воскликнула Анна, оставшись одна и бросаясь снова в кресло, — защити и сохрани того, кто сегодня прислал мне свою весточку! Защити также и моё бедное сердце, чтобы оно не сбилось с правильного пути!

Ревентлов всё ещё продолжал шагать по улице, когда дверь дома открылась и оттуда вышел Шувалов.

Вся кровь бросилась ему в голову, и, выхватив шпагу, он ринулся крича:

— Ни с места, негодяй! Я отмщу тебе за преступление!

Шувалов остановился, но на его лице не отразилось ни тени страха.

— Посмотрим, — проговорил он, — так же ли хорошо владеешь шпагой, певец?

Он обнажил свою маленькую шпагу и скрестил её со шпагой Ревентлова. Но не успели они сделать несколько выпадов, как тёмные личности окружили сражавшихся и в один миг Ревентлов был обезоружен и повален на спину. В то же время один из людей подошёл к Шувалову и проговорил ему на ухо:

— Ваше высокопревосходительство, вы можете безопасно продолжать свой путь; мы арестуем нарушителя порядка.

Шувалов с высокомерным пренебрежением кивнул головой и пошёл своей дорогой.

Ревентлов принуждён был отказаться от сопротивления из-за превосходства сил и мечтал лишь об одном — возвратить себе как-нибудь свободу; но вдруг перед ним появился предводитель этих странные людей.

— Отпустите его! — бросил он повелительно. — Тут произошло недоразумение, так как господин принадлежит к штату её высочества великой княгини. — Говоривший отвёл Ревентлова в сторону и сказал: — Ступайте обратно во дворец, во второй раз уже не так легко будет освободить вас.

Хотя и удивлённый, Ревентлов не заставил повторять себе дважды предложение и поспешил домой, хотя злоба к Шувалову всё ещё кипела у него в душе, и он всё больше склонялся к тому, чтобы, не выжидая помощи княгини Гагариной, собственными силами спасти Анну.

Глава четвёртая

Ни придворные празднества, ни политические интриги, ни бурно вспыхнувшая страсть к молодому Бекетову не могли настолько отвлечь императрицу, чтобы она пропустила день и не заглянула хотя бы на несколько минут в маленький особняк к юным князю и княжне Таракановым.

Чаще всего она навещала их в вечерние часы, словно избегая того времени, когда Ревентлов давал юному князю уроки фехтования. Если ей тем не менее случалось порой заехать туда поутру и застать там молодого голштинца, то она поспешно и холодно кивала ему головой и не удерживала его ни единым словом, когда он почтительно удалялся при её появлении.

Несмотря на обрушившееся на него горе, Ревентлов никогда не пропускал назначенных уроков. Мальчик нежно привязался к нему и каждый день с нетерпением ожидал прихода своего учителя фехтования.

Однажды, после тревожной, бессонной ночи, Ревентлов раньше обыкновенного появился в комнате Алексея Тараканова. Тот вскочил от своих книг, с радостным возгласом кинулся ему навстречу, но тотчас отпрянул в испуге, с искренним участием заглядывая в его мрачное, серое лицо.

— Что с вами, барон? — спросил мальчик. — Вы страдаете? Я заметил это с некоторых пор и огорчился, потому что люблю вас и желал бы видеть вас счастливым. Почему не расскажете вы о своём горе нашей всемилостивейшей матушке, государыне императрице? Она может сделать всё и, конечно, захочет помочь вам. Поговорите только с ней; я также попрошу её за вас; она ещё никогда не отказывала мне ни в одной просьбе.

— Ради этого я и пришёл к вам, — ответил Ревентлов, пожимая руку князя и ласково гладя его по голове, — я хочу обратиться за помощью к императрице... хочу попечалиться перед ней... Только мне кажется, — немного нерешительно продолжал барон, — что государыня не благоволит ко мне, что ей неприятно моё присутствие... Поэтому вы должны помочь мне, чтобы она согласилась выслушать меня. Когда её величество изволит прибыть, то доложите ей, что я прошу у неё аудиенции, чтобы ходатайствовать о её защите в одном деле, от которого зависит моя жизнь.

— О, не беспокойтесь, барон, — воскликнул князь Алексей, — ваше желание будет исполнено! Я попрошу императрицу. Государыня не откажется выслушать по моей просьбе моего дорогого учителя! Ведь ей стоит сказать только слово!

— На этот раз, пожалуй, понадобится более того, — мрачно возразил голштинец. — Но всё равно: у меня хотят отнять счастье моей жизни, обман и предательство окружают меня со всех сторон; будь что будет; и если бы даже мне самому пришлось погибнуть при этом, то пусть по крайней мере погибнут со мной и виновные.

Алексей Тараканов с весёлой торопливостью сбегал за рапирами, а затем, снова подходя к Ревентлову, сказал ласково:

— Поверьте мне, что государыня поможет вам в чём бы то ни было! Она, наверно, побывает у нас сегодня! Вот вам, берите! — продолжал он, подавая барону одну из небольших рапир изящной работы. — Сразимтесь со мною сегодня хорошенько и всерьёз. В последнее время ваши глаза словно в тумане, а рука потеряла твёрдость... Так не годится.

Ревентлов машинально взял оружие и встал в позицию против князя Алексея, но, прежде чем успели скреститься клинки, отворилась дверь и в комнату вошла императрица.

Князь опустил шпагу и бросился ей навстречу.

Заключив мальчика в объятия, Елизавета Петровна расцеловала его и сказала:

— Я приехала на одну минутку, взглянуть на тебя и Лизу. Где твоя сестра? Мне хочется поцеловать и благословить ваши милые головки, которым, к счастью, не предстоит со временем испытать тяжесть венца.

— А для меня корона не была бы в тягость! — подхватил князь Алексей. — Когда я сделаюсь взрослым, то легко смогу носить царский венец, как носил великий император Пётр, и защищать его от всех врагов, как делал он!

Императрица задумчиво смотрела в осиянное лицо мальчика; потом, почувствовав взгляд, обернулась в ту сторону, где стоял Ревентлов. Удивление и досада отразились на её лице; взгляд вопрошал, с какой стати молодой камергер остаётся тут и не уходит.

— Какое счастье, что ты приехала, моя всемилостивейшая матушка и могущественная императрица! — воскликнул князь Алексей. — Ведь я знаю, какую радость доставляет тебе утолять всякую печаль и помогать во всяком горе. Вот, — продолжал он, подходя к Ревентлову и взяв его за руку, — мой милый учитель, которого ты назначила мне и который учит меня владеть шпагой, чтобы со временем я мог разить врагов России, — он страдает... печалится... он просит, чтобы ты соизволила выслушать его, и боится, что ты лишила его своей благосклонности. Но я знаю, что ты поможешь ему и сделаешь его опять весёлым по-прежнему. — Юный князь тащил за руку к императрице Ревентлова, который несколько нерешительно следовал за ним. — Видите, барон, — воскликнул он, раскрасневшись от удовольствия, — государыня согласна выслушать вас и помочь вам.

— Что желаете вы сказать мне? — спросила государыня. — Вы думаете, что я не благоволю к вам? Не помню, чтобы я сделала что-либо такое, из чего вы могли бы вывести подобное заключение.

— Ваше величество, — ответил Ревентлов, — ваша воля проявить монаршее благоволение. Я осмеливаюсь только просить вас, ваше величество, о защите против насилия и несправедливости, на что имеет право каждый из ваших подданных. Но то, что я желаю сообщить вам, ваше величество, вы можете выслушать только наедине. Горе и страдание человеческой жизни не должны преждевременно касаться души этого ребёнка.

— Я уйду, барон, уйду! — воскликнул юный Тараканов. — Я не допытываюсь, что огорчает вас... Только бы наша матушка государыня помогла вам и сделала вас опять весёлым!

Князь Алексей поспешил к дверям.

— Ну, в чём заключается ваша просьба, барон? — спросила государыня с оттенком нетерпения. — Помните, что мне недосуг и что я не имею возможности утолить все возлагаемые на меня надежды. Какой несправедливости подверглись вы и какого рода насилие угрожает вам?

— Мне угрожает высочайшая власть, какая только существует в России наряду с императорской властью, — ответил барон, — и лишь от вашего великодушия я могу ожидать помощи. У меня отняли девушку — предмет моей любви, ваше величество! — с жаром воскликнул он. — Её хотят принудить забыть меня, хотят обратить в игралище низкой страсти, хотят разрушить счастье двух сердец, которые не требуют ничего иного, как только жить одно для другого...

Императрица казалась поражённой: лёгкая тень досады и насмешки обрисовалась вокруг её губ.

— Ах, вот что, барон? — воскликнула она. — Вы любите, и я должна защитить вашу любовь?

— Если вы, ваше величество, отвернётесь от меня, — с нажимом подтвердил Ревентлов, — то мне не останется ничего иного, как вонзить кинжал в сердце вельможного наглеца, похитившего мою возлюбленную, потому что если я не могу спасти его жертву, то хочу, по крайней мере, отомстить ему. Но я уверен в вашей защите, ваше величество! — прибавил он с искренней мольбой в голосе. — Хотя я прибыл в ваше государство чужестранцем, однако моё восхищение вами и моя преданность вам так велики, как только может их вместить человеческое сердце; я убеждён, что вы, ваше величество, поможете мне обрести счастье...

Елизавета Петровна долго смотрела на голштинца, и в её глазах читалось сострадательное участие.

— Для меня, — сказала она, — несколько затруднительно и тяжело вмешиваться в любовные дела моих придворных кавалеров. Объясните, однако, что я могу сделать?

— Ваше величество, — воскликнул Ревентлов, — любимая мною девушка, дочь верноподданного России, похищена с помощью низкого коварства; её держат в неволе, пользуясь кичливой властью, её хотят отнять у меня, невзирая на то что я люблю её и чувства мои серьёзны. И всё это сделано ради того, чтобы удовлетворить прихоть могущественного царедворца, который имеет власть позволять себе всё что угодно и который, — с горячностью заключил барон, — помимо преступления против моей любви, нарушает ещё верность вам, ваше величество.

— Для того чтобы я могла помочь вам, — промолвила государыня, — скажите мне имя девушки, отнятой у вас, и сообщите, что за человек тот, который осмеливается пренебрегать законом и нарушать права моих подданных.

— Любимая мною девушка — дочь содержателя гостиницы Евреинова, а её похититель — обер-камергер вашего величества Иван Иванович Шувалов.

Государыня вздрогнула. Страшная бледность покрыла её лицо, губы у неё дрожали, глаза сверкали яростью.

Она принялась прохаживаться тревожными шагами взад и вперёд по комнате, прижимая руки к вздымавшейся груди, и как будто совершенно забыла о присутствии свидетеля.

— Низкий... презренный... — бормотала государыня. — А меня ещё мучила совесть при мысли о нём! Его рассеянность, его беспокойство я приписывала горю и ревности, тогда как он, может быть, смеялся надо мной у этой девчонки! Но они поплатятся оба за свою подлость! Я сокрушу их и затопчу в прах — его, изменника, лицемерно обманувшего меня, и заносчивую девчонку, которая так ловко, пожалуй, каким-нибудь дьявольским колдовством, умеет завлекать и прельщать мужчин!

Ревентлов стоял уничтоженный. Его глаза с ужасом следили за порывистыми движениями императрицы, а сердце леденело при мысли, что эта доведённая до бешенства женщина держит в руках жизнь его милой Анны. Он упал на колени перед государыней и воскликнул:

— Ваше величество! Не покарайте невиновной, выстрадавшей уже и без того слишком много! Заклинаю вас, возьмите мою жизнь, заставьте меня сгинуть в снегах Сибири, но пощадите несчастную... непорочную... невиновную.

Елизавета Петровна презрительно взглянула на человека, валявшегося в ужасе и отчаянии у её ног. Её лицо подёргивалось гневом.

— Непорочная!.. Невиновная! — с язвительной насмешкой произнесла она. — Вот мы посмотрим, будут ли доказаны её непорочность и невинность на моём уголовном суде и не удастся ли вырвать из её души чёрную тайну её колдовства!

В эту минуту осторожно отворилась дверь. Князь Алексей Тараканов с улыбкой заглянул в комнату, но тотчас с воплем испуга бросился к императрице, робко и растерянно всматриваясь в её искажённое гневом лицо.

— О, Боже, — воскликнул он, — отчего ты, матушка государыня, так рассержена и сурова?.. Мой бедный учитель ещё несчастнее прежнего, а я думал, что вся его печаль миновала! Помоги ему, матушка, помоги ему! Он такой добрый, и я его так люблю!

— Услышьте просьбу ребёнка, ваше величество, — воскликнул Ревентлов, тогда как смущённая Елизавета Петровна смотрела на плачущего мальчика, — чистыми устами детей глаголет Бог. .

Черты государыни смягчились, но глаза всё ещё сверкали гневно, а руки по-прежнему тряслись от волнения.

— Я не стану карать твоего друга, дитя моё, — произнесла она, — но виновные, обманувшие его и других, должны поплатиться за свою дерзость.

— Виновные — да! — воскликнул Ревентлов. — Но на девушке, которую вы хотите предать в руки палача, нет никакой вины; виновен тот, кто похитил её из родительского дома, кто, кичась своей властью, хочет обречь её позору, ввергнуть в отчаяние. Господь Бог даровал императрице власть не для того, чтобы она в несправедливом гневе заодно с виновными поражала и невиновных.

— Он прав, он прав! — подхватил князь Алексей. — Поверь же ему, матушка, посмотри на него: может ли он просить за виновную, может ли он любить дурную?

Елизавета Петровна стала гладить его волосы. Ревентлов с тревогой следил за переменой в чертах её лица.

Императрица наклонилась к юному князю и, поцеловав его в лоб, сказала Ревентлову:

— Вы избрали хорошего ходатая, барон; я готова признать, что о любимой вами девушке Сам Господь свидетельствует невинными устами этого ребёнка, который едва ли сознает, о чём он просит. Я готова поверить, что ваша возлюбленная чиста и невиновна. Успокойтесь, вы получите её из моих рук.

— О, благодарю, тысячу раз благодарю вас, ваше величество! — воскликнул Ревентлов. — Но не вспыхнет ли опять ваш гнев, — нерешительно прибавил он, — и, когда глаза этого ребёнка перестанут смотреть на вас, не позабудете ли вы кротких побуждений, подчинивших себе теперь ваше сердце?

Юный князь Тараканов вскочил на ноги и воскликнул:

— Моя всемилостливая матушка не позабудет данного ею слова! — Мальчик бросился к нише, где висела маленькая икона Богоматери, написанная на слоновой кости и украшенная золотом. Он снял её со стены и, почтительно поднеся императрице, сказал умоляющим тоном: — Поклянись, матушка, над этой святой иконой исполнить просьбу моего друга.

Государыня взглянула на него с умилением и нежностью, а затем произнесла, обращаясь к Ревентлову:

— Клянусь защитить вашу возлюбленную, барон, и соединить её с вами. — Тут Елизавета Петровна наклонилась и коснулась губами иконы в подтверждение своей клятвы, а затем её взоры снова омрачились и она сказала: — Ступайте, барон, и ждите спокойно того, что будет. Я сдержу слово, но тем страшнее поразит мой гнев измену.

— Небо благословит вас, ваше величество, — ответил Ревентлов, с глубоким волнением поднося к губам руку императрицы.

Когда он приблизился к дверям, вошёл граф Алексей Разумовский. Поспешно ответив на его поклон, он почтительно приветствовал государыню, после чего заключил в объятия князя Тараканова.

— Как я счастлив, найдя здесь вас, ваше величество! — сказал он. — Я вижу, что вы, моя всемилостивейшая повелительница, ещё сохранили в сердце тёплое чувство к этим детям, которые, — понизив голос, прибавил граф, — вчера навсегда потеряли своё будущее и превратились в сирот.

— О, да, — с детской радостью подхватил князь Алексей, — моя могущественнейшая матушка добра и любит меня, я знаю это. По моей просьбе она выслушала сейчас моего друга и осчастливила его.

Разумовский заметил мрачность и следы волнения на лице государыни и с испугом и внимательно всмотрелся в неё.

— Ступай, дитя моё, — сказала Елизавета Петровна, целуя мальчика в лоб, — пойди к своей сестре!

Привыкший к беспрекословному повиновению, ребёнок поспешно удалился.

— Что такое случилось? — спросил по его удалении Разумовский. — Что могло так сильно расстроить вас?

— Ты мне друг, Алексей Григорьевич, — вымолвила Елизавета Петровна, — ты верен, как золото, и, пожалуй, всё было бы лучше и сложилось бы счастливее, если бы я думала всегда лишь о твоей верности... Впрочем, всё пока в моих руках... я ещё крепко держу власть... будущее ещё принадлежит мне!.. Есть ли у тебя надёжные люди?

— Мои егеря отважны, ловки и молчаливы, как могила, — ответил граф Разумовский, удивлённый таким вопросом.

— Хорошо, — сказала Елизавета Петровна. — Выбери самых надёжных между ними; они привыкли выслеживать и ловить пугливую дичь, так пускай теперь незаметно и тайком наблюдают за каждым шагом Ивана Шувалова, так, чтобы я каждую минуту была осведомлена о том, куда он ходит, с кем он виделся и разговаривал. Когда же ему понадобится уехать из города, то пусть егеря арестуют его моим именем, пусть свяжут его, если он вздумает сопротивляться, и отвезут в крепость.

— Что же такое случилось? — допытывался бледный и дрожащий от испуга Разумовский.

— Делай, что тебе велят! — ответила государыня. — Ты должен заседать со мною в суде, когда я стану судить и наказывать изменников.

Разумовский молча поклонился. Взгляд и тон императрицы не допускали никаких дальнейших расспросов.

— Посланный архиепископа явился сейчас во дворец. Высокопреосвященнейший владыка испрашивает аудиенции у вас после церемонии в соборе, — немного помолчав, сказал он.

Елизавета Петровна была озадачена и в замешательстве потупила свой взор.

— Возможно ли? Неужели именно теперь является мне это напоминание? — тихо промолвила она, а затем сказала вслух: — Ступай, Алексей Григорьевич! Я буду ожидать владыку после богослужения у себя в кабинете. Ступай и не забудь данного мною приказа!

— Будьте покойны, ваше величество! — ответил Разумовский.

Елизавета Петровна, оставшись одна, промолвила:

— Архиепископ освободил узника, я увижу его... его... который также принадлежит нашему роду. А между тем Господь вызвал к бытию новую жизнь, в которой также течёт кровь моего отца и которая, в свою очередь, имеет право на его корону! Не здесь ли я найду больше всего любви, больше всего верности?

В тревожном волнении ходила она взад и вперёд по комнате, а потом остановилась перед образом Божьей Матери и, опустившись на колени, стала шептать молитву.

Немного спустя Елизавета Петровна быстро и решительно поднялась и воскликнула:

— Бог просветит меня и откроет мне, в чём спасение будущности России! Сегодня же надо показать, что никто не смеет безнаказанно оскорблять императрицу!

Пока государыня ехала обратно в Зимний дворец, высокопреосвященный архиепископ Феофан уже из Александро-Невской лавры направлялся к Петропавловской крепости.

Глава пятая

С быстротою молнии распространилась по городу весть, что императорская фамилия со всем двором соберётся на торжественное богослужение в соборе святых Петра и Павла помолиться о здравии великой княгини и о её благополучном разрешении новой надеждой России.

С самого раннего утра толпы народа живыми волнами запрудили городские улицы — от Зимнего дворца до Петербургской стороны. Однако не одно любопытство, желание полюбоваться блеском и пышностью предстоящей церемонии привели сюда тысячи народа; русские люди благоговейно чтили память славного Преобразователя России, несмотря на то что он не щадил её старинных нравов и обычаев, а вновь возникшая надежда на продолжение его рода на русском престоле приводила в восторг всё население Петербурга.

Среди этих радостно взволнованных групп, особенно тесно сгрудившихся на паперти крепостного собора, выделялась в самых передних рядах могучая и потерянная фигура Михаила Петровича Евреинова. Он один смотрел мрачно на пёструю картину всеобщего оживления. В то утро он, мучимый отчаянием и тревогой, съездил, спозаранку в Александро-Невскую лавру, что делал почти ежедневно, справляясь, не вернулся ли из своей отлучки отец Филарет. Евреинов твёрдо уповал на то, что тот поможет ему советом и окажет поддержку в его горе. Однако и на этот раз ему сказали, что благочестивый инок ещё не возвратился.

В то утро Евреинов застал обитель в каком-то странном волнении. Когда он дёрнул за колокольчик, привратник не отворил ему с обычной готовностью монастырских ворот, но робко вышел к нему, спеша спровадить прочь непрошеного посетителя. Пока же он отворял калитку в воротах, Евреинов успел между тем заметить во внутреннем дворе необычайное движение, и ему показалось, что среди суетившихся там монахов мелькнула и могучая фигура отца Филарета. Но калитка захлопнулась, и когда обрадованный Михаил Петрович снова вызвал привратника и ещё раз спросил об отце Филарете, тот ответил лишь мрачным покачиванием головы.

— Но я видел отца Филарета, — возразил озадаченный Евреинов. — Пустите меня к нему! Мне крайне нужно посоветоваться с ним.

— Уезжайте, уезжайте, — сказал привратник, — сюда не велели пускать никого из посторонних... Я не смею отворять вам ворота, не смею отвечать на ваши вопросы... Обождите, когда отец Филарет навестит вас сам... Я не смею ничего объяснить вам, хотя нам всем известно, что вы богобоязненный и преданный Церкви человек, и мне очень хотелось бы утешить вас.

— Я и не настаиваю, чтобы впустили меня в монастырь, — возразил Евреинов, — и не допытываюсь о том, что происходит в вашей обители. Скажите мне только, там ли отец Филарет, и если он возвратился из своей отлучки, то заклинаю вас сообщить ему, что я тут и что моё спокойствие и счастье зависят от разговора с ним.

Однако привратник повторил прежнее:

— Ступайте... ступайте, Михаил Петрович!.. Я не смею ничего сообщать вам, а также впускать вас в обитель. Я уж и то заговорился с вами... Уезжайте и не расспрашивайте про отца Филарета... Когда он вернётся, то даст вам знать.

И, точно боясь сказать лишнее, монах торопливо юркнул в полуотворенную калитку, после чего Евреинов услыхал скрип тяжёлых засовов.

Мрачно и гневно смотрел он на плотно затворенные ворота и с озлоблением бормотал про себя:

— Неужели даже святая Церковь потакает произволу сильных? Неужели и отец Филарет отказывает в помощи правоверному сыну Церкви из страха перед сильными мира?.. Да, да... должно быть, так оно и есть!.. Между тем я напрасно заподозрил бедного голштинского камергера... Похититель моей дочери — фаворит... Значит, теперь мне остаётся лишь один путь, и я воспользуюсь им, хотя бы всё пошло прахом!

Евреинов снова сел в сани и покатил обратно.

Спокойно поставил он в конюшню свою лошадь, а потом, бесцеремонно прокладывая себе дорогу в густой толпе, пошёл к собору в крепость. Тут он добрался до самой паперти и занял место как раз позади гвардейцев, стоявших шпалерой по пути следования императрицы. Некоторое время спустя показался блестящий поезд архиепископа. Отец Феофан вышел из экипажа у соборного крыльца, где был разостлан алый ковёр, и в сопровождении длинного ряда духовных лиц вступил в храм, чтобы облачиться и затем ожидать прибытия императрицы.

Вскоре после вступления владыки в собор пушечные выстрелы возвестили о том, что государыня покинула Зимний дворец, а через несколько минут стал доноситься отдалённый гул встречавших государыню восторженных кликов, который быстро приближался. Елизавета Петровна вышла уже на набережной из саней, чтобы подойти к собору пешком. Впереди императрицы, немного сбоку, шёл Иван Иванович Шувалов в роскошном, сиявшем золотом и драгоценными камнями парадном костюме, но с бледным лицом и мрачным, потупленным взором; за государыней следовали Пётр Фёдорович в форме русских кирасир и Екатерина Алексеевна. Великий князь гордо озирался вокруг, сияя счастьем; его супруга шла скромно потупившись. Высочайших особ окружал рой пажей; за ними следовал адъютант императрицы, полковник Бекетов, и, наконец, тянулся длинный ряд знатнейших сановников, придворных дам и кавалеров. Повсюду государыню встречали оглушительные клики народа.

Однако любопытные и участливые взгляды ещё более императрицы привлекала к себе сегодня великая княгиня, потому что и сегодняшнее торжество происходило в её честь. Она удостоилась великой Божьей милости: ей предстояло продолжить род Петра Великого и сделаться матерью будущего повелителя России. Множество благословений в общем гуле радостного ликованья относилось прямо к ней. Она слышала эти добрые пожелания и хотя не поднимала взоров, но её сердце сильнее билось при каждом таком слове, призывавшем небесную благодать на главу матери будущего самодержца.

Императорское шествие приблизилось к самому собору. В растворенных настежь дверях храма показался архиепископ, окружённый своею духовной свитой; в полном облачении, с крестом в руках готовился он встретить государыню. В этот момент Евреинов внезапно оттолкнул в сторону стоявших впереди него гвардейских гусар, кинулся прямо в ноги императрицы и схватил обеими руками край её одежды.

Елизавета Петровна остановилась, поражённая такою неожиданностью, и строго посмотрела на человека, бывшего у её ног и осмелившегося в столь торжественный момент нарушить постановление, запрещавшее кому бы то ни было приближаться к государыне на улице. Солдаты, так внезапно отброшенные в сторону, были готовы схватить дерзкого. Свита бросилась вперёд... В народе послышался крик испуга. Иван Иванович Шувалов тоже подоспел к императрице.

Тут Евреинов поднял голову; его пламенный взор обратился на обер-камергера с такой отчаянной решимостью, с такой ненавистью и гневом, что Шувалов, точно поражённый ужасом, отшатнулся назад и остановился, весь дрожа.

— Что это за человек? Что ему надо от меня? — спросила государыня, величаво кивнув солдатам, чтобы те отошли прочь. — Говори, сын мой, что с тобой? — продолжала она. — Какая у тебя просьба ко мне?

— Я прошу о защите и правосудии, милостивая матушка императрица! — громко воскликнул Евреинов. — Здесь, у порога святого храма Божия, государыня не может отказать мне в своей милости.

Глубокое молчание воцарилось на обширной площади, запруженной народом.

Архиепископ спокойно стоял на паперти. Медленно склонил он свою красивую голову, точно выражая своё одобрение тому, что государыня согласилась выслушать челобитчика.

Громким голосом заговорил тогда Евреинов:

— Я взываю к нашей всемилостивейшей матери, прося её защитить мою дочь, похищенную у меня хитростью. Я умоляю о правосудии, ваше императорское величество, чтобы покарали вы наглого похитителя, который держит в неволе моё детище, пользуясь своей властью.

Императрица вздрогнула. Она бросила украдкой торопливый взгляд на Ивана Ивановича Шувалова, который страшно побледнел и крепко стиснул губы.

— Твоё имя, сын мой? — осведомилась государыня.

— Зовут меня Михаилом Петровичем Евреиновым, — последовал ответ. — Моя дочь Анна, единственное счастье моей жизни, похищена у меня. Перед Богом и моей государыней императрицей, — громче прежнего воскликнул он, устремив на Шувалова свой взор, полный страшной угрозы, — приношу я жалобу на это похищение, которое...

Императрица остановила его дальнейшую речь жестом руки.

— Здесь не место разбирать твоё дело, — сказала она, — но, Бог мне Свидетель, тебе будет оказана милость! Ступай домой и дожидайся моих распоряжений... Ты не напрасно обратился к моей защите. Сегодня же твоя дочь будет возвращена тебе, а виновных сокрушит мой гнев.

После этого государыня двинулась дальше.

Когда она склонилась перед архиепископом, то владыка, осеняя её крестом, произнёс громким голосом:

— Да благословит Господь Бог дщерь святой Церкви — матерь православной Руси, которая выслушивает просьбы своего народа и оказывает справедливость бедным.

Эти слова высокопреосвященного вызвали новый взрыв энтузиазма среди собравшихся.

Тогда архиепископ направился впереди государыни к алтарю. Её величество, великий князь с супругой и двор заняли свои места, после чего под своды храма понеслось умилительное пение клира.

Иван Иванович Шувалов стоял возле кресла императрицы, опираясь на свой обер-камергерский жезл, точно ему была нужна опора; его бледные губы подёргивались, но во мрачном взоре читалась непреклонная решимость.

Великая княгиня как будто не заметила сцены, разыгравшейся перед входом в собор. С детски смиренным видом, сложив руки, следила она за торжественным богослужением; когда же архиепископ стал громко читать молитву о её здравии и благополучном исполнении её надежд, она набожно подняла взор к церковному куполу. Большинство придворных также скоро забыло краткий инцидент, так как, вопреки строгим предписаниям, всё-таки случалось иногда, что какой-нибудь несчастный бросался в ноги императрице, умоляя о помощи. Только Александр и Пётр Шуваловы, княгиня Гагарина и барон Ревентлов были сильно взволнованы сценой перед церковью, да в глазах графа Алексея Разумовского вспыхнула молнией догадка, когда Евреинов приносил свою жалобу на причинённую ему обиду.

