Олег Кудрин

КАРМЕЛИТА

ВО ИМЯ ЛЮБВИ

Богдану — будь счастлив.

Максиму — живи долго.

(C) Кудрин О., 2005

(C) ВГТРК, 2005

(C) ЗАО "Издательский дом "Гелеос"", 2005

(C) ЗАО "Л Г Информэйшн Груп", 2005

Пролог

— Ну и что мне теперь делать, Максим? — спросила Света.

— Я не знаю…

— Ну а что бы ты сделал на моем месте?

— Не знаю!

— Да что ты все "не знаю" да "не знаю"?

— Понимаешь, Света, мне еще ко всему привыкнуть нужно. Осознать. Ты ведь раньше меня все это услышала.

— Поехали, — как-то тускло, бесцветно сказала она.

— Куда? — спросил Максим.

— В милицию. Я должна остановить этого человека…

— Да, конечно, ты права. Я сам должен был это сказать, но что-то задумался. Поехали в милицию. Если этот Солодовников и теперь скажет, что у него нет доказательств…

Они выехали за ворота. Поехали по слободе. Сначала все было нормально.

Но потом появился какой-то непривычный звук. Максим про себя сразу это отметил. Подумал по-хозяйски: "Надо будет в автосервис заехать, к Палычу. Попросить, пусть посмотрит…"

Как-то незаметно машина набрала большую скорость.

— Макс, чего ты так гонишь? — спросила Света.

— Свет, прости… Даже не знаю. Слушай… тут какая-то ерунда с тормозами.

Глава 1

Астахов вернулся в офис вечером. Олеся все еще сидела за компьютером. В последнее время, не говоря друг другу об этом вслух, они оба как-то не спешили домой. А чего торопиться, если дом Астахова превратился в странное общежитие — с его бывшей женой и нынешней любимой.

— Олеся, я только что встречался с Зарецким, — Астахову нужно было поделиться с кем-нибудь новостями, а для этой нелегкой и весьма ответственной роли никто не подходил лучше, чем верная и так хорошо понимающая его Олеся.

— Сами встречались?

— В каком смысле?

— Ну, сами, без Форса?

— Да. А что?

— Нет-нет, ничего, просто спросила. И что же, вы с Зарецким опять заключили перемирие?

— Ну, я надеюсь, что это не перемирие, а настоящий мир. Как говорится, "мирное сосуществование народов". Жаль, конечно, что случилось все это только после такого несчастья — бандиты требуют от него огромные деньги — за Кармелиту. Так что, Олеся, надо посмотреть, с каких счетов и сколько мы сейчас можем снять.

Теперь уж не просто Олеся, а бухгалтер начала щелкать компьютерной мышью. И не просто Астахов, а генеральный директор продолжал рассказывать, как они встретились с Баро и наконец-то поняли друг друга. И как Зарецкий рассказал ему все, что знал о похищении своей дочери, а Астахов в ответ — о том, какие у него проблемы с сыном, который его чуть было не обанкротил. И еще о том, как всплыли и разрешились наконец все недоразумения с пресловутой закладной.

— Коля, а сколько ты хочешь дать Зарецкому?

— Ему нужен миллион евро.

— Сколько?!

— Да, Олеся, да. Миллион евро. Двести пятьдесят тысяч я ему в кредит уже давал. Если найдем еще столько же — будет уже половина.

— Щедро.

— Олеся, я очень хочу помочь и ему, и Кармелите. Да и Максиму, ведь она же — его невеста. Ну что там, получится у нас еще двести пятьдесят тысяч собрать?

— С трудом, но получится. Правда, придется сократить финансирование некоторых проектов и обналичить активы.

— Придется, придется — речь идет о жизни человека!

* * *

Форс позвонил Антону, сказал, что надо срочно встретиться с ним и с Тамарой.

— В ресторане? — с надеждой спросил Антон. Он уже успел соскучиться по ресторанам, по привычному безбедному образу жизни, а между тем на сегодня единственным денежным ручейком для него оставались подачки Форса.

Но Леонид Вячеславович его разочаровал, сказав, что скоро заедет домой.

И пусть Антон явится туда вместе с матерью.

Когда через полчаса Форс вошел в дом, мать и сын уже ждали его.

— Итак, Тамара Александровна, говорим по делу. Я тут подумал…

Допустим, я поверил во всю эту вашу историю о том, что Кармелита Зарецкая — на самом деле дочь Астахова, — адвокат перешел к делу сразу, без всяких предисловий. — Но почему вы так уверены, что в это поверит и Астахов?

— Поверит, поверит. А еще и заплатит!

— Ну что ж, тогда вы, любезная Тамара Александровна, ему об этом и расскажете.

Тамара промолчала — сочла за лучшее не возражать лишний раз Форсу, тем более что его предложение не особенно расходилось с ее собственными планами.

Зато Антон протянул:

— Да-а-а, я бы дорого дал за то, чтобы посмотреть на лицо Астахова, когда он об этом узнает.

— Поменьше эмоций, Антон, — Форс посмотрел на него поверх очков. — Будем считать, что с сегодняшнего дня мы действуем все вместе, одной командой. Так что настоятельно прошу — без самодеятельности!

Тамара поспешила разрядить обстановку:

— Ну что ж, господа, я считаю, что за одну команду стоит выпить!

— Я бы с удовольствием, но не могу — у меня встреча с Зарецким, — сказал Форс.

— С Зарецким?

— А что вас удивляет? Для него я — союзник, человек, который ведет переговоры с бандитами о судьбе его дочери.

— Ну и ловкий же вы тип, Леонид Вячеславович! — вырвалось у Антона.

— Спасибо за комплимент, зятек, — и Форс направился к выходу, но, уже открыв дверь, обернулся и переспросил: — Все равно, трудно это все представить. Что ж получается: Кармелита — сестра Антона? Каких только чудес не бывает на свете!

Адвокат вышел, а Тамара с Антоном молча переглянулись: "Значит, все-таки даже этому всезнающему спруту Форсу известно еще не все. То, что как раз Антон — не сын Астахова, ему неизвестно". Но заговорить об этом вслух в доме Форса, пусть даже и в его отсутствие, ни мать, ни сын не решились.

* * *

Рука молча перешагнул через валяющегося в пещере Рыча, пнул его ногой и пошел дальше, в глубь одного из закутков. Связанный по рукам и ногам Рыч только промычал что-то. А как иначе, если рот к крепко залеплен скотчем…

Рука пробрался в тот боковой коридор подземелья, в конце которого на сыром полулежала (так же неподвижно) связанная Кармелита.

— Бери ложку, бери хлеб и садись-ка за обед! — пропел Рука на пионер-лагерный мотив (да, господа, даже у этого бандита тоже было детство, вполне пионерское) и стал доставать из пакета съестные припасы.

— Давай, ешь, — и Рука сорвал со рта Кармелиты скотч, — а то сдохнешь тут с голоду, и нам за тебя денег не дадут.

Но Кармелита только посмотрела на бандита полным презрения взглядом.

— …А если не будешь есть, — спокойно продолжил Рука, — то я тебе ногу прострелю. Нам так в пионерлагере говорили. Только там шутили, а я не шучу.

С этими словами он достал пистолет и направил его на пленницу.

— Ну и как же я, по-твоему, могу есть со связанными руками?

— А как собака — у нее ж рук нет, а она ест.

— Собака здесь не я, а ты! А я — дочь цыганского барона. Поэтому ты сейчас развяжешь мне руки и ноги, а после этого я буду есть!

— Ну, хорошо, баронесса, я учту ваши пожелания. Но и ты учти: если только дернешься, я тебя пришибу. Ясно?

Рука стал развязывать молодую цыганку. Снял веревку с рук, склонился над ногами… И как только ноги Кармелиты тоже стали свободны, она со всей силы толкнула Руку — очень удачно, прямо на камни с острыми углами, словно специально заточенные напильником, — и кинулась к выходу! Бандит поднялся и, превозмогая боль от падения, бросился за пленницей. Настиг он ее уже у самого выхода, схватил и потащил обратно, не обращая внимания на то, что цыганка била его, щипала и кусала изо всех сил. То есть продемонстрировала полный набор девичьих единоборств.

— Пусти меня! Пусти! Тебя все равно найдут! А если убьешь меня — не получишь выкуп.

Рука молча дотащил Кармелиту до того места, где оставались веревки.

Изловчившись, он вновь связал ее, и только после этого заговорил:

— Да пойми ты, сука, что я тебя убью, а твой папаша об этом даже не узнает — и деньги отдаст как миленький!

— И ты можешь убить человека?

— Могу, не впервой. Есть будешь?

— Не буду.

— Ну, так подыхай с голоду! — и Рука вновь заклеил Кармелите рот.

* * *

Максим не мог так просто сидеть, сложа руки. С — Баро он уже говорил, и больше сказать было, увы, нечего. Оставался Миро. Правда, прошлый раз молодой цыган бросился на него с кулаками из-за того, что Максим не уберег Кармелиту от бандитов… Но ведь нельзя же сидеть просто так, нужно что-то делать.

Максим поехал в табор, нашел Миро, но, как говорится, получил от ворот поворот. Нет, Миро не стал опять лезть в драку, но и разговаривать с человеком, который не сумел защитить Кармелиту, ему было тошно.

Максим молча брел через табор, когда его окликнули. Он обернулся и увидел Люциту — девушка тоже не могла так просто сидеть и ждать. Ее новая и такая яркая любовь, ее Рыч — нет, ее Богдан (так лучше!) — попал в беду. А она никак не могла придумать, чем же ему помочь. И, увидев Максима, схватилась за него как утопающий за последнюю соломинку. Она стала быстро-быстро говорить, но Максим никак не мог понять, что от него хотят. Он с трудом остановил Люциту:

— Что тебе нужно?

— У тебя украли любимую, а у меня любимого, — Люцита неожиданно успокоилась и в одно мгновение снова стала настоящей цыганкой — сильной и в этой своей силой уверенной, несмотря ни на какие жизненные передряги.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь?

— Я говорю о Рыче.

— О Рыче? Так ты тоже в этом замешана?

— Наоборот, мой Рыч — такая же жертва, как и твоя Кармелита, — и Люцита рассказала Максиму все, что сама узнала от своего неудачника возлюбленного.

— Люцита, я не могу во все это поверить. Ведь Рыч был там, и это именно он ударил меня!

— Я не знаю, как тебе это доказать, но он хотел помочь Кармелите…

— А может быть, ты просто плохо его знаешь? Ну, вот наверняка же он тебе не рассказывал о том, как пырнул меня ножом когда-то?

— Ошибаешься, рассказывал. А вот ты, кажется, забыл, что это именно его показания на суде спасли тебя от тюрьмы!.. А?.. Максим, пойми, и в его, и в моей жизни были ошибки, но мы оба хотим стать лучше!

— Ну, хорошо, предположим, что я в это поверю — я во все готов сейчас поверить, чтобы только помочь Кармелите, — а дальше-то что?

— Надо объединиться, нужно искать их, спасать. Ну не могу я больше сидеть, сложа руки, и ждать неизвестно чего!

— А что ж ты раньше сидела? Когда только узнала о том, что готовится похищение Кармелиты?

— Но я же знала лишь то, что Рыч собирается этого не допустить…

Максим сорвался на крик:

— Да ты понимаешь, что говоришь? Она знала! Нужно было сразу рассказать!

— Кому?

— Кому? Да мне, Миро, цыганам, милиции, мэру какому-нибудь — хоть кому-то!

Максим ушел. Люцита опять осталась одна. Разговора не получилось.

* * *

И Форс ушел. А Тамара с Антоном остались в его доме. Правда, доступ во все комнаты, кроме Светкиной студии, где Антон делал ремонт, и кухни, был Форсом на всякий случай перекрыт. Мать с сыном пили кофе. Хороший кофе, сваренный по просьбе Антона заботливой мамой Тамарой.

— Мать, я тобой просто восхищаюсь — ты потрясающе говорила с Форсом. Ты была с ним на равных!

— Учись, сынок. А то спрятался за мамкину юбку, а ведь ты уже не маленький.

— Ну, за это я только что уже поплатился.

— Каким образом?

— Ну, как же. Вот вы сейчас с Форсом все так замечательно обговорили, а мне там вроде бы и места нет.

— Отчего ж? Ты, например, можешь сейчас отвезти меня в ближайшее интернет-кафе.

— Так. А зачем?

— А затем, чтобы отправить Астахову вот это, — и Тамара положила перед сыном две фотографии: Евгении — первой жены Астахова, и Кармелиты.

— …Вот, перешлем ему эти фотографии и небольшое анонимное письмецо. А потом он сам ко мне прибежит с расспросами.

Антон не мог оторвать взгляда от двух фотографий — старой черно-белой и новой цветной.

— Боже мой, они и в самом деле чертовски похожи! — он даже не заметил, как свел в одной фразе Бога и черта. Зря свел и зря не заметил…

* * *

Войдя в кабинет Баро, Форс застал могучего цыганского барона с игрушечным медвежонком в руках. Да, этот изнывающий от горя, от беспокойства за жизнь родной дочери, снедаемый постоянным волнением, не спавший несколько суток мужик нашел в старых игрушках своей Кармелиты ее любимого медведя. И уже не мог больше с ним расстаться. Хотя бы с ним…

— Есть новости? — с надеждой в голосе встретил Баро гостя.

— Рыч снова вышел на связь. Требует денег.

— Скажи ему: деньги будут, я собираю.

— И сколько вам еще потребуется для этого времени? — Форс выдержал удивленно-недобрый взгляд Баро. — Господин Зарецкий, поймите, я спрашиваю не из праздного любопытства — Рыч торопит.

— Понимаю… Скажи, что деньги будут через два-три дня. Астахов оказался благородным человеком и обещал мне помочь.

— Астахов? Вы обратились к нему? Помнится, между вами была вражда. Не могу поверить, что вы переступили свою собственную гордость и обратились к нему.

— Да я к черту лысому обращусь, лишь бы только спасти мою дочь!

— Понимаю…

— Слушай, Леонид, а почему с нами на связь все время выходит Рыч, а не этот Удав — он же у них за главного?

— Не знаю, я ведь не Удав. Я могу только предполагать…

— И что же ты предполагаешь?

— Очевидно, Удав — это как бы их мозг. А такие люди никогда ничего конкретного не делают сами.

— Значит, Рыч — шестерка Удава? Интересно, давно ли он с ним связался.

Неужели еще когда работал у меня… Нет, не понимаю все-таки, как же он мог?

Ну, одно дело еще украсть золото — но девушку, ребенка! Как?..

Форс спокойно дождался конца монолога и так же спокойно ответил:

— Вы не заплатили за золото. Удав затаил злобу. Теперь он требует в два раза большую сумму.

— Да что ж он за человек такой, а?

— А вот этого не знает никто.

— А я узнаю. Я найду этого Удава и своими руками его разорву! И не дай Бог, если с моей дочерью что-то произойдет! Не дай Бог…

— Многие хотели бы его найти, но не удалось это пока еще никому.

— Ладно, Леонид, иди. Если Рыч снова позвонит — скажи ему, что деньги будут через два дня.

— Хорошо, — Форс собрался уходить.

— Постой. И скажи ему, чтобы с моей девочкой все было в порядке… А то… А то… Все! Иди!

Форс ушел, Баро же зарылся лицом в мягкого плюшевого медведя.

* * *

Астахов висел на телефонах, собирая наличные для Баро по всем банкам Управска и округи. А Олеся тут же в офисе работала на компьютере, когда по электронной почте пришло для Астахова письмо "высокой степени важности". Не кладя трубку, бизнесмен попросил своего любимого бухгалтера все ему распечатать, сам взял вылезающий из принтера лист бумаги, глянул в него… и вдруг, не прощаясь, на полуслове повесил трубку.

Из письма на Астахова смотрели две фотографии — его первой жены Жени и дочери Зарецкого Кармелиты. Настолько похожие друг на друга, что не сразу можно было и различить, кто где.

Под фотографиями было всего несколько строчек текста: "Николай Андреевич! Я надеюсь, вы понимаете, что это сходство не случайно. На этих двух фотографиях — мать и дочь. Кармелита — ваша дочь, господин Астахов.

Долгие годы от вас это скрывали, но настал час узнать правду… Если вам нужны доказательства, поговорите с вашей женой. Доброжелатель".

Олеся все смотрела на своего начальника и любимого. Судя по его лицу, случилось что-то ну очень необычное. Астахов перечитал письмо несколько раз и молча положил листок перед Олесей. Она тоже прочла и подняла недоуменный взгляд на адресата. Тот только пожал плечами. Потом стал нервно ходить из угла в угол.

— Ничего не понимаю. Бред какой-то. Да и не привык я верить письмам с этой милой подписью "Доброжелатель". Кармелита — моя дочь? Как это?

— Коля, подожди, давай попробуем разобраться. У вас с Евгенией была дочь?

— Нуда, я же рассказывал тебе — они обе умерли при родах.

— Или все-таки — не обе…

— Да, надо, видно, поговорить с Тамарой.

— Подожди, а при чем здесь Тамара?

— Ну как же, она ведь была акушеркой. Тогда как раз ее дежурство было, когда Женя рожала. Понимаешь, уж она-то точно знает, умерла моя дочь или нет.

— Ах да! Ты же говорил, что Тамара присутствовала при родах твоей первой жены… Вот это да! — Казалось, Олеся была поражена не столько самой новостью, сколько возникшими у нее новыми предположениями.

— Олесь, пойми меня правильно, мне надо поговорить с Тамарой с глазу на глаз. Я боюсь, что это будет очень серьезный разговор…

* * *

Рука подошел к связанному Рычу, пнул его ногой и помахал пакетом с пирожками.

— Жрать хочешь? А то девчонка отказалась. Рыч с заклеенным скотчем ртом только мычал в ответ.

Рука достал из пакета один пирожок, отклеил скотч и сделал вид, что готов покормить Рыча, но в последний момент убрал пирожок подальше, дразня пленника.

— А зачем тебе есть, Рыч? Тебе есть уже и не надо.

— Надо. Мне силы нужны. Чтобы, когда все это кончится, до тебя добраться!

— Из всего этого, Рыч, первым кончишься ты. Так что тебя если и кормить, то только на убой! — Рука усмехнулся собственной шуточке и снова заклеил Рычу рот. Потом еще пару раз от души пнул его ногой и ушел, оставив пленника валяться посреди подземелья.

Глава 2

Тамара вошла в свою комнату, увидела там Астахова с принтерной бумагой в руках и все поняла. Она ждала этого разговора, сама его спровоцировала и поэтому была готова сыграть свою роль.

— Коля, ты же говорил, что мы с тобой только соседи. Что же ты тогда делаешь в моей спальне? Объясни.

— Это ты мне кое-что объясни, — Астахов протянул бывшей жене листок с распечатанным письмом.

Тамара пробежала глазами так хорошо знакомое ей письмо и очень натурально изменилась в лице, изобразив ужас.

— Откуда это у тебя?!

— По электронной почте пришло, — Астахов подошел к ней вплотную. — Это правда?

Теперь Тамара, для пущей натуральности, играла женщину, которая пытается соврать и выкрутиться:

— Нет, нет, ну это же просто бред какой-то… Коля, ты что, доверяешь анонимкам?

— Значит, это неправда?

— Ну, не совсем. О, Господи!.. — Тут был один из самых ответственных моментов в актерском развитии Тамариной роли. — Ладно, рано или поздно ты все равно узнал бы об этом. Лучше, если я расскажу тебе сама. Ты лучше сядь, Коль, сядь.

— Я хочу знать правду. Кармелита — моя дочь? И вот наконец Тамара перешла к образу женщины, которую вынудили во всем признаться:

— Да, — она несколько театрально взмахнула рукой. — Кармелита — твоя дочь…

В голове Астахова все перемешалось. И, чтобы как-то переварить эту кашу, он попросил Тамару:

— Тамара, пожалуйста, повтори.

— Кармелита — твоя дочь! — женщина мастерски сорвалась на крик.

— Значит, моя дочь не умерла тогда с Женей? — Нет.

— Подожди… Подожди… Но ты — ты вспомни, ты же сказала мне, что девочка родилась мертвой.

Тамара виновато потупила глаза.

— И почему же, — продолжал Астахов, — почему она восемнадцать лет живет у Зарецкого? При чем здесь Зарецкий?.. Погоди, а ты что… Ты все эти годы знала, что моя дочь жива?

— Да.

— Знала и молчала?

— Коля, я не только знала, я сама отдала ее цыганке по имени Рубина, — Тамара должна была сказать и эту правду, чтобы никаких сомнений у Астахова остаться уже не могло. — Помнишь, тогда с твоей женой в палате лежала цыганка? Так вот, это была дочь Рубины, жена Зарецкого. Она тогда тоже умерла при родах. Вместе с ребенком.

Николай Андреевич с ужасом смотрел на свою недавнюю жену.

— Но как же ты могла отдать ей мою дочь? Почему?

— Коля, тогда мне казалось, что я делаю доброе дело. Я же видела, Коль, как ты любишь Женю, и мне тогда казалось, что ты возненавидишь этого ребенка за то, что он стал причиной гибели твоей любимой женщины. — Последний аргумент выглядел уже не так естественно, как весь предыдущий разговор.

Тамара это почувствовала, но, как известно, слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

Совершенно ошалевший Астахов взял Тамару за плечи и, глядя ей прямо в глаза, задал простой вопрос:

— Так может быть, это ты и отправила Женю на тот свет?

* * *

Олеся уже достаточно хорошо знала Астахова, чтобы понять, как бередят ему душу последние новости. Но вот как помочь любимому в таком непростом для него испытании, она не знала — ну никак не могла ничего придумать. Да и посоветоваться было не с кем — по-настоящему близких людей ни у нее, ни у Астахова не осталось. Кому теперь в этом мире можно верить? Никому… Стоп, а Максим? Ну, конечно же, Максим — он-то поверил ей и помог убедить Астахова, когда того чуть было не обворовал родной сын. Максим действительно предан Николаю Андреевичу. Надо немедленно с ним поговорить!

Она нашла Максима в гостинице и тут же выложила все, что узнала только что из странного анонимного письма. Максим тоже отказывался верить в то, что Кармелита, его Кармелита, — дочь его же шефа Николая Андреевича Астахова.

Для него слова Олеси звучали просто каким-то бредом.

— Нет, это не бред, — возражала Олеся. — Говоришь, нет доказательств. А фотографии? Понимаешь, в этом письме было еще две фотографии: Кармелиты и Евгении — первой жены Астахова. — Ну?

— Они очень похожи. Очень. Просто одно лицо.

— Олеся, знаешь, сколько на свете людей похожих — так что, они все родственники?

— Хорошо, но тогда объясни мне, для чего это письмо прислали?

— Не знаю, Олесь, может быть, это бандиты узнали о таком сходстве и решили срубить денег еще и с Астахова?

— А почему же тогда они прислали письмо только сейчас, а не сразу после похищения?

— Ну, наверное, сначала они не знали об этом сходстве, а потом узнали и прислали.

— Значит, кто-то им об этом сходстве сказал. И сделал это тот, кто мог видеть фотографию первой Колиной жены, то есть тот, кто вхож в дом Астахова.

— Я тоже вхож в его дом, но сколько раз там был — фотографии его первой жены ни разу не видел.

— А мне он показывал…

— Ну, Олесь, так что — ты, что ли, бандитам сообщила? — Максим впервые за эти дни слегка усмехнулся.

— Да нет, я никому ничего не говорила.

— Значит, Антон.

И по тому, как просто он это сказал, Олеся поняла, что такая мысль пришла Максиму в голову уже не в первый раз. Помолчали, каждый обдумывал свое.

— Теперь я точно уверен, что Антон замешан во многих грязных делах, из тех, что творятся у нас в городе. Куда ни кинь — всюду клин. Очень много совпадений, Олеся. Слишком много… Ты ведь помнишь, какой он хитрый — только что пытался собственного отца ограбить…

— И это у него почти получилось.

— А если б не ты — то и совсем бы получилось, без всяких "почти".

— И ты думаешь, что это анонимное письмо — его рук дело?

— Не знаю, Олеся, не знаю… Вот, смотри, со всей этой аферой с подставной фирмой у него ничего не вышло — так, может, теперь он решил сыграть на случайном сходстве Кармелиты и первой жены Астахова?

— Ну, если так, тогда все сходится…

И тут Максим поступил точно так же, как в прошлый раз сделала Олеся, — немедленно потащил ее к Астахову, считая, что они снова должны открыть ему глаза.

* * *

Люцита дала волю слезам. Она лежала на кровати в своей палатке, уткнувшись лицом в подушку, и подушка была совсем влажной от слез. Все вокруг уже знали об их связи с Рычем, а о самом Рыче не известно было ничего и никому.

…Вдруг Люцита услышала, что в палатку кто-то вошел. Она вскочила — перед ней стоял Степан.

— А, Степка, это ты. Есть новости?

— Да пока нет.

— Зачем тогда пришел?

— С тобой побыть…

— Мне никто не нужен! Никто!.. Кроме Богдана… — и опять залилась слезами. — Вся жизнь у меня — не так! Полюбила Миро — он в мою сторону и не смотрит! Теперь вот Богдан…

— Но ведь с ним-то у тебя все хорошо.

— Хорошо-то хорошо, только где он, что с ним? Знаешь, самое страшное — это неизвестность.

— Я понимаю, Люцита. Я вот тут принес тебе… — и Степка достал из-за пазухи букетик самых обычных полевых цветов.

— Ой, что это? — воскликнула Люцита, не столько от радости, сколько от неожиданности.

— Помнишь, когда в детстве тебя кто-нибудь обижал, я всегда приносил тебе такой букет, ты переставала плакать и смеялась…

— Помню. Мне щекотно было, вот я и смеялась.

— То есть как это — щекотно?

— Ну, ты когда приносил его, то всегда совал мне под нос — вот мне и было щекотно.

— А я думал — ты от радости… — Степка выглядел большим разочарованным ребенком. — Я вот всегда радовался, когда тебя видел.

— Степа, так дня ж не было, чтобы ты меня не видел!

— Зато я помню тот день, когда я увидел тебя по-особенному. Ты танцевала, кружилась, и юбка у тебя кружилась, и волосы, и в твоих волосах запутывалось солнышко!..

— Как это?

— Ну, я тогда на земле сидел, а ты танцевала, и за твоей спиной светилось солнышко. А мне показалось, будто оно у тебя в волосах запуталось… И я еще тогда подумал, что когда-нибудь я поймаю солнышко, запутавшееся у тебя в волосах.

— Господи, сколько ж нам тогда лет-то было?

— Лет пять.

— Так значит, ты все эти годы не за мной бегаешь, а за солнышком? — Люцита лукаво улыбнулась. — Хороший ты человек, Степка, но не поймать тебе солнышка в моих волосах, не поймать.

— Я знаю, Люцита, просто я хотел, чтобы ты улыбнулась.

— А я и улыбнулась!…И знаешь, что я тебе еще скажу: ты обязательно встретишь другую девушку и забудешь про солнышко в моих волосах.

— Никогда я тебя не забуду. Ты — мое солнышко, и пусть никогда я не поймаю его в твоих воло-еах, но и никогда не забуду, что однажды оно там запуталось и осветило всю мою жизнь… И ты даже не представляешь себе, Люцита, как я тебе за это благодарен!

— Степка, Степка…

— Дай мне руку.

— Зачем?

— Дай, — Степан потянул ее за руку, поднял с постели и закружил по палатке. — Вставай, Люцита, вставай! Хватит хоронить себя в палатке, идем на улицу — прогуляешься, подышишь воздухом!..

— Не нужен мне воздух. Богдана нет — и дышать мне незачем. И жить я больше не хочу!

— А я не хочу, чтобы ты кисла в этой палатке. Ты думаешь, твоему Богдану легче будет оттого, что ты здесь киснешь? А, Люцита? Вот придет он и спросит меня: "А что это Люцита тут сидит, бледная вся, круги под глазами?.."

— А чего ты решил, что он именно тебя об этом спросит?

— А кого ж ему еще об этом спрашивать, Люцита, как не меня, а? — и все это, кружась, кружась быстрее и быстрее. — Скажет: "Почему гулять не водил?"

Так что идем, идем!

— Ну и смешной же ты, Степка! — Люцита и в самом деле уже смеялась.

— Смешной-смешной, но погулять тебя выведу — по травке походишь, в небо посмотришь, и Богдана легче дождешься. Идем, идем!

И Степан вытащил-таки Люциту из палатки, вытащил на луг, потом в лес, потом на озеро — вытащил на свободу.

Кто бы еще Рыча вытащил…

* * *

Тамара еле вырвалась из крепких рук Астахова, который тряс ее за плечи, как будто старался вытрясти всю правду и ждал, когда она — правда то есть — вывалится наружу и звякнет об пол, поблескивая всеми своими гранями.

— Пусти меня! — закричала Тамара, — Я не виновата, не виновата в смерти твоей жены! Да, я ее не любила. Никогда не любила, но смерти ей не желала.

— Но ребенок!.. Как ты могла?

— Могла! Антону было пять лет. Я любила тебя и не хотела, чтобы кто-нибудь мешал нашему счастью!

— Я любил бы и сына, и дочь…

— Ерунда! Целая любовь всегда лучше, чем половина. Я ни с кем не хотела тебя делить!

— Ты… Ты — не женщина, ты просто исчадие ада! Как же я в тебе ошибался…

— Нет, это я в тебе ошибалась, Коля. Ты так и не полюбил сына! Ты вечно его упрекал и унижал!

— Неправда! Я всегда надеялся, что он станет мне помощником.

— И поэтому вечно был им недоволен?

— Но если он все делает не так!

— Значит, ты ему плохо объяснял!.. А вот теперь представь, Коля, — если бы рядом была дочь. Ты забыл бы о сыне! Поставил бы крест и на мне, и на нем!.. И, глядя на дочь, ты всегда вспоминал бы о Жене, всегда…

Тамара утерла слезу, а Астахов взял фотографию первой жены, посмотрел внимательно в глаза своей Жене, потом перевел взгляд на уже не свою Тамару.

— Тома, ты дура.

И собрался было выйти. Но его остановил голос Тамары:

— Кстати, я абсолютно уверена, что сейчас ты готов разориться, но собрать деньги на выкуп Кармелиты.

— Я сделал бы это и не зная, что она моя дочь.

— Да, но и не думая при этом, что разоряешь собственного сына.

— О чем ты говоришь? Это мой сын хотел меня разорить. Да что там разорить — попросту обокрасть… А что касается выкупа, то я бы очень хотел, чтобы Антон понимал: за жизнь человека можно отдать все деньги, и далеко не только деньги!

Глава 3

Форс злился и гнал машину к Баро в Зубчановку, не понимая, откуда возникла такая необходимость встречаться. Он же был у Зарецкого всего лишь пару часов назад, и вот — тот снова вызвал его к себе и снова срочно.

А Баро просто не мог найти себе места. И самым ужасным для него было абсолютное бездействие. Надо было спасать дочь, но сделать для этого он не мог ничего — только ждать. Форс же был единственной тонкой ниточкой, хоть как-то связывающей его с дочерью. Поэтому-то Баро и вызывал адвоката всякий раз, как только ему в голову приходила новая мысль о том, что еще они могут сделать. Ну, или хотя бы попробовать сделать.

— Надо срочно связаться с Рычем, — начал Баро сразу, как только Форс к нему вошел. — Я хочу услышать Кармелиту!

— К сожалению, это невозможно — у нас с ним односторонняя связь, звонит только он.

Баро со злости стукнул кулаком по столу.

— Я хочу убедиться, что с моей дочерью все в порядке! Я должен убедить Рыча, чтобы он не причинил Кармелите зла! Ты понимаешь меня?

— Я понимаю, и думаю, что это понимает и Рыч. Баро, для него Кармелита — это вещь, которая стоит миллион. Так зачем же ему портить столь дорогую вещь?

— Моя дочь — не вещь!

— Простите, я не хотел никого обидеть.

— Хорошо. Сделаем так: когда Рыч тебе позвонит, то, прежде чем обсуждать с ним что бы то ни было, ты потребуешь, чтобы он передал трубку Кармелите.

— Это может его разозлить…

— Я должен услышать голос Кармелиты! Я так хочу.

— Хорошо, я попытаюсь договориться с ним об этом. До свидания, — и несколько раздраженный Форс встал, чтобы уйти и заняться своими делами.

Но не тут-то было.

— А куда ты, Леонид? Сядь.

Форс вопросительно посмотрел на Баро.

— Вместе будем ждать звонка.

— Думаю, Рыч не будет звонить сегодня — они с Удавом прекрасно понимают, что вам необходимо время для того, чтобы собрать такую сумму. А лишний раз звонить — лишний раз светиться…

— Ну, а если все-таки позвонит?

— Тогда я попытаюсь убедить его в том, что вам, Баро, необходимо поговорить с дочерью. Назначу точное время и тут же приеду к вам…

— Не нравишься ты мне сегодня, Леонид. Юлишь, изворачиваешься, будто знаешь что-то и не говоришь.

— Все, что знаю я, знаете и вы. Я понимаю — у вас сейчас нервы на пределе, но, по-моему, я не давал вам повода…

— Ладно, не строй из себя обиженного… Тебе меня не понять.

— Ну почему же, я ведь тоже отец…

— Да, но твою дочь не похищали. И не дай тебе Бог узнать, что это такое.

— Да, конечно, не дай Бог!.. Крепитесь, Баро. Если мы будем действовать осторожно, я уверен — с Кармелитой все будет в порядке.

И Форс на прощание крепко пожал руку цыганского барона, как сделал бы это самый близкий, самый преданный друг.

* * *

Рыч, связанный по рукам и ногам, извиваясь, как змея, полз по подземелью в поисках Кармелиты. Острые камни резали его сквозь одежду. Веревки впивались в тело. Он понимал, что надо торопиться изо всех сил — вот-вот вернутся бандиты, — но все равно за час продвинулся на каких-то метров тридцать. И вот, за поворотом, в боковом коридоре пещеры показалась Кармелита — связанная, недвижимая и беспомощная.

Еще двадцать минут отчаянных попыток — и он уже сидел спина к спине с девушкой и пытался пальцами связанных рук развязать веревки на руках Кармелиты. Как только это наконец удалось, Кармелита освободившимися руками сорвала скотч со своего рта и со рта Рыча.

— Что все это значит?

— Бежим!

— Сначала ты меня похищаешь, а потом спасаешь?

— Меня заставили участвовать в этом. Удав угрожал жизни близкого мне человека. Развяжи себе ноги, развяжи меня — и бежим!

Но только Кармелита распутала веревки на своих ногах, как в подземелье послышались шаги.

— Прячься — и при первой возможности беги! — прошептал Рыч.

— А ты?

— Обо мне не думай. Беги к отцу и приведи всех сюда. Здесь Рука — он убил Бейбута, а еще и Удав может приехать с минуты на минуту.

— Постой, я развяжу тебя — бежим вместе!

— Не успеешь — сюда идут. Беги, пока не поздно! Кармелита послушалась, оставила Рыча связанным и осторожно, бесшумно побежала по пещере…

Тамара, довольная, буквально ворвалась к Антону, который продолжал возиться с ремонтом в Све-тиной студии.

— Антоша, письмо сработало! Астахов поверил, что Кармелита его дочь.

Переживает!

— Не перестаю тебе удивляться, мам: только что ты окончательно потеряла мужа — и так этому рада.

— Я рада, потому что наконец, спустя восемнадцать лет, освободилась от обязанности перед ним лгать и притворяться. Антон, сегодня я получила свободу, а завтра получу деньги!

— Ты думаешь, мы уже можем требовать с Астахова деньги за его новую дочку?

— Несомненно! Он отдаст за дочь миллион и не пожалеет. Да он жизнь готов за нее отдать!

— Ну, жизнь, так уж и быть, пусть он оставит при себе, а вот миллиончик нам с тобой не помешает.

— Ну, так давай писать новое письмо…

* * *

Астахов собрался уже ехать к Баро, когда пришли Олеся с Максимом.

— Ребята, простите, но мне надо ехать.

— Вы к Зарецкому? — спросил Максим.

— Да. Олеся, подготовь, пожалуйста, список счетов, с которых можно снять деньги, и потом дай мне их реквизиты.

— Конечно, Коля. А ты только за этим едешь к Зарецкому?

Астахов смутился и посмотрел на Максима.

— Коля, я Максиму все рассказала.

— Да, Николай Андреевич, я хотел бы обсудить с вами… Мне кажется, вас обманывают. Ну, как Кармелита может быть вашей дочерью?

Астахов достал лист с фотографиями Кармелиты и Евгении.

— Ладно, начнем все сначала. Смотри, это Женя — моя первая жена.

Максим был поражен. Хотя он и слышал уже о сходстве, но не думал все же, что оно так велико.

— Нет, ну, похожи, конечно, очень похожи, но это же не может быть доказательством.

— Дело не в сходстве. Кармелита действительно моя дочь. Тамара мне все рассказала — это она восемнадцать лет назад поменяла Кармелиту и родившуюся мертвой дочь Зарецкого.

— Бред какой-то. Николай Андреевич, а вы не можете предположить, что ваша жена… Что Тамара Александровна вас обманывает?

— Нет, Максим, она говорит правду. Есть абсолютно неопровержимые доказательства, поверь мне… Сейчас я должен срочно ехать к Зарецкому — похитители могут объявиться в любой момент. Олесь, не забудь про счета.

— Хорошо.

— И, в общем-то, надо быть готовыми к ситуации, когда все счета придется вообще обнулить.

— Но ведь ты тогда станешь банкротом?

— Ну, во-первых, мне к этому уже не привыкать, а во-вторых, я думаю, что это в жизни еще далеко не самое страшное.

— Да, Коля, конечно…

— Николай Андреевич, — Максим как будто очнулся от своих мыслей, — а вы сейчас расскажете обо всем Зарецкому? Вы решитесь на это?

* * *

Кармелита старалась ступать совсем беззвучно, а вот те, другие, шаги становились все слышнее. Она остановилась, прислушалась… В груди прыгало сердце, по темной пещере кто-то шел прямо на нее.

Девушка стала ощупывать стены подземелья. Вдруг ее руки провалились куда-то в пустоту. Она едва успела шагнуть в большую, совсем темную нишу, когда через то самое место, на котором она стояла секунду назад, прошел Рука.

Кармелита задержала дыхание, дождалась, пока шаги Руки начнут стихать, осторожно выбралась из своего укрытия и также неслышно побежала на свет.

Через две минуты она выскочила из подземелья, обрадовалась солнцу, деревьям, траве, побежала куда глаза глядят — прочь, подальше от этого места. И вскоре выбежала на дорогу.

А Рука наткнулся на связанного Рыча:

— Что это ты тут делаешь? К девке решил поближе, да? — тут он оглянулся по сторонам. — А где она?

Рука стал лихорадочно шарить вокруг. Изумление на его лице сменилось ужасом.

— Где она?!! — подскочил он опять к Рычу.

— Решила отца проведать. Сказала, что соскучилась.

— Ах ты, урод! Ах ты, сволочь!.. — Рука стал было бить беспомощного Рыча ногами, но опомнился — не это сейчас главное. Наскоро заклеил ему рот и побежал к выходу догонять беглянку.

* * *

Астахов прошел в кабинет Баро, поздоровался и просто открыл чемодан, полный денег.

— Спасибо, Николай Андреевич… — голос Баро задрожал от волнения. — Вы спасаете мою дочь. Без вас я не сумел бы собрать такую сумму.

— Ну, я слышал, что у вас так принято: когда кто-то из цыган попадает в беду, то все ему помогают.

— Но вы же не цыган.

— Да нет… Но… — Астахов замялся, но потом решительно достал ту самую распечатку анонимного письма с фотографиями и протянул Баро. — Я не могу от вас этого скрывать, это было бы нечестно.

Баро пробежал письмо и брезгливо бросил лист на стол.

— Ну и зачем вы мне это показываете? Кто-то над вами подшутил, и вы хотите, чтобы я эту шутку оценил? Извините, Николай Андреевич, но мне сейчас не до шуток.

— Это не шутка, — Астахов отвечал тихо, но очень отчетливо.

— Тогда это бред, ложь, черт знает что такое! — Баро сорвался на крик. — Земфира! Земфира, иди сюда! Этот человек говорит, что Кармелита — не моя дочь!

Земфира прибежала на крик мужа. Она уже все поняла, но все же взяла письмо со стола и стала внимательно его читать.

— Я понимаю, господин Зарецкий, — продолжал Астахов как можно осторожней и уважительней, — узнать такое непросто, но это правда. Я проверил — правда.

— Николай, забирайте свои деньги и уходите, — голос Баро стал неожиданно сдавленным и тихим.

— Подожди, Рамир, — Земфира выпрямилась и посмотрела прямо в глаза мужу. — В этом письме нет ни слова лжи. Так оно все и есть…

* * *

Форс ехал в подземелье. Телефонного контроля Руки было мало — он чувствовал необходимость личного присутствия и непосредственного мудрого руководства. Ехать оставалось уже совсем немного, когда он увидел на дороге девушку, останавливающую машины. Конечно, Форс и не думал брать попутных, но через секунду он понял, что это Кармелита! Кармелита Рамировна Зарецкая собственной персоной! Очень удачная попутчица. Форс притормозил и дал задний ход.

Обрадованная Кармелита узнала Форса и заколотила в дверцу его машины от нетерпения:

— Леонид Вячеславович! Леонид Вячеславович!

— Кармелита! Что с тобой? Что случилось? Тебя же все ищут! — он выскочил из машины, схватил девушку и усадил ее на переднее сиденье.

— Леонид Вячеславович… Боже мой, как же хорошо, что я встретила вас!.. — Кармелита задыхалась и от бега, и от волнения. — Меня украли!.. А я от них убежала. Я вас прошу, отвезите меня в город, подальше отсюда!

Форс уже сидел за рулем, рядом с Кармелитой, но с места не трогался.

— А почему мы не едем?

— Сейчас поедем, — и с этими словами он оглянулся по сторонам, потом открыл бардачок, что-то достал из него, быстрым движением дотронулся до молодой цыганки — и вот уже Кармелита лежала в его машине без сознания.

Это был электрошокер, который на всякий случай Форс с давних пор всегда возил с собой. Пистолет не всегда, а электрошокер всегда.

Машина рванула с места и через несколько минут подъехала ко входу в заброшенное подземелье. Навстречу уже бежал Рука, понимая, что приезд шефа в такой ситуации не сулит ему ничего хорошего.

Форс вышел из машины, смерил взглядом Руку и процедил сквозь зубы:

— С тобой я еще разберусь. А пока достань там, на переднем сиденье…

Рука бросился к машине, обнаружил бесчувственную Кармелиту, но даже не позволил себе удивиться. Он аккуратно взял ее на руки и побежал догонять хозяина, который уже заходил под своды пещер.

— Ну, и долго мне еще за вами подчищать? — бросил ему Форс, даже не оборачиваясь.

Почти на ощупь бандиты дошли до того места, где в углу лежал Рыч. Рука бросил рядом с ним Кармелиту.

— Осторожней, товар хрупкий, но дорогой! — прикрикнул Форс. — Хотя, боюсь, теперь выйти отсюда ей уже не суждено. Что, Рыч, ты не скрываешь симпатий к баронской дочке? Только все напрасно. Как видишь, птичка сама прилетела ко мне в руки. А вот ты, Рука, совсем плохо стал работать — ничего тебе уже доверить нельзя. И за это ты будешь наказан.

Форс говорил очень спокойно, но Рука слишком хорошо понимал, чем это ему грозит, и почувствовал нехороший холод в животе и дрожь в коленках.

— Удав, я… Удав, прости меня! Удав!

В этот момент Кармелита пришла в себя и открыла глаза.

— Удав?! — переспросила она, удивленно глядя на отцовского адвоката.

Форс только усмехнулся:

— Да, деточка, Удав. Тот самый Удав.

* * *

В первые секунды, когда Земфира подтвердила, что Кармелита — не его дочь, Баро подумал, что просто ослышался. Потом он накинулся на жену с криком, не обращая внимания на стоящего тут же чужого человека — Астахова.

Да, конечно, негоже вести себя так цыганскому барону. Но в этот момент он был не бароном, он был отцом. Отцом, у которого похитили единственного ребенка.

Зарецкий уже несколько дней ничего не знал о Кармелите. Он боялся, чтобы с ней не случилось самого страшного — гнал от себя эти мысли, запрещал себе так думать, но страхи всякий раз возвращались. За эти дни Баро не раз вспоминал Кармелиту… и совсем маленьким ребенком, и школьницей, и молодой, неожиданно повзрослевшей девушкой. И вот теперь кто-то говорит ему, что она — не его дочь, что они друг другу — никто, чужие люди.

Земфира остановила поток его гнева одной короткой фразой:

— Мне сказала об этом Рубина.

— Когда?

— Перед смертью она рассказала мне все. В такие минуты не врут, Рамир…

— А ты — ты мне не врешь?

— Зачем?

— Прости… Прости меня, Земфира! — к Баро начал возвращаться трезвый рассудок. — Что еще сказала Рубина?

— Когда умерли твои жена и дочь… Да, Рамир, твоя настоящая дочь умерла вместе с Радой при родах. Так вот, Рубина тогда испугалась твоего гнева и взяла чужого ребенка.

— Этого ребенка передала ей моя нынешняя жена, — позволил себе вступить в разговор стоявший все это время молча Астахов. — Она тогда работала акушеркой в том самом роддоме.

Все эти нерадостные новости наложились у Баро на переживания за судьбу Кармелиты в руках бандитов и вылились из глаз могучего цыганского барона скупой мужской слезой:

— О, Боже! Но почему, почему все уже знают о том, что Кармелита — не моя дочь, а я узнаю обо всем последним? — Справился со слезами он только минуты через две. — Так что же, Николай, — Баро поднял глаза на Астахова, — ты хочешь, чтобы я перестал относиться к Кармелите, как к дочери? — он неожиданно перешел на "ты" в разговоре с Астаховым.

— Рамир, опомнись, что ты говоришь? — сказала Земфира, но Баро не слушал Земфиру.

— …Чтобы я забыл все эти 18 лет, когда я ее воспитывал, когда мы жили душа в душу? Чтобы оставил свои отцовские чувства?

— Рамир, об этом и речи нет, — вслед за Земфи-рой и Астахов начал называть Баро по имени и тоже на "ты", при этом он очень старался оставаться спокойным, чтобы смягчить Зарецкого. — Просто я должен был сказать вам правду.

— Но своей правдой вы лишили меня дочери! Вдруг раздался телефонный звонок. Баро подскочил к аппарату и схватил трубку:

— Да, алло! Кармелита? Кармелита, доченька моя, где ты?!

Глава 4

Адвокат Леонид Вячеславович Форс, он же, как только что узнала Кармелита, главный бандит города (или можно сказать мягче — смотрящий Управска) по кличке Удав, стоял над связанными пленниками с благодушной улыбкой доброго дядюшки. Из-за его спины выглядывал Рука.

— Да, Кармелита, да, Удав — это я.

— Но как же… Почему же?.. — Кармелита никак не могла осознать все услышанное. — Вы же отец моей лучшей подруги! Я-то чем вам не угодила?

— Ничем, Кармелита, ничем. Как лучшую подругу моей Светки я тебя очень люблю. Но вот твой отец…

— Мой отец никогда никому ничего плохого не сделал! — Откуда только бралась смелость у этой восемнадцатилетней девчонки?

— Возможно, это и так, не будем спорить. Одно могу тебе сказать, Кармелита, мне очень жаль… Очень жаль, но ты должна умереть… — при этих словах добрая улыбка не сходила с лица Форса.

— Но вы же не убьете меня, Леонид Вячеславович… — язык переставал слушаться девушку.

— Леонид Вячеславович? Нет, ну что ты, конечно, Леонид Вячеславович тебя не убьет! Но вот Удав… — и Форс развел руками. — Очень может быть.

Бизнес есть бизнес. И ничего личного.

У Кармелиты сперло дыхание, а форс только изобразил неестественное сожаление, которое мгновенно сменило столь же безжизненную улыбающуюся гримасу. Потом он приказал Руке увести Рыча и спокойно продолжал ждать, когда Кармелита снова заговорит первой.

— Дядя Леня, вы хотите убить меня сейчас? Форс усмехнулся — он любил парадоксальные фразы, которые выскакивали у его клиентов в экстремальных ситуациях: надо же, "дядя Леня" (он и вспомнить не мог, когда Кармелита его в последний раз так называла), а потом — "убить".

— Еще не решил, деточка…

— Если вы меня сейчас убьете, то не получите никакого выкупа. Папа не даст вам денег, пока не увидит меня живой.

— Деточка, ты правильно мыслишь. И поэтому у тебя есть еще шанс остаться в живых.

— Какой?

— Будь умницей и держи язык за зубами по поводу того, кто такой старый добрый дядя Леня Форс, — он сделал паузу, давая Кармелите возможность осознать и запомнить каждое его слово. — А чтобы проверить, готова ли ты выполнить это условие, мы сейчас позвоним папе… — и Форс достал мобильник. — Говорить будешь ты. Я буду молчать. Хорошо?

— Хорошо… — из глаз Кармелиты катились маленькие жемчужинки слез.

— Сейчас ты скажешь отцу, что с тобой все в порядке, что ты жива, здорова, цела и невредима…

— Хорошо.

— …Но если ты только произнесешь мое имя или скажешь, где ты находишься, — тебе конец. И не только тебе — твой папа вслед за своим другом Бей-бутом… Как это там у вас говорится? Отправится в последнее кочевье.

Поняла?

Кармелита кивнула в ответ.

— И поверь, деточка, у меня хватит сил, чтобы все это сделать. Веришь?

— Я сделаю все, что вы скажете, только дайте мне поговорить с отцом.

— Ну вот и умница. Говори… — Форс набрал номер и поднес трубку к лицу связанной Кармелиты.