Когда литургия окончилась и государыня, приняв благословение владыки у алтаря, покинула собор, княгиня Гагарина, воспользовавшись моментом, когда придворный штат медленно двигался к выходу, шепнула Ревентлову:

— Отправляйтесь к себе и не уходите оттуда ни под каким видом, чтобы я могла застать вас там каждую минуту. Доверьтесь мне, и вы вскоре убедитесь, что я сумею преодолеть ради вас все трудности.

Несмотря на тревогу, точившую его, не отпуская, Ревентлов сознавал, что не может придумать ничего лучшего, как исполнить требование княгини; по крайней мере, ему не предоставлялось решительно никакого способа направлять события по своей воле; но, как бы ни сложились обстоятельства, они в любом случае должны были привести к освобождению Анны.

— Слишком поздно предпринимать что-нибудь, — сказал граф Пётр Шувалов своему брату Александру, когда они шли по церкви среди теснившихся придворных. — Беда нагрянула. Никто не в силах предотвратить её.

— Напротив, — возразил Александр Иванович, — дело идёт превосходно; я всё подготовил. Этот Евреинов со своей коварной жалобой только содействует моему плану. Ведь ему не известно, где обретается его дочь: немного часов спустя она исчезнет с этим Ревентловом. Это доставит мне случай тем усерднее вести следствие; когда же я через несколько дней найду беглецов, императрица тем более постарается загладить несправедливую обиду, нанесённую её подозрением нашему брату Ивану. Её сегодняшний гнев — грозовая туча, но она пронесётся мимо, после чего солнце её благоволения тем ярче засияет над нами. Но самое главное — никто не должен вмешиваться в мои планы, а болвана Брокдорфа ни в коем случае нельзя допускать в дом на Фонтанной.

— Предоставь мне позаботиться об этом, — сказал Пётр Шувалов. — Да вот он, лёгок на помине!

Злополучный камергер вздрогнул, когда рука графа Петра Ивановича тяжело опустилась ему на плечо, и, растерявшись, поднял взор на фельдцейхмейстера.

— Ступайте немедленно к себе в комнату, барон, — произнёс тот суровым, отрывистым тоном военного приказа, не допускающим никаких объяснений и ни малейшего противоречия, — и не выходите оттуда без моего разрешения.

После этого, не дожидаясь дальнейшего ответа, граф Пётр Иванович прошёл по рядам почтительно расступившихся перед ним придворных, чтобы проследовать за императрицей.

Смертельно бледный и дрожащий, с подгибающимися коленями, боязливо избегая взоров, Брокдорф удалился к себе в комнату, приказал своему лакею доложить великому князю, что он нездоров, и растянулся на кушетке, зарывшись головою в подушки. Несчастный был совсем ошеломлён развитием столь неожиданных и роковых для него событий, которые угрожали гибелью всем его надеждам.

Тем временем Иван Иванович Шувалов возвратился с императрицей во дворец и проводил государыню до её собственных апартаментов. Тут, не говоря ни слова, но также и не обнаруживая гнева, государыня отпустила его.

Вернувшись в свои комнаты, обер-камергер поспешно набросал несколько слов на листке бумаги, запечатал его и потребовал к себе доверенного камердинера.

— Возьми самую ретивую лошадь из моих конюшен, — сказал он ему, — прикажи запрячь её в самые лёгкие сани и немедленно поезжай в Кронштадт. Вот эту записку вручишь коменданту, да повтори ему ещё словесно мой приказ, что к ночи должен быть проложен путь во льду для моей яхты. Скажи, что сегодня же ночью мне необходимо послать в море курьера с несколькими провожатыми и что этому человеку нельзя чинить ни минутного замедления. Он будет в маске... Моё собственноручное письмо за моею печатью послужит ему пропуском.

Камердинер поклонился и вышел, чтобы исполнить приказание своего господина с безмолвной покорностью.

— Нельзя терять больше времени, — сказал вельможа, оставшись один, — пожалуй, только сегодняшний день принадлежит ещё мне. Евреинов не знает пока, где находится его дочь, но он пожаловался на меня. Подозрение императрицы возбуждено, и если она непременно захочет, то для неё не составит труда проникнуть в мою тайну. Но будь что будет, а я не могу приносить в жертву кумиру славы своё трепетное сердце... Только мгновения принадлежат ещё мне, и я могу воспользоваться ими!

Он вынул из потайного шкафа в стене крепкий кожаный сундук, обитый стальными полосками, наполненный ассигнациями английского банка и свёртками червонцев, а потом отпер свои шкатулки, где хранились драгоценности. Он переложил все эти несметные сокровища в кожаный сундук, который наполнился теперь доверху, потом тщательно запер его и поставил обратно в потайной шкаф в стене и сел на кушетку.

«Того, что я захвачу с собой, — решил Шувалов, — будет достаточно, чтобы купить княжеское владение в нищей Европе. Но теперь мне надо отдохнуть. Потребуется ещё выдержать первый натиск императрицы. Но я храбро дам отпор этой буре. Завтра ей уже не добраться до меня!»

Он откинулся на кушетку и заставил себя заснуть.

Между тем камердинер Шувалова уселся в маленькие санки и уже вскоре мчался стрелой к городским воротам, обращённым к Кронштадту. Закутанный в шубу, с поднятым воротником, гонец не заметил, что несколько других санок, запряжённых также рысистыми лошадьми, следовали за ним в некотором отдалении. Когда он миновал последнее жильё на окраине города, эти санки прибавили хода и вскоре настигли его. Из каждых саней выскочили по два человека и проворно схватили лошадь Шувалова под уздцы. Почти в тот же миг камердинер, безоружный, ошеломлённый таким внезапным нападением и потому неспособный сопротивляться, был связан, а в рот ему засунут кляп. Точно так же овладели и кучером. Оба, связанные, с заткнутыми ртами, были брошены в порожние сани. После того, обогнув широким полукругом город, таинственный поезд, захвативший с собой и графские сани Шувалова, подъехал к одному из домов на окраине. Пленник был введён и обыскан, при этом у него отобрали письмо Ивана Шувалова на имя кронштадтского коменданта. Один из производивших обыск, видимо главный, скинул с себя шубу и остался в егерской форме графа Разумовского. Он приказал прочим зорко стеречь арестованных, а при малейшей попытке к побегу пристрелить. Окончив своё дело, этот человек спрятал за пазуху письмо обер-камергера и поехал обратно в город. Вскоре он остановился у дворца графа Разумовского.

Глава шестая

Торжественное богослужение окончилось. Архиепископ разоблачился, отправил в Александро-Невскую лавру всю свою свиту, кроме двоих приближённых монахов, и поехал с ними в Зимний дворец, где его провели во внутренние покои государыни.

Высокопреосвященный пробыл у неё больше часа, и когда, расставаясь, давал ещё раз своё архипастырское благословение на пороге аванзала, в облике его читались торжественность и глубокое умиление. Он был задумчив, усаживаясь в свои сани, чтобы вернуться в монастырь под почётным конвоем гвардейцев.

Императрица после этой встречи также казалась взволнованной более обыкновенного. Лицо её приняло выражение мрачной строгости, когда она, остановившись на пороге, с минуту провожала взглядом удалявшегося владыку. Затем она прошла к себе в опочивальню и приказала накрыть обеденный стол для неё одной. Стража получила приказ не впускать никого, и даже адъютанта императрицы, полковника Бекетова, не звали к его повелительнице. Только граф Алексей Разумовский удостоился приёма. Он долго пробыл у императрицы и, должно быть, получил важные приказания, потому что хмурый и серьёзный возвращался к себе.

Томительное затишье перед грозой ощущалось всеми во дворце, хотя внешне казалось естественным, что императрица искала отдыха после утомительной утренней церемонии в тихом уединении своих комнат, и пока никто не догадывался о том, какую тесную связь имела просьба Евреинова о защите и правосудии с высшими и ближайшими к императрице придворными сферами.

Пётр и Александр Шуваловы, конечно, смотрели на уединение государыни иными глазами. Оно представлялось им хитрой уловкой насторожившейся тигрицы, которая притихла и съёжилась, готовясь внезапным прыжком напасть на свою добычу. Александр Иванович проявлял тем более энергичную деятельность для осуществления своего плана.

Едва барон Ревентлов успел возвратиться после торжественного богослужения, как его лакей доложил о приходе еврея Завулона Хитрого, который имел обыкновение время от времени заглядывать к придворным кавалерам, предлагая им драгоценные камни, дорогой бархат, шелка или редкие произведения искусства. Молодой голштинец с досадой приказал спровадить докучливого торговца, но тот, умаслив лакея, уже проскользнул в комнату и низко поклонился барону.

— Уходите! — раздражительно крикнул тот. — Я устал; мне нужен отдых. У меня нет охоты разбирать ваш хлам. Вдобавок вы знаете, что я не настолько богат, чтобы вести с вами дело. Вы теряете только понапрасну время.

— Однако я уверен, господин барон, вам понравится то, с чем я пришёл. Что же касается платы, то я всегда уступаю дёшево таким важным господам как вы, считая за честь услужить... Ведь если мне заплатят и не сейчас чистыми деньгами или верными бумагами, то всё же высокопоставленный кавалер в состоянии отблагодарить бедного еврея хотя бы своими благоволением и милостью.

— Моё благоволение и милость не имеют большого веса, — пожимая плечами, возразил Ревентлов, — а я уже сказал вам, что мне некогда рыться в вашем хламе.

Тут Завулон Хитрый, осторожно ступая по гладкому паркету, подошёл к нему вплотную и шёпотом промолвил:

— Неужели вам даже некогда выслушать известия о той, которую вы ищете?

Ярко зардевшись, Ревентлов уставился на лукаво ухмылявшегося Завулона и кивнул своему лакею. Последний тотчас же удалился, притворив за собой дверь.

— О чём вы говорите? — спросил Ревентлов. — Я не понимаю вас!

— Вы, господин барон, можете без всяких опасений почтить меня своим доверием, — сказал еврей. — Может быть, вы поверите мне, когда я скажу, что говорю о той, которая спрятана в доме сестёр Рейфенштейн на Фонтанной.

— Вы знаете об этом? — вскрикнул Ревентлов, в волнении забывая всякую сдержанность. — Вы видели её?

— У меня, — ответил еврей, — острый взгляд и тонкий слух, чтобы видеть и слышать не только явное, но и тайное. Не спрашивайте меня о том, что я слышал или видел, а просто поверьте, что я знаю причину ваших страданий и имею в руках средство прекратить их.

— Ну, где вам! — сказал Ревентлов, печально вздыхая.

— Ну, а разве ваши страдания не прекратятся, — возразил Завулон Хитрый, — если я отведу вас к той, по которой вы так тоскуете? А что вы скажете на то, если я устрою вам побег и дам возможность укрыться в верном убежище?

— Неужели это возможно? — воскликнул Ревентлов, вне себя хватая еврея за руку. — Вы можете провести меня к ней? Вы знаете средство, как освободить её? О, говорите, говорите! Я не богат, вы знаете это, но всё, что я имею, будет принадлежать вам!

— Я не требую от вас никаких сокровищ, — ответил Завулон Хитрый, скромно потупясь, — не за золото предлагаю я свои услуги вам, господин барон. Я просто сочувствую юным сердцам, и если вы пожелаете вспомнить моей услуги, то найдите возможность замолвить за меня словечко великому князю Петру Фёдоровичу, когда тот станет нашим всемилостивейшим императором.

— Можете смело рассчитывать на меня! — торжественно произнёс барон Ревентлов. — Но всё-таки, — продолжал он, с недоверием глядя на пришельца, — вы так и не сказали, каким образом возможно осуществить ваш план. Как предполагаете вы провести меня к ней? Как собираетесь освободить её?

— Это очень просто. Приходите в мой дом, на углу Фонтанной, он недалеко от дома сестёр Рейфенштейн. У меня свободный доступ к сёстрам Рейфенштейн, так как я ношу им напоказ драгоценные камни, дорогие материи и редкости всякого рода...

— Дальше, дальше! — торопил его Ревентлов.

— У меня, — продолжал еврей, — вы, барон, наденете кафтан и чёрный парик и пойдёте со мною в качестве моего помощника; кроме того, с нами будет ещё мальчик, который точно так же понесёт часть товара. Таким образом мне удастся ввести вас, господин барон, в комнату той, которую вы ищете, причём нам поможет сама Клара Рейфенштейн, которая очень дружна с нею и только и думает, как бы поразвлечь. Вы увидите свою возлюбленную, поговорите с нею. Я оставлю с вами мальчика, тогда как сам отправлюсь к девицам. Пока я буду показывать сёстрам разные разности, вы соблаговолите переодеть пленницу в одежду мальчика, а его самого связать и положить под кровать с заткнутым ртом. Таким-то образом вам удастся без всякой помехи вывести вашу возлюбленную на улицу. На углу Фонтанной, вблизи моего дома, вы найдёте запряжённые санки, которые отвезут вас в маленький домик за городом, где вас никто не найдёт и где вы будете иметь возможность подготовить более безопасное убежище для вашей возлюбленной или даже бежать за границу, когда пройдут первые розыски, и подождать там, пока на трон не вступит наш всемилостивейший великий князь!

Ревентлов, дрожа от волнения, слушал слова еврея. Но потом его недоверие снова проснулось, и он, мрачно и грозно посмотрев на Завулона Хитрого, сказал:

— А если вы предадите меня? Если всё это — только ловушка, подстроенная с целью погубить меня?

Завулон с оскорблённым видом положил руку на грудь и воскликнул:

— Да поразит меня Бог моих отцов, если вас, господин барон, в доме Рейфенштейн ожидает ловушка и если вам не удастся выбраться за город целым и невредимым. Да сохранит меня Небо от того, чтобы принимать участие в подлом тайном убийстве камергера великого князя, которое когда-нибудь да выплывет на свет Божий и будет жестоко вымещено на мне!.. Я действительно хотел оказать вам услугу, но если вы не чувствуете ко мне никакого доверия, то я не стану навязываться. Сегодня я всё приготовил к вашим услугам, но завтра, может быть, будет уже слишком поздно. Подумайте об этом, господин барон! Ведь если эта несчастная девушка будет увезена из дома Рейфенштейн, то у меня уже не окажется в руках средства провести вас к ней и помочь освободить!

Ревентлов на минуту задумался; он вспомнил об обещании, данном княгине Гагариной, об опасности, ожидающей его в незнакомом доме на Фонтанной; он, наконец, никак не мог понять, какой интерес преследует Завулон Хитрый, предлагая ему свои услуги в таком опасном деле. Вдруг пред его внутренним взором всплыла картина: освещённое окно и две тени; он не сомневался, что то был Иван Шувалов. Ненависть и презрение всецело овладели его душой. Но ведь он знает, что императрица ещё перед прошением Евреинова была осведомлена не только об исчезновении Анны, но и о том месте, где её прятали; она дала ему своё обещание и, если его захотят упрятать куда-нибудь подальше, она потребует расследования и защитит его.

Всё это спутанно и неясно проскользнуло в его мыслях, и им всецело овладело страстное желание пробраться к возлюбленной.

— Нет, — воскликнул он с решимостью, — медлить далее было бы непростительным малодушием! Возвращайтесь к себе домой — через четверть часа я последую за вами. Если вы точно поможете, то я всю жизнь, до конца дней своих, буду благодарен вам.

— О, вы не раскаетесь в своём решении.

С этими словами еврей поклонился и вышел неслышно из комнаты.

Ревентлов достал из шкафа кошелёк с золотом — всё его достояние, сунул его в карман, затем выбрал себе длинный трёхгранный кинжал, закутался в шубу и вышел из дворца.

Уже стало темнеть, но императрица всё не выходила. Иван Иванович Шувалов напрасно ждал, что его позовут. Хотя он, как всегда, через агентов двоюродного брата был осведомлён обо всём, что происходило во дворце, но, не получая зова императрицы, понял, что теперь там, очевидно, совершалось что-то неведомое ему, так как на все его вопросы ему отвечали, что её величество запёрлась и никого не принимала, кроме епископа и графа Разумовского.

«Очевидно, государыня уже давно забыла всю эту историю, — подумал Шувалов, пожимая плечами. — Да и какое ей дело до Евреинова и его дочери, если она в опьянении страсти готова часами созерцать лицо молодого фатишки! Что же, пусть тешится, — с горечью прибавил он. — Она скоро узнает, как плохо этот мальчишка заменяет ей друга, потерянного ею. Да и что мне до этого? Ведь я буду наслаждаться тихим счастьем частной жизни!»

Сумерки всё сгущались. Когда на потемневшем небосводе всплыли звёзды, Иван Иванович Шувалов кликнул двух немых слуг, постоянно ожидавших его приказаний в специально отведённой комнате, вручил им маленький сундучок, наполненный драгоценностями и деньгами, и приказал снести его по потайной лестнице в один из боковых двориков дворца, где его ждали крытые сани, запряжённые бегунцами.

Когда это было исполнено, он приказал слугам отправиться на этих санях к дому сестёр Рейфенштейн и ждать там его дальнейших приказаний.

Написав приказ кронштадтскому коменданту, в котором, под видом курьера, приказывал дать пропуск самому себе, он засунул в карман маску и, закутавшись в шубу, с самой беззаботной физиономией спустился на глазах всей дворцовой челяди по главной лестнице.

Выйдя из дворца, он медленно пошёл по освещённой набережной Невы и затем исчез в тени тёмного переулка, чтобы, описав крюк, направиться на Фонтанную.

Поблизости от дома сестёр Рейфенштейн уже стояли крытые сани. Но незадолго до того как Иван Иванович свернул на Фонтанную, пред домом остановились другие, маленькие сани. Из саней вылезла дама, одетая в чёрную накидку и с густой вуалью на лице; позвонив в колокольчик у дверей и войдя в подъезд, она махнула рукой, и кучер с санями быстро скрылся.

Сейчас же после этой дамы пред этим тихим, но сегодня столь усердно посещаемым домом появился Завулон Хитрый вместе с двумя спутниками, одетыми, как и он, в еврейские кафтаны. Еврей тоже позвонил в дверной звонок и скрылся вместе со своими спутниками в подъезде.

Когда Иван Иванович Шувалов появился, перед домом нельзя было заметить ничего подозрительного; дом стоял в полном покое, окна были закрыты, ничто не изобличало в нём какой-либо жизни. Шувалов бросил взгляд на свои сани, державшиеся в тени дома; всё было в порядке, кучер сидел на облучке, а слуги молчаливо стояли на страже. Он дёрнул звонок и вошёл в тихий, тёмный дом.

Но едва только успел он скрыться в сенях, как вокруг дома началось какое-то таинственное движение. Из находившихся поблизости казарм неслышно двигались гвардейские колонны, подходившие с обеих сторон к Фонтанной. Да и из боковых переулочков и улиц показывались небольшие вооружённые отряды, перегораживающие улицу.

Прохожие, попадавшиеся навстречу этим колоннам, задерживались; офицеры внимательно рассматривали их и затем отпускали с решительным напутствием убираться поскорее, да без оглядки. Это немедленно же исполнялось испуганными горожанами. Сани Шувалова были окружены подоспевшим отрядом. Командующий офицер приказал слугам не двигаться с места и приставил к каждому по два гвардейца. Двое солдат держали лошадей под уздцы, остальные гвардейцы образовали двойную шеренгу пред домом. Другой отряд прошёл в переулок, откуда барон Ревентлов предыдущей ночью наблюдал за освещённым окном. В этом переулке тоже вдоль стены были расставлены солдаты, так что весь дом был оцеплен.

Вскоре после того как были предприняты эти странные приготовления, из Александро-Невской лавры выехал по берегу Невы поезд, состоявший из четырёх крытых саней, дверцы которых были накрепко заперты, а окна заделаны железной решёткой, сопровождаемый отрядом гренадер. Сани свернули на Фонтанную, командир гренадер сообщил офицеру патруля пароль, колонны раздались и пропустили поезд к дому Рейфенштейн. Здесь гренадеры построились у дверей, а командир решительно дёрнул ручку звонка.

Дверь открылась, и на пороге показался лакей. Но он испуганно отскочил, когда увидал пред собою офицера с обнажённым палашом, а сзади него тесно сдвинутые ряды солдат и щетину штыков. Офицер мгновенно распахнул дверь, схватил дрожавшего лакея и, не дав времени крикнуть или выговорить хоть слово, сказал ему:

— Именем императрицы приказываю тебе не двигаться с места!

Лакей замертво упал на колени. Офицер вернулся к саням, открыл дверцы и провёл в дом закутанных в плащи людей; затем приказал десяти гвардейцам встать на караул в сенях, и двери закрылись.

В тот самый момент, когда на Фонтанной произошло это таинственное, молчаливое действо, граф Разумовский вошёл в спальню императрицы.

— Все приказания моей всемилостивейшей повелительницы исполнены, — сказал граф Алексей, подходя к креслу, в котором сидела императрица.

Она поспешно подняла голову и, протянув графу руку, с грустной улыбкой сказала:

— Благодарю тебя, Алексей Григорьевич! Ты мой истинный друг. Только ты и правдив, и верен мне!

— Надеюсь, — сказал Разумовский, — что вы никогда не сомневались в этом. Но я прошу вас, ваше величество, чтобы вы и других не судили по внешним уликам. Внешность может обмануть, а истинные друзья слишком драгоценны, чтобы жертвовать ими по пустому подозрению.

— По подозрению? — воскликнула Елизавета Петровна, вскинув гневные глаза. — Разве это пустое подозрение, если вероломный предатель приказал освободить в Кронштадте свой корабль ото льда? Разве это только подозрение, если он хотел скрыться за границы моей власти, чтобы там тешиться с этой девчонкой? Я поклялась пощадить её, но, — прибавила она, стиснув руки, — она вполне заслуживает быть брошенной вместе с ним в море, по волнам которого они собирались бежать от моего гнева. Однако будь спокоен, — сказала она, прижимая руку к сердцу, — я произведу строгое следствие и разберу всё досконально.

— Он послал сани к дому своего брата на Фонтанной, — ответил граф Разумовский, — а сам отправился туда пешком.

— Ну, вот видишь, Алексей Григорьевич! — воскликнула Елизавета Петровна. — И ты ещё можешь говорить о пустом подозрении? Дом оцеплен?

— Никто не может выйти оттуда.

— Люди, которых мне послал архиепископ, там?

— Да. Их эскортировали самые надёжные гренадеры.

— Ты вызвал ко мне Петра и Александра Шуваловых?

— Они, должно быть, уже ждут ваших приказаний в большой приёмной.

Елизавета Петровна резко позвонила в золотой колокольчик, стоявший около неё, и, когда появилась её любимица Анна Семёновна, приказала ей:

— Позвать сюда Шуваловых!

Императрица поздоровалась с ними лёгким кивком головы и, обращаясь к генерал-фельдцейхмейстеру, сказала:

— Я должна попросить тебя о большом одолжении, Пётр Иванович, а так как знаю, с какой готовностью ты всегда рад услужить мне, то уже воспользовалась заранее этим одолжением и распорядилась твоим домом на Фонтанной. Я собираюсь, — продолжала Елизавета Петровна, — вывести там на свет Божий некую тайну, которую старались скрыть от меня. Вы оба должны сопровождать меня и находиться там рядом со мной, чтобы говорить, правильно ли и справедливо ли я буду поступать?

— Ваше величество, вы не можете поступать несправедливо, — ответил граф Пётр Иванович. — Раз вы лично выслушаете, лично увидите и лично рассудите дело, то невозможно, чтобы невиновные ответили за виновных.

— Но постойте-ка! — воскликнула императрица. — А мой адъютант?..

Она дала знак Анне Семёновне, и та вскоре ввела в комнату полковника Бекетова.

Елизавета Петровна нежно взглянула на юношу, который поспешно подошёл к ней и пламенно поцеловал протянутую руку, и сказала:

— Ты должен будешь поехать со мной, Никита Афанасьевич, при предпринимаемом мною шаге мои друзья должны находиться поблизости от меня. Я буду вершить свой суд, и ты увидишь, как я наказываю тех, кто вероломно нарушает мою дружбу! — прибавила она мрачным тоном.

Она отвернулась от вконец перепуганного Бекетова, взяла руку графа Разумовского и в сопровождении остальных лиц спустилась по лестнице на парадный двор. Здесь уже стояли наготове сани, окружённые эскадроном кирасир. Елизавета Петровна села и приказала Разумовскому сесть рядом с нею; оба Шуваловых и Бекетов уселись в следующие сани. Факельщики бросились вперёд, и императрица поехала по направлению к дому на Фонтанной.

Глава седьмая

Это происходило за пределами дома на Фонтанной, но внутри него совершались не менее таинственные вещи.

Закутанная в густую вуаль дама, первая появившаяся у дверей дома, спросила, может ли она видеть барышню Клару Рейфенштейн, причём вуаль с лица не откинула.

Когда Клара, удивлённая докладом лакея, спустилась в переднюю, то незнакомка с лёгким кивком вместо приветствия подала ей записочку. Клара поспешно её вскрыла. Брокдорф просил провести подательницу сей записки к Анне Михайловне Евреиновой.

— Право, я не знаю, смею ли я это делать! — сказала она. — Ну да раз Брокдорф решается на это, то и я могу рискнуть. Ведь Брокдорф вряд ли захочет сделать что-либо по собственному почину: он может действовать только по инструкции... Но мне хотелось бы знать наверное, что вы не питаете вражды к этой бедной крошке...

— Будьте спокойны, — поспешила перебить её незнакомка, — я хочу просто развлечь бедную девушку. Я хочу сообщить ей приятные новости и поговорить с нею насчёт необыкновенно пышного платья, которое собираются для неё шить.

— Ну, это мало порадует её, — сказала Клара, пожимая плечами. — Но раз вы на самом деле не питаете дурных намерений, то я могу проводить вас к ней.

Сказав это, Клара повела даму в комнату узницы.

Заслышав шаги, Анна вскочила с дивана и уставилась с испугом и ожиданием на открываемую дверь. Когда она увидела Клару, то её лицо осветилось дружелюбной улыбкой. Однако, заметив сзади девушки какую-то незнакомую чёрную фигуру, она снова испугалась и отскочила к окну.

— Я пришла к вам как друг, — произнесла незнакомка, торопливо подходя к Анне. — Оставьте нас одних! — прибавила она таким повелительным тоном, что даже Клара несколько оробела и ушла, не решаясь возразить что-либо.

Анна дрожа смотрела на густую вуаль и негромко спросила:

— Что вам угодно от меня? Какое новое страдание должно принести мне ваше посещение? Кто является с добрыми вестями, тот не прячет лица — друзья приходят открыто!

— Можете посмотреть мне в лицо, — ответила незнакомка, — потому что я ваш друг.

Сказав это, дама быстрым движением откинула вуаль.

— Боже мой! — воскликнула Анна. — Я не ошибаюсь? Неужели это вы, княгиня Гагарина, статс-дама её величества? О, Боже мой, возможно ли это! Неужели мой отец или мой друг узнали, где меня прячут? Да, да, это так! Я слышала его голос! Он, наверное, добился, чтобы его приняла наша всемилостивейшая императрица... О, говорите, да говорите же, милостивая княгиня! Сжалилась ли надо мной императрица? Поможет ли она мне? И, может быть, эта помощь посылается мне через вас?

— Не спрашивайте, откуда я знаю про вашу судьбу и каким образом мне удалось открыть, где вас прячут. Я принимаю в вас участие и пришла сюда затем, чтобы вернуть вам покой, а быть может, и счастье! — сказала Гагарина.

— Вы хотите освободить меня? — вскрикнула Анна, бросаясь на колени к ногам княгини. — Да благословит вас за это Бог!

— Я не всемогуща, — возразила княгиня, нежно поднимая Анну и подводя к столу, — но надеюсь внести покой и ясность в вашу мятущуюся душу. Я знаю историю твоего сердца, — перешла она на доверительное «ты», — ты любишь барона фон Ревентлова.

Как ни была удивлена Анна этим заявлением, но невольно нежный взгляд её томных глаз явился подтверждением сказанного.

— И ты готова, — продолжала княгиня, — бороться за свою любовь против нужды и опасностей, против всех обольщений и всяких угроз?

Анна с сияющим взором кивнула и словно в клятве положила руку на сердце.

— Но эта борьба будет очень тяжёлой и долгой, — продолжала Гагарина, — потому что тот, кто велел спрятать тебя здесь и держит в своей власти, зовётся Иваном Шуваловым!

— Вы это знаете? — воскликнула Анна, густо покраснев.

— Разве я была бы здесь, если бы не знала этого? — ответила княгиня. — Но что может сделать такое слабое дитя против этого сильного человека. Да и, кроме того, уверена ли ты, что не жертвуешь ради вымышленного счастья счастьем истинным и большим?

— Я не понимаю вас, — сказала Анна тихим голосом, дрожа и потупляясь.