Через секунду в кабинете Баро и раздался тот самый звонок.

* * *

Антон подошел к Тамаре, взял ее за руку, поднял с кресла и начал кружить по Светиной студии.

— Разрешите пригласить вас на тур вальса, мадам!

Тамара давно не видела от сына таких проявлений нежности, и поэтому ей было особенно приятно. А Антон шептал ей на ухо:

— Мамочка, мамулечка, мы с тобой все делаем абсолютно правильно! Не забывай, что Астахов выставил нас из дому без копейки денег. Так что он сам во всем виноват — пускай отдает нам этот миллион за свою новоявленную дочку!

— Антоша, я сейчас думаю совсем не о том…

— А о чем же?

— Как Форс отнесется к тому, что мы сами решили содрать деньги с Астахова?

— Ну, к тому моменту, когда он об этом узнает, мы с тобой будем уже очень далеко, — Антон был снова беспечен, как в лучшие свои дни.

— Сомневаюсь, Антоша, бх, сомневаюсь… Понимаешь, он организовал похищение Кармелиты и наверняка держит всех в поле зрения: и Зарецкого, и Астахова, и нас с тобой, грешных. Между прочим, мы ведь и сейчас — в его доме.

— Брось свои грустные мысли, мама! Будем с тобой танцевать и думать только о хорошем. Потому что завтра мы станем богатыми! — Антон кружил мать в танце и гнал от себя все мысли, кроме самых приятных.

— Ой, Антошка, только бы все получилось…

— Мама, ну ты же знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было, — мне абсолютно не нужен этот Форс, мне не нужна эта его Светка с вот этим вот ребенком. Очень уж я устал от ее капризов… Мне нужны только деньги!

— Антон, Антон, до чего же ты сейчас похож на своего отца! Я имею в виду не Астахова…

— Понимаю. И кстати, если хочешь его осчастливить, то лучше тебе сейчас съездить к нему и предупредить — в любой момент нужно быть готовыми уехать из города.

* * *

Кармелита изо всех сил кричала в трубку, которую держал у ее уха Форс:

— Алло! Алло, папа! Папа, это я! Папочка, я жива, я здорова, со мной все хорошо, ты только не переживай, ладно? Не волнуйся, со мной все в порядке! Ты только делай все, как они говорят, слышишь? Я люблю тебя, папа!

Пап, и еще…

Но тут Форс решил, что хватит уже семейного общения, и нажал отбой.

А Баро все кричал и кричал в телефон, не обращая внимания на короткие гудки:

— Кармелита! Доченька! Родная моя! Я тоже тебя очень люблю!!!

— Что там? — коротко спросил Астахов, когда Баро наконец положил трубку.

— Моя дочь жива, — на глазах у цыганского барона вновь появились слезы.

— Рамир, поверь, у меня и в мыслях не было отнимать у тебя дочь. Просто я хочу помочь вам — ей и тебе.

Баро поднял на Астахова тяжелый взгляд, но Николая Андреевича это не смутило.

— И еще, Рамир, когда все это закончится, когда Кармелита будет дома — я не скажу ей ни слова. Если ты решишь открыть ей правду — сделаешь это сам.

Решишь ничего ей не говорить — я тоже буду молчать.

— Спасибо тебе, Николай. Не надо пока говорить о том, что будет после ее освобождения. Сейчас главное — спасти Кармелиту. Главное для нас обоих.

И мужчины пожали друг другу руки.

Кармелита сглотнула слезы и спросила Форса неожиданно резко и смело:

— Теперь вы меня убьете?

— Если будешь себя вести так же хорошо, как и сейчас, то, возможно, я и отпущу тебя к папочке.

— И вы не боитесь, что я вас выдам?

— Выдавай, деточка, выдавай. Просто если все пойдет по моему плану, то к тому моменту я уже буду далеко-далеко, и твой папа меня никогда не достанет.

— И вы не боитесь, — Кармелита усмехнулась, — что мой отец может так же поступить с вашей дочкой, как вы со мной?

— Нет, не боюсь — он этого не сделает.

— Ну почему же? Ведь вы же сделали это, несмотря на то, что мы с вашей дочерью лучшие подруги, учились с ней в одном классе…

— Вот именно потому, что вы со Светой лучшие подруги, Кармелита, я и даю тебе шанс остаться в живых, — Форс начал нервничать. — Но все будет зависеть оттого, насколько правильно ты себя поведешь. Тебе ясно?

Кармелита, не теряя достоинства, кивнула в ответ.

— А насчет Светки можешь не волноваться — она уедет вместе со мной, и никто никогда нас уже не найдет. Так что или эта наша с тобой встреча последняя, или у нас будет еще одна встреча, которая станет последней для тебя!

* * *

Антон валялся на диване в Форсовом доме, в Светиной мастерской. Вдруг дверь открылась и в комнату вошла сама Света.

— Привет! — весело бросила она Антону, замершему от неожиданности. — Ого! Ничего себе! — это относилось уже не к Антону, а к сделанному им ремонту. — Красота-то какая! И какой же ты у меня молодец!

Света бросилась целовать жениха, и только тут он наконец сообразил спросить, что же случилось в больнице и почему невеста пришла домой.

Оказалось, что Свету просто выписали, и она решила сделать сюрприз и папе, и жениху, ни о чем их не предупреждая.

— Так значит, у вас все хорошо? И у тебя, и у ребенка?

— Да, доктор сказал, что мне только нельзя волноваться, нельзя поднимать ничего тяжелого, ну и поменьше всяких там отрицательных эмоций.

— Ну, кому таскать тяжелое, я думаю, здесь найдется.

И тут Света вспомнила о любимой подруге:

— Да, но вот только что касается волнений, то от них мне не избавиться, пока я не узнаю, что с Кар-мелитой.

Антон стал горячо убеждать Свету, что вовсе и не надо им думать о Кармелите, что для них главное сейчас — здоровье будущего ребенка, что Кармелита — это забота ее отца, вернее, теперь — двух отцов. Так он (вот незадача!) проговорился о том, что Кармелита — дочь Астахова. Света никак не могла в это поверить, и Антону (сказал "а", говори "б") пришлось выложить ей все доказательства: фотографию первой астаховской жены да еще и рассказ Тамары о подмене ребенка в роддоме.

— Боже мой!.. — Света никак не могла осознать все новости сразу. — У меня это все даже в голове не укладывается.

— Ты знаешь, у меня тоже.

— Обалдеть… То есть Кармелита — твоя родная сестра?

— Ну, выходит так.

— А я… А мы, получается, скоро станем с ней родственницами?

Антон натянул на лицо улыбку.

— Постой, но как же так? Ты знаешь, что твоя сестра попала в такую страшную историю, что с твоего отца требуют выкуп — и ничего не делаешь, чтобы им помочь?!

— Чем помочь? Материально?

— Антон, ну при чем здесь деньги? Твоему отцу просто нужна поддержка…

— Какая поддержка, Света, о чем ты говоришь? Он выгнал меня из дома, а теперь у него еще и дочка есть, которая, к тому же, еще и невеста его любимого Максима! Так что я папочке теперь вообще не нужен…

— Антоша, в тебе сейчас говорит обида. Я понимаю, тебе, конечно, со всем этим очень не легко. Но ты только представь, насколько тяжелей сейчас Кармелите!

Однако когда через десять минут в дом зашел Форс, дочку с Антоном он застал уже застывшими в долгом счастливом поцелуе. Целуясь, Антон подумай: а может быть, все же Светка ему нужна?.. Разумеется, без папаши в придачу.

* * *

Баро стоял на конюшне и со всей силы хлестал кнутом голые стены. Ему надо было что-то делать, как-то спасать Кармелиту — но вот сделать-то как раз он ничего не мог, и это злило его еще сильней.

В конюшню вбежала Земфира:

— А, вот ты где. А я тебя повсюду ищу. Рамйр, я прошу тебя, ну успокойся, успокойся, пожалуйста!

Баро бросил кнут и посмотрел жене в глаза:

— Почему ты так со мной поступила, Земфира? За что? Почему ты ничего не сказала мне об этом? Ведь Кармелита — смысл всей моей жизни!

— Да, Рамир, понимаю. И не говорила тебе именно поэтому. Кармелита — смысл твоей жизни, так как же я могла тебе сказать, что она — не твоя дочь?

Мало того, что я причинила бы тебе боль, так ты бы мне еще и просто не поверил…

— Да, не поверил бы… — Баро тяжело вздохнул. — Я не поверил даже Раде, когда она ко мне приходила…

Земфира отстранилась от мужа и посмотрела на него с тревогой и испугом.

Мало ли до чего могут довести обрушившиеся беды даже такого сильного мужчину, как ее Рамир? Но Баро поспешил ее успокоить:

— Нет, Земфира, я не сошел с ума, не смотри на меня так. Рада явилась ко мне тогда, когда вы с Ру-биной совершали обряд над Кармелитой… И тогда она сказала мне, что наша дочь умерла. Я подумал, что она говорила о Кармелите, и, конечно, не поверил. Я ведь тогда ничего не знал…

— Рамир, не это сейчас должно волновать нас. Ведь узнав, что она — не твоя дочь, ты же не стал любить ее меньше?

— Конечно, нет! — и Баро снова готов был заплакать. — Кармелита — все равно моя дочь! Пусть даже будет сотня, тысяча доказательств — она все равно останется моей дочерью!

— Конечно, конечно, Рамир. Вот и я говорю об этом. Ну, это же не важно, что родила ее русская женщина! Ты ее вырастил, ты вложил в нее свою душу, ты!.. Цыгане часто брали сирот и воспитывали их, как родных детей…

— Когда она сегодня позвонила, Земфира, и я услышал ее голос — я забыл обо всем, забыл о том, что мне говорил Астахов, забыл об этой анонимке, о том, что и ты все подтвердила… О Боже, как она сейчас там, моя девочка?

— Все будет хорошо, Рамир. Все должно быть хорошо. Ты воспитал настоящую цыганку. Она все выдержит…

Слова любимой помогли Баро обрести в себе прежнюю уверенность и силу духа цыганского барона. Когда он выходил из конюшни, от былой слабости не осталось уже и следа. Несмотря на пожар в сердце, голова его снова была холодной, а сила воли — твердой. Он готов был действовать.

* * *

Игорь Носков сидел за столом в своей конторе и копался в бумагах, когда вошла Тамара. Он только на секунду поднял лицо, бросил ей "Привет!" и снова стал разбираться с документами.

— Чем это ты так озабочена? — спросил Игорь, не поднимая головы.

— Помнишь, ты недавно сказал, что не готов к семейной жизни?.. Я имею в виду тебя, меня и Антона.

— А что это ты вдруг вспомнила?

— Да вот интересуюсь: а сейчас ты готов?

— Ты что, предложение мне делаешь? — Игорь наконец оторвался от бумаг.

— Милый, с романтикой мы с тобой давно покончили. Просто скоро сработает наш план, и мы вынуждены будем бежать из города. Так что тебе решать: ты с нами или нет?

— Ну, ехать-то я, в принципе, не против. Но вот как быть с деньгами?

— А для тебя вопрос воссоединения семьи упирается исключительно в деньги?

— Тамар, в нашем возрасте надо рассуждать спокойно, не теряя головы.

— Хорошо, а если я скажу тебе, что денег не будет?

— Тогда я даже не знаю, как и быть…

— Вот потому что ты никогда ничего не мог решить, мы и жили так…

Так… Ну, в общем, так, как мы и жили!

Игорь только хотел что-то возразить, как Тамара перебила его:

— Ты прекрасно знаешь, что я всю жизнь прожила с нелюбимым мужчиной только ради материального благополучия. Сначала ради благополучия сына, а потом, кстати, еще и ради твоего! А почему? Почему мы не могли быть с тобой вместе? Да потому что ты никогда ничего не мог решить сам!

— Послушай, Тамара, если я такой плохой — за что же ты меня любишь?

Тамара осеклась и опустила глаза, а ее любовник продолжал развивать наступление:

— То-то же! И не надо делать из меня монстра, который виноват во всех твоих бедах. Мы оба устраивались в жизни как могли. И как бы ты там ни пыжилась, изображая из себя светскую даму, жену бизнесмена — ты так и осталась простой акушеркой. Да, дорогая, не обижайся, — ответил Игорь на вопросительный взгляд своей любовницы. — Со мной — то же самое: сколько бы я ни назывался "начальником автосервиса", я тоже остался простым автомехаником. Так что как были мы с тобой связаны — так навсегда и будем.

Мы же идеальная пара!

Игорь усмехнулся, Тамара усмехнулась в ответ и лукаво спросила:

— Но простая акушерка и автомеханик с миллионом евро — это не так уж плохо, а?

— С миллионом?! — Игорь аж подскочил в кресле.

— Ну, так что — ты решил? Ты со мной или нет?

— Тамарка! Да куда ж я без тебя! Горькая улыбка легла на лицо Тамары.

* * *

Когда Николай Андреевич, вернувшись от Баро, вошел в офис, Олеся протянула ему распечатку нового электронного письма. В нем было требование миллионного выкупа за Кармелиту еще и с Астахова.

— Значит, еще один миллион… Когда это пришло?

— Пару часов назад… Коля, но где же мы возьмем такие деньги? Нам и так пришлось остановить весь твой бизнес, чтобы помочь Зарецкому!

Астахов скомкал в руке листок с письмом.

— Значит, надо заложить дом, картины! Олеся, обналичь все счета, все. И срочно! И еще — если не хватит, возьми кредит в банке под мое имя. Бери кредиты под дом, подо что угодно!..

Глава 5

Прежде всего, Форс подробно расспросил Свету о здоровье, обо всем, что сказал врач, о предписанном ей режиме, не упустив ни одной мелочи. Потом попросил дочку сделать ему чай, и когда та отправилась на кухню, к Антону повернулось лицо уже не заботливого отца и тестя, а лицо Удава, глаза удава, который смотрит на кролика.

— Ну? Вы с мамой уже потребовали выкуп с Астахова?

— Да.

— Сколько?

— Миллион евро.

— Молодцы. И как будем делиться?

— Делиться? — на лице Антона появилось искреннее удивление.

— Не понимаю твоего изумления, Антон. Ты что, не думал делиться?

— Нет, почему же. Но я думал, что дележка уже произошла сама собой: вы получаете деньги с Зарец-кого, мы — с Астахова. Вам — миллион, и нам с мамой — миллион.

— Это за что ж это вам миллион?

— Как это — за что? За информацию, Леонид Вячеславович. Говорят, она во всем мире сейчас очень дорого стоит.

— А может быть, это плата за то, что ты струсил и сначала отказался принять участие в похищении? Зато, что мы с моими людьми провели всю операцию, сделали всю грязную работу, пошли на риск, пока ты сидел и ждал, когда вывалить свою информацию? За это?

— Да, но, Леонид Вячеславович…

— Молчать! Значит, ты считаешь справедливым поделить все поровну? Нет, мой милый зятек. Справедливо будет, если ты получишь тридцать процентов, а я семьдесят. И если только завтра я не получу денег, то я тебе не завидую!.. — в Антоновом взгляде Форс поймал ненависть. — Ты на меня волчонком-то не смотри, а лучше слушай, что тебе говорят. Значит, завтра, чтобы хоть как-то отработать свои тридцать процентов…

— Сорок! — Антон нашел в себе силы торговаться.

— …Завтра, чтобы хоть как-то отработать свои двадцать процентов…

— Сколько?

— Двадцать, щенок! — Форс говорил тихо, сквозь зубы, но Антону достаточно было один раз посмотреть ему в глаза, чтобы больше не возражать.

Форс продолжал:

— Завтра с утра ты сам пойдешь к Астахову и возьмешь с него деньги.

— Да вы что! — Антон совеем испугался. — Я не могу, Леонид Вячеславович!

— Сможешь. Скажешь ему, что ты посредник.

— Посредник между кем и кем?

— Между Астаховым и Удавом.

— Удавом? А кто такой Удав?

— А вот кто такой Удав, тебе и в самом деле лучше не знать — уж поверь мне на слово. Света, доченька, где же чай, мы с Антошенькой уже заждались! — крикнул адвокат в сторону кухни.

— Иду, иду!

Света внесла поднос с тремя чашками.

— М-м! С бергамотом? — спросил Форс после первого глотка так, как будто разговора с Антоном и вовсе не было.

— Да, как ты любишь, папочка.

Допив чай, Форс засобирался по делам, поцеловал дочь, пожал руку будущему зятю и распрощался.

Как только он ушел, Свегка повернулась к Антону с очень серьезным выражением лица:

— Так, а теперь выкладывай — что это вы там с папой затеяли?

Антон молчал.

— Я прекрасно видела, как вы с отцом специально отправили меня на кухню, чтобы я ничего не слышала.

— Тебе показалось, Свет.

— Показалось? Сначала Максим приходит, ругает тебя и в чем-то там обвиняет. Потом приходит папа, и вы с ним о чем-то шепчетесь. Скажи мне правду — это связано как-то с похищением Кармелиты?

— Свет, ну что ты такое говоришь! — Антон ходил по комнате из угла в угол. — Как тебе это вообще в голову пришло?

— Хорошо, а о чем же вы тогда говорили с папой?

— Это вопрос деловой, и я не хотел бы обсуждать его даже с тобой. Не обижайся, пойми меня правильно.

— Хорошо, Антон. Но ответить мне на один вопрос, только на один. Ты знаешь, где Кармелита?

— Нет.

— Антон, это правда?

— Ну конечно, правда, недоверчивая ты моя!

— Ну, слава Богу! — и Света бросилась к Антону на шею. — Знаешь, а я так испугалась! Ты никогда мне не ври, ладно? Никогда. Ну, я ведь сразу почувствую обман и потом тебе не прощу. Договорились? — и она поцеловала жениха.

Вскоре после этого Антон стал прощаться — как-то очень уж быстро.

Выскочил из дома и набрал по мобильному Тамару:

— Алло, ма, привет! Нам надо срочно встретиться…

* * *

Максим как раз брал у дежурной ключ от своего гостиничного номера, когда на плечо ему легла женская рука в цыганских браслетах.

— Кармелита?! — выдохнул он, не веря такому счастью. Но, обернувшись, увидел Люциту.

— Опять ты?

— Максим, выслушай меня!

— Я не собираюсь с тобой разговаривать — ты же опять станешь защищать этого своего поганого Рыча!

— Он хотел помочь Кармелите!

— Да я собственными глазами видел, как он схватил ее! — возмущению Максима не было предела.

— Но Богдан… Ну, в смысле, Рыч — такая же жертва, как и Кармелита. Им обоим грозит опасность!

— Я тебе не верю.

— Но ты же не все знаешь, Максим.

— До свидания! — он развернулся и пошел по коридору к себе в номер.

— Выслушай меня! — гордая цыганка побежала за этим молодым гаджо, потому что он был последней ее надеждой.

* * *

— Разрешите? — Форс зашел в кабинет Баро, тот предложил ему сесть. — Вам удалось поговорить с Кармелитой?

— Да. А ты откуда знаешь?

— Рыч звонил. Сказал, что вы разговаривали. И еще, он назначил день передачи денег.

— Когда?

— Завтра. Утром. Надеюсь, у вас все готово?

— Готово.

— Значит, вы твердо решили отдать деньги?

— Я твердо решил спасти свою дочь.

— Мне кажется, что это совершенно правильное решение, господин Зарецкий. Похитителям надо заплатить. И, по-моему, не стоит при этом пытаться их задержать.

— Я не нуждаюсь в твоих поучениях. Если тебе нечего больше сказать — до свидания!

— Нет, Баро, мне есть еще что сказать. Рыч передал вам свой план передачи денег. Завтра утром вы должны прийти в театр и ждать, когда к вам подойдет человек от Рыча и заберет деньги.

— Подожди. Он что, будет один? — Да.

— Нет, так не пойдет… Позвони Рычу и скажи ему, чтобы этот человек пришел с Кармелитой!

— Баро, ну неужели вы думаете, что я ему этого не говорил?

— И что?

— Рыч отдаст Кармелиту только тогда, когда позвонит его человек и скажет, что вы передали деньги.

— Так что ж это получается — у меня нет никаких гарантий? Так же, как и тогда с Бейбутом?

— Получается, что так, Баро. Но у нас с вами нет и другого выхода — остается только поверить Рычу.

— Как? Как я могу поверить человеку, укравшему мою дочь?! У этого бандита не дрогнет рука ее… — Баро осекся, боясь произнести вслух посетившую его страшную мысль.

— Давайте не думать о плохом, Баро. Если выполнить условия Рыча, я думаю, все будет нормально, — Форс отвел глаза от тяжелого взгляда цыганского барона. — И еще, Баро, я хотел бы прояснить одно обстоятельство…

— Говори.

— Рыч сказал, но я, честно говоря, не знаю, верить ли… Ну, в общем, он сказал, что Кармелита — не ваша дочь, а дочь Астахова.

— Я мог бы сказать тебе, Леонид, что это не твое дело, но я тебе отвечу. Да, это правда. Но то, что Кармелита — не моя дочь по крови, ничего не значит. Она — моя дочь! Слышишь? Моя дочь! И я никому ее не отдам!

— Я понимаю вас, Баро. Но я боюсь, что теперь бандиты потребуют выкуп еще и с Астахова. Недаром же эта информация всплыла именно сейчас, когда ее похитили.

— Так что же, я должен прийти туда вместе с Астаховым?

— Нет. Просто вполне возможно, что освобождение Кармелиты зависит сейчас не только от вас, но и от Астахова… И еще Баро, я понимаю, в каком вы положении, и не обижаюсь на ваши слова, но поймите и вы меня правильно. В вас кипит сейчас негодование, гнев и ненависть — и это понятно. Но завтра ~ завтра жизнь Кармелиты будет зависеть от вашего благоразумия…

* * *

Рука вот уже полчаса сидел в дальнем закоулке приволжских катакомб над связанным Рычем, а тот все это время, не переставая, мычал сквозь скотч, которым был наглухо залеплен его рот. Наконец Рука не выдержал и скотч со рта Рыча снял.

— Да чего тебе?

Рыч сразу же заговорил:

— Слышь, Рука, ты хоть о душе подумай!

— А ты что — священник, что ли? — Рука сильно удивился.

— Нет, я простой человек, хотя и верующий. Вот и тебе тоже предлагаю остаться человеком!

— Ты это о чем?

— Послушай, Рука, отпусти нас!

— Чего?!

— Отпусти нас с Кармелитой. А еще лучше — давай дождемся Удава, возьмем его и сдадим в милицию. Тогда и нам с тобой за наши преступления скидка будет!

— А с чего это ты, Рыч, заинтересовался поимкой Удава?

— Да пойми ты, Рука, что раз Кармелита знает, кто такой Удав, вы же ее в живых не оставите, так? — Рука кивнул в знак согласия, и Рыч закончил свою мысль: — На тебе ж есть уже один труп. Так неужели тебе мало? Не бери грех на душу — давай спасем девчонку!

— Неумный ты человек, Рыч. Не понимаешь, что ли, что не только Кармелите, но и тебе конец будет скоро. Мы ж как только получим деньги, так Кармелита нож в живот получит.

— Ну так а я о чем?

— Да ведь не просто нож она получит, а твой нож, Рыч, твой! И тебя Удав, то есть уже не Удав, а адвокат Форс, убьет при попытке сопротивления.

— Ага, только тогда рядом с моим трупом вам придется оставить и деньги.

— Ну почему же? Деньги на тот момент ты уже спрячешь.

— Куда это?

— Ну, кто ж это узнает? Только так все подумают, когда адвокат Форс предъявит цыганскому барону Зарецкому два трупа: его дочери и ее убийцы.

Понял?

— Это-то все я понял. Я только не понимаю, как же ты жить после этого собираешься?

— Хорошо жить собираюсь. На каких-нибудь там Канарских островах.

— Ошибаешься.

— Почему это?

— Потому! Ты что, думаешь — Удав оставит в живых такого свидетеля и сообщника, как ты?

Рука сразу перестал улыбаться, а Рыч все объяс няли объяснял:

— Ну, грохнешь ты меня, ну, убьешь Кармелиту Но ты же сам и будешь следующим. Удаву ты живым не нужен!

— Ну и что ж ты мне делать посоветуешь?

— Отпусти нас.

— Крыша у тебя поехала!

— А ты подумай еще раз: когда вы выкуп получи те — ну зачем ты будешь нужен Удаву? Чтоб с тобой делиться? А вот сдадим мы с тобой его ментам — и девчонка к отцу вернется, и нам по всем делам скидка будет. И за убийство Бейбута, и за воровство — есть ведь и у тебя, и у меня грехи…

Но тут Рука как будто сбросил с себя какое-то наваждение.

— Эх, Рыч, — совсем за дурака меня держись? На такую туфту разводишь!

Жить хочешь — вот и стараешься!

— Да я тебя, дурака, спасти стараюсь!

— А я уж как-нибудь сам. Без твоей помощи, — Рука снова заклеил Рычу рот. — А то, что вас с девчонкой шлепнут, — так это мне только на руку: меньше свидетелей — меньше проблем! Так что сиди тихо и жизнь свою пустую вспоминай. Немного осталось.

Рука плюнул на Рыча и пошел проверить, как там Кармелита.

А Рыч из последних сил подполз к какому-то камню и стал тереться об него своими веревками, надеясь освободить руки.

* * *

Люцита буквально ворвалась вслед за Максимом к нему в номер.

— Максим, послушай!

— Я уже слушал тебя, Люцита, хватит!

Но девушку было не остановить. Она вновь и вновь рассказывала Максиму о своем Богдане-Рыче, о том, какой он на самом деле хороший, и о том, как запуталась жизнь цыгана, да и ее жизнь вместе с ним.

Но все слова разбились о короткий ответ Максима:

— Я не верю в это, Люцита.

— Не веришь? — она подошла к столу и вдруг схватила лежавший на нем кухонный нож. — А в это поверишь?

Максим перепрыгнул через разделявший их стул, стремясь остановить цыганку, но не успел — Люцита сделала себе глубокий надрез на левой руке выше локтя. Из раны сразу хлынула кровь.

— Что ты делаешь?!

— Это самая страшная цыганская клятва! И я клянусь тебе…

— Да-да, я все понял… — Максим старался перевязать руку Люциты полотенцем.

— Я клянусь тебе, что Богдан не виноват в похищении Кармелиты!

— Да-да, не виноват… — наконец рука была перевязана, и Максим уложил Люциту на кровать.

— Ты что, совсем с ума сошла?

— А что же мне еще делать, чтобы мне поверили?

— Что делать? Так, давай для начала вызовем "скорую".

— Нет, Максим, мне "скорая" не нужна. Поверь мне, я хочу спасти не только Богдана, но и Кармелиту тоже!

— И что же ты предлагаешь?

— Пойдем в катакомбы. Я знаю, я чувствую — они там!

— Да, но Баро и Миро уже все там обыскали!

— Значит, не все! Не спрашивай меня, откуда, но про это подземелье я знаю больше них. И если ты со мной не пойдешь, то я пойду одна. Но вот с бандитами одна я не справлюсь. А ты — ты будешь сидеть здесь и ждать, пока Кармелиту не убьют!

— Так, ладно, знаешь что!.. Тебе точно не нужен врач? — Нет.

— Ну, тогда пошли!

Если был даже самый маленький шанс спасти Кармелиту, Максим не мог его упустить.

* * *

Как только Форс вышел из дома Баро, Земфира прибежала к мужу.

— Ну? Что сказал Форс?

— Передача денег назначена на завтра.

— Значит, Кармелита завтра будет дома? И весь этот ужас наконец закончится? — Но Баро ничего ей не отвечал. — Или нет, не закончится?

— Форс думает, что теперь они потребуют выкуп не только с меня, но и с Астахова.

— Очень может быть… Это логично — иначе зачем было именно сейчас говорить Астахову, что Кармелита его дочь.

— Понимаешь, больше всего я боюсь, что завтра, когда я отдам деньги, они все равно не отпустят мою девочку…

— Рамир! Я чувствую, что все будет хорошо…

— Дай-то Бог! Но теперь все упирается не только в деньги, но и в наши совместные действия с Астаховым. Я должен поговорить с ним!

Баро, не откладывая, поехал к Астахову. Открывая дверь своего дома, тот меньше всего ожидал увидеть на пороге Зарецкого.

— Рамир?

— Не ждал?

— Ну, честно говоря, нет.

— Пустишь?

— Конечно, проходи!

Баро прошел в дом, оглядываясь по сторонам.

— Хорошо живешь, Николай. Уютно. Тут и с друзьями посидеть приятно, и работать хорошо. Жаль только, что нас с тобой свел такой печальный случай.

— Да уж…

— А дом у тебя замечательный.

— Мне и самому нравится. Вот только теперь придется искать другое жилье.

— Собираешься заложить?

— Да. Требуют выкуп за Кармелиту.

— Форс говорил мне об этом.

— Форс?!

Баро подробно рассказал Астахову о поли Форса в переговорах с бандитами.

А тот поведал своему другу по несчастью о новых требованиях бандитов и дал прочесть распечатку последнего электронного письма, в котором говорилось о выкупе.

— Значит, они хотят получить за нашу дочь вдвойне: с тебя миллион и с меня миллион?

— Да. И выхода у нас нет — придется им эти деньги отдать… Ты знаешь, мне понравилось, как ты сказал: "наша дочь".

— Не лови меня на слове, Коля. Ты ведь обещал, что ничего не скажешь Кармелите, ест я этого не захочу. А я пока ничего не решил.

— Не беспокойся, я свое слово сдержу. Но ты же не можешь запретить мне думать о ней.

Баро молчал, насупившись, потом шумно выдохнул воздух и заговорил:

— Спасибо тебе, Коля! Спасибо, но Кармелита — это моя дочь и по вашим законам, и просто по правде.

— Рамир, а ты помнишь древнюю притчу о мудром царе, к которому привели двух женщин, спорящих о том, чей ребенок?.. Ну, царь тогда приказал разрубить этого ребенка пополам и отдать каждой по половине. И тогда одна из женщин закричала: "Не надо, лучше отдайте его той, другой!" Так царь узнал, кто же истинная мать.

— Почему ты сейчас рассказал это мне, Коля?

— Потому что сейчас топор занесен над Кармелитой. И каждый из нас готов сделать все, чтобы ее спасти.

— Да, ты, наверное, прав, — произнес Баро после долгой паузы. — Ради Кармелиты я готов на все. Но — к делу! Тебе уже сказали, как и когда ты должен отдать деньги?

— Нет еще.

— Странно. А мне уже назначили встречу на завтра.

— Где?

— В старом театре.

— Так. А что же делать мне?

— Я думаю, что они обязательно должны позвонить тебе в ближайшее время.

По идее-то, они захотят получить деньги с меня и с тебя одновременно.

— Я позвоню тебе, как только они выйдут на связь. И вообще, буду держать тебя в курсе.

— Хорошо, Коля, спасибо.

Баро встал, Астахов тоже поднялся.

— Мне пора. Буду ждать от тебя вестей. Они пожали друг другу руки, и Баро вышел.

Глава 6

Антон и Тамара сидели на скамейке на набережной, и сын рассказывал матери о своей недавней беседе с Форсом.

— Он хочет восемьдесят процентов с нашего миллиона.

— Ого-го! Ну и аппетиты у него, однако. Надо будет подумать, как с этим быть.

— Мамочка, думать особо некогда. Завтра надо уже идти за деньгами!

— Завтра? Но тогда надо узнать, кто, где и когда будет эти деньги с Астахова получать.

— Мама, за деньгами завтра пойду я.

— Как это — ты? Почему ты? Куда ты лезешь? — накинулась Тамара на сына. — Это должен сделать человек, которого Астахов не знает!

— Мам, во-первых, это не моя идея, а Форса. А во-вторых, сначала мне она тоже не понравилась, но потом я подумал, что в этом что-то есть…

— Что есть? О чем ты говоришь? — Тамара с ужасом видела перед собой по-прежнему маленького мальчика, которого жизнь так ничему и не научила.

— А ты только представь — папаша спасает свою новую доченьку — сидит тихо и отстегивает денежки. Кто ж откажется от такого милого зрелища? К тому же, это, наверное, будет моя последняя возможность посмотреть в глаза человеку, которого я столько лет считал своим отцом.

— Глупо, Антон, глупо! — Тамара убеждалась в своих худших предположениях. — Глупо — раз, и рискованно — два!

— Кто не рискует, тот, сама знаешь, — не пьет. Астахов выгнал меня из дома, оставил без средств к существованию. И все это даже не зная, что я — не его сын! А ты представляешь себе, что было бы, если б он узнал? Да я бы вообще превратился для него в ничто!

Антон уже кричал, и Тамаре стоило усилий успокоить его, чтобы не услышали прохожие.

— Ты несправедлив, сынок. Надо отдать Астахову должное — он был хорошим отцом.

— Вот именно — был.

— Ты помнишь — совсем недавно, в ресторане, — как тепло он вспоминал твое детство?

— Мамочка, зато, когда я вырос, у него не осталось для меня ни одного теплого слова!

— И, тем не менее, он любит тебя. И, думаю, не сумеет вот так просто вышвырнуть тебя из своей жизни.

— Он не сумеет, а я сумел. Я — человек несентиментальный, и Астахова из своей жизни уже вышвырнул. Так что спокойно пойду и заберу у него деньги. И вообще, для нас сейчас главный вопрос — не Астахов, а Форс и его восемьдесят процентов. Которые должны стать нашими.

— Ну а что нам остается? Будем торговаться.

— А вот я думаю иначе, торговаться мы не будем. Как только я получаю деньги — мы сразу уезжаем из города.

— Антон, неужели ты надеешься перехитрить Форса? Я уверена, что он предусмотрел и этот вариант, и хорошо к нему подготовился.

— А что он нам сделает? В гробу я видел и Форса! И всех его!..

— Антон, как ты можешь так говорить — "в гробу"? Это же, получается, и о твоем ребенке!

— Мамочка, в этом мире вообще не понятно, кто чей ребенок. Я — не сын Астахова, Кармелита — не дочь Зарецкого. Так что все перепуталось, и давно уже нет никаких законов и запретов.

Антон встал со скамейки.

— Пойду отдохну и высплюсь. Так что спокойной ночи. И, пожалуйста, будь готова к завтрашнему утру — как только я получаю деньги, мы сразу же уезжаем из города!

Тамара смотрела вслед Антону. Действительно — ничему не ученный жизнью маленький мальчик. Вот только если в детстве этого маленького мальчика еще можно было заставить слушаться маму, то теперь уже нельзя.

* * *

Форс вошел к Астахову, не особо церемонясь.

— Что там у тебя? — Астахов не горел желанием общаться со своим бывшим юристом.

— Я от имени Зарецкого веду переговоры с Ры-чем — похитителем Кармелиты.

— Я знаю.

— Рыч сказал мне, что он и с вас потребовал выкуп.

Астахов подтвердил это кивком головы.

— Так вот, — продолжил Форс, — двадцать минут назад Рыч позвонил мне и сказал, что завтра утром к вам от него придет человек за деньгами.

— Куда придет? Прямо сюда?

— Да. И когда он получит деньги, Кармелита отправится домой.

— К Зарецкому?

— Наверное. Хотя, Рыч, конечно, и ей мог сказать, чья она дочь.

— Постой, а ты-то откуда знаешь, что Кармелита — моя дочь?

— Рыч сказал, — пожал плечами адвокат.

— Что-то слишком часто ты стал оказываться во всяких скользких ситуациях, Форс. И почему, кстати, ты ведешь переговоры с этими бандитами?

— Рыч в прошлый раз говорил со мной, когда у него были проблемы с цыганами…

— И, насколько я понимаю, в этот самый прошлый раз переговоры прошли не очень удачно — погиб человек.

— Если бы Зарецкий тогда выполнил все инструкции Рыча, этого бы не случилось, — Форс встал, собираясь уходить. — Поэтому я вам очень советую, Николай Андреевич, — не дергайтесь и сделайте все так, как они от вас завтра потребуют.

* * *

Рука с какими-то продуктами в целлофановом мешочке подошел к связанной Кармелите и аккуратно снял скотч у нее со рта.

— Ну че? Есть будешь?

— Покажи руку, — неожиданно попросила Кармелита.

Бандит неуверенно протянул ей свою ладонь.

— Я вижу на твоей руке кровь.

— Где? — Рука стал было осматривать ладонь, но тут до него дошел смысл сказанного Кармелитой, и он рассмеялся.

— А, это штучки паши цыганские — рука в крови, печать смерти на лице, да?

— Да уж какие там штучки. Твоя рука действительно в крови.

— Да что ж вы, сговорились? Что ты меня пугаешь! Что пугаешь! Работа моя такая — вот и кровь на моей руке.

— Нет, на твоей руке сейчас не кровь твоих жертв. Это твоя кровь, — Кармелита, прищурившись, не отрывая взгляда, смотрела Руке в глаза.

Бандит стал заметно нервничать, и у него вырвался один короткий вздох:

— О Господи!

* * *

Кто-то открыл полог шатра. Миро поднял глаза — перед ним стоял Баро.

— Ну что? Есть новости от Рыча? — вожак табора просто набросился с вопросами на позднего гостя.

— Есть. Завтра я отдаю выкуп.

— Где?

— В театре. Я должен сидеть там с деньгами и ждать.

— А где гарантии, что с Кармелитой будет все в порядке?

— Гарантий нет. Поэтому я и пришел к тебе, Миро. Я хочу попросить, чтобы ты наблюдал снаружи за театром: кто придет, когда и откуда. А главное, ты должен проследить за ними после того, как я отдам деньги. Может быть, они выведут тебя на Рыча или даже на Удава.

— Хорошо, Баро. Вот увидишь — Удав от меня не уйдет!

— Нет, Миро! Нет. Мы не имеем права рисковать. Мы обязательно должны взять Удава, обязательно, понимаешь? С гарантией! Поэтому завтра утром ты должен только проследить.

— Я понимаю тебя, Баро, — Миро сжимал и разжимал кулаки. — Баро, я буду на улице, а внутрь ты возьми с собой Степку — он не подведет.

— Я верю, что не подведет, но таково условие бандитов — я должен быть один.

— Ну, тогда пусть Степка спрячется за кулисами, а в случае чего будет на подхвате.

— Нет, Миро. Ты помнишь, что случилось с твоим отцом?

На лице молодого цыгана так и заходили желваки.

— Эти сволочи — очень серьезные ребята, Миро. И если они увидят, что хоть что-то идет не по их плану — они ни перед чем не остановятся… Мы с тобой мужчины, сынок, и своими жизнями рисковать можем. А вот жизнью Кармелиты — нет.

* * *

Рука заслышал чьи-то шаги и осторожно выглянул из-за угла в подземном лабиринте. Вздохнул с облегчением — это был Форс. Правда, шел он не один. Но разглядеть второго идущего Руке никак не удавалось. Он присматривался, присматривался…

— Леха! Ты? Братан?

Да, Форс давно уже начал говорить с нужными людьми и тратить на них деньги, так что освобождение Лехи сейчас пришлось как нельзя более кстати.

Леха с Рукой даже обнялись, хотя никогда и не отличались особой сентиментальностью.

— Рука!

— Леха! Как это? "Мне без тебя так плохо!" Ну что, сходил за пивком?

— Да уж, сходил. Если б не Удав, мне б после этого пивка еще лет пять на нарах париться!

— Ну все, хватит! — закрыл Форс вечер воспоминаний. — Давайте о деле.

Значит, так, Рука, через тридцать минут ты должен быть в театре и забрать деньги у Зарецкого.

— Понял.

— И проследи, чтобы он был один.

— Усек.

— Потом позвонишь Лехе и скажешь, что все в порядке и деньги у тебя.

— А мне чего делать? — спросил свежеосвобожденный герой.

— А вот теперь, Леха, слушай меня внимательно и постарайся запомнить.

Как только Рука позвонит, скажет, что деньги у него, — ты зарежешь Кармелиту. И зарежешь ее вот этим ножом.

И Форс достал завернутый в платок большой цыганский нож. Осторожно развернул платок, не касаясь ножа, чтобы не оставить на нем отпечатки своих пальцев, показал сообщникам, потом завернул и отдал Лехе.

— Это же нож Рыча… — проговорил Леха, принимая орудие будущего убийства.

— Молодец, узнал. А потом ты вот из этого пистолета пристрелишь и самого Рыча, — вслед за ножом Форс передал Лехе пистолет.

— Так мне что, обоих, что ли, убрать?

— Они Удава видели, — Рука поспешил объяснить дружку сложившуюся ситуацию.

— Потом, когда я приду, вернешь пистолет мне. Дело представим так, что Рыч убил Кармелиту, а я пристрелил его при попытке к бегству. Тебе все ясно?

— Ясно… Да, не зря ты, Удав, меня вытащил.

— А ты как думал? Тебе теперь надо отрабатывать и деньги, и свободу!

Форс обвел буравящим взглядом свое немногочисленное войско.

— И никакой самодеятельности!

— Ну что ты, Удав, — как ты сказал, так все и сделаем.

Форс отдал Лехе еще и свой электрошокер, а Рука сдал ему обоих связанных пленников. На этом распрощались. Форс и Рука ушли, а на дежурство в пещерах заступил Леха.

* * *

Астахов сидел дома и все поглядывал на часы. Скоро уже должны были прийти бандиты за выкупом, а Олеси с деньгами все не было. Николай Андреевич поминутно звонил ей на мобильный, а она спешно оформляла бумаги, обналичивая все астаховские счета в банках и пытаясь взять все, какие только можно, кредиты.

Наконец Олеся, запыхавшись и перенервничав, вбежала в дом с большим кейсом, наполненным деньгами.

— Я успела?

— Успела! Ты у меня просто молодец! Есть миллион?

— Есть. Ровно миллион, копейка в копейку. Коля, но здесь все, что было на твоих счетах, плюс кредит.

— Не страшно, Олесенька. Вернее, не это страшно. Только бы все теперь поскорее закончилось! Сейчас от них должен прийти человек, и я отдам ему деньги.

— А гарантии?

— А какие могут быть гарантии?

— Коля, я хочу быть с тобой, рядом.

И сколько Астахов ни объяснял Олесе, что это опасно, что бандиты хотят видеть его одного; сколько ни уговаривал, ни запрещал… Но когда женщина уж что-нибудь да решила… Сошлись на том, что Олеся подождет в спальне. Они поцеловали друг друга и разошлись по разным комнатам.

* * *

В это же время и Баро проверил свой чемодан с деньгами и засобирался в театр. Подошла Земфира:

— Ты уже?

— Да, Земфира, мне пора. Нельзя опаздывать, чтобы бандиты не нервничали.

— Можно, я поеду с тобой?

— Да ты что?! Ни в коем случае! Я должен быть там один! — Баро встретился глазами с Земфирой и сменил тон. — Будем надеяться, что все пройдет нормально. Они пообещали отпустить Кармелиту, как только я передам деньги.

— Ты им веришь?

— Я не выбираю — верить или не верить. У нас нет такого выбора. Они пообещали, что Кармелита приедет домой. Так что жди ее здесь, Земфира. А для меня сейчас главное — собрать всю свою силу воли в кулак и не наделать никаких глупостей. Я должен, должен выполнить все, что Рыч от меня хочет…

Будь он проклят!

— Но может быть, мое присутствие поможет тебе там? Рамир, я ведь все-таки — шувани. Возможно, мне удастся что-то сделать.

— Нет, Земфира, нет. Не хотел тебе говорить, но я попросил Миро — он меня подстрахует.

— Ну, хорошо, любимый. И все же, прошу тебя — будь осторожней!

Баро поцеловал жену и вышел с чемоданом из дома.

* * *

Астахов сидел дома, рядом с наполненным евро-купюрами большим черным кейсом, и нервно барабанил пальцами по столу. Неожиданно перед ним появился Антон и развязно бросил:

— Привет!

— Что ты здесь делаешь?

— О! А чего это ты такой нелюбезный? Я думал, ты будешь рад увидеть родного сына.

— Антон, я запретил тебе переступать порог этого дома!

— Между прочим, я по делу.

— Давай, быстро выкладывай, что там тебе от меня нужно, и уходи — я с минуты на минуту жду другого человека.

— Я знаю. Только не другого, этот человек — я. Астахов недоуменно молчал, и Антон вынужден был пуститься в дальнейшие объяснения:

— Да, именно я — тот человек, которому ты должен отдать деньги за свою новую любимую доченьку. Я так понимаю, что вот эти деньги, — и Антон по тянулся было к кейсу, но Николай Андреевич отстранил его руку.

Антон начал с самого начала, повторил все еще раз. Наконец Астахов произнес:

— Значит, Максим был прав. Ты и в самом деле участвуешь в похищении Кармелиты.

— Э, нет! Я никого не похищал. Я только посредник между тобой и похитителями. И все.

— Ты знаешь, где Кармелита?

— Нет. Не знаю и предпочитаю не интересоваться. Мое дело — только забрать деньги.

— И у тебя хватает наглости, Антон, являться ко мне за этими деньгами?

— Хватает, хватает. Деньги не пахнут.

— М-да, не знал, что мой родной сын — такая дрянь!

— Ах-ах-ах! Мало ли чего ты еще не знаешь… "Например, того, что вовсе я тебе и не родной, и не сын!" — чуть было не сорвалось у Антона, но на всякий случай эту новость для Астахова он решил приберечь на потом.

Глава 7

Баро зашел в пустой полутемный театр, поставил чемодан рядом с собой на сиденье, еще раз обвел взглядом зал. И в этот момент на сцену из-за кулис вышел Рука, уже держа Зарецкого на мушке пистолета.

"Ну вот, а Миро еще предлагал, чтоб за кулисами Степка стоял. Слава тебе, Господи, что я не согласился — а то б тут уже могло быть Бог знает что!" — все это пронеслось в голове у Баро за долю секунды. Да только не знал цыганский барон, что Миро, затаившись с рассвета на улице, не только проследил взглядом за зашедшим полчаса назад в театр Рукой, но и пробрался за ним следом. Крадясь бесшумно, как лесная рысь, Миро тоже оказался за кулисами, буквально в нескольких метрах от Руки, и сейчас, задержав дыхание, ловил каждый звук.

— А ты вовремя пришел, — бросил Рука Зарецкому, усмехаясь. — Молодец, пунктуальный!

— Где Кармелита?

— Не спеши, цыган, не спеши. Всему свое время. Сначала деньги, потом Кармелита. Но деньги — вперед!

— Мне нужны гарантии. Где моя дочь?

— Тебе же сказали: отдашь деньги — получишь дочку. А где она сейчас — могу тебе сказать.

Баро напрягся…

— Она сейчас под прицелом! — и Рука с удовольствием засмеялся собственной шуточке.

— Я хочу с ней поговорить.

— Уж прости, цыган, но условия здесь ставишь не ты. Гони деньги!

Баро размахнулся и бросил тяжелый чемодан на сцену, к ногам Руки.

— Вот, молодец! Так-то оно лучше, — и, не сводя пистолета с Баро, Рука стал открывать чемодан.

Зарецкий присел на кресло в зрительном зале, а Рука взял одну пачку денег наугад, поднес к лицу и потянул носом воздух. На его лице расплылась блаженная улыбка.

— Никогда не видел столько денег сразу!

— Успеешь еще насмотреться — отпустите мою дочь!

— Ты погоди, нужно же все проверить, а вдруг ты нам липу подсунул? Вы ж, цыгане, — такой народ, что глаз да глаз нужен!

— Слушай, ты, щенок! Закрой свой поганый рот!

В это же мгновение Миро в темноте кулис вытащил свой нож. Одинаковая гримаса ненависти исказила лица обоих цыган.

— Тише, тише! — Рука покачал пистолетом. — Смотри, не делай глупостей!

Баро и Миро одновременно вспомнили и о том, что Кармелита — по-прежнему в руках злодеев, и об участи, постигшей Бейбута. Миро беззвучно спрятал нож.

Баро шумно, с ненавистью, сплюнул.

— Ты получил деньги? Теперь давай, звони своим и скажи, чтобы отпустили мою дочь!

* * *

Леха сидел рядом с лежащей на сырых камнях связанной Кармелитой. Он бесцеремонно рассматривал девушку в тусклом свете переносного китайского фонаря.

— Да, красивая ты девка, жалко будет тебя кончать. Но придется! — он шумно вздохнул. — Но жалко.

А Кармелита лишь мычала что-то в ответ через залеплявший ей рот кусок скотча.

— Понимаешь, зря ты Удава видела. Если б не видела — может, и жива бы осталась. Хотя тоже вряд ли — уж очень он на вас, на цыган, злой… Ну что ты там хочешь мне сказать?

Кармелита все продолжала мычать сквозь скотч, и Леха решился его на минутку снять — ему становилось скучно.

— Отпусти меня, а? — стала упрашивать бандита Кармелита, как только смогла это сделать. — Отпусти! Я тебя никогда не видела и видеть не хочу, а мой отец тебя за это озолотит!

— Ах вот оно что! Ну и сколько же он мне за тебя отвалит?

— Сколько хочешь! Уедешь, скроешься, жить хорошо будешь!

— Предложение, конечно, заманчивое. Но лучше уж быть без денег, зато живым. Я против Удава не пойду — он кого хочешь из-под земли достанет!

— Да это Форса вашего самого из-под земли достанут и вас всех вместе с ним, если со мной что-то случится! Понял?

— Я ж говорю: зря ты про Форса-Удава узнала, на погибель себе. Ну не любит он, когда его узнают. Понимаешь — не любит!

— Все равно все узнают!

— Что-то ты разговорилась, — и Леха потянулся за скотчем, собираясь восстановить в подземелье статус-кво.

Правда, самого этого слова он не знал. Но статус-кво с помощью скотча все же восстановил.

* * *

Беременная Света стояла у мольберта и рисовала. В дом вошел Форс, подошел к дочери, обнял ее за плечи.