— Уверена ли ты, что твоё сердце не ошибается в приливе великодушия? — продолжала княгиня, хватая девушку за руку. — Иван Шувалов, кроме всего, — самый красивый, самый блестящий кавалер империи. Он обладает полной мерой достоинств, из которых каждого в отдельности достаточно для того, чтобы заставить любую женщину полюбить. Что такое в сравнении с ним ничтожный голштинский дворянин? Ведь даже если он и захочет отдать тебе руку, даже если твой отец и позволит тебе вступить в брак с иноземцем, то Ревентлов может предложить тебе жалкую жизнь в нищей стране, краткое счастье страсти и долгое раскаянье...

Лицо Анны вспыхнуло; она не поднимала глаз.

— Возможно когда-нибудь впоследствии, когда рухнут связывающие его ныне цепи, Шувалов вознесёт тебя на высоту, которая и не снилась тебе в самом безрассудном сновидении. Неужели подобная любовь не вдохновляет тебя. Ведь она принесёт больше счастья, чем детская грёза твоего сердца, привязывающая тебя к твоему голштинцу?

Анна сидела всё так же молча, тяжело дышала и ещё ниже склоняла голову на грудь. Княгиня всё пытливее и настойчивее вперяла в неё свой взор. Но вот девушка подняла голову и, отрицательно покачав, улыбнулась, глаза её широко раскрылись, и она заговорила твёрдо, не дрогнувшим голосом:

— Я отлично знаю, что Иван Шувалов способен дать всё, что только может предложить чарующая жизнь большого света. Я отлично знаю то, что он обладает всеми достоинствами, чтобы иметь право быть горячо любимым, и что его сердце не застыло, оно способно биться от благородных чувств. Но я не могу любить его, а следовательно, не могу быть ему кем-то...

Глаза княгини осветились участием и нежностью, но затем черты её лица приняли снова строгое выражение, и она сказала:

— Ты собираешься хранить верность своему голштинцу, бедное дитя, а сама не знаешь, верен ли он тебе, действительно ли он думает о тебе?

— О, он не забыл меня! — воскликнула Анна со счастливой улыбкой. — Он ищет меня, и любовь покажет ему дорогу ко мне.

Она остановилась — хотела упомянуть о песне, неожиданно прозвучавшей в тишине прошлой ночи, но гнездящееся где-то глубоко недоверие всё-таки удержало слово, уже дрожавшее на её губах.

— Ты убеждена в его верности, — сказала княгиня с мимолётной иронической улыбкой, — но это потому, что ты не знаешь света, в котором он вращается... А что, если я скажу тебе, что ты обманываешься? Что он забыл тебя? Или очарован улыбкой высочайшей милости? Если императрица любит его и требует от него любви? — проницательно и угрожающе глядя на Анну, сказала княгиня. — Ты знаешь, что в её руках есть страшные средства, чтобы добиться любви.

Девушка потупилась, но тотчас же воскликнула с гордой уверенностью:

— Да, да! Так, конечно, оно и было: императрица полюбила его и захотела отнять у меня, но, — прибавила она, гордо выпрямляясь, — даже императрица бессильна пред любовью и верностью. Если она пыталась принудить его сердце, то, значит, его уже нет в живых, ведь он скорее умрёт, чем отречётся от своей любви. Вас прислал обер-камергер Шувалов, чтобы сломить меня поддаться его уговорам — от обиды или отчаяния! Идите к нему и скажите, что все ухищрения напрасны. — С минуту она смотрела на княгиню, потом её глаза наполнились слезами, и она, протягивая к княгине руки, стала молить: — О, сжальтесь надо мной!.. Скажите мне только одно: жив ли он? Вчера он ещё был жив, я это знаю...

На прекрасном лице княгини отразилась борьба чувств.

— Я побеждена, — прошептала она, — и, может быть, гораздо прекраснее осчастливить эти верные сердца, чем... — Она подошла к Анне и, привлекая её к себе, сказала: — Ты выдержала испытание, моё милое дитя! Твоя верность и твоя вера вполне заслуживают счастья. Я пришла сюда, чтобы освободить тебя и соединить с твоим возлюбленным.

— Вы хотите освободить меня? Да разве это возможно? Разве вы сильнее обер-камергера Ивана Ивановича Шувалова, которому всё подчиняется?

— Разум всегда могущественнее силы, — возразила княгиня, — Шувалов — глупец, который, несмотря на всё своё могущество, кончит тем, что погубит тебя и себя. В данном случае я сильнее его: мне стоит сказать только одно слово императрице, чтобы сделать графа ничтожнее самого бедного нищего в России... Но я не хочу губить его: с ним могла бы погибнуть и ты... Я хочу спасти его от его собственного безумия, а тебя — сделать счастливой. Поэтому я призвала на помощь хитрость, которая всегда даёт нам, женщинам, преимущество над мужчинами. Мы поменяемся платьями; моя одежда будет тебе впору; ты закроешь лицо моим шарфом и спокойно выйдешь из дома. Никто не остановит тебя, так как все будут думать, что это ухожу я. В моём доме, на набережной Невы, тебя встретит верная мне горничная, которая и проводит тебя в приготовленные комнаты; там ты будешь в безопасности. Привратник также будет думать, что это я сама вернулась, так что ни у кого не явится ни малейшего подозрения. Ты останешься спокойно в моём доме, пока я не пришлю к тебе твоего возлюбленного; вы можете видеться беспрепятственно... А когда всё уляжется, забудется, ты или вернёшься к отцу, чтобы получить его согласие на ваш брак, или я найду для вас возможность беспрепятственно покинуть Россию.

— О, как мне благодарить вас! — воскликнула Анна, покрывая поцелуями руки княгини. — Как мне благодарить вас! Вы возвращаете меня к жизни! Но могу ли я воспользоваться вашим благодеянием? — прибавила она со страхом. — Ведь вы должны остаться здесь вместо меня, и весь гнев Шувалова обрушится на вас!

— Успокойся, дитя! Я спокойно дождусь здесь обер-камергера; всё дело в нескольких часах заключения в этом будуаре, что вполне выносимо. Что касается его гнева и угроз, то я, княгиня Гагарина, выше этого; я даже уверена, что он будет благодарен мне как другу, который спасёт его и вылечит от безумия.

— Да, вы правы, — радостно воскликнула Анна, — пред вами он бессилен... О, вы ангел, посланный Провидением спасти меня! Я ежедневно буду молить за вас Бога...

— Ну, скорее! — прервала княгиня. — Нельзя терять времени!.. Скорее! Бери моё платье и шарф и уходи! До моего дома не далеко, а когда ты будешь там, тебе не грозит ни малейшая опасность.

Она стала расстёгивать пряжки своей одежды, как вдруг дверь отворилась и прозвучал звонкий голос Клары:

— Несите сюда! Это вышло весьма удачно: она может теперь же выбрать камни к платью, которое собирается заказать.

Княгиня опять поспешила прикрыть лицо вуалью.

На пороге появилась Клара, за нею шёл Завулон Хитрый с двумя подручными, одетыми, как и он, в чёрные кафтаны и меховые еврейские шапки.

— Мой подручный покажет даме бриллианты, — сказал Завулон, — а я тем временем могу предложить вам и вашей сестрице выбрать шляпки; проведите нас к себе, а когда мы кончим, я приду сюда за Эфраимом, моим племянником... Так нам приказано, — шепнул он, прикасаясь к руке Клары.

— Хорошо, — ответила та, обводя с любопытством закутанную фигуру княгини, — иду! «Что всё это значит?» — недовольно прибавила она про себя. — Я потом посмотрю, что вы выбрали, — обратилась она к окаменевшей от ужаса Анне. — Если я понадоблюсь вам, — успокоила она её взглядом, — позовите, и я явлюсь в ту же минуту. — Оглядываясь, Клара последовала за Завулоном, предоставив его спутникам, нёсшим кожаные футляры, свободно войти в комнату.

Младший из них, юноша лет пятнадцати, вошёл первым; за ним последовал и второй, несколько сгорбленный, с густыми чёрными кудрями, падавшими из-под меховой шапки на смущённо опущенное лицо. Он быстро запер дверь и сделал движение, как будто хотел броситься к Анне, но испуганно остановился, заметив княгиню, которая отошла в сторону.

— Вы не одна? — воскликнул он, отступая и надвигая на лоб ещё ниже шапку.

Но несмотря на переодевание, Анна узнала своего возлюбленного, но она сдержалась и, прижав руки к сердцу, готовому разорваться, боязливо смотрела на княгиню и на молоденького еврея.

Княгиня подошла вплотную к Ревентлову и сказала с упрёком:

— Так-то вы держите своё слово, данное женщине, которая обещала помочь вам и пришла сюда, чтобы исполнить своё обещание!..

При звуке её голоса Ревентлов вздрогнул.

— Княгиня? — воскликнул он. — О, простите! Мои страдания, моё отчаяние были так безутешны, что я совсем потерял голову.

— Усомнились даже в своём друге? — с горечью спросила княгиня. — Ну, отошлите же этого! — прибавила она, указывая на смиренно стоявшего у дверей еврейчика.

— О, он надёжный друг! — ответил Ревентлов. — Он здесь во спасение Анны: она выйдет из этого дома в его шапке и кафтане! Всё готово! Мы переждём в верном, безопасном месте, пока о нас позабудут. Да, Анна, да, возлюбленная моя, — воскликнул он, заключая девушку в свои объятия, — ты видишь, я обо всём позаботился...

— Да, да! Я друг, — гордо сказал юный еврей. — И в моём кафтане прекрасная барышня может уйти из этого дома, только милостивый господин должен хорошенько связать меня, хорошенько заткнуть мне рот, чтобы я мог доказать, что надо мною совершено насилие, и чтобы никто не мог заподозрить меня, бедного Эфраима. — Он вытащил из-под кафтана клубок пеньковых верёвок и кляп и, подавая то и другое фон Ревентлову, сказал с беспокойством: — Скорее, господин, скорее! Дядя предупредил меня, чтобы мы не теряли времени, потому что через час может быть уже поздно!

Княгиня быстро подошла и, резко оттащив Анну от Ревентлова, воскликнула:

— Что за безумие! Вы вовсе не знаете двора! Ваше предприятие наверное послужило бы к вашей погибели, не будь здесь меня, чтобы его предотвратить. Я ещё не сообразила, в чём тут дело, но будьте уверены, что это — западня. Нельзя терять ни минуты: я пришла, чтобы дать возможность Анне покинуть этот дом. Ну, скорее, переодевайся, — обратилась она к Анне, — и уходи! Тебя и теперь не задержат, думая, что вы выслали чужую, чтобы она не помешала вашему плану. Вы же, барон, оставайтесь здесь, пока она не уйдёт. Тогда вместе с Завулоном вы также должны покинуть дом; на улице вы скажете ему, что Анна отказалась бежать, скажете всё, что вам угодно, — нетерпеливо прибавила она, — но прежде всего вы должны поскорее расстаться с этим Завулоном и вернуться в Зимний дворец. Я остаюсь здесь. А ты, — обратилась она к испуганному еврейчику, — запомни хорошенько: если хоть одним словом обмолвишься о том, что здесь видел и слышал, то кнут не оставит ни лоскута твоей шкуры, а язык твой вырвут из болтливой глотки!

Она стала снимать свой длинный чёрный плащ, чтобы закутать в него Анну. Путь к освобождению, предложенный княгиней, казался Ревентлову легче и вернее, но его сердце противилось новой разлуке; он страшился снова потерять её след. Тогда все его старания пропали бы даром, и сама императрица, посулившая ему поддержку, вероятно, оказалась бы бессильной найти девушку, если бы она исчезла из этого дома.

Но додумывать барону было некогда — двери резко распахнулись, и в комнату вошёл Иван Иванович Шувалов. Сперва он словно прирос к порогу, а затем его глубокое удивление уступило место страшному гневу, голос его метал громы, а глаза — молнии.

Анна закрыла лицо руками и сжалась от ужаса.

Княгиня смотрела на обер-камергера с холодным спокойствием; юный еврей бил себя в грудь и дрожащими губами бормотал слова пламенной молитвы.

Ревентлов сорвал с себя шапку и парик, встал рядом с Анной и сказал:

— Не бойся, любимая! Я с тобою, и насилие совершится только через мой труп.

Когда Шувалов узнал молодого человека, глаза его налились яростью.

— Ах, смотрите, пожалуйста! — воскликнул он с громким, язвительным смехом. — Так я, значит, не ошибся! Очаровательный певец нашёл-таки сюда дорогу, а эта неприступная добродетель прячет воркующего голубка в своей комнате, из которой выгнала меня с видом святоши! А её сиятельство княгиня Гагарина находит приличным способствовать подобным нежным свиданиям, чтобы этим способом вознаградить за оказанные ей когда-то любовные утехи!

Княгиня полупрезрительно-полусострадательно пожала плечами; яркая краска залила лицо Ревентлова, но, прежде чем он мог возразить на эти оскорбительные слова, Анна поднялась со своего места и, гордо глядя на Шувалова, воскликнула:

— По какому праву вы осмеливаетесь говорить всё это? Разве я вас обманывала? Разве не говорила я, что никогда не буду любить вас, потому что моё сердце принадлежит моему единственному? Ваша власть больше уже не сможет разлучить нас, а если захотите употребить насилие, мы умрём вместе, и наша кровь падёт на вас, и Бог покарает вас за это.

Горький смех был единственным ответом Шувалова, он прижал к груди стиснутые кулаки, стараясь унять гнев.

Княгиня Гагарина подошла к нему, положила руку на плечо и сказала серьёзно, но с ласковой приветливостью:

— Иван Иванович Шувалов очнётся от своего ослепления, он вспомнит об обязанностях, которые налагает на него огромная власть, дарованная ему Провидением, вспомнит о высоких целях, к которым отважно стремилась его душа... Он будет слишком горд, — с ударением прибавила она, — чтобы искать любви, уже принадлежащей другому, хотя он и видит впервые, что его сердцем пренебрегли...

— Он также не забудет, — воскликнул фон Ревентлов, — что имеет дело не с беззащитной девушкой, а с благородным дворянином, считающим насилие против беззащитной женщины позорнейшим пятном на чести мужчины.

Тяжёлая внутренняя борьба кипела в душе Шувалова, оттолкнув княгиню, он сказал гневно:

— Нет, я не буду Искать любви этой девчонки, низменная натура которой отвращается от высот, до которых я хотел поднять её; но её измена, её дерзкая игра моим ослеплённым чувством должны быть наказаны. Дом окружён моими людьми... Они расправятся с этими двумя, как они того заслуживают!

Он повернулся к двери, но княгиня удержала его.

— Вы забываете, что я здесь! — воскликнула она. — Забываете, что над вами есть ещё власть императрицы! Вспомните, что ваше преступное насилие в этом случае оскорбительно для самой государыни и может навлечь на вас её страшный гнев.

— Я помню это! — вне себя от гнева вскрикнул Шувалов, сбрасывая со своего плеча руку княгини. — Но я помню и то, что ещё никогда в жизни не оставлял оскорбления неотомщённым... Я не боюсь ничего на свете, не боюсь и государыни... И княгиня Гагарина также может онеметь, — прибавил он со страшной угрозой. — Я позову своих людей, и эта дрянь, отвергшая мою любовь, будет принадлежать мне, как моя крепостная, каковой она и является; а этот чересчур отважный немец узнает, что значит противиться моей власти!

Оттолкнув княгиню, Шувалов опять бросился к двери, но Ревентлов быстро вскочил и загородил ему дорогу. Выхватив кинжал, он приставил к груди Шувалова блестящий клинок и крикнул:

— Слушай, трусливый разбойник! Прежде чем ты позовёшь своих людей, ты будешь мёртв! Мы стоим здесь — мужчина против мужчины... Моя рука не дрогнет. По крайней мере, любимая мною девушка будет навеки спасена от тебя... А там пусть императрица, знающая о твоей измене, судит меня!

Барон поднял оружие для удара.

Шувалов невольно отступил; княгиня бросилась между ними, стараясь отнять у Ревентлова кинжал, но тот держал его в высоко поднятой руке, следя за каждым движением Шувалова.

Анна со страхом подошла к княгине и, став рядом с нею, протянула руки к мужчинам, с угрожающим видом стоявшим друг против друга.

В это время снаружи послышался неясный шум голосов и шагов. В комнату вошла бледная Клара, за ней через полуоткрытую дверь виднелся Завулон.

— Боже мой, — воскликнула Клара, ещё более испуганная видом обнажённого кинжала, — что за беды тяготеют над этим домом! Что всё это значит? Здесь — обер-камергер Шувалов и какие-то чужие люди, а снаружи все входы и выходы закрыты и улица полна солдат!

Княгиня вздрогнула; Шувалова также передёрнуло; Анна бросилась к Ревентлову, и он, одной рукой прижав её к груди, другую, вооружённую кинжалом, держал наготове, причём сказал:

— Это суд императрицы, которой я одной только и доверяю, от которой с надеждой жду защиты и помощи!

— Императрицы?! — в ужасе проговорила княгиня. — Несчастный, что вы сделали? Значит, государыня...

— Знает, что в этом доме томится жертва произвола и насилия её надменного любимца, — ответил Ревентлов. — Государыня обещала мне покровительство, и она сдержит своё слово.

Княгиня скоро оправилась; её глаза стали твёрдыми как сталь. Она подошла к Шувалову и, положив руку на плечо, сказала:

— Иван, приди в себя! Разбуди в своей душе былую силу! Славу!.. Подумай об издевательствах врагов! — настойчивее прибавила она, видя, что вельможа остаётся неподвижным и мрачно смотрит пред собою. — Не доставляй жалким, низким людям злобной радости видеть, как гордый властелин, пред которым они преклонялись, пал во прах!

— Я лишился счастья, а его так жаждало моё сердце, — глухим голосом отозвался Шувалов.

— Счастья мальчишки! — воскликнула она. — Мужчину, стоящего выше всех других, привлекает иное, высшее счастье! И ты пойдёшь по этому пути, смелый и великий, попирая зависть! А если ты ищешь и иного счастья, Иван Иванович, — тихо прибавила она, — то ищи его в том сердце, которое способно понять твои гордые стремления и суметь научиться ставить любовь выше праздной игры.

Снизу донёсся громовой гул салюта.

— Поздно! — мрачно сказал Шувалов. — Всё кончено! Удар попал в цель, — с горькой насмешкой прибавил он. — Мы в западне!

Лакей кричал на лестнице:

— Государыня приехала! Сани её величества у подъезда!

— Видите, — сказал Шувалов княгине, — всему конец!

— Конец заблуждению! — гордо воскликнула она. — Теперь как раз время изменить игру и выиграть её — для всех нас, находящихся здесь! Заклинаю тебя, Иван Иванович, позволь мне руководить!

— Что же я должен делать? — печально спросил Шувалов. — Я не вижу выхода.

— А я вижу! Пойдём навстречу императрице, и, что бы ни случилось, молчи, не противоречь мне; подтверждай всё, что бы я ни сказала, и я уверена, что мы избегнем опасности. А вы все оставайтесь здесь и не покидайте этой комнаты, пока я не позову вас!..

Взяв под руку Шувалова, княгиня потащила его за собою вниз, где уже слышалось бряцание оружия — это стража в прихожей отдавала честь императрице. Клара дрожа шла за ними.

Анна почти без чувств упала в кресло, и, став пред нею на колени, Ревентлов стал целовать её руки, стараясь успокоить самыми нежными словами.

Глава восьмая

Едва императрица вступила на порог, как княгиня Гагарина, увлекая за собою Ивана Ивановича Шувалова, появилась в передней.

Елизавета Петровна стояла посреди комнаты, освещённой большими канделябрами. Граф Алексей Разумовский только что снял с неё тёплый плащ. Пётр и Александр Шуваловы следовали за императрицей: первый — холодный и суровый, словно готовясь во главе своих канониров выдержать неприятельский штурм, а второй — дрожащий, с беспокойно дергающимся лицом, но неустанно высматривая всё кругом своими вездесущими глазами, готовый схватиться за ничтожнейший волосок, если бы только этот волосок мог послужить к избавлению от грозившей опасности.

Позади императрицы стоял Бекетов, весёлый и улыбающийся, удивлённый всеми этими событиями, которые совершенно не мог понять.

Когда Шуваловы увидели княгиню, спускавшуюся с лестницы вместе с обер-камергером, лицо графа Петра Ивановича стало ещё мрачнее, а лицо Александра перекосилось от страха. На спокойном, весёлом лице княгини ничего нельзя было прочесть, кроме изумления, без всякой примеси страха или заботы, изумления от неожиданного приезда императрицы.

Иван Шувалов был бледен, лицо выражало суровую покорность, а взоры опущены долу, когда, не выпуская руки княгини, он приветствовал императрицу положенным низким поклоном.

Елизавета Петровна окинула его взглядом, удивляясь такой дерзости: в доме, где находилось, где жило и дышало доказательство его вины, его измены, он осмелился встать перед ней лицом к лицу!

— Вот удивительная встреча! — жёстко и язвительно сказала она. — Почему это я нахожу здесь свою статс-даму и обер-камергера? Мне очень интересно знать, — продолжала она, презрительно отворачиваясь от Ивана Шувалова, — что привело сюда вас, княгиня Гагарина, и что за тайну мои друзья, — она с горькой насмешкой подчеркнула это слово, — скрывают от меня в этом доме?

— Не менее и я изумлена, что вижу вас здесь, ваше императорское величество, — с простодушной уверенностью возразила княгиня, — но я осчастливлена этим, каковы бы ни были причины, так как присутствие государыни несёт с собою благословение небес...

— Для добрых! — прервала императрица тем же язвительным тоном. — На головы же виновных и изменников присутствие государыни изливает кару отмщения.

— Мы можем, к счастью, наслаждаться вашей царской милостью, — улыбаясь, возразила княгиня, — так как явились сюда для доброго дела, для соединения двух невинных, любящих сердец. Ваше императорское величество! Ваше присутствие доставляет нам счастливую возможность испросить ваше милостивое покровительство для тех, чьё счастье я пыталась упрочить при содействии Ивана Ивановича... Так как вы, ваше величество, сами здесь, то тайна более не существует... Вы, ваше величество, решите сами.

Позвольте нам раскрыть вашим взорам нашу тайну!

Елизавета Петровна остановила её повелительным жестом и воскликнула:

— Стойте! Вы не единственные, кого я приехала судить. Чтобы никто не вышел из этого дома! — обратилась она к кирасирскому офицеру, неподвижно, с обнажённым палашом стоявшему у входной двери. — Алексей Григорьевич, — сказала она Разумовскому, — ты проводишь меня к тем людям, которых впустили сюда по моему приказанию; а ты, Пётр Иванович, — обратилась она к фельдцейхмейстеру, — окажи гостеприимство гостье, завладевшей вашим домом. Надеюсь на тебя, что ты честно и правдиво скажешь мне, справедливо ли я сужу... А вы, — холодно и надменно обратилась она к прочим, — ждите меня все здесь; даже и ты, Никита Афанасьевич, — более мягким тоном и как будто извиняясь, сказала она Бекетову, — мне предстоит важное дело... Потом ты будешь около меня, когда мне придётся судить за вероломство.

Опершись на руку Разумовского, государыня направилась к приёмной.

Последние слова императрицы вывели Ивана Шувалова из его покорного, убитого состояния; его глаза вспыхнули гневом; он сделал движение, словно хотел удержать императрицу, но дверь гостиной уже закрылась за нею, Разумовским и Петром Шуваловым. Княгиня удержала обер-камергера и тихо, но повелительно сказала:

— Подождите, Иван Иванович! Вы совсем потеряли голову; предоставьте действовать мне, и всё пойдёт прекрасно.

Бекетов хотел последовать за княгиней и обер-камергером, но замер: с лестницы спускалась в ярко освящённый вестибюль Клара. Увидав его, она не могла сдержать возгласа восхищения и радости. Бекетов тоже глядел на неё в изумлении, лицо его также светилось радостью; он простёр к ней руки, будто хотел обнять.

От взгляда Александра Шувалова, уже хотевшего было выйти из вестибюля, не укрылось возбуждение молодых людей, и, отойдя в тень, он принялся наблюдать за ними.

Смущённая и раскрасневшаяся Клара прошла мимо Бекетова к боковой двери. Вот она ещё раз обернулась к нему, озарив нежным взором. Вот Бекетов, забыв, по-видимому, обо всём, бросился за ней в маленькую, слабо освещённую комнатку. С быстротой молнии, неслышными шагами, Александр Шувалов скользнул через вестибюль, осторожно прикрыл полуоткрытую дверь и, заперев её на замок, спрятал ключ в карман.

Часовые в вестибюле не стесняли Шувалова — им был отдан приказ только не выпускать никого из дома, всё же остальное их не касалось.

Торжествующе улыбаясь, он поспешил за княгиней и братом в приёмную.

Иван Иванович Шувалов сидел в кресле, опустив голову, скрежеща зубами от гнева. Княгиня стояла перед ним, положив руку ему на плечо, не спуская с него взора, словно хотела заворожить его.

— Подите сюда, Александр Иванович, — обратилась она к начальнику Тайной канцелярии. — Помогите мне привести в себя вашего брата. Этот миг решает его будущность, а также и вашу, а он готов пожертвовать всем из-за своей мальчишеской прихоти.

— Чем ещё жертвовать, когда всё потеряно! — с горькой усмешкой сказал Иван Шувалов. — Потеряно счастье, к которому я жадно протягивал руку, потеряна и власть! Императрица знает всё, иначе зачем же ей здесь быть? А если она всё знает — спасение невозможно. Она жестоко накажет, даже если я брошусь к её ногам молить милости. Но этого никогда не случится. Слава Богу, — воскликнул он, вскочив с кресла, — ключ к вратам свободы в моих руках. Императрица увидит перед собою мой труп, но цепи меня не коснутся.

С этими словами он вытащил маленький кинжал.

Однако княгиня быстрым движением схватила его за руку, воскликнув:

— Непростительная слабость, Иван Иванович, искать смерти, когда есть надежда на жизнь. Поймите, ещё ничего не потеряно, если только вы овладеете собою. Отдайте мне этот кинжал, — повелительно протянула она руку, — такой конец недостоин мужчины, видевшего у своих ног Россию.

— Что же, вам приятнее будет видеть, как меня будут гнать по улицам в Сибирь, под гиканье и свист ликующей толпы? Вам приятнее видеть, как палач переломит мою шпагу?

Шувалов с ужасом попробовал вырвать у княгини руку, но она, словно железными клещами, крепко держала его.

— Отдайте мне ваш кинжал! — сказала она. — Клянусь вам всеми святыми, что сама вложу вам его в руки, когда не останется другого исхода.

— И теперь всё потеряно, — ответил Иван Шувалов, — после сегодняшнего унижения, при котором было столько свидетелей, уже нельзя больше возвыситься. Императрица никогда не стала бы так поступать со мной, если бы она не решилась уничтожить меня.

— А я говорю вам, — воскликнула княгиня, — что все, кто были свидетелями вашего унижения, увидят снова ваше гордое возвышение и над вашей головой ярче прежнего засияет звезда счастья и славы! Здесь ещё кроется одна тайна, — продолжала она, указывая на дверь соседней комнаты, откуда доносился неясный шум. — Подождём, что произойдёт там, и тогда предоставьте действовать мне.

— Ия также надеюсь, — сказал Александр Шувалов. — Я тоже держу в руках талисман, который может отвратить опасность и направить её на наших врагов.

— Слышите? — сказала княгиня обер-камергеру. — Ободритесь, овладейте собою! То счастье, к которому вы стремились, исчезло бы вскоре, как блуждающий огонёк. Здесь же вас призывает высокое, непреходящее, вечное счастье власти! Добудьте себе сияющий венец бессмертия! Итак, не теряйте оставшихся немногих минут! Неужели вас не прельщает радость раздавить тех, которые уже поверили, что вы окончательно повержены в прах?

— Ах, если бы это было возможно! — воскликнул Иван Шувалов и выпустил из рук кинжал.

Княгиня, проворно нагнувшись, подхватила его.

— Вы поклялись мне, — промолвил затем Иван Шувалов, — возвратить мне оружие, когда мне не останется иного спасения!

— Перед всеми святыми я готова повторить свою клятву, — ответила княгиня. — И если надежда обманет, то и я возьму этот кинжал из ваших рук, чтобы и себе проложить путь к свободе, потому что гнев государыни обрушится и на меня, так как она считает меня вашей соучастницей, а я, — с гордой решимостью прибавила княгиня, — вовсе не намерена повторить участь Лопухиной! Но, прежде чем умереть, попытаемся мужественно и хладнокровно обсудить своё положение. Времени у нас немного, выслушайте меня!

Она снова усадила обер-камергера в кресло и придвинула себе табурет; Александр Шувалов уселся рядом с ними, и, склонившись друг к другу, все трое углубились в тихий разговор, между тем как из соседней комнаты доносился слегка заглушённый шум голосов.

В этой комнате императрица, вошедшая в сопровождении Алексея Разумовского и Петра Шувалова, увидела тех, кого под конвоем кирасир привезли в арестантских санях из Александро-Невской лавры. Здесь были майор Варягин, отец Филарет и Потёмкин, юный Иоанн Антонович и, наконец, сержант Вячеслав Полозков.