— Новая картина? Очередной шедевр. — Да.

— Света, я пришел сказать тебе, что ты должна к вечеру собрать все свои вещи и быть готова к отъезду. Ты уезжаешь.

— Оп-па! Вот это сюрприз. Куда?

— Пока не знаю, доченька. Главное — уехать из этого города.

— Папа, что-нибудь случилось? — Света поняла наконец, что отец говорит с ней очень и очень серьезно.

— Света, я не хочу, чтобы моя дочь оставалась в городе, в котором так запросто похищают людей!

— И что… Я одна поеду? Или ты едешь со мной?

— Нет, Светочка, ты поедешь с Антоном, он — твой будущий муж, и он о тебе позаботится. Я приеду к вам позже. А ты к вечеру должна быть готова.

— Пап, я все равно не понимаю. Куда? Зачем? Почему?

— Куда угодно! Света, родная моя, куда угодно — у вас будет столько денег, что вы сможете поехать в любую точку мира!

— Да? И откуда? Ты что, банк ограбил? — Света рассмеялась. — Или, может быть, это ты похитил Кармелиту и теперь требуешь выкуп?

— Это не твоего ума дело! — вдруг сорвался на крик Форс.

Для Светы это было так неожиданно, что она даже села на табуретку и посмотрела на отца совершенно ошарашенно.

— Прости, Света, прости. Пойми, я не хотел тебе этого говорить, но я от имени Зарецкого веду все переговоры с похитителями. И я не хочу, чтобы в связи с этим моя дочь подвергалась опасности. Поэтому сегодня же ты уезжаешь!

— Папа, извини, но я никуда не поеду, — Света говорила тихо, но необычайно твердо.

— Доченька, но ты же ждешь ребенка!

— Папа, я никуда не поеду. Во всяком случае, до тех пор, пока не освободят Кармелиту.

И сколько Форс ни старался уговорить дочку, сколько ни пытался заставить ее силой — так ничего и не получилось. Он никогда раньше не видел свою Светку такой… Нет, не упрямой — такой серьезной и решительной. Но на лице у Форса отразилась не злость, а, скорее, боль. Он должен был спасти своего единственного по-настоящему родного человека — свою Светку, которая, к тому же, собиралась родить ему внука. Но именно потому, что кроме Светки в этом мире он не любил никого, да, наверное, уже никого и не полюбит — именно поэтому он не мог в такой момент поступать с ней против ее воли, ломать ее через колено.

Форс снял очки и стал массировать двумя пальцами переносицу:

— И все-таки, Свет… Если ты решишь уехать — деньги в твоем старом детском мольберте, помнишь?

— Пап, ты как-то странно со мной сейчас разговариваешь. Как будто бы… — Света запнулась, но потом все же произнесла: — Ну, как будто прощаешься, что ли.

Отец и дочь внимательно смотрели друг другу в глаза.

— Кто знает, Светочка, кто знает. Может быть, и прощаюсь…

* * *

Максим и Люцита с перевязанной рукой осторожно продвигались по лабиринту подземелья, стараясь ступать бесшумно. Иногда едва слышно переговаривались, как вдруг наткнулись на человеческое тело и даже чуть на него не наступили.

Максим посветил фонариком — перед ними лежал связанный Рыч.

— Богдан! — Люцита бросилась к любимому, и пока Максим снимал с Рыча скотч, она покрывала его руки поцелуями.

— Где Кармелита? — спросил Максим, как только освободил рот пленника.

— Там, — Рыч мотнул головой в ту сторону, откуда притащил его Рука.

Люцита с Максимом стали было развязывать и резать опутавшие Рыча веревки, как вдруг откуда-то издалека едва слышно раздалось:

— Не надо! Не надо!

И как тихо ни звучал голос, Максим узнал его сразу же:

— Кармелита! — и он тут же бросился на крик.

Леха пытался снова заклеить Кармелите рот, но она сопротивлялась, как могла, кричала "Не надо!" и мотала головой.

— Да не ори ты! — Леха потянулся за Форсовым электрошокером.

Вырубив Кармелиту, бандит отложил электрошокер в сторону, где уже лежали нож и пистолет, и стал неторопливо, обстоятельно разглаживать клейкую ленту на лице девушки. В этот момент он услышал чьи-то быстро приближавшиеся шаги, кинулся было к оружию, но не успел — на него уже навалился Максим. Жених Кармелиты и ее мучитель стали кататься по пещере, схватившись друг с другом в смертельных объятиях. В какой-то момент верх брал Максим, в какой-то — Леха. Силы были равны. Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта борьба, если бы Леха не дотянулся наконец рукой до ножа. Максим, оказавшийся снизу, поймал уже занесенную над ним Лехину руку с оружием и удерживал ее из последних сил. Еще немного — и все, наступил бы неизбежный финал…

Но в этот момент на голову Лехи с размаху опустился тяжелый камень.

Бандит рухнул в одну сторону, нож отскочил в другую. Это вовремя подоспевший Рыч, которого наконец-то окончательно развязала Люцита, нанес решительный удар.

Едва Максим стал приходить в себя, как Кармелита открыла глаза:

— Максим… — голос ее был слаб, едва слышен.

— Все хорошо, — бросился к ней влюбленный. — Теперь все будет хорошо, слышишь?

Кармелита улыбнулась и снова потеряла сознание.

— Уходите отсюда, — заговорил Рыч. — Вам нельзя здесь оставаться, неси ее домой!

— А ты? — коротко спросил его Максим, поднимая Кармелиту на руки.

— Идите! А мне еще тут надо кое с кем разобраться…

Максим с Кармелитой на руках сделал было пару шагов, но остановился и повернулся к Рычу:

— Спасибо тебе! — и он понес невесту к выходу из подземелья.

— И ты, Люцита, иди! — сказал Рыч не решавшейся сдвинуться с места любимой.

— Я не пойду без тебя! — в глазах Люциты была тревога.

— Я тебе говорю — иди. Здесь опасно.

— Пойдем вместе, Богдан!

— Я не могу, у меня тут осталось еще одно дело.

— Господи, ну какое еще дело? Мы же спасли Кармелиту, теперь тебя все простят! Пошли, а?

— Люцита, прощение тут ни при чем. Пойми, я должен тут еще кое-что сделать!

— Я очень боюсь за тебя, любимый! — Люцита прижалась к своему дикому цыганскому медведю.

— Не бойся, все самое страшное уже позади. Я приду к тебе!

Они поцеловались. Люците казалось, что поцелуй длился уже вечность, когда Рыч мягко отстранил ее от себя.

— Ну все, иди. Иди!

Люцита догнала Максима с Кармелитой. Рыч проводил ее взглядом, поднял свой нож, выпавший из Лехиных рук, с презрением посмотрел на все еще лежавшего без сознания бандита и стал его связывать.

* * *

Форс искал в катакомбах Леху и в конце концов нашел его — связанного, без сознания и с разбитой головой.

— Тьфу! Кретин! — адвокат схватился было за голову, но уже через секунду взял себя в руки и, торопясь, набрал по мобильному Руку.

Рука и сам собирался звонить Лехе или Удаву, поэтому, глянув от кого вызов, он так и сказал Баро, не сводя с него пистолета:

— О! Сами звонят. Алло?

— Деньги у тебя? — быстро спросил Форс.

— Да, — Рука был доволен тем, что сделал все в точности по плану Удава.

— Зарецкий один?

— Один.

— Значит так, убирай его и сматывайся оттуда! Я тебя потом найду.

— Чего?!

— Мочи его, понял? Возникли проблемы. Бери деньги и сматывайся!

Настроение у Руки слегка испортилось. Он нажал на мобильнике "отбой" и внимательно посмотрел на Зарецкого.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Баро.

— Пока не знаю. А вот ты уже никогда и не узнаешь. Извини, заминочка вышла, тебя надо замочить…

* * *

Тамара вошла в кабинет к Игорю. Вернее, сначала в кабинет "вошли" две ее большие дорожные сумки.

— Игорь, Антон пошел к Астахову за деньгами. Как только он вернется, мы уезжаем из города.

— Послушай, а почему мы должны бежать? Антон ведь не причастен к похищению. Или причас-тен?..

— Похищение тут ни при чем. Антон не хочет ни с кем делиться.

— Как?

— Так. Он хочет забрать все деньги и уехать. А мы должны ехать вместе с ним — миллиона нам на всех хватит. Уедем отсюда, из этого города, навсегда, к чертовой матери! Будем жить спокойно, одной семьей, ты наконец-таки на мне женишься.

— Дался же тебе этот штамп в паспорте!

— Дело не в штампе — дело в принципе. А то смотри, мы можем и без тебя втроем уехать: я, Антон и миллион.

— Ну нет, — раздумывал Игорь совсем недолго. — Если у нас есть миллион, то грех не пожить одной семьей.

Он улыбнулся Тамаре, она улыбнулась в ответ.

— Какой же ты все-таки…

— Какой? Такой же, как и всегда, Тамарка, точно такой же.

* * *

Максим с бесчувственной Кармелитой на руках что есть силы колотил ногами в ворота дома Зарец-ких. Сам он был весь в грязи, ссадинах и кровоподтеках после ожесточенной драки с Лехой. Редкие прохожие шарахались от них в сторону. Наконец ворота распахнулись сами собой, под ударами его ног, и Максим внес Кармелиту во двор. Навстречу им из дома выбежала Земфира. Увидев Кармелиту на руках у Максима, она вскрикнула от неожиданности и, суетясь, провела их в дом.

* * *

— Ну что, цыган? — Рука держал палец на спусковом крючке направленного на Баро пистолета. — Спасибо тебе за деньги и передавай привет своему другу… Как там его? А, Бейбуту!

Палец Руки был готов нажать на курок огнестрельного оружия, когда в его руку повыше локтя вдруг вонзилось оружие холодное. Это Миро в самую последнюю долю секунды очень метко бросил нож.

Рука взвыл от боли, пистолетный выстрел все-таки прозвучал, но пуля ушла куда-то в стену.

Миро выскочил на сцену. Рука уже не обращал на цыган внимания. Он выдернул нож из своего правого предплечья и зажал рану, пытаясь остановить кровь и скуля от острой боли.

Да, не первый раз уже видела сцена старого управского театра меткие броски молодого цыгана.

— Миро, я же сказал тебе быть на улице! — в голосе Баро слышалось удивление.

— Он бы убил тебя, Баро, — спокойно отвечал молодой Милехин, подбирая свой нож и отшвыривая ногой пистолет подальше от катавшегося по сцене бандита.

— Но теперь они могут убить Кармелиту!

— Она уже умерла! — подал голос Рука.

Баро коршуном кинулся на него, да так, что Миро стоило немалых сил удержать старшего друга.

— Стой, Баро! Если ты его сейчас убьешь, мы ничего не узнаем!

— Да если то, что он сейчас сказал, — правда, я разорву его на куски!

Здесь! Живьем!

— Где она? — крикнул Миро Руке, удерживая Зарецкого.

— А вы поищите! — огрызался раненый бандит. Тут сдали нервы уже и у Миро. Он сам тоже бросился на Руку.

У Баро в кармане зазвонил мобильный, барон ответил:

— Да! Алло?

— Алло, Рамир! Ты слышишь меня? Кармелита дома! Рамир! — кричала в трубку Земфира.

— Она жива?!

— Да, жива, Рамир! Приезжай быстрей! Немного растерянный цыганский барон поднял взгляд на молодого цыгана:

— Звонила Земфира… Кармелита жива, она дома…

Миро устало опустился на сцену, бросив Руку, как будто бы бандита здесь уже больше и не было.

— Господи, неужели все это закончилось?

— Я еду домой, Миро. А ты разберись с этим, — он кивнул на раненого Руку. — Сдай его в милицию.

— Я сам решу, что мне делать с убийцей моего отца! — проговорил сын Бейбута вслед Зарецкому, но тот его уже не слышал.

Глава 8

Максим внес Кармелиту в спальню и уложил на кровать. Она так и не приходила в сознание. Вбежала Земфира, уже позвонившая Баро, и выставила Максима за дверь. Сама же, быстренько проверив у падчерицы пульс, принялась за свое цыганское лечение — недаром Рубина завещала ей быть шувани в их роду.

Земфира все шептала и шептала заклинания, положив руки Кармелите на голову, а Максим маялся за дверью, в коридоре. В дом влетел Баро, вихрем взбежал по лестнице, наткнулся на Максима:

— Где Кармелита? Что с ней? Она жива?

— Да, она жива, с ней Земфира, — Максим мотнул головой в сторону двери, за которой оставил любимую.

Баро бросился в спальню дочери, крикнув Максиму на ходу:

— Позвони Астахову!

* * *

Астахов поднялся с кресла и встал напротив Антона. Они смотрели друг другу в глаза. Антон — нагло и развязно, Николай Андреевич — силясь понять, что же именно и когда он так катастрофически упустил в воспитании сына.

— Забирай деньги и убирайся! — Астахов говорил едва слышно.

— Вот видишь, папочка, как у тебя все быстро. Узнал, что есть дочка, — сразу можно сына забыть и помогать ей.

Антон по-хозяйски придвинул к себе кейс, открыл его и стал пересчитывать банковские пачки купюр, сам удивляясь собственной наглости.

— Спасибо тебе, папочка, за посильный взнос, — Антон вошел в раж, и колкости выскакивали из него одна за другой.

— Хватит болтать! Забирай деньги и убирайся отсюда! А напоследок хочу тебя предупредить: если что-нибудь случится с Кармелитой, я и твоих дружков, которые тебя сюда прислали, и самого тебя из-под земли достану! Ты понял меня?

— Понял, понял, не сбивай, — Антон все пересчитывал пачки денег.

У Астахова зазвонил мобильный.

— Да? Да, я. Что-о?! Что ты сказал? Это точно? Хорошо. Очень хорошо! Я очень рад, очень!!!

Астахов нажал отбой и опять посмотрел на Антона:

— Боюсь, Антон, что твоя миссия посредника закончена.

— Не понял…

— Звонил Максим. Кармелита уже дома, у Зарецкого.

Антон оторопел. А Астахов спокойно придвинул кейс к себе, захлопнул его и бросил оцепеневшему Антону сквозь зубы:

— Пошел вон!

В кабинет решилась войти Олеся, слышавшая все из соседней комнаты:

— Антон, я так понимаю, что Николай Андреевич попросил вас уйти? — Нет, в ней говорило сейчас не злорадство, а величайшее презрение к этому человеку, который, так уж сложилось, носил ту же фамилию, что и ее любимый.

Антон, еще минуту назад — король положения, теперь шел к выходу, как побитый пес. Но уже в дверях он обернулся:

— Что, ваша взяла, да? Ненавижу! Ненавижу вас!!!

* * *

Миро приставил нож к горлу раненого Руки.

— Ну вот мы с тобой и встретились…

— Мстить будешь, да?

— А ты, значит, думал, что смерть моего отца останется для тебя безнаказанной?

— Ну, давай-давай! Какие там у вас, у цыган, методы, а? — храбрился Рука.

У Миро от гнева даже затряслась рука с ножом:

— А у тебя, подонок, какие методы? Девушек похищать да стариков в упор расстреливать?!

Рука скосил взгляд и уперся глазами в глаза Миро. Бандиту достаточно было двух секунд этого взгляда, чтобы с него мигом слетела вся напускная храбрость, и он в ужасе заверещал под лезвием ножа:

— Ну пойми ты! Я же подневольный человек! Мне Удав сказал — я сделал!

— Жить хочешь?

— Да! — побыстрее выкрикнул Рука.

— Кто такой Удав? Где его искать? Бандит молчал.

— Боишься? Больше ножа Удава боишься? Больше всего на свете?

— Нуты пойми, он… Он везде. Везде и нигде!

Но Миро уже заставил свое сердце слушаться разума. Он спрятал нож, бросил Руке платок, чтобы тот перевязал рану, и повез бандита в милицию.

— Правильно мне ваша цыганка сказала: "рука твоя в крови, и кровь эта — твоя", — вспомнил Рука совсем недавнее предсказание своей молодой пленницы.

В милицейском кабинете, где раньше всегда сидели два следователя, теперь остался только один. Бочарников, который вел все последние дела с цыганами, ушел в областное УВД на повышение. Но и Ефрем Солодовников, недавно принявший дела, тоже был в курсе событий. Именно к нему-то и впихнул Миро Руку.

— Гражданин Милехин, опять вы за свое?! — Солодовникову никогда не нравилась цыганская бесцеремонность.

— Это убийца моего отца! — Миро изо всех сил старался оставаться как можно спокойнее.

— А ты докажи! — в присутстви и следователя Рука снова осмелел.

— Это он тогда стрелял.

— Вы уверены?

— Абсолютно!

— А что у него с рукой?

— А это он меня ножом пырнул, — вновь вставил свое слово бандит. — Я еле увернулся!

— Он наставил пистолет на Баро, — пояснил Миро следователю.

— На Рамира Зарецкого?

— Да. И я был вынужден…

— Ясно! — Солодовников вызвал дежурного и распорядился отвести Руку в камеру.

— Как это — в камеру? Мне надо в больницу! Я кровью истеку! — Рука уже качал права. — Вы за это еще ответите!

Но дежурный милиционер завел руки бандита за спину, надел на них наручники и отправил в КПЗ.

— А где этот его пистолет?

Миро молча вынул завернутый в тряпку пистолет и положил его перед следователем.

— Ясно. Это хорошо, Милехин, что вы нашли убийцу вашего отца. А еще лучше то, что вы не стали мстить сами, а привели его сюда.

— Вы поймите, он — только исполнитель, пешка. А найти надо заказчика!

Его Удавом зовут.

Солодовников кивнул в знак согласия.

Через полчаса Миро стоял на кладбище, у могилы Бейбута.

— Мы отомстили за тебя, отец. Не до конца еще, но уже отомстили… Спи спокойно!

* * *

Земфира возилась над бесчувственной Кармелитой, но та все никак не приходила в сознание. Тогда любящая мачеха и шувани перекрестилась, поцеловала икону и тихо произнесла:

— Господи, дай мне сил помочь ей!

В комнату ворвался Баро, бросился к дочери, схватил ее за руку.

— Дочка! Доченька! Кармелита!

В душе у него все так и переворачивалось. Наконец он повернулся к Земфире:

— Она не слышит меня?

— Рамир, разреши мне…

— Верни мне ее! Земфира, верни мне дочь!

— Я стараюсь изо всех сил, Рамир… Только ты не должен мне мешать.

— Я останусь здесь, — Баро не сводил глаз с Кармелиты, и Земфира поняла, что пытаться выгнать его из комнаты сейчас бесполезно. Она положила одну руку Кармелите на лоб, второй взяла за руку больную и продолжала шептать цыганские заклинания.

И вдруг девушка, не открывая глаз, тихо сказала:

— Папа…

Баро, сидевший все это время рядом с Кармелитой, аж подскочил на месте:

— Доченька!

— Папа, — еще раз прошептала она и открыла глаза.

Земфира со вздохом облегчения перекрестилась, а Баро бросился покрывать Кармелиту поцелуями:

— Доченька! Доченька, родная моя, любимая!

— Папка мой! — голос Кармелиты был слаб, но на лице уже показалось подобие улыбки.

— Доченька!

— Папа, я так по тебе соскучилась!..

— И я по тебе соскучился, — Баро вновь еле сдерживал слезы, но теперь — наконец-то! — это были уже слезы радости. — Я так люблю тебя, доченька!

И, не отпуская руку Кармелиты, исстрадавшийся отец поднял взгляд на икону:

— Господи, спасибо тебе! Господи…

Улыбки настоящего, неподдельного счастья заливали постепенно лица всех троих — Баро, Земфиры и Кармелиты.

— А где Максим? — спросила девушка.

— Он здесь, здесь! — впервые Баро говорил о Максиме с такой большой неизмеримой радостью и благодарностью. — Ты лежи спокойно, все хорошо!

Теперь уже все хорошо, доченька! О Господи!

Форс, бросив раненого, бесчувственного и связанного Леху в пещерах подземелья, вышел на берег Волги, плюхнулся в свою машину и со злостью захлопнул дверцу. Но в тот самый момент, когда он уже вставил ключ зажигания и собирался завести мотор, вдруг почувствовал прикосновение к горлу холодного металла…

Это был цыганский нож прятавшегося на заднем сиденье Рыча.

— Тихо, Удав!

Но Форс и так вел себя достаточно тихо.

А Рыч уже знал, куда ему везти Удава — туда, где того хорошо знали как адвоката Форса: домой к Зарецкому.

Добрались благополучно. Однако охранник Баро, увидев, как ненавистный этому дому Рыч вводит в ворота юриста Зарецкого Форса, приставив нож к горлу бедняги, тут же выхватил свой пистолет и направил его на цыгана.

— Стой! Стой на месте!

— Помогите! — прошептал Форс, тут же оценив ситуацию.

— Убери нож! Брось нож на пол! — охранник двумя руками держал пистолет против головы Рыча.

— Не брошу. Позови Баро! — Рыч старался оставаться спокойным.

— Зачем тебе адвокат? Отпусти его!

— Это он похитил Кармелиту! Позови Баро!

— Ты думаешь, я тебе поверю?! — охранник крепко уважал своего хозяина, служил ему верой и правдой. — Бросай нож!!!

— Подожди! — это Максим, перепрыгивая через пять ступенек, несся вниз по лестнице. — Подожди!!!

— Максим, помоги мне!.. — Форс хватался за любую возможность вывернуться, но Рыч грубо приказал ему заткнуться.

— Максим, это он и есть тот самый Удав, похититель Кармелиты.

— Рыч, ты уверен?

— Да.

В кармане у Форса зазвонил мобильный. Форс машинально потянулся рукой в карман, но рука Рыча его опередила. Рыч перебросил мобильник Форса Максиму, тот посмотрел на высветившийся номер — он слишком хорошо его знал.

— Отлично! Это номер Антона!

— Со Светой, наверное, что-то случилось! — Форс убедительно сыграл тревогу, хотя очень хорошо догадывался, зачем ему может звонить Антон. — Дайте мне поговорить!

Но Максим ответил Антону сам: — Да?

— Леонид Вячеславович, вы что — решили нас подставить?! — орал в трубку Антон. — Где Кармелита? Что это значит?!

— Привет, Антон, — ответил ему Максим, — Леонид Вячеславович сейчас, к сожалению, не сумеет подойти к телефону, но ты можешь по старой доброй памяти пообщаться со мной.

— Максим?! — Антон наконец узнал голос говорившего.

— Да, это я. Значит, ты, гаденыш, все-таки причастен к похищению Кармелиты?

— Да пошел ты! Где Форс?

— Форс-то рядом со мной.

— Дай ему трубку!

— Э, нет! Тебе нужен не Форс. Если б ты звонил по поводу своей невесты — тогда да, тогда это к Форсу. Но ты ведь спрашиваешь о Кармелите, о моей невесте, — а значит, тебе нужен не Форс, а Удав! Так или нет?

— Что?!

— А то, что ты помог Удаву похитить Кармелиту!

Антон отключился, а Форс понял, что, пожалуй, раскрыт уже окончательно.

— Побудь с ним здесь, — сказал Максим Рычу, кивая на разоблаченного адвоката, — а я схожу за Баро и узнаю, как там Кармелита.

— Значит, ты мне теперь веришь? — спросил Рыч.

— Ты делом доказал, что тебе можно верить.

— А послушал бы ты меня сразу — ничего бы этого вообще не случилось!

— Только не надо меня же еще и делать виноватым! Если б ты во всем этом не участвовал, то похищения могло бы и не быть!

— Если бы я в этом не участвовал, ее все равно бы похитили. Но теперь это не важно — главное, что все закончилось.

* * *

Антон запаниковал. Слишком многое не срослось сегодня. Ни копейки денег он не получил, Астахов выгнал его с позором, Кармелита — дома. А главное — Форс. Если уж и у Форса все пошло не так, то что говорить об Антоне.

И еще — полная неопределенность. Теперь он даже предположить не мог, что же с ним будет дальше. И на смену наглой уверенности последних дней в душу прокрался страх. Выход был один — бежать! Бежать отсюда, бежать подальше, драпать от непонятной и потому еще более страшной опасности.

Антон заскочил в Светкину студию и принялся запихивать свои вещи в сумку. Света в домашнем халатике выглянула из кухни.

— Ау, кто это тут пришел? Это ты?

— Да, это я. А ты кого ждала? Может быть, Максима? Или милицию? — такого раздражения в голосе Антона Света еще никогда не слышала.

— Антон, я не понимаю, ты что, куда-то переезжаешь?

— Света, я не переезжаю, я уезжаю.

— Как? И куда?.. А как же я?

— Свет, слушай, отстань, а? Ты же видишь, что я очень тороплюсь!

— Антон, подожди, у тебя, наверное, опять что-то случилось, да? Ну так давай мы с тобой поговорим, я постараюсь тебе помочь…

— Позаботься лучше о себе, а не обо мне! — Антон продолжал лихорадочно собирать веши. — Привыкла жить за папенькиной спиной, да? Теперь все, больше так не будет!