Прежде всего взор императрицы остановился на громадной фигуре отца Филарета, вещавшего посреди комнаты безмолвной своей пастве. Рядом с ним стоял на коленях Иоанн Антонович, молитвенно сложив руки и подняв взор к небу, словно видел там нисходившее к нему видение. На нём был тёмно-синий, подбитый мехом камзол, лицо бледно, глаза светились неземным светом, на лице читался вдохновенный экстаз, губы медленно шевелились; казалось, он совсем отрешился от окружающего. Вся фигура его была порождением какой-то идеальной красоты.

Майор Варягин сидел в стороне в кресле. Землистый цвет лица, глубокие борозды морщин и его горящие, глубоко запавшие глаза говорили о безнадёжной муке. Потёмкин держался позади отца Филарета; на его мрачном прелестном лице Елизавета отметила смелую решимость. На заднем плане, прислонившись к стене, стоял Вячеслав Полозков.

Елизавета Петровна пристально оглядела присутствующих. Иоанн Антонович остался неподвижным, пребывая в себе, отец Филарет поднял руку, благословляя государыню, а майор Варягин вытянулся во фронт. Потёмкин низко поклонился, а старик Полозков упал на колени.

Императрица быстро направилась к Иоанну Антоновичу и испытующе наблюдала его несколько секунд; горячее сострадание отразилось на её лице, и глаза наполнились слезами.

— Встань, дитя моё, — мягко промолвила она, кладя руку на его голову, — я приказала привезти тебя сюда, чтобы самой поговорить с тобой и из твоих уст услышать, на что ты жалуешься или чего ты просишь. Не бойся, говори!..

Но Иоанн Антонович не пошевелился: он продолжал стоять на коленях и даже не обернулся к императрице.

— Тише, тише, — прошептал он, — молчите! Ваш грубый голос заглушает слова святого архангела. Вот он парит на золотом облаке, а Надежда, в светлом одеянии, почивает у него на руках. Её голос недоступен земному слуху, но она улыбается мне и шлёт мне привет.

Императрица тревожно смотрела на юношу, с восторгом прислушивавшемуся к одному ему доступным небесным звукам, а затем вопросительно взглянула на отца Филарета, между тем как Варягин невольно вздрогнул, причём из его груди вырвался глубокий стон и рыдание.

— Простите, всемилостивейшая государыня, — ответил отец Филарет, — бедняга весь поглощён неземным видением и не замечает ничего, что окружает его. Я до сих пор ещё не могу решить, болезненный ли бред туманит его рассудок или действительно небесные ангелы посещают его.

— Поразительно! — проговорила императрица, в суеверном страхе отступая назад. — Что же, он никогда не приходит в себя? С ним невозможно говорить?

— Иван, — громким, повелительным голосом воззвал к нему отец Филарет, кладя свою тяжёлую руку на плечо юноши, — перед тобою стоит всемилостивейшая матушка государыня!

— О, вы испугали архангела! — страдальчески воскликнул Иоанн Антонович. — Облако сгущается всё больше и больше, я уже не вижу Надежду.

Он молитвенно вознёс руки, словно стремясь удержать исчезающее видение, а затем, казалось, словно пробудился от глубокого сна. Выражение восторженного просветления сошло с его лица, он удивлённо посмотрел вокруг.

— Что вы сказали? — со страхом спросил он. — Императрица? Вы сказали, императрица?

— Она стоит перед тобою, — ответил отец Филарет.

Иоанн Антонович неподвижным взором уставился на государыню; на его лице изобразился невероятный ужас; словно защищаясь, он протянул перед собою руки.

— Императрица?! — воскликнул он и весь сжался. — Так это — императрица, от имени которой меня преследуют и оторвали от родителей и сестёр? Так это — императрица, которая послала разбойников заключить меня в мрачную тюрьму? — Дрожа, он откинулся назад, но затем его взоры загорелись страшным гневом, он закусил губы и воскликнул, причём слова отрывисто вырывались у него: — Императрица, сказали вы? Да разве у нас есть императрица? Отчего же на её голове нет короны, которую должны носить великие цари святой Руси? Она не смеет коснуться короны, освящённой Господом Богом. Я — император, — поднимаясь, закричал он хриплым голосом, — а единственная императрица на святой Руси — Надежда, святая, чистая, которая, преобразившись, снизойдёт к нам, простерев ко мне свою руку, когда я возьму императорский меч, когда венец древних царей воссияет на моей голове! Схватите её, отдайте её самое в руки разбойников, которых она подослала ко мне!.. Ко мне, Надежда! Ко мне, святой архангел! Помогите мне наказать самозванку, помогите мне отомстить ей!

Он с кулаками бросился на императрицу, причём его глаза налились кровью, а с его уст свистящим шёпотом срывались слова:

— Мщение, мщение, мщение!

Елизавета Петровна испуганно подалась назад.

Разумовский проворно встал перед нею, схватившись за шпагу. Майор Варягин, со слезами на глазах, также поспешил к императрице, но отец Филарет могучей рукою уже успел схватить руку Иоанна Антоновича и пригнул его к земле, как ребёнка. Несчастный бывший император испуганно взглянул на него, однако тотчас же рванулся, стараясь освободиться, и прерывающимся голосом воскликнул:

— Оставьте, вы не смеете удерживать меня! Пришёл час отплатить за всё зло, нанесённое мне.

— Успокойся, Иван, — произнёс отец Филарет, — ты несправедлив. Ты оскорбляешь Бога в лице её величества. Ты несправедлив, так как государыня полна милости и благости и хочет исполнить твою просьбу.

— Я не хочу просить, — воскликнул Иоанн Антонович, напрягаясь изо всех сил, чтобы вырваться из железных тисков монаха, — я не желаю просить, так как у меня есть право повелевать! На моей главе почивает императорское величие, и Господь поможет мне уничтожить тех, кто завладел моей короной.

Словно бесноватый, он извивался в конвульсиях, пена выступила у него на губах, но затем он вытянулся, его глаза сомкнулись, и он неподвижно повис на руках отца Филарета. Последний осторожно, с нежной заботливостью опустил его на пол, положив ему под голову диванную подушку.

Всё ещё дрожа всем телом, императрица подошла ближе и со страхом, смешанным с состраданием, глядела на мертвенно-бледного юношу, в изнеможении лежавшего на полу.

— Часто бывают у него такие припадки? — спросила она, в то время как монах нежно гладил волосы юноши.

— Время от времени они у него повторяются, — тоном служебного рапорта глухо ответил майор Варягин.

— А этот экстаз, в котором я нашла его, — спросила императрица, — то видение, о котором он говорил?

— Он утверждает, — всё так же ответил майор, — что видит существо, на земле бывшее его единственным другом, и, может быть, его глаза не обманывают его; может быть, Господь Бог, в своей неизречённой милости, допускает, чтобы та, которая так горячо его любила, приносила ему небесное утешение. Может быть, даже грех спугивать это видение и отдавать его во власть злых духов.

— А кто было это существо, которое так горячо любило его? — спросила Елизавета Петровна, не отрывая взора от лежавшего без сознания юноши. — Почему её отняли у него?

— Это была моя дочь, — ответил майор Варягин сдавленным голосом и с таким диким взором, что императрица вздрогнула. — Она была моим единственным счастьем, и я убил её!

— Вы убили её? — воскликнула императрица. — Зачем?

— Чтобы исполнить свой долг и присягу, которую я давал, как солдат, перед знамёнами вашего величества.

Императрица с глубоким чувством взглянула на старого ветерана. Смысл его слов остался для неё неясен, но она поняла, что перед нею ужасная, потрясающая трагедия. Затем её взор упал на остальных, она оправилась, со спокойным достоинством уселась в кресло и знаком велела Алексею Разумовскому и Петру Шувалову стать по обе стороны, после чего торжественно произнесла:

— Я пришла сюда, чтобы пролить свет на это тёмное дело, чтобы, насколько возможно, оказать этому несчастному помощь и милосердие. Майор Варягин, расскажите мне, как это случилось, что вы с вашим пленником, доверенным вашей бдительности, очутились здесь?

Варягин по артикулу выступил вперёд и, положив руку на эфес своей шпаги, ответил:

— Этот монах, которому, согласно подписанному вами, ваше величество, приказу был разрешён свободный доступ к узнику, порученному мне, злоупотребил предоставленной ему свободой и похитил его переодетым в платье своего послушника.

— Он подговорил и меня, — воскликнул Потёмкин, — сказав мне, что предстоит лишь небольшая прогулка! Я был обязан повиноваться ему.

— Этот молодой послушник, — продолжал майор, — сделал всё, чтобы предупредить меня о бегстве. Я с несколькими солдатами пустился вслед за беглецами, взяв с собою свою дочь, моё единственное дитя, так как она просила меня, думая, что будет в силах уговорить вернуться узника. Я нагнал беглецов в лесах у Тихвина. Они были в моей власти, и я вернул бы их в Холмогоры, но мои солдаты отказались повиноваться мне и не захотели пустить в дело оружие. Тогда я вынужден был исполнить свой долг, повелевавший мне живым или мёртвым не выпускать узника. Я выстрелил в него, но дочь своею грудью защитила его, и моя пуля поразила её сердце, такое невинное и чистое... А я за её счастье отдал бы всю свою жизнь.

Последние слова майора были заглушены тихим рыданием.

— Ужасно! — воскликнула императрица. — Какая мрачная судьба тяготеет над главою этого несчастного, которого я грудным младенцем носила на руках! Но вы сказали, — строго спросила она майора, — что ваши солдаты отказались повиноваться и не хотели употребить оружие, чтобы удержать пленника? Как это случилось? Разве это возможно? Ведь воинское неповиновение карается смертью.

— Солдаты последовали примеру старого сержанта Вячеслава Полозкова, — возразил майор Варягин. — Он теперь ожидает здесь на коленях решения вашего величества, но в продолжение всей своей службы он вёл себя прекрасно.

Императрица перевела свой взор на старого воина, со скрещёнными на груди руками, как перед причастьем, всё ещё стоявшего на коленях.

— Подойди сюда, Полозков, — приказала Елизавета, — Ты знаешь, что значит примером или словом возбуждать моих солдат к неповиновению? Отвечай, с чего тебе пришло на ум взвалить на свою убелённую сединами голову такую вину?

Полозков поднялся; его лицо было взволнованно, он весь дрожал, но не изменил, подходя к императрице, своей военной выправки.

— Я загубил свою жизнь, всемилостивейшая матушка государыня, но поступить иначе не мог, так как наш глубокочтимый батюшка держал против нас святой крест, на который ни один верный сын Церкви не смеет поднять вооружённую руку. А затем...

Он запнулся.

— А затем что? — повторила императрица. — Говори, я хочу всё слышать, хочу всё знать!

— Когда узник стоял так, — ответил старый сержант, — так повелительно протянул руку и так угрожающе поводил глазами, что я за все сокровища мира не согласился бы поднять на него руку, потому что...

— Продолжай! — нетерпеливо приказала императрица.

— Потому что я думал, что вижу перед собою великого царя, и мне казалось, что, если я исполню приказание майора, я направлю оружие против духа Великого Петра...

Мёртвая тишина воцарилась в комнате. Разумовский испуганно глядел на императрицу, которая сидела, закрыв глаза и крепко прижав руку к сердцу.

— Ты знал императора Петра Первого? — спросила она затем. — Знал и мою мать? — тише прибавила она.

— Так точно, всемилостивейшая государыня, — ответил Полозков. — Я стоял на часах в Зимнем дворце, по повелению императора я арестовывал бедного Монса, и я же стоял рядом, когда ему отрубили его юную, прекрасную голову.

Императрица вздрогнула.

— Ступай, — приказала она старому сержанту, указывая ему в угол комнаты, — ступай и жди моего решения. А вы, — обратилась она к отцу Филарету, — зачем вы знамением честного Креста Господня привели моих солдат к неповиновению своему начальству? Зачем вы похитили узника?

Отец Филарет выпрямился во весь свой богатырский рост и бесстрашно и твёрдо сказал:

— Затем, что Господь Бог не желает, чтобы этот узник погиб плачевно, как это неминуемо должно было случиться с ним в Холмогорах. Затем, что Господь Бог Своей благословляющей десницей хранит кровь, текущую в его жилах, точно так же, как Он хранит кровь Романовых, которых вы, могущественнейшая государыня, являетесь отпрыском. Я не хотел идти против приказаний императрицы и соединился с Варягиным, чтобы привезти сюда, к вам, ваше величество, узника, которого он не мог отнять у меня, дарованной вами властью, и я сделал это для того, чтобы вы сами решили его судьбу. И я знаю, что Господь просветил вас, дабы вы изрекли справедливое решение.

— Так и будет! Граф Алексей Григорьевич, — обратилась государыня к Разумовскому, — вам я поручаю узника. Вы отвезёте его в Шлиссельбургскую крепость и будете заботиться о том, чтобы он содержался в достойном и почётном заключении. Так как досточтимый отец Филарет говорит, что Сам Бог хранит этого юношу так же, как нас, то следить за ним должны как можно тщательнее, чтобы во время припадков с ним не приключилось никакого вреда. Вы сами будете докладывать мне о его здоровье; ни один волос не должен упасть с его головы без моего ведома и желания!

Разумовский, низко поклонившись, произнёс:

— Воля вашего величества будет исполнена в точности!

— Вам, майор Варягин, — продолжала императрица, — я обязана своей благодарностью и признательностью. Ради исполнения своего служебного долга вы пожертвовали своим ребёнком. Я не в силах возвратить вам дочь, но мои доверие и милость всегда будут принадлежать вам. Произвожу вас в генералы, чтобы на вашем примере все могли убедиться, как я награждаю преданность и верность.

Майор не шевельнулся, его безнадёжно мрачное лицо сохранило свою неподвижность.

— Благодарю вас, ваше величество, за милость и честь, которыми вы наградили меня, старика, — произнёс он, — но у меня не хватает сил на радость, голова моя клонится к земле, упокоившей в себе счастье моей одинокой жизни. На гроб моего ребёнка я сложу знаки милостивого внимания вашего, а затем хочу снять с себя мундир и в скромной монашеской рясе посвятить остаток дней своих непрестанной мольбе Богу, чтобы Он перед Своим святым престолом соединил меня с дочерью.

Растроганная императрица с состраданием смотрела на разбитого старика, а затем сказала:

— Я не смею удерживать вас, если вы службу Богу предпочитаете моей. Следуйте благочестивому стремлению вашего сердца; ваше имя будет записано на скрижалях истории, и, когда вы у гроба дочери будете молиться Богу, не забудьте в своей молитве и меня!

С этими словами она протянула майору руку. Тот поцеловал и равнодушно отошёл в сторону, словно остальное вовсе не касалось его.

— Не мне судить вас, — сказала Елизавета Петровна, обращаясь к отцу Филарету. — Вы должны отдать отчёт в своих поступках архиепископу, и, если он одобрит или простит вам то, что вы совершили...

— Высокопреосвященнейший архиепископ, — ответил отец Филарет, — уже дал мне своё благословение, прежде чем я явился сюда, и приказал мне, чтобы впредь я находился постоянно близ него.

— Следовательно, мне остаётся только подчиниться решению его высокопреосвященства, — заметила императрица. — Господь да благословит ваши дела, а я попрошу архиепископа, чтобы он иногда посылал вас ко мне вашими душеполезными беседами наставлять меня в вере и благочестии.

Гордая радость сверкнула в очах монаха.

Елизавета Петровна, улыбаясь, кивнула головой и, обратившись к молодому послушнику, спросила его:

— Как зовут вас?

— Григорий Александрович Потёмкин, — почтительно кланяясь, ответил тот.

И впервые перед повелительницей России прозвучало это неизвестное дотоле имя, которому предстояло впоследствии наполнить собою весь мир, считаться с ним все кабинеты Европы и заставить трепетать Высокую Порту.

— Вы исполнили свой долг, — милостиво промолвила императрица, причём её взоры благосклонно остановились на стройной фигуре молодого послушника, — предупредив о бегстве пленника.

— Простите, всемилостивейшая государыня, — прервал её отец Филарет. — Этот молодой человек, которого я любил, как сына, погрешил против своей первой обязанности: меня должен он был слушать и мне верить. Его обязанностью было не идти наперекор мне.

— Я думал об императрице и будущности престола российского, — почтительно заметил Потёмкин, — и мне казалось, что с бегством узника безопасность престола будет нарушена. И если я погрешил против Церкви, то сделал это, чтобы послужить государыне.

— И государыня должна наградить вас за это, — ответила Елизавета Петровна. — Просите себе награды.

Живой огонёк вспыхнул в глазах Потёмкина.

— Награду? — воскликнул он. — Ваше высочество, вы обещаете мне награду? О, у меня есть одна просьба, но я не знаю, согласитесь ли вы на неё и можно ли исполнить её!

— Всё равно говорите! — улыбаясь, приказала Елизавета Петровна. — Я уже привыкла видеть, что область невозможного и границы моей власти очень часто соединяются.

— О, ваше величество, — воскликнул Потёмкин, делая шаг к императрице, — досточтимый отец Филарет прав: я согрешил против Церкви и буду плохим священником, так как всегда буду носить в сердце горячее желание с мечом в руке послужить моей государыне. Прошу вас, ваше величество, снять с меня это одеяние, которое как цепи тяготит меня, и разрешить мне в рядах победоносного русского воинства отдать свою жизнь за вас и за родину.

— Он уже пострижен, — спросила императрица отца Филарета, — и неразрывно связан с Церковью?

— Нет, он ещё только отбывает послушание, — возразил монах. — Но, по-моему, он впадает в большое заблуждение, если хочет ради светской суеты отказаться от священного подвига.

— Всё равно благодать не будет почивать на мне, — воскликнул Потёмкин, — так как сердце у меня никогда не будет лежать к своему званию. Но моя верность и преданность всегда будут принадлежать святой Церкви, и, конечно, в свободном развитии своих мыслей я буду приятнее Господу Богу, чем под давлением ненавистного мне священного одеяния!

— Мне кажется, что он прав, — сказала императрица. — Итак, твоя просьба будет исполнена. Я сама попрошу архиепископа отпустить тебя, а вы, граф Пётр Иванович, — продолжала она, обращаясь к фельдцейхмейстеру, — позаботьтесь, чтобы этот молодой человек был принят в один из моих гвардейских полков. Его экипировку я беру на себя.

Крик радости вырвался из уст Потёмкина; он поцеловал руку императрицы, но затем подошёл к отцу Филарету и, низко склонив перед ним голову, произнёс:

— Простите, досточтимый батюшка, что я не мог вместить в себе благословенное призвание, которое так могуче живёт в вас. Не отворачивайтесь от меня с неудовольствием и гневом; я никогда не забуду, чем я обязан вам и святой Церкви. Здесь я обещаю, что моя шпага, которую вручила мне милость императрицы, будет посвящена борьбе как за Церковь, так равно и за славу и величие России, потому что первая неотделима от второго. Неверные угрожают границам государства, и вот моя рука напряжёт все силы, чтобы уничтожить могущество врагов святой веры и повергнуть полумесяц к подножию креста!

Отец Филарет милостиво смотрел на молодого человека, говорившего с таким воодушевлением.

— Быть может, это Божья воля, — промолвил он. — Господь по Своей неизречённой мудрости избирает себе орудия, и мечом точно так же можно служить расширению Его царствия и славы. Следуйте велению своего сердца, сын мой.

— Итак, ступайте, — сказала императрица. — Вы, граф Разумовский, отвезите узника, на главу которого Господь послал благодетельный сон, в Шлиссельбург, а вы, генерал-лейтенант Варягин, когда наденете монашеское облачение, не забудьте помолиться за свою императрицу; отдайте вашу шпагу поручику Потёмкину, он сделает честь оружию верного солдата.

И она сделала рукой прощальный жест.

Отец Филарет закутал всё ещё спавшего Иоанна Антоновича в широкую шубу, как ребёнка, взял его на руки и понёс к выходу; Разумовский, Варягин и Потёмкин последовали за ним.

— Погоди, — приказала императрица, когда Полозков также хотел выйти из комнаты, — я хочу поговорить с тобою...

Сержант остановился, дрожа всем телом, и испуганно взглянул на императрицу.

— Не бойся, — мягко промолвила она, — тебе не будет никакого вреда: верному слуге отца нечего ожидать худа от дочери. Граф Пётр Иванович, подождите меня там, мне ещё предстоит суд, при котором вы должны присутствовать, — прибавила она, причём её лицо омрачилось.

Фельдцейхмейстер вышел в приёмную, где нашёл своего брата, обер-камергера и княгиню Гагарину, которые, поднявшись с места, удивлённо смотрели на незнакомцев, под предводительством графа Разумовского покидавших зал. Они никак не могли разобрать, кого нёс на руках великан-монах — живого человека или труп, и почувствовали близость ужасной тайны. Княгиня Гагарина и Александр Шувалов приступили к фельдцейхмейстеру с вопросами, чтобы всё разузнать от него, между тем как обер-камергер, слишком гордый, чтобы расспрашивать, отчуждённо стоял в стороне.

— Не спрашивайте меня, — торжественно и важно ответил фельдцейхмейстер. — Там воскресло ужасное привидение прошлого, — указал он на закрывшуюся за ним дверь. — Императрица хочет узнать ещё больше об этом прошлом, и то, что она вызывает из тьмы забвения, может слышать только её ухо!

Замолчав, он уселся в углу комнаты, в стороне от других; княгиня Гагарина и Александр Шувалов снова продолжили оживлённую беседу вполголоса, между тем как обер-камергер стоял задумчиво, устремив вызывающий взор на дверь комнаты, из которой должна была выйти императрица.

Глава девятая

Такая неожиданная встреча с девушкой, о которой он мечтал ещё будучи кадетом и даже не раз вспоминал уже в блеске счастья, при дворе, вывела Бекетова из равновесия. Хотя он всего-то только раз случайно встретился с Кларой во время зимнего катанья на Неве и успели они тогда обменяться всего двумя-тремя словами. Ошеломлённый, он вошёл в слабо освещённую и наполненную тонким ароматом комнату Клары Рейфенштейн, почтительно остановился на мягком ковре и почти с боязнью смотрел на Клару, как на видение, не замечая, что дверь за ними плотно закрылась.

Девушка прошла в глубину комнаты, медленно повернулась, вскинула длинные ресницы и взглянула на блестящего офицера; удивление, радость и шутливое кокетство были в этом взгляде. Розовый свет фонаря падал сверху на её свежее личико; вокруг её белой стройной шейки обвивалось превосходное ожерелье из золотистых топазов. В этот миг он забыл всё, что произошло с ним; он забыл и своё счастье, и возвышение, и своё блестящее положение, и огромное влияние при дворе; им снова овладели чувства маленького, застенчивого кадета; весенняя заря жизни, от которой он так быстро поднялся до жаркого полудня блестящего дня, вновь позвала его, и губы его напрасно искали слов, чтобы начать разговор.

Клара не испытывала такого затруднения, она вся была полна ликующего счастья.

— Ну, — улыбаясь, произнесла она, перебирая своими пальчиками блестящие топазы, — прошло немало времени, пока я снова увидела вас! Только скажите, почему это вы врываетесь в мою комнату, а у дверей становятся часовые! Уж не думаете ли вы, что молодую даму надо осаждать сомкнутыми батальонами и покорять только при помощи штыков, как неприятельскую крепость?

— О, прошу извинить мне мою дерзость, — смущённо ответил Бекетов, — я поглупел от счастья, так внезапно, так неожиданно встретив вас здесь, потому что я не забыл нашей встречи, но, — печально и боязливо прибавил он, — я готов сейчас же удалиться. Простите, что в порыве радости я так неприлично ворвался к вам.

Он медленно сделал несколько шагов к двери, но, словно зачарованный, не мог оторваться от восхитительной девушки.

— Я не говорила этого! — почти с испугом воскликнула Клара, протягивая ему руку, словно хотела удержать его. — Здесь нам удобнее, чем тогда, в толпе, на льду Невы, немного поболтать, пока разрешатся удивительные загадки, происходящие здесь, у нас в доме, и немало, должна сознаться в этом, интересующие меня.

Бекетов медленно повернулся и неуверенной походкой подошёл к Кларе, а затем, схватив протянутую ему руку, нерешительно поднёс её к губам, роняя бессвязные слова, которые тем не менее доставили ей больше радости, чем могла бы дать гладкая, но холодная речь.

Клара не сразу отняла у него свою руку, которую он покрывал всё более и более горячими поцелуями.

Чтобы избавиться от очарования Клары, ему надо было бы закрыть глаза, но он не закрывал их; аромат, окружавший девушку, пьянил его; он раскрыл свои объятия, привлёк её к себе и поцеловал прямо в губы. Клара только тогда отстранилась от него, когда ответила на его поцелуй.

— Ведь мы не в санях сидим здесь с вами, — рассмеялась она, — поэтому я не могу признать за вами право, которое вы тогда выговорили себе.

— Я требую не того, на что я имею право, — воскликнул Бекетов, беря её за руки и притягивая к себе, — я прошу. И если вы осчастливите согласием мою униженную просьбу, то мне это будет гораздо приятнее, чем если бы вы подчинились моему праву.

Он вторично поцеловал прелестный ротик Клары, и вторично она, смеясь, откинулась назад, как бы желая оказать сопротивление и в то же время не сопротивляясь.

Глава десятая

— Мне трудно обращаться с вами сурово, — проговорила она. — Я добра и сострадательна, и мне очень жаль в минуту нашего свидания отказать вам в чём-нибудь. Поэтому, прошу вас, будьте поскромнее и садитесь сюда, ко мне, — заключила она, подвигаясь и давая ему место на канапе. — Побеседуем, пока высокие особы станут рассуждать о делах.

На миг лицо Бекетова омрачилось, но затем он снова весело взглянул на девушку и, сев на канапе и схватив её руку, сказал:

— Будет ли слышно, когда войдёт государыня? Может быть, будет лучше открыть побольше дверь, чтобы...

— Чтобы солдаты были свидетелями нашего разговора, — добавила девушка.

Взор, которым она сопровождала эти слова, заставил Бекетова забыть всё на свете и жарко прильнуть к её губам.

— Будьте покойны, — сказала она через несколько мгновений, — мы услышим, когда выйдет государыня; там стоит караул, его позовут, и вы успеете занять своё место. Вы, вероятно, принадлежите к свите государыни?

Бекетов молча кивнул головою, но по его лицу промелькнула тень.

Клара не заметила этого и продолжала весело щебетать, разглядывая форму молодого офицера.

— От всей души желаю вам счастья, — продолжала девушка, — эта одежда идёт вам гораздо лучше, чем прежняя, хотя я всё-таки никогда не забуду того благородного кадета, который с такой отвагой вывел меня из давки и так хорошо катается на коньках. Быть может, мы опять повторим нашу прогулку, чтобы вспомнить о счастливом прошлом, и теперь я уже не буду бояться, так как знаю, что вы никогда не пользуетесь своими правами, а только нежно просите.

— Да, да, — восторженно воскликнул Бекетов, — хотя, — перебил он сам себя, — мне это будет очень трудно, так как я почти всё время занят, у меня такая тяжёлая служба.

— Что достаётся без труда, то не доставляет никакого удовольствия, — возразила девушка. — Но разве вам уж так трудно будет заглянуть иногда к вашей подруге и поболтать с нею?

— О, да, да! — воскликнул он. — Я буду счастлив приходить сюда, когда буду свободен от исполнения моих служебных обязанностей.

— Я уж постараюсь устроить это, — ответила Клара, — а если будет нужно, то вам придётся прибегнуть к переодеванию.

— Да, так будет лучше всего, — проговорил Бекетов, — так как никто даже подозревать не должен о нашем с вами знакомстве, иначе это может иметь гибельные последствия.

Его мрачный вид обеспокоил девушку, и она сказала:

— Ну, я думаю, для молодого офицера это не будет иметь таких ужасных последствий, как для меня, потому что если узнают, что вы ходите сюда, окончательно запрут меня в четырёх стенах и станут следить за каждым моим шагом; ведь тот, кому принадлежит этот дом, не желает, чтобы сюда кто-нибудь приходил из посторонних, а он может заставить повиноваться.

— О, значит, есть кто-то, кто охраняет вас и ревнует? — воскликнул Бекетов.

— Нет, не меня, — смеясь, ответила девушка, — этот дом, собственно, принадлежит моей сестре, я же тут так только, вроде приживалки, однако тем не менее должна одинаково подчиняться капризу повелителя. Но, — продолжала она с улыбкой, — это единственная цепь, лежащая на мне; моё сердце вольно.

— Значит, оно может быть подарено мне! — воскликнул Бекетов, обнимая её.

— Женщина не дарит своего сердца, — ответила, потупившись, Клара, — она позволяет взять его.

Вместо всякого ответа Бекетов опять прильнул к её устам и запечатлел на них долгий, горячий поцелуй. Потом парочка погрузилась в одну из тех бесед, которые ведутся полушёпотом, которые интересны только для двоих и непонятны для третьего и которые производят на всех влюблённых одинаковое очарование.