— Я не понимаю…

— Твоего папашу сейчас арестуют за похищение Кармелиты!

— Это дурацкая шутка, Антон. Мой папа — адвокат, а не преступник…

— Адвокат? — Сумка была уже собрана. — Очень может быть. Только это именно он организовал похищение твоей лучшей подруги!

— Я тебе не верю!

— Не веришь? Сходи к Зарецкому, а лучше — в милицию. Там тебе все объяснят популярно! Может быть, даже свидание разрешат с папашей. Только вот когда придешь просить свидания, спрашивай не Леонида Вячеславовича Форса, а просто Удава!

— Ты что, хочешь сказать, что мой папа — это Удав? Но этого не может быть!

— Света, я думаю, ты понимаешь, что я не могу связать свою судьбу с дочкой криминального авторитета, — и Антон картинно протянул Светке ключи от ее дома. — Вот твои ключи, я их возвращаю.

— И ты меня… Ты меня бросаешь? — спросила беременная, чуть не плача.

— Да! — и Антон вышел, взяв сумку и хлопнув дверью.

* * *

Максим, постучавшись, вошел в комнату Кармелиты, где у постели дочери сидел Зарецкий.

— Там Рыч привел Форса…

— Что значит "привел"?

— Рамир Драгович, Форс и есть Удав.

— Да ты что?!! Это Рыч тебе сказал? Нашел кому верить!

— Папа, а мне ты поверишь? — и Кармелита в двух словах рассказала отцу все то, что довелось ей узнать о Форсе во время своего плена.

— Где он?

— Внизу.

Зарецкий вышел, а Максим остался с очнувшейся любимой.

Баро же спустился вниз, подошел к Форсу и посмотрел ему в глаза. Адвокат не выдержал и отвел взгляд.

— Ну, что скажешь, Форс? Ты! Ты, кому я доверял! Ты, который всегда был желанным гостем в моем доме! Ты, который знал мою дочь с детства! Она была подругой твоей дочери! За что ты так поступил со мной?

— За что? — ощерился Форс. — А ни за что. Я вообще ни в чем не виноват.

Но я тебя ненавижу! Тебя ненавижу и Астахова! Вы — ничтожества! А вообразили себя хозяевами города, пупами земли! Да я на вас работал. Сил не жалел, со всякой мразью общался. А вы меня в наручники?! — Форс сжал руку в кулак. — Мне б с вами местами поменяться. Вы б у меня как марионетки были! Как собачки ручные цирковые…

— Все? — Баро дождался конца этой длинной тирады. — А теперь послушай меня; мразь — это ты. И для тебя спокойная жизнь закончена!

С этими словами Зарецкий взял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло, милиция? Это говорит Зарецкий, Рамир Драгович… Да-да, бизнесмен… В моем доме находится очень опасный преступник, приезжайте срочно… Приедете — вместе с вами и разберемся!.. Да, жду.

* * *

Пока милиция ехала к Зарецкому и разбиралась с Форсом, Максим и Кармелита сидели рядышком, просто смотрели друг на друга и никак не могли насмотреться.

— Знаешь, как ты меня испугала?

— А я и сама испугалась!

— Ну, ничего, вот теперь мы с тобой поженимся, и я тебя уже никогда никуда не отпущу, слышишь?

Кармелита только улыбнулась в ответ.

— Если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю!

— А я знаю!

И они наконец позволили себе слиться в глубоком страстном поцелуе.

Глава 9

Астахов наконец-то добрался к Баро в Зубчановку. Возле дома стояла милицейская машина. Ворота перед Астаховым открылись сами, и из них показался Форс в наручниках. Следом за ним шел милиционер.

— Что это значит? — недоуменно спросил Николай Андреевич.

— Это? — переспросил Форс, показывая на наручники. — Это значит, Астахов, что пока ты выиграл. Но только пока! И все, кто подставил меня, свое еще получат.

Милиционер не дал развернуться беседе, а посадил Форса в машину и увез, куда следует.

Астахов вошел в дом, где его встретила Земфира.

— Где Кармелита? С ней все в порядке?

— Да-да, теперь уже все хорошо! Она у себя в комнате… С Максимом.

— А Рамир?

— Он в кабинете.

* * *

Когда милиция увела Форса, Баро и Рыч наконец остались один на один.

— Ну, Рыч? И какое ты ко всему этому имеешь отношение?

— Когда ты выгнал меня из дома, я украл золото. Я был обижен на тебя, Баро, хотел отомстить, унизить тебя… — Рыч говорил как виноватый, но при этом не опуская глаз и глядя Зарецкому прямо в лицо. — Но потом погиб Бейбут… У меня в душе многое переменилось, и когда Удав, ну, то есть Форс, хотел использовать меня для похищения Кармелиты, я всеми силами пытался ее спасти.

— Ты хочешь сказать, что сам стал жертвой Удава?

— Спроси у Кармелиты. Они меня связали и хотели убить так же, как и ее.

— Она уже рассказала… Рыч, после всего того, что ты сделал, я не могу просто так взять и простить тебя. Но и злиться тоже не могу, потому что ты помог спасти Кармелиту и поймать эту мразь — Удава.

— Ну и как же нам с тобой теперь быть, Баро?

— Уходи, Рыч. И постарайся, чтобы наши пути больше никогда не пересекались.

Рыч вышел, встретившись в дверях с Астаховым и пропуская его к Баро.

— Здравствуй, Рамир.

— Здравствуй, Николай, проходи.

Однако Астахов никак не мог понять, почему же Зарецкий смотрит на него таким тяжелым взглядом, пока Баро опять не заговорил:

— Ты пришел требовать, чтобы я рассказал Кармелите всю правду?

— Рамир, о чем ты говоришь? Я не собираюсь ничего требовать. Я дал тебе слово и сдержу его. Пока ты не дашь своего согласия, я ничего Кармелите рассказывать не буду. Я просто пришел узнать, как она.

— Теперь уже, слава Богу, все хорошо.

— Я очень рад.

— А я не рад, я не рад тому, что едва обретя дочь, снова ее теряю!

* * *

— Живой?! — закричала Люцита, когда Рыч вошел в ее таборную палатку, и бросилась ему на шею.

Он целовал ее, гладил по волосам и время от времени приговаривал:

— Все-все… Не плачь… Теперь все будет хорошо, слышишь, все будет хорошо…

— Я так боялась за тебя! Теперь ты можешь сказать мне, зачем остался там, в этом подземелье?

— Могу. Я должен был привести Удава к Баро. И теперь, когда он пойман, а Баро меня простил, нам больше незачем скрываться.

— Баро простил тебя? — Люцита не верила, что все может сразу стать так хорошо.

— Простил. Но поставил одно условие.

— Какое?

— Чтобы наши с ним пути никогда больше не пересеклись.

— Ну и ладно. Никакой Баро нам не нужен!

— Ты не поняла, Люцита. Мы с тобой должны расстаться.

— Почему?

— Да потому, что ты останешься в таборе, а я — я выполню условие Баро.

— Постой, Богдан, я тебе что, не нужна?

— Ты? Ты нужна мне как воздух!.. Но это, к сожалению, невозможно. Я не могу позволить, чтобы ты ушла со мной неизвестно куда — ведь я даже не знаю, на что буду жить. А ты — ты достойна лучшего!

— Какой же ты у меня глупый, Богдан, — в голосе Люциты звучала нежность. — Так ничего и не понял: я хочу быть с тобой, и больше мне ничего не нужно!

— Ты и вправду так думаешь?

— Да!.. Только мне надо бы поговорить с мамой.

— Нет, с твоей мамой поговорю я.

— Почему?

— А потому что так принято, — улыбнулся Рыч. — Жених должен попросить руки невесты у ее родителей!

И они снова принялись целоваться.

* * *

— Я теперь всегда буду с тобой. И никогда не уйду! — нашептывал Максим Кармелите.

— А ты и сейчас не уходи, ладно? И губы их опять слились в поцелуе.

В этот момент дверь открылась и в комнату вошли Баро с Астаховым.

Максим сильно смутился и отошел в сторонку, но Баро, казалось, настолько был погружен в себя, что не обратил внимания ни на поцелуй, ни на смущение молодых людей.

— Как ты, дочка? — спросил он.

— Нормально, пап. Здравствуйте, Николай Андреевич! — поздоровалась девушка с Астаховым.

— Кармелита, ты можешь не называть Николая Андреевича по имени-отчеству… — выдавил из себя Баро.

— Почему? А как же мне вас называть, Николай Андреевич?

Астахов переглянулся с Зарецким, прочел в его глазах твердое решение ничего не скрывать, но все же замялся:

— Это, наверное, непросто понять, Кармелита… Дай поверить трудно…

Но раз Рамир решил, значит…

— Не тяни, Николай, рассказывай! — переступая через себя, подбодрил Астахова Баро.

И Астахов принялся сбивчиво объяснять Кармелите всю эту очень непростую ситуацию.

— …И вот тогда похитители потребовали выкуп за тебя с нас обоих. Ну и поэтому им пришлось открыть мне тайну твоего рождения.

— Какую тайну моего рождения, папа? Я ничего не понимаю!

Но Баро молчал, предоставляя пока все объяснения Астахову.

— Понимаешь, — опять начал Николай Андреевич, — дело в том, что… Ты — моя родная дочь, — наконец он решился произнести главное.

Кармелита никак не могла взять в толк, о чем это ей говорят, и только видела, как Баро держится за сердце.

— Как это — я ваша дочь? А кто же тогда моя мать?

— Твоя мать — моя первая жена. Она умерла во время родов.

— Пап, что это такое? — Кармелита схватила Баро за руку. — Я ничего не понимаю, папа?!

— Доченька, — вступил наконец в разговор и Зарецкий. — В тот день, восемнадцать лет назад, в роддоме умерли две женщины — жена Николая и мама… Ну, то есть — моя жена… Умерла и моя дочь… А Рубина испугалась моего гнева за то, что она отвезла Раду в больницу, и подменила мою мертвую дочь на тебя…

— Это было выгодно и моей нынешней жене — Тамаре. Она тогда работала там акушеркой, — добавил Астахов.

По щекам Кармелиты ручьями текли слезы.

— Как… — еле проговорила она, — как же звали мою мать?

— Евгения…

* * *

Форса в наручниках ввели в кабинет к следователю.

— Добрый день, господин адвокат, он же — Удав! — приветствовал его Солодовников. — Присаживайтесь, разговор нам с вами предстоит долгий…

— Я не стану ни о чем с вами разговаривать, пока не восп?льзуюсь своим законным правом на один телефонный звонок.

— Пожалуйста! — и следователь пододвинул к нему телефонный аппарат.

Форс набрал свой домашний номер.

— Алло! Алло, Светочка?

— Папа? Папочка! Ты где?

— В милиции.

— Что?! Так что, выходит, Антон сказал правду?

— Антон? Какой же он все-таки подонок!..

— Папа, папа, это что, правда?

— Слушай, Света, что бы тебе сейчас обо мне ни говорили, ты помни: я тебя очень люблю, доченька!.. И все, что я делал, я делал только ради тебя, мое солнышко!

Следователь даже опустил глаза, стараясь не смотреть на задержанного. А Форс торопился сказать обо всем, пока у него была такая возможность:

— Послушай, Света, помнишь, я тебе говорил о твоем старом мольберте?

Так вот, искусство — это для тебя! Для тебя и для твоего будущего ребенка!

Светочка, не думаю, что я здесь надолго, — я ведь все-таки адвокат. И им нечего мне предъявить… Только разговоры.

Форс посмотрел на следователя даже с некоторым превосходством, но Солодовников работал в органах уже далеко не первый год и блефовать с собой никому не позволял.

В телефоне раздались гудки — Света положила трубку…

Через полчаса по набережной Управска шла молодая беременная женщина с небольшим этюдником в руках. С набережной она повернула на мост, дошла до середины и облокотилась на перила. Долго смотрела на воду, а затем раскрыла над водой этюдник — и из него посыпались деньги, много денег. Купюры подхватывало ветром, заносило под мост, и потом, из-под другой стороны моста, они уже выплывали, оживляя своими маленькими прямоугольничками спокойно-неторопливое течение Волги.

Нет, это была не сцена из Островского — это было прощание с прежней жизнью очень быстро мудреющей Светланы Леонидовны Форс…

* * *

Кармелита сидела зареванная на кровати и все старалась осознать произошедшее, переводя взгляд с Баро на Астахова, с Астахова на Баро.

— Что же мне теперь делать? Перестать называть тебя папой? — Баро не знал, что и ответить. — Называть отцом вас?

Астахов в ответ прокашлялся:

— Нет, я этого и не говорю… Пусть пройдет время, и тогда ты все решишь сама.

— Господи, да лучше бы я ничего этого не знала!

— Николай так и предлагал мне, Кармелита, — заговорил Баро. — Но я посчитал, что это будет нечестно по отношению к тебе…

— Так что же, получается, что я и не цыганка?

— Кармелита, прежде всего, ты навсегда останешься мне дочерью! Самой родной и любимой! — и он обнял плачущую дочку.

Повисла тяжелая пауза.

— Гм, так у кого же мне теперь просить твоей руки? — подал голос молчавший все это время Максим. И спросил он это как нельзя более вовремя, потому что разрядил своим вопросом тягучую атмосферу. Через секунду смеялись уже и Кармелита, и оба ее отца.

— Ты не против? — улыбаясь, спросил Астахова Баро.

— Я - нет, не против.

— И я за!

Астахов положил руку Максиму на плечо:

— Я рад, что рядом с Кармелитой будет такой человек, как ты.

— Спасибо, Николай Андреевич! Спасибо, Баро!

— Береги ее, Максим! — и на другое его плечо легла рука Зарецкого.

* * *

Несмотря на охватившую его панику, Антон твердо помнил: без денег далеко не уедешь и долго не проживешь. Но все его прожекты обогащения вновь потерпели крах, на этот раз, похоже, полный и окончательный. В голову приходил только один выход — Астахов сейчас наверняка побежал в дом Зарецкого, к освобожденной Кармелите, значит, можно быстренько посмотреть, что из ценностей еще осталось в доме, в его, Антона, родном доме.

И визит домой не только оправдал, но и превзошел все Антоновы ожидания — прямо в гостиной на журнальном столике стоял тот самый большой черный кейс с миллионом, который еще сегодня Антон чуть было не унес. Удача вновь поворачивалась к нему лицом. На всякий случай, он открыл кейс — все деньги были на месте.

— Я не помешал? — раздался вдруг за спиной голос.

Это был вернувшийся из Зубчановки Астахов.

Антон со злости сплюнул прямо на пол, за что раньше непременно получил бы нагоняй и от папы, и от мамы, и процедил сквозь зубы:

— Я пришел попрощаться. Я уезжаю из города.

— Да? И что же ты тут делаешь с моими деньгами?

— Да так… Подумал, может быть, ты не будешь против, если я возьму немного денежек в дорогу.

— Это называется не "возьму", это называется "украду"!

— Называй, как хочешь.

— Ну что ж, Антон, предоставляю тебе выбор: либо ты оставляешь эти деньги здесь и уходишь отсюда честным человеком — и тогда, несмотря на все, что между нами было, ты можешь рассчитывать на мою поддержку в жизни…

— А второй вариант? — перебил его Антон.

— Второй вариант: ты становишься вором.

— Ты знаешь, лучше быть непорядочным и богатым, чем честным и нищим! — Антон взял кейс и пошел к дверям.

— Закладную Зарецкого — на стол! Быстро! — проговорил Астахов вслух, а про себя ужаснулся тому, что это — его сын, его воспитанник, его кровиночка.

Антон неохотно открыл свою барсетку, вынул закладную и положил ее перед Астаховым. Снова взял кейс в одну руку и свою сумку в другую и вышел.

Астахов опустился в кресло и обхватил голову руками. Вдруг дверь снова скрипнула. Николай Андреевич поднял голову — в дверях стоял Антон.

— Спасибо, папа… — он закрыл двери и теперь уже действительно ушел.

* * *

Баро, против обыкновения, пришел на кухню, к Земфире, и обнял ее за плечи.

— Я рассказал Кармелите обо всем… Земфира обернулась и посмотрела мужу в глаза.

— Ты правильно сделал, Рамир. От кого же еще ей было узнать правду?

— Правильно-то, наверное, правильно, вот только на душе тошно!

— Это пройдет, Рамир… Ну, а как Кармелита? Как она отнеслась к известию?

— Стойко. Как и полагается настоящей цыганке. Пусть не по рождению, но по характеру, по темпераменту она — цыганка, настоящая цыганка!

— Ну а Астахов? Он будет предъявлять на нее права?

— Нет, Земфира, Николай — честный, благородный человек. И мне очень жаль, что наше с ним знакомство началось с конфликта. Он не будет пытаться забрать у меня Кармелиту… Но я, я сам решил уйти и дать им возможность наладить отношения.

— Что это значит? — спросила Земфира, не понимая мужа.

— Помнишь, Бейбут перед смертью сказал, что настоящий цыган должен умереть в дороге?

— Ты что, Рамир, умирать собрался?

— Нет, что ты, Боже упаси! Умирать я пока не собираюсь, но вот дорога… Ты знаешь, я чувствую, что в нашей жизни наступает какой-то новый этап.

— Какой?

— Миро говорил, что, как только будет пойман Удав, он уведет табор из города. Удав пойман, табор уходит… Ну, вот я и надумал, чтобы мы с тобой ушли вместе с ними.

— А как же Кармелита?

— Кармелита останется с Максимом, с Астаховым.

— А дом, хозяйство?

— Дом я оставляю Кармелите и Максиму. А мы ведь с тобой — молодожены, нам и в шалаше рай. Вспомню с тобой кочевую жизнь, Земфира!..

* * *

В дверь квартиры Форса позвонили. Света открыла — на пороге стоял Астахов-старший.

— Здравствуй, Света!

— Здравствуйте! Проходите, Николай Андреевич…

Светлана усадила гостя и, вопросительно на него посмотрев, решила начать сама:

— Сейчас и вы будете говорить, что дочь криминального авторитета не достойна быть женой вашего сына?

— Это что, Антон тебе так сказал? — Да.

— Света, ну мы же с тобой Антона знаем… Я понимаю, тебе сейчас трудно, ты ведь совсем одна осталась… И потом, ты ждешь ребенка, и мне кажется, одной тебе здесь будет не очень уютно… Вот. А у меня большой дом.

Сейчас мы живем там вдвоем с Олесей. И я был бы очень рад, если б и ты к нам переехала.

Света была настолько удивлена предложением, что даже не нашла никакого ответа. А Астахов продолжал сыпать аргументами:

— Ведь, в конце концов, я — дед твоему ребенку!

— Николай Андреевич, спасибо вам большое. Мне, конечно, очень приятна такая ваша поддержка, но…

— А что тебя смущает?

— Ну не могу же я вот просто так взять и усесться вам на шею!..

— Что за глупости, Света, — ты ждешь ребенка!

— Это еще не означает, что я могу злоупотреблять вашей добротой…

— Ну почему же злоупотреблять? Ты художник — будешь рисовать… — Астахов подошел к свежим Светиным работам, стал их рассматривать и осторожно нахваливать.

Но Света только рассмеялась в ответ — она очень хорошо помнила, как совсем еще недавно Астахов прятал ее картины за диваном.

— Николай Андреевич, спасибо большое за то, что вы стараетесь меня успокоить, утешить…

— Так, Света, если вопрос в том, что ты не хочешь… как ты сказала? — "усесться мне на шею", — тогда я обещаю, что мы найдем тебе хорошую работу. Собирайся!

— Еще раз спасибо, Николай Андреевич, но я не могу вот так сразу…

— Хорошо, Света, я не буду тебя торопить, но ты обязательно подумай и знай: мы всегда тебя ждем!

Глава 10

Баро и Земфира приехали в табор. Земфира — повидать дочку, а Баро — поговорить с Миро о будущем.

Цыганский барон стал рассказывать и пересказывать вожаку табора все последние новости: о том, как же все-таки спаслась от бандитов Кармелита, о том, что Максим теперь — ее жених, а Астахов — отец, о том, что с помощью Рыча пойман Удав, оказавшийся адвокатом Форсом.

— Значит, Форс? Как же все… просто! Жаль, что я не добрался до этого гада раньше!.. Ну, значит, завтра табор может покинуть город.

— Об этом я и пришел поговорить с тобой, Миро. Мы с Земфирой хотим уйти вместе с вами.

— Вы с Земфирой хотите уйти вместе с табором? А как же Кармелита? Ты оставишь ее одну?

— Почему же одну? С ней рядом будут Максим, Астахов… На этих людей я могу положиться. Они сумеют защитить мою девочку, — Баро отчасти продолжал уговаривать и самого себя.

— Но ведь у тебя в городе свое дело, бизнес!

— Твой отец, Миро, говорил, что настоящий цыган должен жить и умереть в дороге… И ты знаешь, я понял, что жил не по цыганским обычаям.

— Я уважаю твой выбор, Баро.

— Значит, возьмешь нас с Земфирой в табор?

— Спрашиваешь!

— Спасибо тебе, Миро!

— Баро, я почту за честь, если ты возьмешь на себя и управление табором.

— Э, нет!

— Но почему же?

— Миро, ты — достойный сын свое-го отца, ты воспитан дорогой, в таборе все тебя знают и уважают.

— Ноты — вожак всего нашего рода, у тебя больше опыта.

— Пришло твое время, Миро. Я старею…

— Не наговаривай на себя: ты еще полон сил!

— Спасибо, Миро, но у нас с тобой есть еще одно незаконченное, но очень важное дело…

— Какое? — удивился молодой Милехин.

— Приходи завтра ко мне в дом, увидишь…

* * *

Земфира застала в своей палатке Люциту с Рычем. Первым делом она рассказала дочери о том, что теперь они с Баро будут жить в таборе.

— Мама, но ты же хотела остаться в доме. Почему ж ты вдруг решила снова кочевать с табором?

— Так решил мой муж… И ты знаешь, доченька, я этому очень рада — теперь мы с тобой снова будем вместе.

Люцита переглянулась с Рычем.

— Нет, мама… Нам с тобой как раз придется расстаться.

— Почему? — Земфира удивилась и забеспокоилась.

А Люцита взяла Рыча за руку и сказала матери:

— Мы с Богданом решили идти своей дорогой.

— Нет, Люцита, нет! Как же ты можешь — вот так просто взять и уйти с мужчиной… Так нельзя!

И тут наконец Рыч сделал шаг вперед.

— Земфира! Неужели ты думаешь, что я хочу оскорбить твою дочь? Она вернула меня к жизни, и я никогда не дам ее в обиду! Я понимаю, что мы — и я, и она — совершили много ошибок. Но наша встреча изменила нас обоих. Мы стали другими людьми, Земфира! И я… Я прошу у тебя руки твоей дочери.

Земфира совсем растерялась.

— Извини, но мне надо поговорить с Люцитой. Рыч вышел из палатки, а Земфира бросилась к дочери:

— Скажи мне, Люцита, что между вами было?

— Мама! Неужели ты думаешь, что я забыла наши цыганские законы?! Я не спала с Богданом, если ты об этом!

Земфира облегченно вздохнула.

— Не обижайся на меня, дочка…

А Рыч все вышагивал возле палатки, ожидая решения — в том числе и своей судьбы.

Наконец Люцита выглянула из шатра и позвала любимого.

Когда же они вдвоем вошли, Земфира смахнула с ресниц слезинку и сказала:

— Благословляю вас! Не живите во грехе. Женитесь.

— Спасибо тебе, мамочка!

— Спасибо, Земфира! Не сомневайся, мы обвенчаемся в первой же церкви, которая попадется на нашем пути.

— А завтра, дети мои, приходите в дом Баро.

— Попрощаться, мам?

— Не только. Я постараюсь кое-что для вас сделать…

* * *

Васька влетел в котельную к Палычу.

— О! Здравствуй, цыган! — приветствовал его старый истопник.

— Я попрощаться пришел, дядя Палыч… Мы завтра со стоянки снимаемся.

— Уходите, значит. Жаль, с вами в городе как-то веселей…

Палыч налил гостю стакан молока, а Васька достал из кармана золотую монетку на веревочке и протянул ее своему старшему другу.

— Возьми — это тебе. На счастье сделана…

— Спасибо. А что ж мне-то тебе на память подарить? — Палыч обвел взглядом свою котельную, но не нашел ничего подходящего.

— А, знаю! — вспомнил он, снял с груди старый цыганский талисман, подаренный ему Рубиной еще сорок лет назад, и надел его на Ваську.

— Вот, возьми. Он тебя всегда сбережет… Много лет назад мне его одна цыганка дала.

— Какая цыганка?

— Самая красивая… Да ты ж ее тоже знал — Рубина.

— Спасибо, дядя Палыч! А Рубина что, и в самом деле была красивая?

* * *

Кармелита и Максим сидели одни дома.

— Как же ты все-таки догадался, что меня надо искать именно в этом подземелье?

— Люцита сказала.

— Молодец Люцита.

— А твой отец и Миро тебя там тоже искали, но не нашли.