Между тем дверь в передней отворилась и на пороге появилась императрица. Её лицо было взволнованно, и глаза ещё влажны от слёз. За нею вышел также и Вячеслав Полозков, измождённое, задубелое лицо которого носило все признаки сильного потрясения.

— Этот человек, — проговорила Елизавета Петровна, обращаясь к фельдцейхмейстеру, — должен отныне принадлежать к гарнизону Шлиссельбургской крепости. Он был храбрым солдатом у моего отца. Вы должны распорядиться, чтобы его не посылали ни на какие трудные работы и вместе с тем чтобы ему отпускались жалованье и порционные в тройном размере, вплоть до самой смерти.

Старый солдат кинулся в ноги государыне и, поцеловав подол её платья, воскликнул:

— Да благословит тебя, милостивая, Господь Бог и Его святые угодники.

— Я исполняю только свой долг, — ласково ответила императрица, — так как считаю себя обязанной вознаграждать верность и обеспечить старость солдатам моего великого отца. Подожди в прихожей, — продолжала она, — один из моих офицеров отвезёт тебя в Шлиссельбург и передаст мои приказания командиру гарнизона.

Полозков выпрямился и, отдав честь, пошёл к дверям.

Елизавета Петровна подошла к фельдцейхмейстеру и тихо сказала:

— Пётр Иванович, отправьте этого солдата незамедлительно в Шлиссельбург с одним из моих офицеров и прикажите, чтобы исполнили все сказанные мною обещания этому человеку. Он должен прислуживать тому узнику, которого в скором времени доставят в крепость, но начальник крепости не должен ни под каким видом позволять ему отлучаться из крепости и не иметь никаких сношений ни с кем, кроме тех, кто будет жить в крепости. Помните, что начальник ответит за это мне головою.

Фельдцейхмейстер склонился.

— Теперь перейдём к другому делу, — продолжила императрица, причём лицо у неё опять стало мрачным, — которое, собственно, привело меня в этот дом. Один из моих верноподданных принёс мне жалобу, — продолжала она, смотря строго на Ивана Шувалова, — что у него похитили и насильно увезли дочь. Девушка находится в этом доме, и я требую от вас, Иван Иванович, чтобы вы сказали мне всё, что вам известно об этом деле. Но говорите правду! Помните, что ложь по отношению к своей государыне является преступлением.

— Мне думается, — побледнев, ответил Иван Шувалов, — что вы, ваше величество, не имели случая слышать от меня ложь, и мне недостойно даже отвечать на такой вопрос.

— Я учиняю вам ни больше ни меньше, как допрос, — возразила государыня. — В Петербурге совершено преступление, в этом преступлении обвиняетесь вы, и с моей стороны особая милость, что этот допрос делаю я вам лично.

Иван Иванович Шувалов закусил губу, его руки невольно сжались в кулаки, а взгляд упал на Гагарину и на лежавший рядом с нею на кресле кинжал.

Княгиня встала и, сделав шаг вперёд, произнесла:

— То, о чём спрашиваете вы, ваше величество, и что привело вас сюда, в этот дом, есть как раз то самое дело, о котором мы хотели говорить с вами, ваше величество, и поэтому я прошу разрешения объяснить всё, так как единственной виновницей, если вообще здесь есть кто-либо виновный, являюсь я, и я лучше Ивана Ивановича могу рассказать вам все подробности.

— Вы, княгиня? — спросила с горькой усмешкой императрица. — Я всегда считала вас своей верноподданной.

— Но разве я когда-нибудь дала вам, ваше величество, случай сомневаться в моей преданности?

— Уж не то ли служит доказательством вашей преданности, что вы совершаете преступление и, пользуясь моим доверием, подрываете мой престиж?

— Ваше величество, — сказала княгиня, — вряд ли вы сочтёте большим преступлением то, что я соединила два любящих сердца и устранила с их дороги некоторые препятствия. Я видела, что один из моих друзей страдает от неудовлетворённой любви, и не могла удержаться, чтобы не помочь ему.

При этих словах княгиня искоса бросила взгляд на Ивана Шувалова, который стоял, мрачно смотря на пол.

— А, — воскликнула императрица, — вы настолько были великодушны к своему другу, что протянули ему свою руку помощи? Так вам тогда ни к чему обижаться, если вашу доброту другие назовут иным словом и привлекут вас вместе с вашим другом к законной ответственности! Но пора совсем покончить с этим. Я знаю, что дочь Михаила Петровича Евреинова находится здесь, и прошу выдать мне её немедленно, в противном случае я прикажу моим солдатам обыскать весь дом, а в случае нужды сровнять его с землёй.

— Прошу извинения, ваше величество, — проговорила с наивным удивлением княгиня Гагарина, — но мне совершенно непонятен ваш гнев — ведь ваше повеление в то же время будет и нашей верноподданной просьбой, которую мы приносим вам. И молодая девушка, в свою очередь, собирается явиться сюда, чтобы повергнуть к вашим стопам ту же самую просьбу. Её возлюбленный находится сейчас в её комнате, и теперь, мне думается, даже её отец ничего не будет иметь против их брака.

— Что вы говорите, княгиня? — воскликнула императрица. — Про какого возлюбленного вы толкуете мне? Я не понимаю!

— Боже мой, — возразила княгиня, — я думала, что вы, ваше величество, осведомлены обо всём этом. Я рассказываю вам о голштинском камергере великого князя Ревентлове, который влюблён в дочь Евреинова и которому я оказала помощь.

— Как, — воскликнула государыня, — Ревентлов здесь, и Иван Иванович знает об этом?

Она бросила сострадательный взор на Шувалова, который стоял и всею силою своей воли сдерживал бурю, кипевшую у него в груди.

— Прошу вас, ваше величество, — быстро заговорила княгиня Гагарина, — винить во всём только одну меня. Я одна затеяла всю эту историю из дружбы и симпатии к Ревентлову. Я решила помочь этому молодому камергеру его высочества и юной девушке, которая произвела на меня в высшей степени приятное впечатление во время представления «Хорева», и я же просила Ивана Ивановича ради меня похитить девушку. Он во всём этом принимал участие только ради меня и ради меня предоставил в распоряжение влюблённых этот дом своего двоюродного брата, и он же думал отправить Анну Евреинову на своём судне в германскую гавань, но я решила отвезти её сперва в свой дом. Ещё сейчас стоят внизу сани. Я хотела сперва обвенчать их, а затем на судне Ивана Ивановича они должны были бы покинуть Россию. Таким образом, на первое время их следы были бы потеряны, а потом, может быть, удалось бы получить согласие её упрямого отца. Таков был, ваше величество, мой план, и если я захотела сыграть роль благодетельного провидения, то, мне кажется, я не совершила уж очень ужасного преступления и менее всего виновна в нарушении верности вашему величеству.

— Так ли всё было, Иван Иванович? — спросила государыня не совсем твёрдым голосом, в котором слышались одновременно и сострадание, и недоверие.

— Судя по тому, как вы, ваше величество, обошлись со мною в присутствии посторонних и даже в присутствии гвардии, — мрачно ответил Шувалов, — я не думаю, чтобы моё слово могло пользоваться доверием или каким-либо весом в ваших глазах. Поэтому я предоставляю вам судить по фактам. Я же осмелюсь просить вас, ваше величество, разрешить мне сложить свои обязанности и удалиться от двора, при котором, — прибавил он с горечью, — в будущем самый молодой паж может взирать на меня только с состраданием, так как сама императрица обращается со своим обер-камергером, как с преступником, и допрашивает его.

— Если я поступила с тобою несправедливо, Иван Иванович, — сказала императрица, — то я же и заглажу свою вину. Но всё-таки я не понимаю, как случилось, что Ревентлов находится здесь, в то время как он ещё не так давно просил моего заступничества и помощи, однако задолго до того, как её отец бросился к моим ногам с тою же просьбою в соборе.

— Этот молодой человек, — ответила княгиня, — потерял веру в меня и всё испортил бы, если бы вы, ваше величество, лично не явились сюда.

Императрица снова недоверчиво покачала головой.

— А зачем же вы вели всё это дело с такой таинственностью? — спросила она, снова обращаясь к княгине. — Если бы вы прямо замолвили слово за молодых влюблённых и прямо рассказали мне обо всём, то никаких похищений не потребовалось бы, так как моего вмешательства было бы совершенно достаточно для того, чтобы получить согласие отца.

Княгиня снова приблизилась к императрице и сказала несколько пониженным тоном:

— Я думала, что вам, ваше величество, может не понравиться ходатайствовать за Ревентлова, а также что, может быть, вы нашли бы это неудобным для себя и по другой причине. Михаил Евреинов решил отправить свою дочь в монастырь, и, само собою разумеется, православный народ принял бы ваше вмешательство в это семейное дело, и ещё в пользу иностранца, не совсем благосклонно. Уже и так в народе ходят неблагоприятные слухи относительно того, что великий князь окружает себя разными иностранцами; уже и так не особенно верят в православие великой княгини, и я думала, что это неблагоприятное впечатление увеличится ещё более, если сама государыня отнимет дочь состоятельного жителя, которую он хотел посвятить в монахини, и отдаст её лютеранину. Вследствие этого моя преданность вам, ваше величество, не позволила мне вмешать в дело этих двух молодых людей ваше имя. Я решила самостоятельно устроить счастье этой парочки при помощи Ивана Ивановича Шувалова и только впоследствии обратиться к вам с просьбою быть посредницей между ними и отцом; такое ваше вмешательство не имело бы опасного характера, который могло принять это дело, если бы вы сразу взялись за него.

Императрица молча смотрела в землю, а затем подала руку княгине, которую та горячо поцеловала, мимоходом бросив торжествующий взгляд на Шувалова, и произнесла:

— Вы действовали очень умно и были действительно доброй феей для влюблённых.

— Ваше величество, не судите меня слишком строго! — сказала княгиня. — Хотя вы по уму и по духу равняетесь мужчине, тем не менее вы знаете женскую слабость приносить всё в жертву любимому человеку.

Елизавета Петровна сделала шаг по направлению к обер-камергеру, который стоял в некотором отдалении, и сказала почти со смущением в голосе:

— Если государыня поступает несправедливо, Иван Иванович, то она же может и поправить всё.

— Есть оскорбления, ваше величество, которые никогда не забываются и не прощаются, — ответил Шувалов.

При этих словах княгиня вздрогнула и, подойдя к императрице, сказала:

— Позвольте мне, ваше величество, прежде всего напомнить вам о моих влюблённых, которые ещё нуждаются в вашей защите. Мне кажется, раз вы нашли в этом доме дочь Евреинова в обществе Ревентлова, то теперь уже не может быть и речи о её поступлении в монастырь, да и отец обрадуется, увидев снова дочь живой и здоровой. А ваше вмешательство в пользу этого брака вызовет всеобщий восторг в народе.

— Вы правы, — ответила императрица, — позовите сюда обоих и пусть найдут также Евреинова; я хочу сейчас же покончить с этим вопросом. Но где же мой адъютант Бекетов? — спросила она, оглядываясь вокруг.

Княгиня вышла, чтобы привести к императрице Ревентлова и Анну, а также чтобы отправить гонца за Евреиновым.

— Где Бекетов? — снова спросила императрица с нетерпением.

Иван Шувалов, по-видимому, не слыхал её вопроса, так как, не сводя глаз, смотрел на дверь, в которой должны были сейчас показаться Ревентлов и Анна.

К императрице подошёл Александр Шувалов и сказал с оттенком насмешки в голосе:

— Мне кажется, что господин Бекетов занят беседою, которая, по-видимому, столь сильно интересует его, что он совершенно забыл о своих обязанностях. Моя обязанность, как начальника Тайной канцелярии, состоит в том, чтобы знать все секреты придворных, и потому, если вам, ваше величество, угодно, я могу разоблачить сердечную тайну адъютанта Бекетова, которую он, по-видимому, считает вправе скрывать от вас.

— Сердечная тайна? — переспросила императрица. — Что это значит? Я не понимаю ваших слов и, откровенно говоря, нисколько не склонна отгадывать загадки.

— Разрешение загадки само предстанет перед вашими очами, если только вы, ваше величество, пожелаете последовать за мной, — проговорил Александр Шувалов.

— Пойдёмте скорее, — проговорила императрица, — но запомните, Александр Иванович, что я не расположена сегодня к шуткам.

Шувалов повёл Елизавету Петровну через вестибюль к комнате Клары, быстро и бесшумно открыл своим ключом дверь в комнату и, отодвинувшись в сторону, дал императрице возможность заглянуть внутрь. Как раз под лампой сидели на узком канапе Бекетов и Клара. Он обнимал её за шейку, а она, прижавшись к нему, слушала его нашёптывания, играя золотым шнурком аксельбантов.

Как ни мила была эта картина, на императрицу она произвела потрясающее впечатление; глаза у неё расширились, смертельная бледность покрыла лицо; один момент — и она готова была броситься на влюблённую парочку, которая ещё продолжала мило щебетать, не замечая, что дверь открылась.

Вдруг Клара, случайно взглянув на дверь, увидела стоявшую императрицу, она вскрикнула и, освободившись из объятий Бекетова, потупилась в смущении, не испытывая, однако, испуга, так как не считала, что её любовные похождения могут вызвать гнев императрицы, а сердясь только на себя, что теперь открыта её тайна и ей не придётся устроить себе маленькое развлечение, которое могло нарушить однообразие её жизни.

Бекетов, пробуждённый от грёз восклицанием Клары и увидевший императрицу, в ужасе вскочил и, стоя навытяжку, глядел с замиранием сердца на Елизавету Петровну, которая в этот момент напоминала богиню мести.

— Ваше величество, вы видите теперь, — сказал Александр Шувалов, — что всезнание вашей полиции простирается даже до сердечных тайн вашего юного адъютанта, которые иногда заставляют его забывать о своих прямых обязанностях.

На искажённом гневом лице государыни появилась холодная и жёсткая улыбка, и она, задыхаясь, проговорила:

— Полковник Бекетов, вы не исполняете подобающим образом своих обязанностей адъютанта. Мне приходится ходить и искать вас, и застать вас в таком обществе, — и императрица бросила презрительный взгляд на Клару.

— Адъютант? — воскликнула Клара.

Смертельно побледнев, она взглянула на императрицу и опустилась перед нею на колени.

Бекетов по-прежнему стоял неподвижно перед императрицей, и только в его глазах читалась немая просьба о прощении.

— Такое неслыханное пренебрежение своими обязанностями является дурным примером, — продолжала императрица, — а бесстыдное поведение в доме, который я осчастливила своим посещением, равняется почти оскорблением особы государыни.

— Ваше величество, — проговорил Бекетов, — умоляю вас, выслушайте меня!

— Военный суд, а не я выслушает вас, — ответила императрица, повёртываясь к нему спиной, после чего, знаком подозвав офицера кирасир, приказала: — Отберите у полковника шпагу! Он под арестом, и за него вы отвечаете мне головой. Ту тоже арестуйте, — кивнула она на Клару.

Офицер молча подошёл к Бекетову. Тот почти машинально отдал свою шпагу, императрица же, не проронив больше ни слова, повернулась и пошла обратно в гостиную.

Глава одиннадцатая

Даже видавшие виды часовые онемели от страха. И действительно, государыня в ту минуту могла внушить трепет каждому, кто встретился бы с нею; бледная, с искажённым гневом лицом, она улыбалась такой высокомерной и презрительной улыбкой, от которой мороз пробегал по коже. Старик Полозков и тот весь съёжился, увидев её. Когда она проходила мимо него, он ухватился за подол её платья и, повалившись в ноги, дрожащим голосом простонал:

— Сжалься, матушка, сжалься и пощади!

Императрица остановилась и, посмотрев с недовольным видом на старого солдата, сурово спросила:

— Что тебе нужно? Разве я мало выказала жалости и сострадания к тебе? О чём ты ещё хочешь просить?

— Мне самому ничего не нужно, — воскликнул солдат, — не за себя прошу я. Сегодняшний день воскресил в моей памяти давние дни, и, мне показалось, я опять вижу то, что когда-то заставило всю кровь мою остановиться в жилах. Ваши глаза сверкают теперь так же, как когда-то сверкал взор великого царя; так же грозно сжимал он губы, когда держал перед супругой мёртвую голову Монса. Как ужасно было видеть эту окровавленную голову, которая ещё несколько мгновений назад была живой и прекрасной. Как жестоко прекратить биение молодого сердца! Пощади, великая государыня, пощади! Пощади ради твоей августейшей матери, которая тогда не могла просить о пощаде.

Елизавета Петровна в смущении посмотрела на старого солдата, и черты её лица как бы обмякли. В раздумье она остановилась и прошептала:

— Во имя моей матери! Ты вызвал дух моей матери, корону которой я ношу, — продолжала она как бы про себя. — Вековечное право императрицы — приносить счастье и милость. Но тогда она не смогла принести помилование тому, кто погиб из любви к ней, так пусть же теперь её памятью исполнится то, в чём ей было отказано при жизни. Быть может, в благодарность за это она радостно и счастливо посмотрит на меня. Будь спокоен, — сказала она, обращаясь к Полозкову, — молись за государя Петра Алексеевича и мою мать; рука дочери прострёт милость на виновных ради того, чтобы искупить кровь, пролитую, может быть, невинно.

— Спасибо, спасибо, великая государыня, — воскликнул старый служака, — Господь помог моим просьбам проникнуть в ваше сердце, да будет благословенна кровь великого царя во веки веков!

Елизавета Петровна милостиво кивнула ему и уже с совершенно иным выражением лица вышла в приёмную, куда тем временем княгиня Гагарина привела фон Ревентлова и Анну. Молодые люди поспешили навстречу императрице и опустились к её ногам.

Иван Иванович Шувалов стоял молча, мрачно отвернувшись.

Княгиня Гагарина с напряжённым вниманием следила за императрицей, готовая каждую минуту направить к развязке нити хитросплетения, бывшего у неё в руках.

— Барон, — с мягким упрёком сказала Елизавета Петровна Ревентлову, — вы просили моей защиты и вместе с тем так мало доверяли моему слову и моей власти, что сами решили явиться сюда, не обдумав, что это могло бы расстроить мои намерения?

— Барон Ревентлов вообще не доверяет своим друзьям, — поспешно вмешалась княгиня. — Впрочем, он и не знал, что я сделала для него, хотя и обещала помочь ему.

— Ах, простите, ваше величество, простите! — воскликнул Ревентлов. — Моё сердце отказывалось молча страдать.

— Ну, — сказала Елизавета Петровна, — счастливая звезда покровительствует всему этому делу. Однако что это такое? — спросила она с удивлённой улыбкой. — С каких пор камергеры великого князя носят еврейские кафтаны? Мой племянник был бы удивлён, увидев вас в таком наряде.

— Он явился сюда в качестве приказчика купца-еврея Завулона Хитрого, — заметила княгиня, — чтобы устроить побег своей возлюбленной.

— А ты, дитя моё, — спросила императрица, обращаясь к Анне, стоявшей перед нею на коленях, вся дрожа, с опущенным взором, — неужели ты действительно так сильно любишь этого чужестранца, что ради него готова покинуть и своего отца и своё отечество?

Анна, взглянув на императрицу своими большими, блестящими от слёз глазами, ответила:

— Да, ваше величество, я не могу Поступить иначе; так, видно, предопределено мне. Я лучше согласна умереть вместе с ним, чем жить без него. Я решила бежать с ним, когда отец хотел принудить меня отказаться от него, и мы бежали бы в ту ночь, после празднества во дворце вашего величества... если бы меня не привезли сюда, — прибавила она нерешительно, испуганно поглядывая на Ивана Шувалова.

— Это правда? — спросила императрица. — Кто привёз тебя сюда?

— Барон Брокдорф, — ответила Анна. — Я считала его другом барона Ревентлова и доверчиво села с ним в сани, зная, что барон Ревентлов был занят по службе в этот вечер.

Елизавета Петровна потупилась в едва заметном замешательстве.

— Барон Брокдорф действовал по моему поручению, ваше величество, — сказала княгиня Гагарина. — Я просила его об этой услуге, и он... не мог отказать мне, — прибавила она игривым тоном.

— Понимаю! — улыбаясь, сказала императрица. — А я-то заподозрила его! — прошептала она и бросила нежный, любящий взгляд на Ивана Ивановича Шувалова, который угрюмо потупился и, казалось, не принимал никакого участия в том, что происходило вокруг него. — Теперь я хочу положить конец всей этой путанице, — прибавила она. — Что, Евреинов здесь?

Александр Шувалов поспешно вышел и почти тотчас же ввёл в приёмную Евреинова.

— Отец! — воскликнула Анна. — Я здесь! Прости меня!

Лицо Евреинова озарилось счастьем, но лишь на миг, он мрачно отвернулся от неё, бросился перед императрицей на колени и поцеловал край её одежды.

— Твоя дочь провинилась перед тобою, Михаил Петрович, — сказала Елизавета Петровна, милостиво кивнув ему. — Мне всё рассказали; она переступила заповедь повиновения родителям.

— Она виновна, очень виновна, ваше величество! — сказал Евреинов. — Много горя причинила она мне своим поступком!.. Чтобы оградить от мирских соблазнов, я хотел отдать её в монастырь, и, если бы она последовала моей воле, над нею было бы благословение небес, между тем как теперь...

Он переводил мрачный взор с Шувалова на Ревентлова, тщетно стараясь уяснить себе эту сцену.

— Да, у тебя есть основания гневаться, — сказала императрица, — твоя дочь неправа пред тобою так же, как и барон Ревентлов, камергер моего племянника. Если бы я знала о твоих намерениях отправить Анну в монастырь, я помогла бы тебе в этом. Но что же теперь делать? — продолжала она. — Я застала фон Ревентлова в комнате твоей дочери, и теперь она уже не может быть под покровом Царицы Небесной. Остаётся один только путь, чтобы спасти её имя и честь. Не захочешь же ты, чтобы я употребила меры строгости против твоей родной дочери?

Яркий румянец вспыхнул на лице Анны, и она вызывающе посмотрела на императрицу.

Княгиня Гагарина, стоявшая позади Елизаветы Петровны, прижала палец к губам. Анна потупилась, но яркая краска, заливавшая её лицо, не сходила.

Мрачно и скорбно посмотрел Евреинов на свою дочь и грустно покачал головой.

А государыня между тем продолжала:

— Итак, я, императрица, прошу у тебя руки твоей дочери для камергера моего племянника.

— Великая государыня! — произнёс Евреинов с угрюмой решимостью. — Человек, причинивший мне столько горя, похитивший сердце моей дочери, — чужестранец.

— Я сватаю его, — сказала императрица с величием.

Евреинов скрестил руки на груди и низко склонил голову, но затем возразил:

— Он не только чужестранец, он еретик. Ваше величество, я уверен, что вы не пожелаете принудить меня, вашего верноподданного и преданного слугу православной Церкви, вручить судьбу моего ребёнка не правоверному, не находящемуся под покровом святой православной Церкви. Пусть лучше моя дочь будет опозорена здесь, на земле, нежели погубит свою душу в вечной жизни.

Елизавета Петровна молчала, потупившись под упорным взглядом Евреинова, а затем, после некоторого размышления, сказала:

— Мой племянник, великий князь, отрёкся от своей еретической веры и принят в лоно православной Церкви; я уверена, что его подданный готов сделать то же и охотно примет веру, которую исповедует его возлюбленная.

Ревентлов испуганно взглянул на императрицу; в его душе происходила отчаянная борьба. Анна замерла, глядя на него с трепетом, вопросительно.

Долго, глубоким взглядом, словно читая в её душе, смотрел Ревентлов в лучистые глаза Анны; лицо её светилось неземным сиянием чистоты, и, решившись, он произнёс наконец:

— Да, Тот, Кто принёс в мир любовь, не может желать, чтобы любящие разлучились из-за внешнего различия в обрядах. Я хочу исповедовать одну веру с тобою, моя возлюбленная, и в одной молитве с тобою воссылать Богу благодарность наших сердец.

Императрица вздохнула с облегчением и сказала:

— Ну, Михаил Петрович, тебе нечего более возражать. Если барон Ревентлов присоединяется к единой святой православной Церкви и готов вступить в брак с твоей дочерью по её уставу, то ты не можешь отказать императрице, просящей у тебя её руки.

Евреинов, покачав головой, нерешительно сказал:

— Не знаю, угодно ли святой Церкви такое присоединение, которое совершается на основании мирских соображений.

— Ах, отец, как можно так говорить! — воскликнула Анна. — Разве это только мирское, если наши души хотят соединиться навеки, чтобы исповедовать одну и ту же веру? Наш всемилостивейший великий князь, — продолжала она, вся оживляясь, — также присоединился к православной Церкви, чтобы унаследовать Российское государство, которое, как бы велико и славно оно ни было, всё же есть нечто внешнее и мирское. Душа же человеческая, как бы ничтожна она ни была, есть нечто божественное, вечное.

— Она права, — сказала императрица, — а ты не прав, Михаил Петрович. Ревентлов сегодня же примет православие, я сама дам разрешение обойтись без продолжительной подготовки, и в моём присутствии, перед всем моим двором, благословение Церкви соединит их обоих. Анна получит дворянское звание, а твоему дому, Михаил Петрович, и твоим потомкам я дарую на все времена свободу от всех тягот и податей.

В этот же момент княгиня Гагарина сказала:

— Я не сомневаюсь, что Иван Иванович Шувалов, так охотно помогавший мне покровительствовать союзу этих детей, присоединится ко мне, чтобы достойным образом обеспечить их будущность. С разрешения государыни, я приму на себя так же часть приданого для молодых и надеюсь, что...

Обер-камергер прервал её и заявил высокомерно, с издёвкой:

— Ничего нельзя делать только наполовину. В моих санях, что стоят у подъезда, находится сундук, содержимое которого может положить начало их беспечному существованию. Пусть этот сундук принадлежит им; кстати, ведь он и был предназначен, — прибавил он с лёгкой дрожью в голосе, — для обеспечения будущности Анны Михайловны.

Густая краска залила лицо голштинского дворянина, и он бросил грозный взгляд на обер-камергера; Евреинов также сделал отрицательное движение рукою и сказал резко, с оттенком горечи:

— Его высокопревосходительство Иван Иванович Шувалов привык раздавать щедрою рукою; но я прошу вас, ваше величество, разрешить мне с всепокорнейшей благодарностью отказаться от этого дара. Я трудился всю свою жизнь и достаточно богат сам, чтобы дать своей единственной дочери такое приданое, которое дало бы ей возможность с достоинством занять место супруги камергера его императорского высочества. Его высокопревосходительство, — продолжал он почти резко и насмешливо, — сделал для моей дочери уже то благо, что привёл её к этому пресловутому счастью, так пусть же он не лишает себя своих сокровищ и разрешит мне самому позаботиться об обеспечении своей дочери.

— То, что содержится в сундуке, — сказал Шувалов с неизменным высокомерием, — было предназначено для вашей дочери, и я не привык брать обратно то, что дал. Если она отвергает мой дар, то пусть пожертвует на монастырь, покровительства которого я её лишил, приведя её, — прибавил он иронически, — в объятия её возлюбленного.

Анна встала; всегда застенчивая, боязливая, казалось, она теперь забыла о присутствии императрицы: твёрдо, решительно подошла к Ивану Шувалову и, глядя в его мрачное лицо ясным, чистым взором, сказала:

— Не говорите так гневно и сурово, ваше высокопревосходительство! Вы оказали мне, ничтожной девушке, слишком много дружеского участия, я никогда не забуду, что вы всегда пеклись о моём счастье, и всегда буду с благодарностью вспоминать вас. Но не переполняйте чаши благодарности, дабы она не превратилась в тяжёлую ношу! Скажите мне на прощанье дружественное слово, и оно будет иметь для меня большую цену, чем всё ваше золото.

Иван Шувалов был глубоко потрясён. Сухое, враждебное высокомерие и надменность исчезли, он подал девушке руку и сказал:

— Будь счастлива, Господь да благословит тебя!

Во время этого краткого разговора Елизавета Петровна зорким взглядом следила за обоими, и лёгкая тень негодования и подозрения пробежала по её лицу.

— Так идите, — сказала она, знаком приглашая встать Ревентлова и Евреинова, — и в своей благодарности помните, что если бы благоприятные обстоятельства не привели сюда меня, то, быть может, вся эта путаница не так скоро и удачно пришла бы к развязке. Через час я жду вас в Зимнем дворце, ваше венчание состоится в дворцовой церкви. — На одно мгновение её взгляд, как бы в мрачном раздумье, остановился на Шувалове, а затем, как бы отвечая на внезапно возникшую мысль, она сказала: — Всё же это дело возбудило в городе много пересудов, и возможно, что к нему причастен тот или другой из моих подданных. Я не хочу этого как ради себя, так и ради моего племянника; лучше всего поскорее забыть обо всём происшедшем. Я вспоминаю, что великий князь хотел послать в Голштинию уполномоченного, и он изберёт для этой миссии вас, господин Ревентлов, — сказала она с непоколебимой уверенностью. — Сегодня же вечером вы отправитесь в путь со своей супругой, которая, — прибавила она, милостиво обращаясь к Анне, — будучи верной дочерью России, будет напоминать вам в наследных владениях великого князя, что русская императрица — её милостивая покровительница и что вашему герцогу предназначено быть императором России.

Ревентлов с восторгом поцеловал руку императрицы и воскликнул:

— Где бы я ни был, я всегда останусь благодарным подданным моей всемилостивейшей государыни, и отечество Анны будет также и моим отечеством.

Повеление императрицы вначале испугало Евреинова: но, когда он взглянул на Шувалова и увидел его скорбный, отрешённый взгляд, обращённый на Анну, он сказал:

— Да, да, наша матушка царица права: всё скорее сгладится и забудется, если моя дочь уедет на время. Участь родителей уж такова, что на старости лет им приходится жить одинокими, — сказал он растроганно, заключая Анну в свои объятия.

— Ты приедешь навестить нас, отец, или мы снова возвратимся сюда, — сказала Анна, прижимаясь головой к его груди.

— Ваше величество, я прошу всемилостивейше обдумать, — сказал Иван Шувалов, быстро подходя к императрице, — удобно ли великому князю посылать в Голштинию доверенного правителя теперь, когда граф Линар явился сюда для переговоров относительно уступки герцогства и великий князь изъявил согласие вступить в переговоры. В Дании могут обидеться на это.

Глаза Елизаветы Петровны гневно блеснули, и она резко ответила:

— Великий князь пошлёт в Голштинию барона Ревентлова, и барон сегодня же отправится в путь. Это моё желание, и если графу Линару это не нравится, то он может возвратиться к себе в Копенгаген.

Шувалов поклонился, удивлённый и оскорблённый резким ответом императрицы.

— При дворе будет у нас одной смешной фигурой меньше, — шутливым тоном заметила княгиня Гагарина, которая, казалось, опасалась продолжения этого разговора.

— А великий князь будет, пожалуй, даже очень счастлив, что избегнул соблазна променять на датские деньги страну своих излюбленных устриц, — заметила Елизавета Петровна.

Она весело взглянула на обер-камергера, но тот стоял мрачнее тучи, нежность и жалость согрели её сердце, она подошла к нему и заговорила тоном, в котором слышалось извинение, просьба всё забыть:

— Вашу руку Иван Иванович! Проводите меня во дворец.

Обер-камергер бросил последний взгляд на Анну, стоявшую в объятиях отца, из его груди вырвался лёгкий вздох, но затем он гордо подал императрице руку и с высоко поднятой головой вышел на крыльцо, не замечая стражу, отдававшую честь.

Подали сани императрицы.

— Садитесь ко мне, Иван Иванович, — сказала Елизавета. — Полковника Бекетова и девушку, арестованную вместе с ним, доставить ко мне во дворец, — отдала она приказ стоявшему вблизи офицеру, — там я сделаю дальнейшие распоряжения.

Она милостиво поклонилась, и сани понеслись по улицам, освещённым факелами.

Глава двенадцатая

По городу расползлись самые невероятные слухи. Говорили, что Фонтанная была обложена войсками, что сама императрица, под охраной кирасир, приезжала туда, что Бекетов арестован, что Алексей Разумовский отправлен в Шлиссельбургскую крепость под усиленным конвоем, что императрица возвратилась во дворец вместе с Иваном Шуваловым, чрезвычайно милостивая и он провожал её до её покоев. Из всех этих слухов, долетавших урывками, нагромождались самые необыкновенные выводы, а так как отряды гвардейцев продолжали расхаживать по улицам, то ожидалась одна из катастроф, случавшихся в предыдущие царствования.

Однако несмотря на столь необычное движение на улицах, во дворце парадный приём и ужин, назначенный на этот вечер, не были отменены, и к назначенному часу обширные залы наполнились блестящим придворным обществом, неспокойно сновавшим взад и вперёд, боясь сказать лишнее слово и подозревая каждого замешанным в эти таинственные события. Явились иностранные дипломаты, но и на их лицах отражалась беспокойная напряжённость. Не видно было только государственного канцлера Бестужева. Впрочем, отличительной чертой его политической тактики было исчезать с горизонта, как только чуялась гроза в придворной атмосфере, и показываться лишь тогда только, когда электричество, насыщавшее воздух, тем или иным образом разрядилось.

Наконец, появилась и великокняжеская чета. Екатерина Алексеевна была приветлива, скромна и беспечна, как всегда, а Пётр Фёдорович, беспокойно возбуждённый, бросал пытливые взгляды по всем направлениям и как бы искал разъяснения загадочных событий, отрывочные слухи о которых дошли и до него. Весь двор приветствовал их высочеств почтительно, но никто не решался приблизиться к ним, так как их положение на сегодняшний день было не ясно и не гарантировано от гнева императрицы.

Штат, сопровождавший великого князя и его супругу, казалось, был не в своей тарелке, а это ещё более давало повод подозревать, что в таинственном, грозном событии замешан и великий князь. Салтыков был угрюм и задумчив, Чоглоков казался злым и вместе с тем испуганным, супруга время от времени бросала на него грозные взгляды, одновременно отыскивая глазами Репнина, от которого ждала разъяснений загадочных событий дня. Однако Репнин продолжал оставаться в самой отдалённой части зала и делал вид, что не замечает её мимики. Ядвига Бирон стояла впереди придворных дам с горькой усмешкой на устах. Даже Лев Нарышкин, всегда готовый учинить какое-нибудь сумасбродство, притих и был задумчив; он боялся за своего друга Салтыкова, к тому же движение войск на улицах было всегда грозным предзнаменованием в придворной жизни и могло наполнить страхом даже самые беспечные и жизнерадостные сердца.

Но наиболее удручённым в свите великого князя казался барон Брокдорф, у него был вид человека, каждую минуту ожидающего смертного приговора: великий князь не принял заявления о болезни и явился сам, чтобы принудить коменданта картонной крепости к завершению фортификационных работ. Несмотря на все уверения камердинера, что барон болен и от слабости еле держится на ногах, Пётр Фёдорович, никогда не терпевший возражений, приказал барону сопровождать себя ко двору.

Одни только иностранные дипломаты подходили к великокняжеской чете и обменивались с нею приветствиями.

— Что случилось? — не меняя спокойного выражения лица, шёпотом спросила Екатерина Алексеевна подошедшего к ней Уильямса. — Я не выходила из своих комнат, но воздух прямо-таки заряжен слухами. Вы всеведущ — скажите мне, что происходит?

— Моя способность всевидения не безгранична, — возразил Уильямс, сохраняя также на лице спокойную, безразличную улыбку. — Не так-то легко проникнуть сквозь шпалеры гвардейцев. Подождём! Думаю — не всё так плохо: императрица возвратилась в весёлом расположении духа.

— Да, поживём — увидим, — сказала Екатерина Алексеевна как бы про себя, — я уже здесь достаточно окрепла, так что даже самая сильная буря не в состоянии вывести меня из равновесия.

Послышались удары жезла, которыми обер-камергер Иван Иванович Шувалов возвещал о приближении императрицы; но эти звуки доносились не от тронного зала, куда обыкновенно выходила государыня, а из противоположного конца, от входа, ведшего к церкви Зимнего дворца. Тотчас же отворились широкие двери храма, и взорам всех открылись освещённый алтарь и стоявшее перед ним придворное духовенство в полном облачении. Вся масса придворных устремилась в храм, тщетно стараясь разъяснить себе, по какому поводу совершается богослужение, да к тому же вечером, когда был назначен приём. В придворном обществе немало говорили о таинственной связи между Елизаветой Петровной и графом Алексеем Разумовским, и теперь явилась мысль о том, не решила ли она открыто объявить о своём браке? В этот момент в головах мелькали самые причудливые предположения. Екатерина Алексеевна побледнела даже и как бы пошатнулась, но затем тотчас же овладела собой и твёрдым шагом направилась навстречу императрице бок о бок со своим супругом, лицо которого не выражало ничего иного, как только беспокойное любопытство.

Дав условный знак жезлом, Иван Шувалов не стал во главе шествия, а остановился у входа в церковь, ожидая императрицу. Тут она милостиво подала ему руку и, ласково раскланиваясь с присутствующими, проследовала в храм, где были приготовлены тронное кресло и по бокам его два меньших. За императрицей следовали Пётр и Александр Шуваловы, а затем, окружённые статс-дамами, вошли фон Ревентлов и Анна Евреинова; княгиня Гагарина шла рядом с ними.

Ревентлов сиял счастьем, Анна была смущена при виде многочисленного блестящего общества, устремившего на неё свои взоры, но всё же блаженство счастья отражалось на её миловидном, несколько бледном личике.

Позади статс-дам шли полковник Бекетов и Клара Рейфенштейн под конвоем двух гренадер. Молодой адъютант утратил свой обычный жизнерадостный вид, шёл потупившись, бледный, подавленный. Рядом с ним еле переступала испуганная Клара, молодая, красивая, в кокетливом домашнем платье; порою любопытство побеждало её страх, и она не могла удержаться, чтобы из-под опущенных ресниц не бросить взгляда на блестящее придворное общество.

Елизавета Петровна остановилась у своего тронного кресла и любезно кивнула великому князю и его супруге, прося занять места по обе стороны от неё, между тем как Иван Шувалов встал позади императрицы, положив руку на спинку её кресла. Затем государыня обратилась к присутствующим:

— Мой верноподданный, гражданин города Петербурга, Михаил Евреинов, воззвал сегодня днём к нашему царскому покровительству, прося возвратить ему дочь, похищенную таинственным образом. Будучи всегда склонна внимать нашим подданным и оказывать им наше заступничество, мы тотчас же подвергли это дело строгому и справедливому расследованию и возвратили отцу похищенную у него дочь. Виновные в этом деле заслуживают строгого наказания, — прибавила она, окидывая собрание строгим взглядом, — но, к нашей великой радости, мы можем проявить милость, каковую мы поставили себе за правило в делах нашего правления. Дочь нашего верноподданного Евреинова, Анна, просит у нас разрешения отдать свою руку камергеру великого князя, нашего племянника, барону Ревентлову. Соглашаясь на это, мы кладём конец этому делу, не расследуя далее, кто являются виновниками похищения этой девушки и какова их вина.

При последних словах Елизавета Петровна мельком взглянула на Ивана Шувалова.

— Теперь, — продолжала императрица, довольная его минутным смущением, — пусть барон Ревентлов пойдёт к святому алтарю и изложит своё исповедание православной веры.

Ревентлов с нежностью посмотрел на Анну и почувствовал, как её пальцы задрожали и сжали его руку; он быстро наклонился к ней, поцеловал её руку и шёпотом произнёс:

— Господь не может отвергнуть меня, если я стану исповедовать Его по твоим правилам веры; ведь Сам Он спас тебя от беды, чтобы вручить мне.

После этого барон решительно подошёл к алтарю и слово в слово, без запинки повторил за священником символ православной веры.

Лёгкий шёпот удивления пронёсся среди собравшихся. Ожидали ужасную катастрофу, которая могла бы потрясти основы государства, и вдруг дело, окружённое такой таинственностью, кончилось — браком камергера, довольно безразличного для двора, с петербургской мещанкой. Хотя смысл слов императрицы был и не совсем понятен, но ясно было, что дело идёт о романтической истории, которая началась с тайного увоза и, по прихоти императрицы, закончилась бракосочетанием. После напряжённого возбуждения и страха такая развязка показалась тривиальной и хотя успокоила умы, но лишила вместе с тем прелести ожидания чего-то чрезвычайного. Очень немногие поняли связь между этим ничтожным событием и интересами лиц, стоящих во главе государства.

Меньше всего понимал, от волнения, барон Брокдорф. Чувство зависти к своему соотечественнику, оказавшемуся вдруг на высоте благодаря царскому благорасположению, боролось в нём с радостью по поводу благополучного исхода этого дела, жертвой которого он чуть не стал.

Тем временем, пока над Ревентловом перед алтарём совершали обряд приобщения к православию, любопытство общества сосредоточилось на адъютанте Бекетове, который, как преступник, стоял под конвоем рядом с красивой, кокетливой, дрожавшей от испуга девушкой, которой никто не знал. Хотя все привыкли к тому, что императрица часто меняла свои мимолётные увлечения, но Бекетов представлял собой уже нечто большее... Всё это наводило на мысль, что случилось нечто необыкновенное и ожидается трагическая развязка.

При гробовом молчании императрица сделала знак гренадерам, и те повели к трону Бекетова и Клару Рейфенштейн.

— Полковник Бекетов, — начала Елизавета Петровна холодным, слегка презрительным тоном, — вы, как адъютант, совершили грубое упущение по службе; за это вы арестованы и должны были бы подвергнуться военному суду.

Подняв на императрицу взор, полный немого ужаса, Бекетов подавленно вскрикнул и с мольбою потянулся к ней.

Елизавета Петровна посмотрела на уничтоженного молодого человека с насмешкой, а затем продолжала прежним холодным, спокойным тоном:

— К вашему счастью, на российском троне — женщина, а женщина всегда готова понять влечения сердца. Ваше сердце влекло вас к этой девушке, — сказала она, указывая на Клару Рейфенштейн с усмешкой, так что та содрогнулась и побледнела, — а поскольку причиной небрежного отношения к вашим обязанностям адъютанта императрицы явилась любовь, то я прощаю вас; тем более, — прибавила она с мягкостью во взоре, — что сегодня Сам Бог повелел мне сеять вокруг себя только милость.

Бекетов бросился к её ногам и в восторге залепетал какие-то несвязные слова благодарности. Страх за жизнь убил в нём всякое другое чувство.

Пожав плечами, императрица отвернулась от него и обратилась к Кларе Рейфенштейн, рядом с ним опустившейся на колени.

— Вы признаете святую православную Церковь? — спросила она ледяным тоном.

— Да, ваше величество, — ответила девушка, вся дрожа от страха. — Я родилась в Германии, но, когда приехала сюда, я приняла православие. Его сиятельство граф Пётр...

— Хорошо, — сухо оборвала её Елизавета Петровна, — значит, всё в порядке. Идите же с полковником Бекетовым к алтарю. Вы, Анна, также подойдите к камергеру фон Ревентлову. Мой обер-камергер и граф Пётр Шувалов будут вашими шаферами, священнослужитель благословит ваш союз перед Богом.

Лицо Клары озарилось счастьем, такая неожиданная развязка привела её в восхищение: настал конец её беспросветной, унылой жизни; этот изящный, молодой, красивый офицер, которого удивительная судьба сегодня снова привела на её путь, будет принадлежать ей, чего ей и не снилось. Быстро, как бы боясь, что такое огромное счастье ускользнёт из рук, Клара схватила руку Бекетова, смотревшего неподвижно, как в остолбенении, на императрицу, и повела к алтарю, у которого уже стояли коленопреклонёнными фон Ревентлов и Анна, оба глубоко взволнованные, держа друг друга за руки. Иван Иванович Шувалов и граф Пётр Иванович, следуя повелению государыни, во время обряда венчания держали венцы.

Елизавета Петровна внимательно следила за выражением лица Ивана Шувалова во время этого священного обряда; но если в её душе и была тень сомнения или подозрения, то она должна была исчезнуть. Обер-камергер смотрел на молящуюся Анну спокойно и покровительственно, так что императрица окончательно развеселилась... И безмятежно счастливая, милостивая мать отечества после выхода из храма, подозвала к себе новобрачных.

— Благодарю вас, княгиня, — сказал Иван Шувалов, воспользовавшись моментом, когда весь двор столпился близ императрицы, чтобы не проронить ни одного её слова, — вы поступили, как настоящий друг, и помогли мне снова стать самим собой.

— Я знала — вы будете благодарны мне, — ответила княгиня Гагарина так же тихо, — что может быть прекрасней дружбы, бросающей цветы на путь к славе!

Оба они стали позади кресла императрицы.

При всеобщем напряжённом внимании Елизавета Петровна промолвила:

— Я не хочу ограничиться тем, что соединила узами брака эти любящие сердца; я хочу позаботиться также об их дальнейшей судьбе. Мой племянник, — продолжала она, обращаясь к великому князю, — сообщил мне, что желает произвести реформы в управлении своим герцогством Голштинией и намерен послать туда барона Ревентлова в качестве уполномоченного.

Великий князь посмотрел на императрицу с изумлением, так как по этому поводу не объяснялся с ней ни единым словом. Только Пехлин, его голштинский министр, мог сообщить об этом государственному канцлеру или даже самой императрице. В первый момент он не мог проронить ни слова, его лицо побагровело, от гнева и, несмотря на долголетнюю привычку к повиновению своей тётке, он готов был бы, пожалуй, сделать какой-нибудь резкий выпад, если бы в это время не выступил вперёд граф Линар. Его светло-голубые глаза выпучились более обыкновенного, и заикающимся от недоумения голосом он сказал:

— Боже мой, как же так, ваше величество! Послать уполномоченного в Голштинию теперь, когда, согласно обнадёживающим словам его императорского высочества, быть может, скоро состоится соглашение об уступке Голштинии моему высокому государю?

При этом неуместном, недипломатичном вмешательстве Екатерина Алексеевна бросила торжествующий взгляд стоявшему против неё Уильямсу, и тот ответил ей лёгким кивком и тонкой усмешкой.

Императрица на слова Линара ответила вежливо, но очень твёрдо и решительно:

— Если мой племянник, при полном моём одобрении, решил произвести реформы в своём герцогстве и с этой целью посылает в Голштинию своего уполномоченного барона Ревентлова, то, очевидно, переговоры, ради которых вы, граф, явились сюда, не могут продолжаться далее и ваше присутствие здесь, одинаково приятное как моему племяннику, так и мне, может послужить лишь к выяснению спорных вопросов, возникших между Данией и Голштинией относительно пограничных владений, и, я не сомневаюсь, вы постараетесь разрешить эти вопросы и устранить все недоразумения.

Она слегка поклонилась графу Линару, давая тем понять, что для неё этот вопрос исчерпан.

Граф Линар отступил смущённый и смотрел кругом с растерянным видом. Он не мог сообразить, что его миссия, предпринятая так удачно, вдруг неожиданно потерпела крушение.

Между тем на лице великого князя не было и тени неудовольствия. Он радостно улыбался и кивал в знак полнейшего одобрения слов своей царственной тётки. Будучи по природе безвольным, нерешительным, он почувствовал, как гора свалилась с плеч, когда императрица своим решением положила конец его душевной борьбе между чувством дворянина, дорожащего своим родовым владением, и соблазном приобрести значительную денежную сумму.

— Всё готово, — продолжала императрица, — молодые супруги могут проститься с нами и отправиться в путь. Запутанные дела Голштинии требуют скорейшего вмешательства герцогского уполномоченного.

Она милостиво протянула руку фон Ревентлову, и тот приложился к ней губами.

Пётр Фёдорович тоже подошёл к Ревентлову и, ласково похлопав его по плечу, сказал:

— Поезжайте, поезжайте сейчас! Поздравляю вас с молодой женой. Мою доверенность и инструкции вам перешлёт Пехлин. Сообщите мне в скором времени, как нашли вы там положение дел.

— И позаботьтесь, — сказала великая княгиня, также подошедшая к Ревентлову, — чтобы Элендсгейму не было причинено несправедливой обиды.

Барон Ревентлов обменялся взглядом с княгиней Гагариной, холодно простился с Иваном Ивановичем Шуваловым и вышел вместе с Анной.

— Полковник Бекетов, — позвала Елизавета Петровна тоном строгого военного приказа.

Полковник подошёл.

— Я простила вам упущение по службе, — продолжала государыня. — Благодарите Бога, смягчившего моё сердце! Но я не могу оставить при себе адъютанта, оказавшегося недостойным возложенного на него доверия. Вы переводитесь в армию в чине, соответствующем вашему званию полковника моей гвардии. Местом вашей службы я назначаю город Самару. Вы отправитесь туда немедленно, а дальнейшие распоряжения получите через местного губернатора. Сани поданы.

Сделав едва заметное движение головой, она холодно отвернулась от Бекетова. Клара, мало смущённая таким немилостивым отпуском, сияя от счастья, взяла мужа под руку и увела его. Елизавета Петровна уже решила пройтись, по обыкновению, среди своих придворных, как вдруг её взгляд остановился на Брокдорфе, который хотя и терзался завистью к участи, выпавшей на долю Ревентлова, но всё же был счастлив, что гроза миновала, не задев его, и, весело улыбаясь, стоял в первом ряду великокняжеской свиты.

— А, господин Брокдорф, — сказала государыня, гневно сдвинув брови, хотя костюм камергера, сиявшего всеми цветами радуги, вызывал у неё невольную улыбку, — вы сделали бы лучше, если бы скрылись, а не старались попасться мне на глаза. С каких это пор разрешено в моей столице похищать молодых девушек?

Брокдорф побледнел как смерть, он с ужасом смотрел то на императрицу, то на Ивана Шувалова, который мерил его надменным взглядом.

— Ваше величество, я прошу у вас милосердия, — пробормотал Брокдорф, — если бы я мог подозревать, что совершу что-нибудь неугодное вашему величеству... я делал только то, что было мне приказано его высокопревосходительством...

— Барон, я очень мало склонен ходатайствовать за вас перед её величеством, — вставил обер-камергер, грозно насупив брови, — если вы осмелитесь вмешивать меня в дела, противоречащие законам страны.

Императрицу, казалось, сильно забавлял испуг Брокдорфа, и ей захотелось ещё больше напугать его; она сдвинула брови и, стараясь принять суровый вид, сказала:

— Да, да, барон, не пытайтесь защищаться. Хотя дело закончилось благополучно, но всё же насильно увозить девушку в Петербурге — шутка плохая, и, если бы Евреинов потребовал вашего наказания...

Брокдорф с отчаянием взглянул на Ивана Шувалова. Казалось, он ждал от вельможи поддержки и помощи, но взамен этого увидел его равнодушную и насмешливую улыбку. Тогда до крайности взволнованный и рассерженный барон пришёл в ярость и с видом кошки, прижатой к стене и в отчаянии готовой броситься на своего мучителя, произнёс шипящим тоном:

— Почему же я один должен отвечать за дело, которое другим принесло только почёт и награду? Если вы, ваше величество, окажете милость выслушать меня, то я расскажу всё, как было, и вы, ваше величество, увидите, что я не заслуживаю вашего гнева.

Иван Иванович Шувалов отвернулся от злобного взгляда Брокдорфа и, обращаясь к государыне, сказал:

— А всё же, ваше величество, я прошу у вас милости для этого господина. Что бы он ни сделал, что бы ни сказал, его винить нельзя: вы, ваше величество, видите, насколько он глуп.

Брокдорф выпрямился во весь свой рост, опёрся рукой на эфес шпаги и посмотрел на графа вызывающе.

— Посмотрите, ваше величество, на его фигуру, на дикий этот парик, — продолжал Шувалов, — всем известно, что у него не хватает винтиков, но распространять нелепую клевету он, пожалуй, сумеет.

Елизавета Петровна на момент потупила свой взор, но затем улыбнулась Брокдорфу и сказала почти повелительно:

— Да, вы правы, Иван Иванович, он — чудак. Пусть всё будет погребено и прощено! На этом делу конец.

— Я знаю, что говорю, — воскликнул Брокдорф вне себя, — ваше величество, вы убедитесь сами.

Но Елизавета Петровна повернулась к нему спиной. В тот же момент Лев Нарышкин быстро подскочил к Брокдорфу, сбил его медный парик и, громко рассмеявшись, сказал:

— Молчите, молчите! Хотя за вами все права и преимущества говорить глупости, но нельзя же говорить их так громко в присутствии императрицы.

— Как вы смеете? — воскликнул Брокдорф. — Мы после поговорим с вами, вы ответите мне за это!

— Мы можем расстрелять друг друга из пушек вашей крепости, — сказал Лев Нарышкин, хлопая по плечу барона.

— Умоляю вас, ваше высочество, оказать мне помощь, — воскликнул в отчаянии Брокдорф, простирая руки к великому князю, который как раз в это время проходил мимо, следуя за государыней.

Пётр Фёдорович остановился перед несчастным Брокдорфом, но искажённое отчаянием лицо камергера было так комично, что великий князь громко расхохотался.

— Он помешался, — сказала подошедшая в это время княгиня Гагарина, — я уже не раз замечала у него припадки умопомешательства, и, по моему мнению, его не стоит слушать. Государыня права...

— Её величество ожидает нас к столу, — проговорила Екатерина Алексеевна, которая стояла в некотором отдалении и разговаривала с Уильямсом.

Она взяла под руку великого князя и повела его, а Пётр Фёдорович, продолжая смеяться, всё ещё кивал головою Брокдорфу, в то время как княгиня Гагарина, бросив уничтожающий взор на камергера, поспешила за императрицей.

— Ну, друг мой, — сказал Нарышкин барону, — теперь всё кончено, и мы выяснили всё друг про друга. Я люблю весёлые шутки. Пойдём сядем в соседней комнате, нам, я думаю, где-нибудь накроют стол, и посмотрим, сумеете ли вы развлечь нас чем-нибудь, кроме тех гримас и диких взглядов, которые мы уже видели.

— Оставьте меня! — воскликнул Брокдорф. — Оставьте, мне не до ваших дурацких шуток. Пустите меня, я должен пойти к императрице, она выслушает меня!

Несколько молодых людей окружили Брокдорфа и загородили ему дорогу, а Лев Нарышкин подошёл к нему и, уперши палец ему в грудь, проговорил серьёзным тоном, заставившим Брокдорфа сделаться внимательным:

— Выслушайте меня, барон! Вы хотите пойти к императрице, чтобы сказать ей что-то. Так выслушайте сперва маленькую историю, которую я расскажу вам. Когда-то при этом дворе был граф Кайсаров, который был несравненно умнее и отважнее, чем вы. Он как-то раз оказался впутанным в заговор, не знаю хорошо, в какой именно, но достаточно сказать, что это участие грозило ему ссылкой на каторжные работы, а может быть, и смертью. Но императрица по какой-то тоже неизвестной причине не захотела наказать его и сказала: «Кайсарова нельзя считать ответственным за свои поступки, он — дурак и сумасшедший». Граф же не захотел, чтобы его считали дураком. Он затеял какую-то историю, и слух о ней достиг государыни. Тогда его схватили и посадили в тюрьму. Там ему дали попробовать, как сладко живётся каторжникам, а затем комендант крепости от имени императрицы сказал ему, что если он признает себя дураком, то его отпустят на свободу, если же он ещё будет настаивать на том, что он вполне владеет умственными способностями, тогда ему придётся отбыть полностью срок наказания. Граф согласился на первое, его отпустили на свободу, и он снова явился ко двору. С этих пор он никогда не пытался утверждать, что он в здравом уме, но был очень занятным дураком, и даже высшие сановники не могли обижаться на его остроты. Он умер несколько лет тому назад, — продолжал Нарышкин, — и жало его насмешки могло безнаказанно уязвлять даже самое императрицу. Теперь её величество, вероятно, находит, что при дворе стало не так весело с тех пор, как умер Кайсаров. Судя по всему, она хочет дать вам вакантное место графа, если не желает наказывать вас за ваш проступок и называет вас глупцом и чудаком, — сказал Нарышкин и отступил, давая дорогу Брокдорфу. — Теперь, барон, вы можете смело выбирать.

Брокдорф стоял молча, с побелевшими губами, и даже сделал испуганное движение, когда Нарышкин жестом указал ему дорогу в тронный зал. Потом он свесил свою тяжёлую голову на грудь и погрузился в глубокое раздумье.

— Ну, барон, — сказал Нарышкин, — я вижу, вы, кажется, хотите послушаться моего совета. Итак, господа, — обратился он к остальным присутствующим, — возьмём его с собою и посмотрим, есть ли в нём частица дурацкого ума Кайсарова.

Молодые люди повели Брокдорфа с собою в одну из боковых галерей, где был накрыт стол, за который тотчас все сели, и начали обильно подливать Брокдорфу в бокал шампанского, стараясь развеселить его шутками и остротами; он отзывался на них сперва неохотно, но затем, когда вино стало шуметь у него в голове, стал отвечать всё смелее и смелее, и хотя его шутки не всегда были остроумны, зато в них было достаточно терпкости и смелости. Спустя некоторое время Брокдорф сидел совершенно опьяневший среди весёлой компании. Его металлический парик съехал на сторону, и один уже вид его комичного лица вызывал бурю смеха среди молодёжи; последняя беспрестанно поднимала бокалы за здоровье императрицы, давшей им нового придворного шута, который смог всех развеселить.