— Это потому что мне бандиты сказали: если я издам хоть какой-то звук, то все… Отца бы убили. Ой, как же там было страшно!

— Ну-ну, все уже позади… — Они крепко-крепко обняли друг друга.

В дом вошли вернувшиеся из табора Баро и Земфира.

— Обнимаетесь, пока вас никто не видит, — сказал Баро.

Лица Максима и Кармелиты залились краской, но тут им на помощь пришла Земфира. Она усовестила мужа:

— Ты посмотри на него — совсем молодых засмущал!

— Ничего-ничего, Земфира. Завтра они уже не будут смущаться. Дети, завтра, перед тем как табор уйдет из города, мы отпразднуем вашу помолвку!

— Помолвку? — одновременно переспросили и Кармелита, и Максим.

— Да.

— Ой, папка, правда?!

Максим ушел от Зарецких совершенно счастливым.

А Кармелита поинтересовалась у отца:

— Пап, а почему ты решил помолвку сделать именно завтра?

— А ты что, передумала выходить замуж? — улыбнулся Баро.

— Нет, конечно!

— А если серьезно, дочка, то я завтра уезжаю.

— Уезжаешь? Куда? Надолго?

— Надолго. Завтра Миро уводит табор из города. И я решил, что мы с Земфирой уедем вместе с ним.

— Подожди, папа… Ты хочешь сказать, что решил снова стать таборным цыганом?

— Да.

— Но почему? Потому что я — не твоя родная дочь?! Потому что я — не цыганка, а русская?!

— Ну что ты, доченька, что ты! Для меня ты всегда будешь цыганкой, всегда будешь моей дочерью!

— Но я не хочу с тобой расставаться! Я люблю тебя!

— Я тоже люблю тебя, Кармелита. И тоже буду скучать по тебе… — Баро утирал слезы с лица дочери. — Но мы ведь расстаемся не навсегда.

— А когда ты приедешь?

— Ну, как только у вас с Максимом появится первенец — я буду первым, кто вас с ним поздравит!

И Кармелита обняла отца. Несмотря ни на что — родного отца.

* * *

На следующее утро Максим оставил суженую собирать в дальнюю дорогу одного своего тестя, а сам отправился к другому. Астахова он застал дома, вместе с Олесей.

— Николай Андреевич, Зарецкий благодарит вас за то, что вы в трудную минуту пришли ему на помощь, и возвращает ваши деньги, — Максим поставил перед Астаховым чемоданчик.

— Вовсе не обязательно было так спешить…

— Дело в том, что он уезжает. Он решил уйти из города вместе с табором.

— Да что ты говоришь? Максим только развел руками.

— Ну тогда и я поспешу вернуть ему свой долг. Олеся, передай-ка мне бумаги… Вот — это закладная на его дом и все имущество. Правда, я собирался отдать ее ему лично, но… — Астахов на глазах у Максима разорвал закладную на множество мелких кусочков.

Максим улыбнулся:

— Так даже лучше, Николай Андреевич. Просто Баро оставляет дом нам с Кармелитой… И еще, Николай Андреевич, Олеся, мы с Кармелитой приглашаем вас на нашу помолвку. Придете?

— И ты еще спрашиваешь? Обязательно! А когда?

— Сегодня.

— Ой, Максим, ты знаешь…

Но тут на помощь Максиму пришла Олеся:

— Ничего-ничего, дела подождут, а помолвка собственной дочери — и есть главное дело!

Астахов улыбнулся, соглашаясь с таким убедительным аргументом.

* * *

Этим же утром Миро, как и обещал, приехал к Зарецкому.

— Ради какого же такого таинственного дела ты позвал меня, Баро?

— Смотри, — Зарецкий развернул перед ним тряпичный сверток.

В тряпице показались серьги, кольца, перстни.

— Это, Миро, золото табора, которое твой отец передал мне в трудную минуту, ты знаешь…

Баро развернул и другую тряпицу — из-под нее показался золотой слиток.

— А это, — продолжал Зарецкий, — это священный слиток нашего рода, — и Баро поцеловал холодный металл. — Сейчас мы с тобой отнесем все это к Халадо…

— В кузницу? — удивился Миро.

— Да. Мы сплавим золото табора со священным слитком. И пусть это будет хорошим знаком для единения нашего рода!

Миро пришел в восторг от такого мудрого и благородного предложения старшины рода, и они, не мешкая, отправились к Халадо, тем более что кузнец с Грушей тоже собирались уйти с табором из города вместе со своим бароном.

И вот уже Баро держал в руках один большой слиток.

— Много лет, Миро, я был хранителем нашего священного золота. Но теперь пришло твое время. Ты — вожак табора, а я — цыган твоего табора. И я передаю этот священный слиток тебе!

— Баро… — Миро никак не решался протянуть руки и принять цыганское золото. — Может быть, ты передумаешь и сам встанешь во главе табора?

— Я уже все обдумал, и менять мне нечего. Я знаю, что передаю нашу святыню в надежные руки.

Баро опустился на колени, Миро сделал тоже самое. Баро поцеловал слиток и передал его молодому цыгану. Миро принял священный слиток и тоже его поцеловал. После этого мужчины встали и пожали друг другу руки.

— Я клянусь тебе, — волнующимся, но твердым голосом заговорил Миро, — клянусь, что никогда у тебя не будет повода усомниться в чистоте моих действий и помыслов!

— Да хранит тебя Бог, мой мальчик!

* * *

Когда Баро вернулся домой, Земфира уже практически собрала вещи.

— Можно ехать, Рамир, все готово.

— Хорошо, сейчас едем… — Баро грустным взглядом посмотрел на свою гордость — ковер с цыганскими ножами и кинжалами.

— Рамир, ты собирался раздавать и продавать лошадей…

— Да. А почему ты об этом заговорила?

— Сегодня у твой дочери помолвка, Рамир… И моя дочка тоже скоро выходит замуж…

— Люцита выходит замуж? Поздравляю! Аза кого, за Миро? Он мне ничего не говорил.

— Нет, не за Миро. Ее жениха зовут Богдан.

— Богдан? — Баро никак не мог вспомнить цыгана с таким именем.

— Это Рыч, Рамир.

— А я и забыл… Они будут кочевать с табором? — нахмурился Зарецкий.

— Нет. Рыч выполнит твое условие — они решили идти своей дорогой. И я прошу тебя, подари им двух лошадей!

— Хорошо, сегодня в таборе я сделаю это.

— Их не будет в таборе. Они уходят сейчас, и как раз пришли попрощаться.

— Тогда пойдем к ним.

Рамир и Земфира Зарецкие вышли во двор. Баро обнял Люциту как родную дочь. Затем, хмурясь, подошел к Рычу и протянул ему руку. Рыч крепко пожал ее своей рукой.

Люцита и Земфира внимательно наблюдали за ними, прижавшись друг к дружке.

Баро подвел под уздцы к Рычу двух лошадей.

— Это вам, Рыч, — тебе и Люците. И пусть они привезут вас к счастью!

А через несколько минут Баро и Земфира уже махали вслед молодой паре.

Вдруг мимо них, как ветерок, пронесся Васька. Он едва догнал Рыча и, запыхавшись, протянул ему цыганский нож — тот самый, что когда-то Рыч отдал ему в склепе на кладбище. Малец прослышал, что Рыч теперь — хороший цыган и что он уезжает. Потому решил вернуть ему самую ценную в мальчишеском представлении вещь. Однако Рыч ножа не принял:

— Я же подарил его тебе, Вась, — он твой! — Богдан заговорщицки подмигнул восьмилетнему Василию.

Они с Люцитой последний раз помахали на прощанье Баро, Земфире и стоявшему рядом с ними Ваське и скрылись за поворотом окраинной зубчановской улицы.

* * *

Астахов ушел, а Света осталась. Осталась одна. Вернее, не совсем одна, потому что в ней уже жил еще один человечек — ее будущий ребенок. Но одиночество от этого чувствовалось только еще сильнее.

Жених и отец ребенка только что ее бросил — и сделал это грубо и недвусмысленно, не оставив никаких сомнений. Ее отец — арестован, все вокруг говорят о нем такое, что волосы дыбом встают. Что же делать ей? На кого опереться в жизни? На чью помощь рассчитывать? Как страшно оставаться одной на всем белом свете!

Вчера она сказала Астахову, что не может вот так просто взять и к нему переехать. А вот теперь решила сама к нему пойти, уговаривая себя, что идет просто в гости.

Николай Андреевич и Олеся искренне обрадовались дорогой гостье, усадили ее за стол, Олеся ради Светы даже сходила в соседний магазин за детским безалкогольным шампанским.

Астахов провозгласил тост:

— Я хочу поднять бокал за вас — двух моих милых дам, потому что вы делаете меня счастливым: одна из вас подарила мне любовь, а другая скоро подарит внука или внучку!

И все втроем дружно сдвинули свои бокалы.

* * *

Как изменилось место стоянки табора! Не было уже шатров и палаток — табор готов был отправиться в дорогу, поодаль стояли машины и большой таборный автобус.

А в центре луга люди образовали большой круг. В центре людского кольца стоял Максим.

Баро, по цыганскому обычаю, подвел Кармелиту к жениху. Жених и невеста поцеловались. Отец не-весты поцеловал дочку, пожал руку Максиму и, смеясь, уступил место еще одному отцу невесты. Астахов с удовольствием проделал все то же самое. Со стороны жениха вышел Палыч, от всего сердца обнял Максима и любезно поздравил Кармелиту.

Грянула музыка — заиграли лучшие скрипачи табора. Цыгане пустились в пляс, а Максим и Кармелита все принимали и принимали поздравления. Подошли Земфира, Миро, а за ними один за другим потянулись остальные цыгане — весь табор.

Уже поздравившие присоединялись к танцующим. Баро отплясывал с Земфирой, а когда все поздравления молодыми были уже приняты, он вывел в круг танцующих и Кармелиту. Палыч вытолкнул туда же Максима, и тому ничего другого не оставалось, как постараться перетанцевать самого Баро.

Ровно час длилась веселая помолвка Максима и Кармелиты, а потом цыгане стали рассаживаться — кто по машинам, кто в автобус, а кто и на коней. Почти все зубчановские тоже уходили в кочевье. Халадо и Груша возвращались к прежней кочевой жизни, знакомой им обоим с детства. А отчаянная русская баба Маргоша уволилась из любимой пивной и вступила на совершенно неизведанный для нее путь, но зато вместе со своим любимым Сашкой — ее чемодан он пристроил у заднего окна автобуса.

Миро верхом на Торнадо дал команду отправляться, и сам первый тронулся в путь. За ним на своей машине поехали Баро с Земфирой и напросившийся к ним Васька. А следом и все остальные цыгане на машинах, автобусах и верхом на конях. Кто-то начал — и тут же все подхватили старую цыганскую песню.

Позади оставались стена леса, купола управской церкви, далекая голубая каемка озера и так внезапно опустевший луг, на котором стояли и смотрели вслед отъезжающим Максим с Кармелитой, Астахов с Олесей да Палыч.

Глава 11

Как только Форса привели к следователю на допрос, он тут же объявил о желании сделать официальное заявление.

— Я вас слушаю, — бесстрастно отвечал Солодовников.

— Как обвиняемый, я имею право на адвоката.

— С этим никто и не спорит. Назовите имя вашего адвоката, или же мы можем назначить вам своего.

— Нет, мне не нужен ваш адвокат. У меня есть свой.

— Кто же это?

— Адвокат Форс. Я буду защищать себя сам.

— Ну что ж, это ваше право.

— И как адвокат, я требую, чтобы вы ознакомили меня со всеми уликами и свидетельствами против меня.

— И это ваше право. Хотите прямо сейчас?

— Да, пожалуйста.

— Начнем, — следователь достал листок из уже заведенного на Форса дела. — Итак, во-первых, у вас был изъят электрошокер, который является орудием преступления.

Во-вторых, в вашем мобильном телефоне обнаружены номера Голадникова, Кузнецова и Гусарова, они же — Рыч, Рука и Леха. При этом Голадников уже дал против вас показания. В-третьих, Зарецкий сдал вас, как главаря всей этой банды Удава. И, наконец, в-четвертых, нам остается получить показания потерпевшей Зарецкой Кармелиты Рамировны, ну а в том, что она все расскажет, сомневаться не приходится. На мой взгляд, улик достаточно. Что скажете?

Солодовников откинулся на спинку стула, гордый приведенным валом неопровержимых аргументов.

— Скажу, что список хороший, длинный… — начал Форс издалека. — Вы позволите мне взглянуть?

— Ну что ж, раз вы сам себе адвокат — извольте, — и следователь протянул ему свой листок.

— Благодарю. Итак, давайте еще раз пройдемся по пунктам. Пункт первый: об электрошокере я слышу в первый раз.

— То есть как это, в первый раз? Он же был найден в вашей машине!

— Гражданин следователь, уважаемый Ефрем Сергеевич! Если вы внимательней прочитаете уголовное дело, то увидите, что в машине был не только я один. Более того: в своем собственном автомобиле я оказался заложником. В это время мне могли подбросить не только электрошокер, но и атомную бомбу. Кстати, не думаю, что на электошокере обнаружены мои отпечатки пальцев…

— Ну хорошо, допустим, — Солодовников очень внимательно следил за ходом мысли своего оппонента, тем более — такого тертого, как Форс. — Что дальше?

— Дальше — пункт второй. Телефоны преступников в моем мобильнике ничего не доказывают. Я — адвокат, я консультирую любого, кто обратится ко мне за помощью. В том числе и уголовников.

— Допустим.

— Так, пошли дальше. Наверно, свидетельства Кузнецова и Гусарова…

— Между прочим, ваших подельников.

— Никакие они мне не подельники. Это все — ваш домысел. У вас нет доказательств моей криминальной связи с ними. Нет и быть не может.

— Хотите очную ставку?

— Очную ставку? Да, хочу. Чрезвычайно.

* * *

Утром Баро вышел из разбитой на ночь палатки, умылся на холодном утреннем воздухе и вернулся за полотенцем.

— Ну что? Как спалось? — спросила мужа Земфира, убирая постель.

— Нормально. Ты знаешь, впервые за столько лет почувствовал себя настоящим цыганом…

— Как-то не радостно ты это говоришь.

— Да, если честно, я почти и не спал…

— Ну вот, с непривычки после своего дивана?

— Да нет, Земфира, я всю ночь думал…

— О чем, Рамир?

— Я ведь в городе оставил все: дом, лошадей, бизнес, а главное — Кармелиту!

— Вот те на — ты же сам этого хотел!.. Не тревожься за нее, Рамир, — все грозившие ей опасности уже позади. Преступники пойманы и сидят в тюрьме.

— Знаю-знаю. Но меня почему-то не покидает тревога…

— Рамир, твоя дочь не одна — с ней Максим, он любит ее, он для нее надежная защита. И еще есть Астахов…

— Кто знает, может быть, мне не по себе именно поэтому. Астахов — родной отец Кармелиты.

— Ну и что? Он — это он, а ты — это ты!

— Ты так думаешь?

— Ну конечно! Ты же для нее с самого рождения — и отец, и мать. Ты ее воспитал, вложил в нее свою душу. Она любит тебя, Рамир, она — твоя дочь, и ты навсегда останешься для нее самым близким и родным человеком!.. Уверяю тебя, Рамир, все будет хорошо, не волнуйся — у тебя взрослая дочь.

— Твоя Люцита тоже взрослая, и что? Ты ведь все равно беспокоишься за нее?

— Еще как беспокоюсь, — Земфира тяжело вздохнула. — И может быть, даже больше, чем ты за Кармелиту… Твоя дочь живет в прекрасном доме, Рамир, а моя — в чистом поле, неизвестно где, с мужчиной… Доченька моя, когда же я тебя увижу!

Глаза Земфиры наполнились слезами. Баро обнял любимую жену.

— Да, Земфира… По-разному мы с тобой жили, разными дорогами шли, а пришли к одному — нет рядом с нами наших детей… Не дал нам Бог такой радости, чтобы с нами были наши дети и внуки.

— Ничего, Рамир, ничего. Даже если и нет с нами наших детей сейчас, мы все равно обязательно их увидим!

— Когда же это будет, Земфира?

— Будет, Рамир, будет! А сейчас — сейчас нам надо помочь Миро.

— Да, ты права. Он — хранитель цыганского золота и продолжатель нашего рода.

— Ну а мы с тобой, Рамир, хоть и маленькая, но тоже семья. Так что давай будем любить и уважать друг друга…

Баро рассмеялся и еще крепче обнял Земфиру.

* * *

Максим и Кармелита целовались дни напролет.

— А знаешь, чего я сейчас больше всего хочу? — спросил после очередного поцелуя Максим.

— Чего же?

— Чтобы мы с тобой скорее уже поженились!

— Я люблю тебя, Максим!

— Я тебя тоже очень люблю! Слушай, а может, прямо сейчас в загс пойдем?

— Прямо сейчас в загс? Нет, нельзя. Еще не прошло сорока дней после бабушкиной смерти… Как же можно праздник устраивать?

— Ну, можно ведь и без праздника — просто расписаться, как это сделали твой отец с Земфирой.

— Нет, Максим, ты знаешь, мы с тобой так долго и трудно шли к этому…

И теперь мне хочется, чтобы у нас был настоящий праздник!

— А разве это главное?

— Нет, конечно, — Кармелита рассмеялась и запустила руку в светлую Максимову шевелюру. — Главное, что мы вместе и нас никто не разлучит! Но все-таки давай еще немножечко потерпим, а?

— Послушай, но ведь после того как мы подадим заявление, все равно надо ждать еще месяц — и траур уже закончится… Пойми, Кармелита, для меня это очень важно. Я хочу, чтобы у нас с тобой все было по правилам, чтобы мы были законными мужем и женой. Ну, так уж я воспитан!

— Хорошо, я согласна. Вот только… — и Кармелита немного замялась.

— Что, любимая?

— Вот ты говоришь, что ты так воспитан, да? А как ты воспитан, я не знаю… Вот ты знаешь и моего отца…

— Даже двух, — улыбнулся Максим.

— …Даже двух. Знаешь, как я росла. А я о тебе ничего этого не знаю.

Не знаю ничего о твоих родителях…

— Да это неинтересно.

— То есть как это — неинтересно? Очень даже интересно познакомиться с мамой и папой моего будущего мужа!

— Я тебя обязательно как-нибудь с ними познакомлю.

— Что значит "как-нибудь"? А на свадьбу их приглашать ты что, не собираешься?

— Я не хотел об этом говорить, Кармелита, но… В общем, в моей семье тоже все очень непросто. Думаешь, я случайно живу один тут, в чужом городе?

И Максим поведал самому дорогому для него человеку о сложных взаимоотношениях со своими домашними. Нет, он, конечно, не сказал ни о ком ничего дурного. Но Кармелита поняла, что из всей семьи единственный по-настоящему дорогой для него человек — это младшая сестренка.

Однако Кармелита затаила мысль обязательно пригласить на свадьбу всех Максимовых родственников. Ну, хотя бы для того, чтобы в честь такого события помирить их с Максимом.

* * *

Рассвело. С краю чистого поля стояла маленькая палатка. Рядом с ней пощипывали траву два коня. А перед палаткой, завернувшись в теплую фуфайку, лежал Рыч и с блаженной, почти детской улыбкой смотрел в небо, пожевывая губами травинку.

Люцита обещала матери, что все у них будет по закону — и до венчания не разрешала Рычу спать с ней в одной палатке, а палатка-то у них была как раз одна. Из нее выглянула только что проснувшаяся Люцита:

— Богдан, ты здесь?

— Зде-есь! — Рыч закричал на все поле, хотя лежал совсем рядом с палаткой. Кони подняли морды и недоуменно посмотрели на своих новых хозяев.

Люцита подошла к лежавшему Богдану.

— Ты не замерз? Ничего, что тебе пришлось спать снаружи?

— Нет, ну что ты! За годы жизни у Баро я так соскучился по воле… — Рыч любовался своей цыган-кой глядя на нее снизу вверх. — А потом я еще так долго сидел в этой норе под землей, не видел неба, не видел, какая наша земля красивая, не дышал полной грудью!

— Бедный ты мой, бедный!

— Нет, Люцита, я не бедный. Я теперь самый богатый человек на свете — ты мне весь этот мир подарила!

— А ты подарил мне саму себя!

Рыч вскочил и развел костерок под котелком, чтобы Люцита смогла умыться не холодной водой.

— Спасибо, Богдан!

— Тебе спасибо, Люцита! И благодарение Богу за то, что он мне тебя послал!

* * *

Сашке и Марго цыгане отдали для ночлега старую уютную палатку покойной Рубины. Утром они проснулись одновременно.

— Сашка! Я бы с тобой и на край света пошла! — проворковала Маргоша, сладко потягиваясь в постели.

— Ну, если мы пойдем на край света, то за это время ты мне нарожаешь много-много маленьких цыганят…

— А что? И нарожаю!

Они стали целоваться и обниматься.

— Никогда не думала, что мне так понравится житье цыганами…

— Э! Не с цыганами, а с цыганом! — поспешил поправить ее Сашка, изображая суровую ревность, но не выдержал и сам первый прыснул со смеху.

— Я хотела сказать, что мне так понравится жить в таборе.

— Так, ну все, хватит в постели нежиться. Ты думаешь, такая уж в таборе легкая жизнь? Давай-ка, дуй к бабам, помоги им еду готовить!

— Я готова! Пошли, Саш…

— Куда?

— Как это — куда? Ты же сам сказал — еду готовить…

— Ты что, Марго? Смеешься, что ли? Меня же засмеют в таборе!

— Почему это засмеют?

— Да где ж это видано, чтобы цыган-мужик бабам помогал?! У нас это не положено!

* * *

Следователь Солодовников назначил очную ставку. Первым к нему в кабинет привели Форса. Затем конвой ввел и Руку с Лехой. У одного из них была забинтована рука, у другого — голова. Все трое внимательно посмотрели друг на друга под пристальным взглядом следователя.

— Подозреваемый Кузнецов, повторите свои показания относительно этого человека!

— Это наш главный, Удав, — глухо произнес Рука.

— Теперь вы, Гусаров!

— Это Форс — наш главный по кличке Удав. Вроде… — вторил Руке Леха.

— Что скажете? — повернулся Солодовников к Форсу.

— Скажу, что это они заставили меня назваться Удавом, — Форс говорил медленно, с нажимом. Следователь посчитал, что он просто выдумывает показания на ходу, но на самом деле медлительность Форса была адресована не Солодовникову, а как раз двум другим слушателям.

— Как же это они, интересно, вас заставили? — самоуверенно спросил следователь.

— Силой. Они угрожали убить мою беременную дочь. Поймите, Ефрем Сергеевич, я готов пожертвовать собой, но не своей дочерью!

— Леонид Вячеславович, но вы же, как адвокат, тоже должны понимать, что это — всего лишь слова. И что же? У меня теперь есть ваши показания против показаний этих двоих. И у меня нет никаких оснований доверять вам больше, чем им.

— Почему, Ефрем Сергеевич? Перед вами два закоренелых уголовника — на них висит целый шлейф преступлений, включая убийство Бейбута Милехина!.. А вот чьи показания действительно имеют силу, так это Кармелиты Зарецкой. Она свидетельствовала против меня?

— Может быть, вы хотите, чтобы я вызвал на очную ставку с вами и Кармелиту Зарецкую? — иронично всплеснул руками Солодовников.

— Я очень этого хочу. Пусть она мне в глаза скажет, что я Удав. Но только я убежден, что она этого не скажет!

Форс не просто блефовал. Он действовал в строгом соответствии со своим новым планом, хотя и рискованным, но весьма многообещающим.

— Хорошо, — вынужден был согласиться следователь. — Но Зарецкую я вызову только после того, как мы закончим с Кузнецовым и Гусаровым.

— Не возражаю, — отвечал ему Форс, тем более что именно на это он и рассчитывал. И, испросив у следователя разрешения, стал задавать, как адвокат, вопросы Руке и Лехе: — Скажите, вы помните, как связали меня, как затащили в катакомбы? Как заставили меня назваться Удавом? Или вы забыли?

Рука, всегда соображавший быстрее, картинно опустил голову. Леха, на всякий случай, последовал его примеру.

Форс повернулся к Солодовникову:

— Мне больно вспоминать о том, что они со мной сделали, — и меня же упекли в тюрьму за все их преступления!

Начиная эту, казалось бы, простенькую очную ставку, Ефрем Солодовников никак не предполагал, что закончится она именно так.

* * *

Марго зашла в палатку Розауры. Там уже сидели почти все женщины табора.

Кто чистил картошку, кто мыл овощи, кто резал мясо.

— Бог в помощь! — сказала Маргоша и присоединилась к нехитрому кухонному трудовому процессу.

Не прерывая работы, женщины затянули песню.

— А что, и вправду в таборе все бабы делают? — Маргоша решила разузнать о цыганской жизни у сидевшей над картошкой рядом с ней Розауры.

— А ты что, не видишь?