В то время как ужин императрицы весело приближался к концу, двое элегантных, удобных саней-кибиток, эскортируемых казаками, направлялись к двум противоположным заставам Петербурга. В одной из этих кибиток сидели полковник Бекетов и Клара Рейфенштейн. Молодой человек, закутавшись в шубу, по временам пугливо вздрагивал. Клара казалась немного разочарованной, что Бекетов смотрел чаще в окно кибитки, чем на неё, тем более что на дворе стояла ночь и, кроме покрытых снегом улиц, нельзя было ничего разглядеть. Наконец она проговорила:

— Я должна вам заметить, что вы были гораздо любезнее во время нашей первой встречи на Неве, несмотря на то, что в то время вы были маленьким кадетом. Теперь же вы — полковник гвардии, что равняется армейскому генералу, и, кроме того, мы сидим в удобных, красивых санях, а самое главное, мы уже — муж и жена. Тем не менее вы совсем не глядите на меня, больше интересуетесь снегом. Неужели необходимо находиться вдали от вас, чтобы вы захотели видеть меня? Может быть, лучше будет повернуть назад и просить императрицу, чтобы она снова разъединила нас?..

— К императрице? — в испуге вскрикнул Бекетов. — Нет! Только не к ней! — Он обернулся и увидел прекрасное лицо Клары. — Да, да, — проговорил он задумчиво. — А ведь и правда... Всё устроилось самым удивительным образом, и если бы всё это было тогда, то я считал бы это огромным для себя счастьем...

— Считал бы счастьем? — воскликнула Клара, гневно сверкнув глазами.

— Нет, это и теперь счастье, огромное счастье! — проговорил Бекетов, беря её руку. — Не станем смотреть назад, будем лучше смотреть вперёд! — Он нагнулся к жене и поцеловал.

В других санях, которые направлялись в Германию, сидели Ревентлов и Анна. Барон не выглядывал, подобно Бекетову, из окна. Его глаза с упоением смотрели на прелестное личико Анны, которая нежно положила ему на грудь свою головку; он пылко целовал её тяжёлые косы и тихо нашёптывал ей слова любви.

ЭПИЛОГ

Прошли месяцы, и после краткого, но необычайно жаркого лета, во время которого двор с государыней совершил путешествие в Москву, снова над Петербургом пронёсся северо-восточный ветер, предвещающий наступление зимы с её морозами, снегом, маскарадами, балами и праздниками. Двор переехал в Царское Село и вёл довольно однообразный образ жизни, так как императрица всё чаще и чаще занималась теперь благочестивыми размышлениями и почти ежедневно приглашала к себе отца Филарета, в сильных и умных речах которого она находила большое утешение, не забывая в то же время угощать монаха самыми изысканными обедами и завтраками. Отец Филарет воздавал должное дарам гостеприимства императрицы, и Анна Семёновна, а также и другая камер-фрау с удивлением следили, как красноречивый монах, продолжая наставлять государыню в вере, поглощал с аппетитом блюда, которые ему подавали в одну из удалённых комнат. Время от времени отец Филарет отправлялся в Шлиссельбург и навещал там заключённого Иоанна Антоновича, после чего возвращался во дворец и во всём отчитывался императрице.

Эти отчёты почти не отличались друг от друга; Иоанн Антонович пребывал в полном покое; он радостно сообщал отцу Филарету, что к нему спускается архангел Гавриил и что он, благодаря этому архангелу, может беседовать с Надеждой, которая даже иногда будто бы посещает его келью. Это спокойное состояние нарушалось только в тех случаях, если кто-нибудь неожиданно мешал несчастному узнику в его беседах с архангелом или когда его старались уверить, что всё это — плод его воображения.

Императрица всегда молча выслушивала сообщения отца Филарета и тихо плакала, молясь на коленях перед образом святого Александра Невского.

К великой княгине государыня всё это время относилась с особенной любезностью. Она ежедневно посылала к ней доктора Бургава и требовала от Чоглоковой самых подробных сведений о том, как проводит время Екатерина Алексеевна. Эта материнская заботливость часто была истинным гнетом для последней, так как государыня не только предписывала ей соблюдать строгую диету, но даже запрещала верховую езду, которую та страстно любила.

Иван Иванович Шувалов находился теперь на вершине фавора; он обладал при дворе неограниченной властью, всем и каждому давал чувствовать её и только к политике относился безразлично. Он даже не взглянул на заключённый против его воли и желания договор с Англией, не беседовал о политических делах ни с кем из иностранных дипломатов и по отношению к канцлеру Бестужеву держался холодно-вежливо, не ставя ему, однако, никаких препятствий.

Со своей стороны, граф Бестужев тоже как бы устранился от дел. Он редко появлялся при дворе, а все его друзья, точно по уговору, каждый раз, когда разговор заходил о политике, в один голос утверждали, что Россия после заключения союза с Англией занимает завидное место в Европе и может спокойно смотреть в лицо будущему.

Уильямс время от времени виделся с графом Бестужевым, чтобы напомнить ему об исполнении принятого им решения стянуть войска к границе. Старый канцлер обещал английскому дипломату сделать всё, от него зависящее, и заявлял, кроме того, что в этом отношении уже очень многое сделано; тем не менее он ничего не говорил об этом ни Ивану Ивановичу Шувалову, ни его брату Петру, так как отлично знал, что вспомогательный корпус, который должен был двинуться в поход, согласно договору, далеко не приведён в бежевое состояние и что ни Иван, ни Пётр Шуваловы ничего не сделают в этом направлении. Бестужев на основании этого прибегал к давно испытанному среде гну бесконечного откладывания и пустых обещаний.

Однако, к его великому удивлению, сам английский дипломат не особенно настаивал на выполнении условий. При свиданиях Уильямс казался весьма довольным и только подчёркивал необходимость того, чтобы во всех случаях Россия и Англия держались одинаковой политики.

Великокняжеский двор тоже не производил отрадного впечатления. Екатерина Алексеевна всё чаще и чаще искала уединения, страстно предаваясь серьёзному чтению, причём Чоглокова из злорадной надсмотрщицы мало-помалу превратилась в её преданную подругу. Великий князь, несмотря на то что нежность к супруге уже давно исчезла, тем не менее относился к ней с предупредительным вниманием, молчаливо признавая её умственное превосходство и прибегая к ней за советом при всяком важном случае. В обычное же время Пётр Фёдорович по-прежнему занимался своими собаками, голштинскими сержантами и моделью крепости. Он утешал Брокдорфа тем, что оказывает ему своё доверие, и уверял его, что он занимает важное место при его особе.

Однако это мало удовлетворяло попранное честолюбие несчастного камергера, который не обладал умом Кайсарова, чтобы под охраной шутовства и глупости занять независимое положение при дворе. Так как дом на Фонтанной, где жила Мария Рейфенштейн, тоже был закрыт для Брокдорфа, то он вёл безрадостное существование и даже в будущем не видел ничего хорошего.

Салтыков пробыл в отсутствии довольно продолжительное время и по возвращении только изредка показывался при дворе, видимо избегая встречаться с Екатериной Алексеевной. Это удавалось ему довольно легко вследствие уединённого образа жизни великой княгини, и потому после описанных нами выше событий они виделись не более двух-трёх раз.

При таком положении дел наступил конец сентября. Был один из тех последних тёплых дней, которые, напомнив о минувшем лете, уступают место осени. Екатерина Алексеевна, полулёжа в спокойном кресле, предавалась чтению, изредка взглядывая в окно и глубоко вдыхая тёплый воздух. Ей было приятно чувствовать себя в тишине и одиночестве, так как именно благодаря этому одиночеству её дух приобретал силу. Вдруг в соседней комнате, занятой великим князем, послышался громкий разговор, отвлёкший её внимание от книги. Она разобрала испуганные возгласы, и в следующее мгновение в комнату ворвался сам Пётр Фёдорович, находившийся видимо в сильном возбуждении. Он был без сюртука и жилета, а кружевные манжеты его рубашки были отогнуты до локтя. В правой руке он сжимал рапиру, его лицо было искажено испугом, и, остановившись на пороге, он громко воскликнул:

— Пойдите сюда скорее, у меня случилось несчастье... Этот неловкий Чоглоков, с которым я сейчас фехтовал, вдруг упал и теперь лежит мёртвым!

Екатерина Алексеевна вскрикнула и поднялась с кресла:

— Боже мой! Как же это могло случиться?! Может быть, он чем-нибудь прогневал вас и вы убили его?..

Пётр Фёдорович, пожав плечами, возразил:

— Какой был для меня смысл убивать этого дурака?.. Разве только потому, что он был влюблён в вас? Но, мне кажется, большим успехом он у вас не пользовался?..

— Ваше высочество, — прервала его Екатерина Алексеевна.

— Неужели я ошибся? — воскликнул Пётр Фёдорович. — Я лично ничего не имел против этого Чоглокова, разве только то, что он был очень скучным господином. И вот теперь, когда он начал понимать фехтовальное искусство, черту вздумалось вмешаться в это дело, и бедный малый лежит мёртвым. Но я совершенно не понимаю, как это могло случиться? Пуговка на моей рапире нисколько не повреждена, и я готов держать пари, что у этого неловкого Чоглокова нет никакой раны, а он просто притворяется мёртвым, чтобы доставить мне неприятный разговор с императрицей... Но посмотрите сами и посоветуйте, что делать?

Екатерина Алексеевна отложила в сторону книгу и медленно пошла за супругом в его комнату.

Там в самом деле лежал Чоглоков в предсмертных судорогах, с уходящим лицом, а в углах рта пузырилась кровавая пена.

— Боже мой! — вскрикнула великая княгиня. — Как же так?

— Вот так, — возразил испуганный Пётр Фёдорович, — он плохо отпарировал удар, но я едва успел коснуться его, как он упал точно подкошенный.

— Нужно позвать Марью Семёновну и доктора Бургава, — приказала Екатерина Алексеевна стоявшим лакеям, а затем нагнулась и расстегнула мундир на груди Чоглокова. Нигде не было видно раны, не было следа крови. — Не понимаю, — сказала великая княгиня и, сев на стоявший рядом табурет, положила голову Чоглокова к себе на колени, прикоснувшись в то же время к его холодному, потному лбу.

И тут он глубоко вздохнул и блуждающим, удивлённым взглядом посмотрел вокруг себя. Увидев склонившееся лицо Екатерины Алексеевны, он блаженно улыбнулся.

— Великая княгиня! — воскликнул он и сделал при этом движение, чтобы подняться, но при первых же словах струйка крови потекла по подбородку, и, испустив болезненный стон, он снова впал в забытье.

— Он жив, слава Богу, он жив! — воскликнул великий князь. — Никто не скажет теперь, что он умер от моей рапиры.

В эту минуту появилась Чоглокова и молча, в слезах распростёрлась над ним.

— Константин Васильевич всегда страдал сердцем, — прошептала она, — вероятно, его постиг удар! О, Боже, неужели он помрёт? А я была так несправедлива к нему! — тихо присовокупила она.

Вскоре появился доктор Бургав и, исследовав больного, объявил, что вследствие быстрого движения у него лопнул один из внутренних сосудов и смерть, по всей вероятности, наступит неизбежно.

Немедленно были принесены носилки, и Пётр Фёдорович распорядился, чтобы лакеи отнесли гофмейстера в его помещение. Он вполне разделял страх своей тётки ко всему, что имело связь со смертью. Вскоре Чоглоков был перенесён к себе, и жена ревностно принялась ухаживать за ним, как было предписано доктором.

Екатерина Алексеевна часто появлялась в покоях своей обер-гофмейстерины, которая теперь окончательно превратилась в её преданную подругу. Великий же князь выказал своё участие лишь тем, что послал Брокдорфа взять от Чоглокова рапиру, которую лишь с трудом удалось вынуть из судорожно сжатой руки больного.

Чоглоков большую часть дня лежал без сознания, и доктор Бургав, констатировав его безнадёжное состояние, давал лишь капли, которые уменьшали его страдание. Он предсказал, что больной через несколько часов придёт в сознание, но затем последняя искра жизни в нём угаснет.

К вечеру перед заходом солнца Екатерина Алексеевна снова вошла в комнату умирающего; его жена сидела у постели, обливаясь слезами. Великая княгиня подала ей знак, чтобы она не вставала, и заняла место рядом с нею, с участием всматриваясь в заострившиеся черты. В это время Чоглоков раскрыл глаза, в которых мелькнул луч сознания. Он протянул руку к жене и начал тихо говорить, не спуская в то же время взгляда с великой княгини:

— Я умру, моя дорогая, я чувствую, как смерть сковывает меня холодом; я уйду из этой жизни, в которой сделал столько зла и несправедливости. Я виноват перед тобою в том, что моё сердце отвратилось от тебя. Я был ослеплён светом блестящей звезды, той звезды, которая и теперь, в час моего расставания с жизнью, освещает меня своими лучами! Это было чувство чистого обожания и уважения, — продолжал он, красноречиво глядя на великую княгиню, — и если я спустился до земного, в этом виноват великий князь, который влил в меня преступное желание своими речами.

Екатерина Алексеевна, смотревшая до сих пор с участием на умирающего, покраснела и досадливо отвернулась.

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — сказал Чоглоков. — Моё чувство опять стало чистым и светлым, как чувство ребёнка. Я могу взирать на вас и могу дать вам последний совет умирающего друга, которому не придётся больше заботиться о благе вашей особы. Этот мой совет состоит в следующем: не доверяйте никому, оставайтесь одна, всегда одна, и тогда вам не придётся испытать ни предательства, ни страдания. Оставаясь одной, вы будете сильны и завоюете будущее, которое, я предвижу, покроет славой ваше чело. Да, я вижу вас витающею в золотом облаке; я вижу вас владычицей... Екатериной Второй, Екатериной Великой!..

Он остановился. Его взгляд был устремлён в открытое окно. Вечерняя заря бросала на него прощальный свет.

Екатерина Алексеевна, замерев, слушала его слова как откровение.

Чоглоков снова посмотрел на жену.

— Прости меня за эту любовь, — сказал он, — я не мог не следовать за звездою.

Его голова снова упала на подушку, глаза закрылись, и он, по-видимому, впал в забытье.

— О, Боже мой, — сказала Чоглокова, — он просит прощенья у меня, тогда как я сделала ему столько зла, и теперь всё погибает, он тоже оставляет меня! Но я должна всё объяснить ему; он должен простить меня. Но теперь поздно! Посмотрите, ваше высочество, — воскликнула она, страшно волнуясь, — земное грешное счастье оставляет меня, а теперь и он покидает меня навсегда. Посмотрите, вот письмо...

С этими словами она протянула Екатерине Алексеевне письмо, которое вынула из-за корсажа.

Великая княгиня развернула записку и прочла:

«С каждым днём мне становится всё яснее, что узы, соединяющие нас, сотканы из греха и преступления. Я считаю своим священным долгом разорвать эти узы, хотя моё сердце обливается кровью. Будем навсегда не более как друзьями, просите прощения у Бога, что мы когда-то были не только друзья».

— Это пишет мне Репнин, — проговорила сквозь рыдания Чоглокова. — Я считала это письмо за простое лицемерие, за ложь, но теперь вижу, что оно есть только предупреждение Господа Бога, терпение которого исчерпано.

Екатерина Алексеевна с состраданием взглянула на глубоко потрясённую женщину, хотя с трудом подавила улыбку при виде разнородных чувств, которые обуревали Чоглокову.

В это время больной приоткрыл глаза и ещё раз окинул взором великую княгиню и свою жену; по его лицу промелькнула улыбка удовлетворения, и он с глубоким вздохом тихо откинул на подушку голову.

— Свершилось! — воскликнула Чоглокова. — Он умер!

В тот же самый момент в золочёном балдахине начала весело порхать маленькая птичка, которую едва можно было разглядеть среди дорогих драпировок; слышалось только её весёлое щебетание, а затем было видно, как она, точно тень, вылетела из-под балдахина и упорхнула в окно.

— Это была его душа! — воскликнула Чоглокова, в то время как Екатерина Алексеевна молча наблюдала за улетевшей птицей. — Да, да, это была его душа! Она послала нам свой последний привет. Он был прав: его взор видел будущее...

Она опустилась перед великой княгиней на колени:

— Екатерина Великая!..

Великая княгиня поднялась со своего места. Луч заходящего солнца упал в эту минуту на её лицо, а вечерний ветерок обвевал её волосы. На всей её фигуре лежал отпечаток какой-то сверхчеловеческой величественности.

Несколько минут обе женщины стояли безмолвно около постели покойника, лежавшего с улыбкой мира на лице.

Потом солнце зашло, небо омрачилось, и в окно потянуло холодным ветром.

Чоглокова встала и прижалась губами к челу почившего супруга. Екатерина Алексеевна сделала над покойником крестное знамение и произнесла краткую молитву. Затем они обе вышли из комнаты и прошли в приёмную, где тем временем собралась свита их высочеств.

В то время как Екатерина Алексеевна грустно и взволнованно объявляла присутствующим о смерти своего обер-гофмейстера, а Чоглокова, рыдая, принимала всеобщие выражения участия и сожаления, среди присутствующих вдруг показался Александр Иванович Шувалов. Он с холодной почтительностью поклонился великой княгине и сказал спокойно-служебным тоном, который казался почти оскорбительным контрастом с настроением всех собравшихся:

— Её императорское величество с искренним участием изволила узнать, что бедный Константин Васильевич Чоглоков заболел опасной болезнью, которая едва ли позволяет надеяться на благополучный исход.

— Он умер, — строго и почти укоризненно сказала великая княгиня, указывая на Чоглокову, которая, рыдая и тяжело опустив голову на руки, сидела на стуле.

— А! — сказал Александр Шувалов, и его лицо задёргалось ещё сильнее. — Я уверен, что это известие, которого, к сожалению, можно было ждать с минуты на минуту, будет встречено её величеством с искренним горем. Тем не менее наша высокая повелительница, прозревая будущее, уже наметила мероприятия и распоряжения на этот печальный случай; ведь таковы обязанности всякой монархини, и она не может отдаваться личным чувствам. Поэтому государыня была заранее озабочена тем, чтобы важная должность, которую занимал покойный при дворе их императорских высочеств, была вручена достойному и вполне надёжному человеку. Выбор её императорского величества пал на меня, — заключил он с церемонным поклоном по адресу великой княгини.

Ужас и отвращение отразились на лице Екатерины Алексеевны. Она ухватилась за спинку стоявшего около неё стула, словно ей вдруг понадобилась опора, без которой она не могла бы держаться прямо. Однако затем, усилием воли заставив себя застыть в горделивой холодности, она сказала слегка дрожавшим голосом:

— Её величество такой заботливостью ещё раз доказывает, насколько велико её истинно материнское благоволение к нам. Тем не менее, — прибавила она с глубокой горечью, — мы были бы ещё несравненно более обязаны императрице, если бы его высочеству великому князю и мне было позволено высказать свои желания при замещении вакансии такой должности, которая непосредственно касается нас.

— Начальник тайной полиции должен знать всё, — резко и недовольно воскликнул Лев Нарышкин, — вследствие этого ему, очевидно, были известны желания вашего императорского высочества, а благодаря этому он и оказался в состоянии уверить её величество, что наши всемилостивейшие повелители, равно как и мы все, ничего не желаем так страстно, как счастья находиться под его командой. Возможно, что в будущем наш камергерский мундир получит полицейские нашивки, да и всем нам придётся учиться, как быть полезным на службе у тайной полиции.

Александр Шувалов ответил на это замечание только злобным взглядом, брошенным искоса на Нарышкина, да ещё следующими словами, обращёнными к великой княгине:

— Я буду несказанно огорчён, ваше высочество, если вы не будете в состоянии с радостью приветствовать выбор государыни императрицы; но, как бы там ни было, а мне со своей стороны приходится только повиноваться. Поэтому я явился сюда, чтобы вступить в свою почётную должность. Исполнение своих обязанностей я начну с того, что во имя специального повеления её императорского величества представлю на усмотрение ваших императорских высочеств, не будет ли сочтено удобным, чтобы вы, ваше высочество, принимая во внимание ваше настоящее положение, не остались долее здесь, где печальные и тягостные впечатления могут неблагоприятно отразиться на вашем здоровье. На основании повеления государыни императрицы, я имею честь просить у вас, ваше высочество, разрешения проводить вас в ваши апартаменты.

Екатерина Алексеевна закусила губы.

Чоглокова встала и, вытирая слёзы, подошла к великой княгине.

— Кроме того, государыня изволила приказать, — продолжал Александр Шувалов, — чтобы почившего Константина Васильевича перенесли из дворца к нему на дом. Это повеление можно теперь привести в исполнение тем скорее и быстрее, что в данном случае оно касается уже только трупа нашего бедного усопшего друга. Кроме того, её императорское величество изволила заранее предугадать, что при настоящих печальных обстоятельствах госпожа Чоглокова не будет в надлежащем состоянии духа, чтобы иметь возможность продолжать службу у её императорского высочества. Поэтому, по своей особой милости, её величество повелеть соизволила отставить госпожу Чоглокову от занимаемой должности, чтобы она могла без всякой помехи предаваться своим воспоминаниям и скорби. В то же время обязанности обер-гофмейстерины двора её императорского высочества её величество соизволила возложить на княгиню Гагарину, которая уже ожидает великую княгиню в апартаментах её высочества, чтобы вступить в исполнение своих обязанностей.

Страдальческий стон вырвался из груди Чоглоковой. Она прижала руки к сердцу и упала бы на пол, если бы Льву Нарышкину не удалось подхватить её и подвести к стулу.

— Что за день... Что за день! — воскликнула она, озираясь вокруг тупым взглядом, словно в поисках помощи. — О, Господи Боже мой! Ты суров, Ты жесток! Ты грозно караешь меня... Одним ударом я теряю всё сразу... Неужели мне не придётся видеть более мою всемилостивейшую госпожу? Совсем одной, в полном, беспросветном одиночестве придётся мне влачить теперь свои дни, сгибаясь под тяжестью немилости её величества, — немилости, которая совершенно не заслужена мною, так как я не знаю за собой никакой вины.

— Вы ошибаетесь, — сказал Александр Шувалов с ледяным спокойствием, — это является скорее знаком особого внимания, милости и чрезвычайного участия государыни к вашему горю. Её величество не хочет, чтобы заботы и волнения ваших служебных обязанностей при дворе лишали вас возможности отдаваться естественной скорби.

— Нет, этого не может быть! — воскликнула Чоглокова, вскакивая со стула. — Государыня, постоянно относившаяся ко мне так милостиво, с таким доверием, не может удалить меня в изгнание. Я пойду к ней, брошусь к её ногам, и она выслушает меня, она не разлучит меня с моей всемилостивейшей повелительницей!

Она хотела броситься вон из комнаты, но Александр Шувалов преградил ей дорогу и сказал:

— Государыня соизволила приказать, чтобы к ней никого не впускали. Её величество тоже глубоко опечалена этим прискорбным случаем и потерей верного слуги, да и, по моему мнению, — прибавил он, — было бы нарушением долга, если бы вы прямо от трупа супруга проследовали к её величеству, чтобы явить перед её пресветлые очи картину горя и отчаяния, тогда как каждый добрый верноподданный обязан приближаться к императрице только с радостью и выражением полнейшего довольства!

Чоглокова отступила назад и покорно опустила голову.

— Да-да, — сказала она, — вы совершенно правы! Я забыла, что страдание и смерть не смеют близко подступать к императрице даже и в виде печальных воспоминаний. Ведь это было бы для неё намёком на непрочность человеческой жизни... В этом-то и заключается моя вина, и этой вины мне никогда не искупить... Моё изгнание неотвратимо... Мне остаётся только монастырь; там я найду мир исстрадавшейся душе, покаяние и примирение, — еле слышным шёпотом прибавила она.

Бледная, с глазами, наполненными слезами, Екатерина Алексеевна подошла к ней и, нежно обняв её, сказала с глубокой сердечностью:

— Прощайте! Я никогда не забуду подруги, которую сегодня отнимают у меня. Но я не забуду и радостной песенки надежды, которую пропела мне птичка, отлетевшая на волю от одра больного, — прибавила она, наклоняясь к уху Чоглоковой. — Ваше одиночество, быть может, окажется менее печальным, чем моё! Что же делать, в окружающей вас тьме взирайте, подобно мне, на звезду надежды!

Тихо всхлипывая, Чоглокова оросила слезами руку великой княгини.

Екатерина Алексеевна ещё раз заключила её в свои объятия и потом, повернувшись с гордым взором к Шувалову, повелительно сказала:

— Пойдёмте, Александр Иванович! Её величество так озабочена тем, чтобы отвратить от меня картины страдания и смерти, что я ставлю своей задачей закалить своё сердце и придать ему такую силу, чтобы оно могло радостно биться навстречу будущему, несмотря на всё зло и вражду.

Она вышла из комнаты твёрдым шагом.

Александр Шувалов последовал за нею.

В приёмной уже находилась княгиня Гагарина.

— Мне приказано заместить при особе вашего высочества подругу, которую суровая судьба отрывает от вас, — сказала она с глубоким реверансом, хотя её голос и выражал безразличие, что заставило Екатерину Алексеевну ещё выше, ещё более гордо поднять голову. — Я понимаю, что эта задача не из лёгких, но вы, ваше императорское высочество, можете быть уверены, что я сделаю всё возможное, чтобы оказаться достойной этого назначения.

— Я неизменно повинуюсь приказаниям её величества, — ответила Екатерина Алексеевна с высокомерной холодностью, — и не сомневаюсь, что статс-дама императрицы будет в состоянии достаточно удовлетворительно выполнить обязанности моей обер-гофмейстерины. Но в данный момент я желаю остаться одна, чтобы поразмыслить о поразившей меня потере.

Она еле заметно кивнула головой и прошла к себе.

Княгиня Гагарина отправилась в помещение придворных дам, тогда как Александр Шувалов велел доложить о себе великому князю, чтобы представиться его высочеству в новой должности, как начальник его двора.

Когда Екатерина Алексеевна осталась одна, она разразилась потоками слёз и, громко рыдая, опустилась на кушетку. Страстное, так долго затаиваемое и сдерживаемое возбуждение вылилось сразу в острый нервный кризис, с которым ей хотелось справиться при помощи железной воли. Пусть никто не разгадает, что таится под принятою ею маской, пусть никто не увидит, что её врагам удалось-таки принизить её самолюбие и гордость до последней степени.

Но она чувствовала себя всё хуже и хуже. Острые боли судорогой сводили тело; лихорадочная дрожь по временам потрясала всё тело, а всё учащавшиеся обмороки подолгу оставляли её без сознания, так что наконец, уступая природной слабости, она была вынуждена дёрнуть за звонок, чтобы позвать своих камер-фрейлин. Сейчас же дали знать доктору Бургаву, и он констатировал, что в состоянии великой княгини наступил решительный кризис.

Весь дворец страшно взволновался; приёмные переполнились камергерами и фрейлинами. Доктор Бургав не отходил более от великой княгини, а через три часа с торжественным выражением лица вышел к собравшимся в приёмной придворным, группировавшимся вокруг Александра Шувалова и княгини Гагариной, и сказал официальным тоном:

— Свершилась великая радость для императорской фамилии и Российской империи: родился великий князь, будущий наследник русского трона! Я пойду доложить её величеству эту радостную весть.

Александр Шувалов поспешил с докладом к великому князю.

Княгиня Гагарина прошла в комнату Екатерины Алексеевны. Великая княгиня лежала бледная, с полузакрытыми глазами на кровати, огороженной китайскими ширмами. Только что принесли золочёную колыбель. Акушерка и камер-фрейлины великой княгини успели выкупать новорождённого — нежного, изящно сложенного ребёнка с живо бегающими глазками — и занимались тем, что завёртывали его в кружевные пелёнки, чтобы положить в колыбель.

Княгиня Гагарина подошла к кровати великой княгини, сделала реверанс и сказала голосом, в котором было несравненно более сердечности, чем при первом представлении:

— Ваше императорское высочество, позвольте пожелать вам счастья и благословения Неба на главу вашего сына. То обстоятельство, что я вступила в должность как раз при таком событии, облегчит мне, надеюсь, возможность добиться вашего доверия и благоволения.

Екатерина Алексеевна устало открыла глаза; казалось, её тронули эти слова; но черты лица всё ещё были полны надменности, когда она гордо ответила:

— Когда вы убедите меня, княгиня, что вы искренне ищете моей дружбы, то вы и получите таковую. Где мой сын? — спросила она, и глаза её засветились тепло, сердечно. — Дайте мне его! Хоть он-то, по крайней мере, принадлежит мне одной и всецело!

Гагарина взяла ребёнка из колыбели и поднесла его великой княгине.

Екатерина Алексеевна с глубокой нежностью всматривалась в хорошенькое личико крохотного, еле дышавшего существа, которому суждено было впоследствии воздеть на себя корону Петра Великого. Слеза капнула из её глаз на лоб ребёнка, и губы последнего слабо дёрнулись, словно складываясь в улыбку, словно чувствуя электрический ток любви, излившийся на его лобик из глаз матери.

Дверь резко распахнулась, и в комнату торопливо вбежал великий князь. Он шёл неверными шагами, его взоры блуждали по сторонам, а лицо было очень красным.

— Это — сын? — воскликнул он, подходя к кровати. — Вот это чудесно, право, чудесно! Вот у нас и имеется герцог голштинский... Как хорошо я сделал, что удалил этого проклятого Линара! Что у него за блестящие глазёнки! О, я не мог бы смотреть ему прямо в лицо, если бы продал его наследственную землю!

Он с любопытством, хотя и не без некоторой робости, всмотрелся в ребёнка, не трогая его руками и не придвигаясь ближе к нему.

Из приёмных донёсся звук нескольких голосов, который был особенно громким благодаря тому, что при своём бурном вторжении в спальню великой княгини Пётр Фёдорович не притворил двери. И в комнату поспешно и взволнованно вошла императрица. За ней шёл священник дворцовой церкви в сопровождении двух причетников, нёсших сосуд с освящённой водой.

Елизавета Петровна быстро подошла к постели, оттолкнула великого князя в сторону, взяла ребёнка на руки и долгам, пытливым взглядом впилась в него. Мало-помалу черты её лица приняли растроганное и нежное выражение.

— Это — глас судьбы! — тихо сказала она. — Рождением этого ребёнка Господь возвестил Свою волю. Пусть моё государство станет ему родиной; он будет русским! От всего сердца желаю вам счастья! — сказала она потом, кивнув великой княгине с равнодушной поспешностью, между тем как Екатерина Алексеевна лежала без сил, измученная, с полузакрытыми глазами.

Затем государыня знаком подозвала священника, и новорождённый при соответствующей молитве был наречён Павлом.

Императрица с нетерпением дожидалась окончания этого обряда. Затем она приоткрыла дверь приёмной и подозвала дожидавшегося там пажа, который подал ей футляр из красного бархата. Она открыла коробочку, вынула оттуда голубую ленту со звездой святого Андрея Первозванного и повесила этот высший знак отличия русской империи над колыбелью ребёнка.

— Сим сопричисляю к кавалерам ордена святого Андрея Первозванного, — торжественно, хотя и с некоторой торопливостью и беспокойством сказала она, — великого князя Павла Петровича, моего возлюбленного внучатого племянника. Да возрастит его Господь Бог на радость и благо России. Княгиня Гагарина! — сказала она после того, как перекрестила лобик великого князя, принявшегося кричать благим матом. — Распорядитесь, чтобы ребёнка с колыбелью перенесли в мою комнату; я сама займусь его воспитанием!

Екатерина Алексеевна открыла глаза с выражением ужаса и с трудом, устало подняла руку, слоимо желая иол разить что-то против приказания императрицы, по две камер-фрейлины уже взялись за колыбель и понесли её, под предводительством княгини Гагариной, вместе с новорожденным Павлом Петровичем из спальни великой княгини. Императрица пошла за ними следом, даже не обернувшись ещё раз в сторону матери ребёнка, судьбой которого она столь категорически распорядилась.

Голова Екатерины упала на подушки с тихим, болезненным стоном.

— Чёрт возьми! — сказал Пётр Фёдорович. — Кажется, моя тётушка чувствует несравненно больше нежности к этому крикуну, чем к его отцу. Ну, да как бы там ни было, а хорошо, что он появился на свет... Уж и посмеюсь же я над этим болваном Брокдорфом, который уверял, будто у меня никогда не будет от жены сына.

И он тоже выбежал из спальни, на ходу принял в приёмной поздравления придворных и увёл в свой кабинет Льва Нарышкина, чтобы там на свой лад отпраздновать рождение великого князя и будущего герцога голштинского, приказав ближайшим лицам распить за здоровье новорождённого целый ящик старой мадеры.

Приёмная вскоре опустела, так как все бросились к парадному залу, где императрица повелела собраться всему двору для принесения поздравлений с великим торжеством.

Камер-фрейлины последовали за новорождённым маленьким великим князем. С улицы начинали доноситься восторженные клики народа.

А великая княгиня, которая должна была бы принимать главное участие, быть главным предметом поздравлений и восторга, лежала одна, полная скорби, почти без сознания.

Вдруг она испуганно вскрикнула, словно видя перед собою привидение. Около её постели стоял Салтыков; он был бледен, под глазами синева; взор его больших, печальных глаз с пламенной страстью направлен на Екатерину.

У неё не было силы позвать на помощь; она только умоляюще и в то же время негодующе простёрла руки и открыла рот, не в состоянии произнести ни слова.

— Они все ушли, все, — сказал Салтыков глухим голосом, — а великая княгиня, мать будущего императора, лежит одинокой, покинутой... Да и велика ли беда, если она даже сгинет, изойдёт кровью, изведётся в страданиях!..

Ведь она исполнила свой долг и дала государству наследника!

Екатерина Алексеевна с горячей мольбой смотрела на него, не будучи в силах произнести ни слова.

А Салтыков продолжал всё страстнее:

— Но нет! Здесь я, друг, смиренно и покорно вынесший всё, и буду всегда на страже, чтобы вовремя помочь повелительнице моей души! Я здесь, Екатерина, тогда как все остальные покинули тебя! — воскликнул он, бросаясь перед кроватью на колени и хватая великую княгиню за пылавшие в горячке руки. — Я здесь, чтобы поклясться тебе в том, что никогда не покину тебя, что рука об руку с тобой я последую всюду, пока не выведу тебя к высотам блестящего будущего! Теперь ты моя, теперь ты свободна! Ведь ты исполнила свою обязанность, больше уже никому ничего от тебя не нужно. Ты видишь сама — все покинули тебя, но только я один остался с тобой. Моё сердце бьётся лишь для тебя, Екатерина! Так поклянись же, что ты будешь принадлежать только мне, мне одному на все времена!

Он привлёк к себе руки Екатерины Алексеевны и положил их к себе на грудь, которая вся дрожала от сильного сердцебиения.

С сверхчеловеческим напряжением воли, собрав все силы, великая княгиня вырвалась от него, привстала на кровати и, повелительно подняв руку, крикнула с негодованием:

— Подите вон отсюда, безумный, наглый человек! Моё сердце и мои обязанности всецело принадлежат моему сыну, который со временем станет вашим государем!

— И которого у вас взяли! — крикнул Салтыков с искромётным взором. — Да, взяли, чтобы оставить вас более одинокой и более беспомощной, чем любая русская мужичка, которая только что дала жизнь нищему!

— И всё-таки у меня достаточно силы, — гневно произнесла Екатерина Алексеевна, — чтобы защитить себя и освободиться от вас! Клянусь вам, если вы сейчас же не уйдёте отсюда, я встану, и Господь даст мне силы дотащиться до трона императрицы, чтобы перед лицом всего двора, всей России потребовать привлечения вас к строжайшему суду!

Она сделала движение, чтобы встать с постели.

Салтыков испуганно вскочил с колен, чтобы удержать её. В этот момент в спальню вошла княгиня Гагарина.

Екатерина Алексеевна в изнеможении упала бледная как смерть на подушки. Княгиня в изумлении остановилась и, строго посмотрев на Салтыкова, сказала:

— Я явилась сюда, чтобы осведомиться, не нуждается ли в чём-либо её императорское высочество, и очень счастлива, что нахожу здесь господина Салтыкова...

— Меня послал великий князь, — сказал смущённый до последней степени Салтыков, — чтобы сообщить её императорскому высочеству, что он только что пил за здоровье великого князя...

— Я очень счастлива, — продолжала княгиня Гагарина, не обращая внимания на слова Салтыкова, — что нахожу здесь господина Салтыкова и имею возможность сообщить ему, что его повсюду ищут, согласно приказанию императрицы. Её императорское величество собирается послать вас чрезвычайным послом в Стокгольм, чтобы сообщить там о счастливом рождении великого князя.

— Меня? — воскликнул Салтыков изумлённо. — Такая милость её императорского величества...

— Ступайте, ступайте, — сказала княгиня, — её величество не привыкла ждать, и если вы промедлите ещё долее, то возможно, что пошлют кого-нибудь другого, пока вы будете здесь.

Салтыков попытался поцеловать руку Екатерины Алексеевны, но великая княгиня резким движением отдёрнула её, а княгиня Гагарина всё настойчивее выпроваживала его из комнаты.

— Надеюсь, — сказала она, возвращаясь к Екатерине Алексеевне, — что вы, ваше императорское высочество, увидите в моём молчании доказательство того, насколько искренне предана я вам.

Великая княгиня пожала руку Гагариной и посмотрела на неё благодарным взглядом.

— Я должна вернуться к императрице, — сказала потом княгиня, — её величество требует, чтобы в качестве обер-гофмейстерины двора вашего высочества я стояла при колыбели новорождённого великого князя во время приёма поздравлений.

— А мой сын? — усталым голосом спросила Екатерина Алексеевна.

— Императрица не покидает его ни на минуту. Но не беспокойтесь, — прибавила княгиня, заметив, что глаза Екатерины наполнились слезами, — это пройдёт; ведь обыкновенно прихоти императрицы скоропроходящи...

— Нет, нет, она не отдаст мне моего сына. Ведь этот ребёнок — само будущее, а она не выпустит будущего из рук. Благодарю вас за ваше сердечное участие, княгиня, — сказала она потом спокойно и ласково, — мне ничего не нужно, кроме стакана воды, чтобы освежить губы...

Гагарина обхватила её одной рукой, а другой поднесла к губам хрустальный кубок.

Екатерина Алексеевна с облегчением вздохнула, после чего сказала:

— Пожалуйста, поставьте звонок так, чтобы я могла достать до него рукой, и прикажите, чтобы камер-фрейлины дежурили в приёмной.

Гагарина поставила на стол маленький золотой колокольчик, а затем, поцеловав руку великой княгини и обещав вернуться сейчас же, как только это окажется возможным, поспешно вышла из спальни.

— Вот я и одна, — сказала Екатерина Алексеевна, глубоко вздыхая, — но несчастный Чоглоков прав: я должна быть одна! Одиночество делает слабых несчастными, а сильных превращает в могущественных и великих людей! А я хочу быть сильной, хочу стать могущественной и великой!.. И его тоже пришлось мне оттолкнуть от себя, — с грустью прошептала она, — хотя страстно хотелось удержать его подолее... Может быть, императрица думала сделать мне назло, когда решила отослать его, но я очень благодарна ей за это и постараюсь, чтобы он не возвращался более. Ведь он может покорить меня, а единственное моё желание — жажда одиночества, причём всякий, кто дерзнёт покорить меня, должен сам стать игрушкой моей воли!

Гулко раскатился первый из ста одного выстрелов, которыми крепость приветствовала новорождённого великого князя. Звон бокалов и громкие крики доносились из помещения великого князя, а с улицы в безмолвие великокняжеской спальни врывались радостные, ликующие крики народа.

— Да, я хочу быть одинокой, — сказала Екатерина Алексеевна, — и готова радоваться своему одиночеству, так как оно станет моим оружием, откроет мне дорогу к власти! Я чужая в этой стране, но когда-нибудь я стану её повелительницей. И все должны будут с удивлением и благодарностью признать, что эта чужестранка всю душу и все свои силы отдаёт устроению этой страны, которая станет её родиной! Если Ты, Господи, управляющий судьбами народов и государей, — сказала она, сжимая кончики пальцев и крестясь, — возведёшь меня на ту высоту, то клянусь этим одиноким часом, что вся моя жизнь будет посвящена славе и величию России, корона которой сверкает мне из радостной дали будущего. Клянусь, что я буду жить только ради славы потомков Петра Великого и в благородное прошлое я волью новые, мощные силы, которые направят Россию к благоденствию!

Выстрелы, громыхая, следовали один за другим. Всё громче становилось ликование народа. Бледные губы великой княгини улыбались, её большие, блестящие глаза медленно сомкнулись, и в лёгкой дремоте над ней проносились картины светлого будущего, которые переполняли радостью её гордую душу.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые — Samarow G. Kaiserin Elisabeth. Berlin, [1881].

Книга знакомит с творчеством популярного в конце прошлого века немецкого писателя Оскара Мединга (1829—1903), создавшего целую историческую библиотеку разных времён и народов, зачинателя жанра «интимного романа» коронованных особ. Современники называли его «немецким Дюма», так как своему французскому собрату по перу он не уступал ни количеством написанных томов (126 — около 60 названий), ни умением остросюжетного изображения. Под псевдонимом Грегор Самаров им написан цикл «русских романов»: «При дворе императрицы Елизаветы Петровны», «На пороге трона», «Великая княгиня», «На троне Великого деда. Жизнь и смерть Петра III», «Адъютант императрицы», «Екатерина и Павел». Выстроенные в такой последовательности, они образуют целостное полотно — с общими героями и последовательностью развития событий — драматичнейшего периода русской истории: «женского правления» в России, от узурпации власти у малолетнего императора Иоанна Антоновича до царствования Екатерины II, также лишившей власти своего сына Павла I.

Следует оговориться: в отличие от позднейших эпигонских творений его романы вторгаются в частную жизнь государей не любопытства ради, а чтобы рассмотреть механизм власти и политических интриг. Однако романы Грегора Самарова — не историческая хроника, это литературная версия исторических событий в России XVIII века. Но смещая события во времени, изменяя имена реальных лиц, домысливая биографии, то есть создавая свою, художественную, реальность, он остаётся верным сути и духу времени.

Вполне вероятно, что при написании романов о России Грегор Самаров пользовался архивами и мемуарами соотечественников, недоступных самим русским. Его высокое положение в обществе (советник ганноверского, а потом прусского двора) это позволяло. Так или иначе, читатель увидит в книгах Грегора Самарова российскую историю такою, какой она, а вместе и её делатели, видятся иностранцу, человеку остроумному, благожелательному, умудрённому жизнью в высших сферах, которого на внешности не проведёшь.

Представляемый роман издавался в России дважды: в 1882 году мод авторским названием — «Императрица Елизавета» — и в 1910 году издательством «А. А. Каспари» под условным названием — «При дворе императрицы Елизаветы Петровны». Текст печатается по изданию «А. А. Каспари» с сохранением названия этой публикации.

Аграф — нарядная пряжка или застёжка.

Андреевская лента — ордена Андрея Первозванного, введённого Петром I в 1698 году. Первый по значению русский орден; состоял из звезды, цепи с крестом распятого святого Андрея и андреевской голубой ленты через плечо.

Анна Леопольдовна — см. Иоанн Антонович.

Антиной — один из двенадцати женихов Пенелопы, жены легендарного Одиссея, которую, по преданию, Антиной соблазнил своей красотой.

Аргусовы глаза. — В древнегреческой мифологии Аргус — многоглазый великан, охранявший по велению богини Геры — Ио, любовницу её мужа, владыки Олимпа Зевса; то есть бдительный страж.

Бекетов Никита Афанасьевич (1729—1794) — был выпущен из кадетского корпуса премьер-майором. Милостивое внимание к нему Елизаветы Петровны и зависть Шуваловых была причиной его удаления из столицы, в чине полковника. В Семилетнюю войну (1756—1763) он произведён в бригадиры, при Екатерине II в чине генерала пользовался всеобщим уважением как астраханский губернатор; впоследствии сенатор. Умер холостым.

Бестужев — Бестужев-Рюмин Алексей Петрович (1693—1766), граф, дипломат и государственный деятель, в 1744—1758 годах канцлер. Его брат Михаил Петрович (1688—1760) — дипломат, посол в ряде европейских стран, был изобретателем эликсира — «бестужевских капель».

Бирон Эрнест Иоганн (1690—1772) — фаворит императрицы Анны Иоанновны, возведённый ею в герцоги Курляндские, а после её смерти Анной Леопольдовной лишён чинов и состояний и сослан в Пелым. При Елизавете Петровне ему было разрешено жить в Ярославле, Пётр III возвратил ему имения и чины, Екатерина II — Курляндское герцогство.

Бургав Георг (1705—1763) — сын и племянник известных лейпцигских врачей; в Россию приехал по приглашению Анны Леопольдовны, с 1748 года первый лейб-медик и главный директор медицинской канцелярии.

Волков Дмитрий Васильевич (1718—1785) — конференц-секретарь при Елизавете Петровне, первоначально был секретарём А. П. Бестужева, секретарь при Петре III, при Екатерине II оренбургский губернатор.

Волков Фёдор Григорьевич (1729—1763) — основоположник русского профессионального театра, начинал в Ярославле.

Воронцов Михаил Илларионович (1714—1767) — вице-канцлер, канцлер в 1758—1762 годах, активный участник переворота 1741 года в пользу Елизаветы Петровны. Входил в ближайшее окружение Елизаветы-цесаревны, муж её двоюродной сестры — Анны Карловны Скавронской, отец которой, Карл Самойлович Скавронский, был родным братом Екатерины I и в 1727 году получил графское достоинство.

Воронцова Елизавета Романовна — племянница М. И. Воронцова, впоследствии фаворитка Петра III.

Гаррик Дейвид (1717—1779) — английский актёр, один из реформаторов сцены и основоположник реалистических традиций. Считал театр воспитателем общества.

Геркулес у ног Омфалы — аллюзия к древнегреческому мифу о подвигах Геракла. Геркулес, чтобы искупить убийство царевича Ифиста, был продан в рабство богом Меркурием на три года за три таланта Омфале, царице Лидии. Раб Геркулес воспылал страстью к своей повелительнице и стал исполнителем всех её прихотей.

Гинеи — английские монеты, отчеканенные в 1663 году из золота, привезённого из Гвинеи, были в обращении до 1817 года, равнялись 21 шиллингу. И теперь эта сумма в быту называется гинеей.

Гоф-интендантская контора — провиантская.

Гофмаршал — главный смотритель дворцового хозяйства, устроитель приёмов; придворный чин третьего класса по Табели о рангах, обер-гофмаршал — почётное звание второго класса.

Гофмейстер — придворный чин третьего класса (обер-гофмейстер — второго), ведал придворным церемониалом.

Евдокия — имеется в виду царица Евдокия Фёдоровна Лопухина, первая жена Петра I, постриженная в монахини.

Екатерина Алексеевна — Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская (1729—1796) — дочь принца Христиана Августа Ангальт-Цербстского, одного из мелких немецких герцогов; состоял на прусской службе и был комендантом, а потом генерал-губернатором Штеттина. Мать, Иоганна Елизавета, принадлежала к роду голштинских герцогов. Екатерина и Пётр Фёдорович были троюродными братом и сестрой.

Елизавета Петровна (1709—1761) — была привенчанной, то есть родившейся до брака Петра I и Екатерины I в 1712 году, дочерью, отсюда контрдоводы сторонников линии Романовых «Иоанновичей», считавших её незаконной наследницей престола.

Елизавета Английская — Елизавета Тюдор (1533—1603), английская королева с 1558 года, дочь Генриха VIII.

Зимний дворец — при Петре I, трёхэтажное, небольшое здание, находился в ряду домов нынешней Дворцовой набережной, но ближе к Марсову полю.

Имперский князь — князь Священной Римской империи германской нации, союза германских государств (962—1806), с 1648 года союз номинальный.

Иоанн Антонович — Иван VI (1740—1764), наследник престола по линии Романовых «Иоанновичей». Он являлся правнуком царя Ивана, соправителя малолетнего Петра в 1682—1689 годах. Мать его, Анна Леопольдовна, — дочь Екатерины Ивановны и племянница Анны Иоанновны, была выдана за герцога Антона Ульриха Брауншвейгского. После смерти Анны Иоанновны провозглашён императором, а Анна Леопольдовна регентшей. Переворот 1741 года в пользу Елизаветы Петровны лишил младенца-императора короны, семья была сослана в Ригу, Динамюнде, Ранненбург и, наконец, в 1744 году — в Холмогоры. Четырёхлетний Иоанн был разлучён с родителями.

Камергер — придворное звание и должность, соответствующая четвёртому классу Табели о рангах (обер-камергер — третьего класса); отличительный знак — золотой ключ на голубой ленте у левой поясничной пуговицы.

Камер-фрау — третье придворное звание (после камер-медхен, камер-юнгфера) для женского персонала прислуги во дворце.

Камер-цалмейстерская контора — дворцовая бухгалтерия.

Канапе — небольшой диван с приподнятой с одной стороны спинкой.

Карл Пётр Ульрих — см. Пётр Фёдорович.

Кауниц Венцель Антон (1711 — 1794) — князь, австрийский государственный канцлер в 1753—1792 годах, руководитель австрийской политики при Марии-Терезии, содействовал сближению Австрии с Францией и с Россией.

Корф Николай Андреевич (1710—1766) — барон, был женат на двоюродной сестре Елизаветы Петровны — Екатерине Карловне Скавронской, выполнял ответственные поручения императрицы, в том числе и связанные с императором Иоанном Антоновичем; участник Семилетней войны, генерал-аншеф, директор над полициями.

Лопухиной участь — Лопухина Наталья Фёдоровна (1699—1781), урождённая Балк, жена двоюродного брата царицы Евдокии Фёдоровны, за участие в заговоре, якобы существовавшем против Елизаветы Петровны, была бита кнутом и выслана в Сибирь вместе с мужем и детьми. Муж и один из сыновей там погибли; возвращена в 1761 году.

Мария-Терезия (1717—1780) — австрийская эрцгерцогиня с 1740 года, вела активную завоевательную политику.

Менады и вакханки — в античной мифологии спутницы бога Диониса, или Вакха.

Миних Бурхард Кристофор (1683—1767) — генерал-фельдмаршал, на русской службе с 1721 года, командовал русскими войсками во время Крымских походов 1735—1739 годов. Брал Азов, Очаков, Хотин, Яссы. Руководил свержением Бирона-регента и утверждением регентства Анны Леопольдовны при Иоанне Антоновиче. Сослан Елизаветой в Пелым, возвращён Петром III.

Монс Вилим — фаворит Екатерины I, был младшим братом любовницы Петра I Анны Монс, дочери виноторговца в Немецкой слободе. В 1703 году прусский посланник Кайзерлинг просил её руки у Петра I, но получил отказ; Анна впала в немилость. Вступить в брак Анне Монс и Кайзерлингу удалось лишь в 1711 году. Через полгода умер Кайзерлинг, в 1714 году умерла от чахотки Анна Ивановна. Чтобы загладить, вероятно, свою жестокость, Пётр приблизил молодого Монса, сделав его камергером двора.

Нарышкин Лев Александрович (1733—1799) — двоюродный племянник Петра I, фаворит Петра III, добровольный шут при Екатерине II, легендарный балагур и острослов.

Обер-егермейстер — придворный чин второго класса (егермейстер — третьего), организатор царской охоты.

Остерман Андрей Иванович (1686—1747) — родился в Вестфалии, с 1703 года на русской службе, отмечен Петром I, царь был на свадьбе Остермана в 1721 году, с 1730 года — граф, оставил след в политических интригах от Петра I до Анны Леопольдовны. Елизавета Петровна в 1741 году сослала его в Берёзов, куда в своё время он отправил Меншикова.

Пассек П. Б. (1736—1804) — будущий участник переворота 1762 года в пользу Екатерины II, генерал-губернатор польских провинций в её правление.

Пётр Фёдорович (1728—1762) — Карл Пётр Ульрих, император российский Пётр III в 1761—1762 годах. Его матерью была Анна Петровна (1708—1728), старшая дочь Петра I, сестра Елизаветы Петровны, отцом — Карл Фридрих (1700—1739) — герцог голштейн-готторпский, племянник Карла XII. Их сын, таким образом, был наследником бывших противников в Северной войне — Петра I и Карла XII, обладая правами на оба престола. Елизавета Петровна, будучи «девицей на троне», объявила наследником престола своего племянника, но по мирному договору к Або, завершившему русско-шведскую войну, он был также объявлен наследником шведской короны. Исключительно по воле Елизаветы Петровны мальчика увезли в 1742 году в Россию, обратили из лютеранства в православие, переименовали и сделали великим князем.

Понт Эвксинский — Чёрное море.

Потёмкин Григорий Александрович (1739—1791) — организатор гвардейского переворота в пользу Екатерины II в 1762 году, фаворит Екатерины с 1774 года, ближайший помощник, после присоединения Причерноморья — светлейший князь Биографические данные в романе легендарны.

Пудермантель (нем.) — накидка, надеваемая во время причёсывания для защиты одежды от пудры, которой посыпали голову.

Разумовский Алексей Григорьевич (1709—1771) — граф, генерал-фельдмаршал (1756). Из украинских казаков, придворный певчий, участник переворота 1741 года. С 1742 года морганатический супруг Елизаветы Петровны.

Разумовский Кирилл Григорьевич (1728—1803) — младший брат А. Г. Разумовского; в детстве пас коров; обучался в Германии и Франции, был президентом Академии наук и последним малороссийским гетманом (1750—1764).

Репнин Николай Васильевич (1731—1801) — князь, генерал-фельдмаршал, посол в Варшаве и Берлине. Авторский анахронизм, в 1754 году, времени действия романа, ему было около двадцати лет. Вероятно, речь идёт о П. И. Репнине (ум. 1778), дипломате и придворном интригане.

Ричард Львиное Сердце — Ричард I (1157—1199) — английский король, вёл войну с Францией за независимость Англии, участник третьего крестового похода.

Салтыков Сергей Семёнович. — Речь идёт о Сергее Васильевиче Салтыкове (1726—?), двоюродном брате императрицы Анны Иоанновны и фаворите Екатерины II в бытность её великой княгиней. Елизавета в 1754 году отправила его посланником в Гамбург, потом в Париж, Дрезден, больше он в Россию не допускался.

Солитер — крупный бриллиант в оправе, без других камней.

Статс-дама — придворный чин для замужней женщины, старшая дама в свите императрицы или великой княгини.

Сан-Суси — дворец-резиденция Фридриха Великого в Потсдаме.

Смарагд — изумруд.

Соломон и Александр. — Имеются в виду библейский царь Соломон и Александр Македонский (356—323 до н. э.).

Стразы — вставки из стекла или недорогих камней, имитирующие бриллианты, рубины, изумруды, сапфиры.

Сумароков Александр Петрович (1717—1777) — русский писатель, представитель классицизма. В трагедиях «Хорев» (1747), «Синеус и Трувор» (1750) ставил проблемы гражданского долга. Трагедией «Хорев» закончилась жизнь Елизаветы Петровны, поставленной по её приказу перед смертью (см. роман «На троне Великого деда. Жизнь и смерть Петра III»).

Таракановы — по легенде, дети Алексея Разумовского и Елизаветы. Алексей умер в младенчестве. Дочь под именем принцессы Августы воспитывалась и жила за границей. В 1785 году её вывезли в Россию и постригли, уже сорокалетнюю женщину, в Ивановском монастыре под именем инокини Досифеи. Умерла в 1810 году, похоронена в романовской усыпальнице Новоспасского монастыря. Помимо этого существовала авантюристка княжна Тараканова, умершая в 1775 году в Петропавловской крепости.

Торквато Тассо (1544—1595) — итальянский поэт эпохи Возрождения, автор знаменитой поэмы «Освобождённый Иерусалим» (1580).

Тупей — взбитый хохол на голове.

Фельдцейхмейстер — фельдмаршал, командовавший в России артиллерией, главный чин в русской армии.

Феофан-архиепископ — прототипом, видимо, служил Дмитрий (Сеченов) (1708—1767) — митрополит Новгородский и Петербургский, короновал впоследствии Екатерину II, участник Комиссии по сочинению Нового уложения, выдающийся проповедник (см. роман «Адъютант императрицы»).

Фридрих Великий — Фридрих II (1712—1786) Гогенцоллерн, прусский король с 1740 года, вёл завоевательную политику, при нём территория Пруссии удвоилась. Сторонник просвещённого абсолютизма.

Чоглокова Марья Семёновна — статс-дама, урождённая Тендрякова, двоюродная сестра Елизаветы Петровны. Её муж — Н. Н. Чоглоков (1718—1754), камергер и тайный советник при «молодом дворе».

Шуазель Этьен-Франсуа (1719—1785) — герцог, министр иностранных дел Людовика XV.

Шувалов, отец. — Имеется в виду отец братьев Шуваловых, Иван Максимович, при Петре I был полковником и комендантом Выборга, при Петре И генерал-майор и канцлер ордена Александра Невского.

Шувалов Александр Иванович (1710—1771) — граф, генерал-фельдмаршал (1760). Двоюродный брат И. И. Шувалова. Участник переворота 1741 года в пользу Елизаветы. С 1746 по 1763 год — начальник Тайной канцелярии.

Шувалов Пётр Иванович (1710—1762) граф, брат А.И. Шувалова, генерал-фельдмаршал (1761). Фактический руководитель правительства при Елизавете Петровне, будучи генерал-фельдцейхмейстером, уделял большое внимание развитию артиллерии усовершенствовал пушку, его образец был на вооружении всей Европы до середины XIX века.

Шувалов Иван Иванович (1727—1797) фаворит Елизаветы, президент Академии художеств, куратор Московского университета, созданного при его участии. С Екатериной Алексеевной был всегда, и в годы её правления, в натянутых отношениях.

Шушун — старинная женская одежда, короткая кофта или шубка, приталенная, нараспашку.

Элендсгейм. — Трагическая судьба этого «крестьянского» управителя Голштинии прослеживается Г. Самаровым в романе «На троне Великого деда. Жизнь и смерть Петра III».

Комментарии

1

Смуты Севера (фр.).

2

Утро вечера мудренее (фр.).

Content

При дворе императрицы Елизаветы Петровны

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвёртая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвёртая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

ЭПИЛОГ

ПРИМЕЧАНИЯ

Комментарии