— Вижу. И вот эти вот жбаны таскаете? И за водой сами ходите? И вот это все чистите, жарите-варите, моете, детей нянчите, а потом еще и мужиков ублажаете?!

Другие женщины тоже прислушались к разговору.

— И деньги на гаданиях тоже женщины зарабатывают? — продолжала Марго.

— А как же! — отвечала своей старой управской знакомой Груша. — Мы и зарабатываем. На эти деньги-то все и живут.

— Ну, бабоньки! А мужики-то вам тогда на кой ляд?

— Они нас защищают и любят, — послышались голоса. — Они — отцы наших детей.

— Бабоньки, да это же рабство! XXI век на дворе! Третье тысячелетие! Да вы что?!

— И что же ты предлагаешь? — смеясь, спросила Груша.

— Надо с этим покончить! Раз и навсегда, взять и покончить! Женщина — тоже человек! В смысле, свободный человек!

Но цыганки только посмеивались над феминистической проповедью попавшей в табор русской женщины.

Глава 12

Чтобы убедить следователя в своей правоте, Форс предложил провести следственный эксперимент с ним, Рукой и Лехой прямо в пещерах приволжского подземелья. Чтобы разрешить свои сомнения, Солодовников согласился.

И вот следователь, трое арестантов в наручниках и небольшой милицейский конвой — в катакомбах.

— Они привели меня сюда, связали и стали угрожать, — рассказывал следователю Форс. — Они требовали, чтобы я похитил дочь моего делового партнера Зарецкого Кармелиту с целью выкупа!

Рука и Леха стояли с опущенными головами, но слушали все очень внимательно. А Форс бросал на них гневные взгляды и продолжал:

— Я сказал, что не боюсь их, и отказался участвовать в преступлении.

Тогда они начали угрожать расправой над моей беременной дочерью.

Следователь внимательно слушал Форса и еще внимательнее старался следить за реакцией его подельников, но в катакомбах было темно. А Форс рассказывал как по писаному:

— Они не оставили мне выбора, и я вынужден был согласиться… Но в этом похищении я был только переговорщик. Да вы спросите у самих Зарецких!

— Обязательно спросим! — Солодовников придал голосу побольше строгости. — Продолжайте.

— А потом они повели меня туда, дальше, — с готовностью отозвался Форс.

— Показывайте, куда?

— Идемте.

И Форс повел следователя и конвой с двумя арестантами к тому месту, где Леха караулил Кармелиту.

— Вот сюда они меня привели и избивали! Покажи, как ты это делал! — вдруг крикнул адвокат Руке.

— А что это он мне приказывает? Что он мне приказывает! — Рука давно уже стал понимать замысел шефа и теперь старался подыграть ему, не выдавая себя. — Он такой же задержанный, как и я!

Но Солодовников был уже на крючке. Он приказал Руке делать все, как говорит подозреваемый Форс.

Рука и Леха подошли к адвокату.

— Что ты от нас хочешь? — спросил Рука.

— Чего я хочу? Я хочу, чтобы вы показали, как издевались надо мной, как вы меня избивали! А еще вот здесь они держали оружие, — повернулся Форс к следователю и указал на расщелину за большим камнем…

— Какое оружие?! — переспросил Рука, как бы возмущаясь.

— Пистолет.

— Леха, держи его! — скомандовал Рука.

Леха, понявший только то, что идет какая-то игра и надо слушаться Руку, бросился на Форса.

В начавшейся потасовке Рука стремительно кинулся к только что указанному самим Форсом тайнику, достал оттуда пистолет и приставил его адвокату к виску.

— Стоять! — заорал он. — Еще шаг — и я прострелю ему башку. Ясно?

Милиционеры остановились. Поняв, что ситуации нельзя дать остыть, Рука замахнулся пистолетом на Форса, тот упал — и в следующее мгновение у Руки на мушке пистолета оказался уже Солодовников.

— Дураки! Вы все равно далеко не уйдете! — кричал следователь, поняв, что он окончательно выпустил ситуацию из-под контроля.

— Это мы еще посмотрим! — огрызнулся Рука. — А адвокату своему спасибо скажи — за следственный эксперимент. Очень кстати! — он мотнул головой в сторону лежавшего Форса и усмехнулся.

— Стоять, не двигаться! — еще раз прикрикнули бандиты на милиционеров и стали отступать в глубь темных пещер.

— За ними, быстро! — скомандовал Солодовников, как только, судя по звукам, Рука и Леха перешли с шага на бег.

Конвойные кинулись в погоню, а следователь стал срочно по рации вызывать подкрепление. Через несколько минут вернулись конвойные и доложили, что бандиты просто как сквозь землю провалились в бесконечных запутанных лабиринтах подземелья. Если бы в пещерах было немного светлее, Солодовников мог бы заметить, как Форс в этот момент не сумел сдержать улыбку удовлетворения — все пока шло так, как он и задумал. За те дни, что Рука караулил Кармелиту и Рыча, он так изучил эти мрачные катакомбы, что знал здесь все входы, выходы и тайники.

— Ну что, господин адвокат? — и следователь сплюнул со злости. — Поздравляю вас с побегом ваших подельников — Кузнецова и Гусарова! И у меня есть все основания не верить вашим рассказам о том, что вы — их жертва!

— А я вам больше ничего рассказывать и не буду. Пока эти двое на свободе, мне действительно лучше посидеть у вас в камере и помолчать — так безопасней.

"Ну что ж, пока все идет как нельзя лучше, — прикидывал про себя Форс. — Если только Рука понял, что ему еще надо правильно поработать с Кармелитой, — а он вроде бы мужик понятливый, — то запугать девушку не составит труда. После всего, что она уже пережила, наверняка можно будет на нее нажать — если найти слабое место…"

* * *

Степка и Халадо сидели у Сашки в палатке.

— Как же, Халадо, ты без своей кузницы, скучаешь? — спрашивал, прикуривая, Сашка.

— Скучаю… А что делать? Куда мой вожак — туда и я. А работа — она и в таборе найдется.

— Это верно.

В палатку вошла Марго.

— Так, мужики! Добились своего? Баб своих так забили, что они и пикнуть не смеют!

— Ты чего это, Марго? Что случилось? — спросил Халадо, искренне не понимая, в чем дело, и оттого беспокоясь.

— А ничего — бабы вон за водой пошли, тяжести такие поднимают, а вы тут сидите, лясы точите! Тьфу! Разве это дело?

— Марго, уймись! — попытался было урезонить свою женщину Сашка, хотя хорошо понимал всю бесполезность таких попыток по отношению к любимой.

— А я не буду молчать! — заводилась недавняя пивная королева Управска.

— Вот что, Марго, — и Халадо встал во весь свой великанский рост. — Ты тут у нас — человек новый, так что лучше тебе не лезть со своими порядками.

— Вот именно, что с порядками! — Мало было людей на свете, которые могли бы сбить Марго с разговора. — У меня-то хоть порядки, а у вас тут один произвол!

— Саша, вам тут с Марго поговорить надо, — обратился мудрый Халадо к хозяину палатки. — Ты ей разъясни, что к чему, а мы пойдем.

Халадо увел Степку, а Маргоша, уперев руки в боки, стала наступать на своего Сашку:

— Ну, объясняй!

— Я, между прочим, постель убрал… — сказал Сашка примирительно.

— Ну, вот то-то же, — Марго засмеялась и как-то сразу подобрела.

И вскоре они уже сидели в обнимку и говорили по душам.

— Ну, я ведь сказал тебе, какой у нас закон.

— Неплохо у вас тут мужики устроились за бабьими спинами!

— Давно ты в таборе? — спросил Сашка и, не получив никакого ответа, ответил сам: — Второй день всего тут живешь! И если хочешь жить дальше — должна соблюдать все законы. Ну, как все остальные бабы…

— А в городе ты мне другое говорил.

— Ну, так в городе же и законы другие.

— Если так, значит, я хочу обратно в город.

— Маргошенька, не покидай меня! — испугался Сашка. Очень уж сильно он, проживший всю жизнь бобылем, привязался к этой русской женщине.

— Ну так поехали в город вместе — будем жить, как люди.

— Не могу я. Я должен быть вместе со всеми… Со своими.

— А я тоже так не могу. Ну и что ж нам делать-то?

— Ничего, Маргошенька! Со временем все образуется, — Сашка сам свято верил в то, что говорил, и в конце концов заставил поверить и Маргошу.

* * *

Впервые за все годы в Управске Максим распрощался с гостиничным номером и даже вещи свои перевез к Кармелите, в дом Зарецких.

Утром жених ушел на работу, помогать Астахову наводить порядок в сильно пошатнувшейся за эти недели бизнес-империи. А Кармелите попался на глаза его паспорт. Она стала листать документ, наткнулась на штампик прописки. И тут ей в голову пришла простая мысль — зная адрес семьи Максима, выяснить телефон и позвонить близким своего будущего мужа!

Не откладывая дела в долгий ящик, Кармелита набрала справочную.

Оказалось, что выяснить по известному адресу, пусть и в другом городе, номер телефона — не только не проблема, но как раз та платная услуга, которую справочная и предоставляет.

Через минуту у Кармелиты был номер телефона родителей Максима, и не имелось никаких препятствий для того, чтобы пригласить их на свадьбу собственного сына.

Однако, разговаривая по телефону, Кармелита не услышала, как в дверь дома кто-то вставил ключ. Причем этот кто-то был явно чужой, потому что ковырялся в замке довольно долго. Но дверь все-таки открылась и пропустила в дом крепкую мужскую фигуру.

Оказавшись внутри, Рука (а это был именно он) неслышно закрыл двери и огляделся вокруг. Сверху раздался голос Кармелиты:

— Алло? Это квартира Орловых?

Бандит пошел на голос и затаился в коридоре.

— Извините, пожалуйста… Вы меня не знаете, я вас тоже… Но я — невеста вашего сына!.. Алло! Нет, я не шучу, я действительно невеста вашего сына…

Рука, ухмыляясь, слушал этот странный телефонный разговор.

— Да, меня зовут Кармелита… Кар-ме-ли-та… Вот я и хотела с вами поговорить!.. Да, мы с Максимом решили пожениться… И я думаю, что было бы неправильно не пригласить вас на свадьбу! Вы меня слышите?

Вот только слушателей у Кармелиты сейчас было больше, чем она думала.

* * *

Палыч стоял в цыганском склепе на старом кладбище над могилой Рубины.

— Ну вот, Рубинушка… Я совсем как цыган — всю жизнь скитался по городам, бежал от своей любви, от тебя. А вы меня везде догоняли… И вот, наконец, когда мы встретились… — он утер глаза, — зачем же ты меня покинула?

Помолчал. Потом заговорил о главном, ради чего и пришел:

— Ухожу я, родная, уезжаю из этого города — не могу здесь оставаться… без тебя… Прощай, Рубина!

* * *

— Максим, о делах поговорим чуть позже, когда подойдет Олеся, хорошо? — Астахов встретил Максима улыбкой. — Она минут через десять будет. А пока я бы хотел… Ты присядь!

Максим сел, а Астахов мялся и все не знал, как начать.

— Как там Кармелита? — наконец спросил он. — Не грустит одна, после ухода отца и всего табора?

— Ну, она ведь все-таки не одна. Она со мной.

— Да-да, конечно…

Вновь повисла неловкая пауза.

— Ты понимаешь, — снова начал Астахов, — за всеми этими событиями я так до конца как-то и не осознал, что у меня есть взрослая дочь.

— Я понимаю.

— Нет, разумом, головой я, конечно, сознаю, что она — моя родная дочь по крови… Но ведь мы с ней по-прежнему чужие люди.

— Я думаю, что просто должно пройти время, Николай Андреевич. А пока вам с ней надо бы как-то узнать друг друга поближе…

— Да, но как же это сделать? Ты понимаешь, Максим, она ведь все эти годы росла без меня. И все ее радости, горести — все это было без меня, прошло мимо. Теперь она уже взрослый, сформировавшийся человек. Как же мы можем стать друг другу ближе?

— Время, Николай Андреевич, время…

— Да, жаль, что все эти годы она была лишена моей отцовской любви.

— Но Зарецкий был ей тоже замечательным отцом… — Максим старался подбирать слова, чтобы не обидеть Астахова.

— Конечно-конечно, но ведь и я ей тоже не чужой. Кстати, Максим, женившись на Кармелите, ты станешь мне сыном!

— Николай Андреевич, — Максим неожиданно улыбнулся, — это произойдет даже раньше, чем вы думаете.

— То есть?

— Мы с Кармелитой решили подать заявление в загс.

— Правда? Молодцы! Поздравляю!

* * *

Кочевал табор, пополнившийся зубчановскими цыганами. Кочевали Рыч с Люцитой. Кочевала и бравая троица Тамары, Антона и Игоря.

Вторые сутки ехали они на Тамариной машине. Антон чувствовал себя королем положения — это он принес от Астахова целый кейс с деньгами, и теперь всякий раз не упускал случая напомнить об этом и матери, и, особенно, Игорю. Игоря он вообще воспринимал не как своего отца, а как некую прихоть Тамары. В самом деле, какое отношение имел этот автомеханик к выстраданным Антоном деньгам?

Игорь же, поехавший с ними, в первую очередь, из-за денег, сам себя убеждал в том, что просто согласился на уговоры Тамары жить одной семьей с ней и с сыном. Но сын — сын относился к нему как к нерасторопной прислуге — попрекая, покрикивая, унижая, бросая время от времени мелкие подачки.

Когда же Игорь пытался возражать, пытался хоть в какой-то степени быть отцом — тогда Тамара неизменно становилась на сторону Антона, потакая ему во всем. Она и так считала, что сыночка душевно травмировали последние бурные события.

С каждым часом дороги обстановка в машине накалялась не меньше, чем двигатель. Игорь сидел за рулем — и Антону нравилось подавать эту ситуацию так, будто он нанял Игоря своим шофером. И даже бросил ему как-то раз большие чаевые.

Терпение же шофера, любовника и отца готово было лопнуть. И в один прекрасный момент в зеркало он увидел, что и Тамара, и Антон задремали на заднем сиденье. Рядом с ними мирно "дремал" и кейс с астаховским капиталом.

Игорь доехал до перекрестка нескольких дорог, оглянулся — мать и сын спали уже достаточно крепко, видно, их разморило от бесконечной езды.

Он остановил машину. Пассажиры от остановки не проснулись. Игорь осторожно взял кейс, вышел, но перед тем как закрыть дверцу, вспомнил что-то, вытащил из кармана Антоновы чаевые и, ухмыляясь, бросил смятые купюры ему на живот. После этого быстрым шагом пошел по одной из дорог с кейсом в руке.

На дороге показался какой-то подержанный "Мерседес". Игорь поднял руку — "Мерс" остановился. На заднем стекле красовались большие буквы "ПРОДАМ". "Ну вот, — подумалось Игорю, — один к одному. Видно, это все-таки судьба!"

Так у кочующего Игоря Носкова появилась и собственная лошадка.

Глава 13

Рука стоял в коридоре за дверью и внимательно слушал каждое слово Кармелиты.

— …Да, я тоже была рада с вами познакомиться! — прощалась девушка с семьей Орловых.

Рука же только и дожидался конца телефонного разговора. Наконец Кармелита повесила трубку. Рука сжал пистолет… Но в эту секунду раздался звонок в дверь. Бандит едва успел скрыться в соседней комнате, как Кармелита выбежала в холл.

— Кто там?

— Это я, Кармелита… — послышался из-за дверей голос Светы Форс.

Хозяйка открыла дверь.

— Впустишь?

— Ну конечно, Света, проходи!

И она провела гостью в гостиную.

— Кармелита, мне кажется, между нами не все ясно. Нам надо поговорить.

— Ну, давай поговорим. Я разве против?

— Понимаешь, вся эта история с твоим похищением…

Кармелиту даже передернуло от ужасных воспоминаний, а Света поспешила продолжить, потому что боялась совсем сбиться:

— И я… Я даже представить себе не могла, что мой отец может быть причастен к преступлению. Мне и сейчас очень трудно это осознать… Но я хочу, чтобы ты поверила мне, Кармелита!

— Свет, ну что ты? Ну конечно я тебе верю!

— Правда? Спасибо тебе большое!

— За что, Свет? Да я и сама тоже никак не могла поверить в то, что твой отец… Что он это все сделал.

— Кармелита, мне просто очень важно, чтобы ты верила мне, чтобы ты во мне хотя бы не сомневалась.

— Света, если ты только не возражаешь, то мы с тобой — по-прежнему подруги.

От избытка чувств Света бросилась Кармелите на шею.

— Но ты понимаешь, Свет, — сказала Кармелита, когда объятия закончились, — понимаешь, что меня вот-вот вызовут в милицию, и я должна буду давать показания против твоего отца?..

— Да, конечно, это неизбежно… — снова погрустнела Света.

Рука прислушивался к разговору очень внимательно.

— И ты понимаешь, — продолжала Кармелита, — что я не буду ничего скрывать и его выгораживать… Я буду говорить правду.

— Да, я понимаю…

* * *

Заседание бизнес-штаба в составе Астахова, Олеси и Максима было в самом разгаре. Занялись авто-сервисом. После исчезновения Игоря и Тамары этот объект, как выразился Астахов, "завис на нуле".

— Каждый день мы теряем там и прибыль, и клиентов, — констатировал Николай Андреевич.

— Я посмотрела по документам — мы там вообще "в минусах"… — вздохнула Олеся.

— Нужен новый управляющий, — сказал было Максим.

— Замечательная мысль! — иронично отозвался шеф. — Нужен-то он нужен, да где ж его взять? Это же должен быть человек, которому, во-первых, мы можем доверять. А во-вторых, он должен иметь хоть какое-то представление о предприятии такого рода.

— Ну и где ж взять такого? — поинтересовалась Олеся.

— Не знаю. Но и не хочу, чтобы приходил кто-нибудь чужой — неизвестно, справится он или нет, плюс еще обучать его всему нужно…

— А вы знаете, Николай Андреевич, мне кажется, что я могу привести подходящего человека! — осенило вдруг Максима. — Человека, который справится и которому можно доверять на сто процентов!

— Так, и кто же это?

— Давайте я сначала подготовлю ситуацию, и мы вернемся к этому разговору попозже? Можно?

— Ну хорошо, давай так.

— Да, и еще, Николай Андреевич, Олеся, я хотел бы пригласить вас завтра вечером на ужин, к нам в гости! Заодно и вы с Кармелитой сможете узнать друг друга поближе, — подмигнул Максим шефу.

* * *

Тамара проснулась первой. Машина почему-то стояла на месте. Игоря не было. Но не было и кейса с деньгами!

— Антон, просыпайся! — стала расталкивать она сына.

Антон нехотя открыл глаза и потянулся после неудобного сидячего сна:

— Что, приехали?

— Куда приехали? И с кем? Игоря нет!

— Ну и что? — зевнул Антон. — Отошел куда-нибудь в лесочек…

— С деньгами, да?

Антон окончательно проснулся.

— А где деньги? Ты куда-то убрала? Тамара скорбно молчала.

— Что, твой Игорек нас обокрал?!

— Сам виноват — нечего было доводить человека, — у Тамары и у самой на душе было тошно.

У Антона началась истерика — он орал на мать, обвинял ее во всем, а Тамара отрешенно молчала, дожидаясь конца этих неврастенических воплей.

— Успокоился? Тогда садись за руль.

— Будем его догонять?

— А ты знаешь хотя бы, в какую сторону он пошел? Вон — четыре дороги!

— Да уж, с такими деньгами он мог пойти в любую сторону… Что ж нам делать-то?

— Боюсь, что у нас с тобой теперь только одна дорога — назад к Астахову.

— Что? Ну уж нет — эту страницу своей жизни я уже перевернул!

— Вот только новую никак не откроешь… Антон промолчал.

— Ладно, поворачивай и поехали в Управск, к бывшему мужу и папеньке! — Тамара привычно взяла командование на себя.

— Но только говорить с Астаховым ты будешь сама! — сразу решил себя обезопасить Антон.

— Как же все-таки вы с Игорем похожи — все готовы переложить на мои плечи!

— Ладно, — сказал Антон, подумав, — я и сам с ним поговорю. Но только после тебя.

— Поехали уже, давай!

* * *

Максим зашел к Палычу в котельную и обнаружил, что тот собрал все свои нехитрые пожитки в один большой рюкзак.

— Здорово, Палыч! Ты что это — уезжаешь?

— Привет! Да, уезжаю вот…

— И далеко?

— Да сам пока не знаю.

— Обожди. И ты что — хотел вот так вот просто уехать и ничего мне об этом не сказать?

— Ну что ты! Я собирался вам с Кармелитой позвонить…

— Позвонить?! Палыч, ну елки-палки, ну что ж это делается?

— Да ты понимаешь, Максим, я еще на вашей помолвке подумал: у тебя на душе такая радость, все наладилось наконец…

— Так что — это плохо, что ли?

— Это замечательно! Я просто подумал: что ж тут я, со своим стариковским брюзжанием, и вообще… Только испортил бы вам настроение.

— Палыч, Палыч! — покачал головой Максим. — Неужели ты так обо мне думаешь? Думаешь, что мне все равно, когда тебе плохо…

— Да не то чтобы плохо. Просто на сердце как-то тяжело… Не могу я забыть Рубину!

Помолчали.

— Вот я и думаю, что нужно мне в жизни что-то новое… Ну, например вот, сменить место, как я всегда делал…

— Подожди, разве твоя печаль на сердце зависит от места?

— Нет, конечно. Но знаешь, воспоминания отпускают, когда человек чем-то занят, когда решает какие-то проблемы… Вот я и решил себе их создать! — Палыч улыбнулся.

— Знаешь что, а я ведь к тебе не просто так зашел — я как раз пришел подкинуть тебе кое-каких проблем и предложить начать новую жизнь, никуда при этом не уезжая. Давай съездим с тобой в одно место…

— Ну вот, а говоришь "никуда не уезжая"…

Но Максиму надоели разговоры, и он потащил Палыча на астаховский автосервис. Контора, в которой еще недавно сидел Игорь, представляла собой удручающее зрелище — повсюду царил настоящий разгром.

— Ну, как тебе здесь, Палыч?

— В каком смысле? Я не понимаю.

— Сейчас поймешь. Присядь в это кресло.

— Зачем?

— Ну сядь, пожалуйста! Палыч сел.

— Ну и как тебе? — Что?

— Кресло. Удобное?

— Максим, я что-то не пойму. Ты хочешь устроить меня сюда ночным сторожем?

— Ну почему сторожем — ты думаешь, я тебя совсем не уважаю? — Максим картинно выдержал паузу. — Я предлагаю тебе быть здесь управляющим.

— Управляющим?!

— А почему бы и нет?

Палыч внимательно посмотрел Максиму в глаза и понял, что тот не шутит.

— Даже не знаю, дружище, что тебе на это сказать. А тебе не кажется, что начинать осваивать азбуку бизнеса в мои годы уже поздновато?

— Ну, надо же когда-то начинать!

— Да тут еще и разгромлено все…

— Вот, молодец, уже начинаешь мыслить как хозяин, — Максим лукаво улыбнулся и стал подробно объяснять Палычу суть своего предложения и характер будущей работы. — Ну что, Палыч, будешь тут директором?

— Я не могу так сразу — мне надо подумать.

— Ну конечно, подумай. Только недолго, ладно? А то мой шеф здесь очень много денег теряет, и ему нужно, чтобы эта заправка заработала как можно раньше.

— Я подумаю.

— Долго?

— Ну, дай хотя бы до утра времени.

— Хорошо. Только у меня к тебе, Палыч, еще одно дело есть… У меня свадьба на носу. И я бы очень хотел, чтоб ты был моим свидетелем!

Палыч улыбнулся во весь рот, давно уже требовавший, в случае директорства, визита к стоматологу-протезисту.

— Так что уехать из города у тебя, дорогой, ну никак не получится! — подытожил Максим.

* * *

К неудовольствию Руки, вынужденного затаиться в большом баронском доме, Света и Кармелита никак не могли наговориться — слишком уж долго они не виделись и слишком много событий произошло с обеими за это время.

— Да уж, — говорила Кармелита, — представляю, каково тебе одной, беременной, без отца, в чужом доме!

— Ну что ты — совсем наоборот! Если бы ты только знала, как мне помогает Астахов. Я даже не представляю, что б я без Николая Андреевича делала! Он замечательный человек, и очень старается, чтоб я в его доме чувствовала себя уютно. И новая его жена, Олеся, тоже очень хорошая, деликатная…

— Я очень рада за тебя, подруга!.. Надо же, как интересно все получается: мне Астахов — родной отец, тебе он заменил отца. Вот и выходит, Светик, что мы с тобой теперь — сестры!

Вскоре Света стала прощаться.

— Как же это здорово, что мы поговорили и поняли друг друга!

— Да, хорошо, что ты пришла.

Кармелита проводила гостью, закрыла за ней дверь, повернулась… И увидела наставленный на себя пистолет, который держал Рука.

— Привет, Кармелита!

— Ты?!

— Я. Тихо-тихо, рыпнешься — грохну. Ты же знаешь — мне терять нечего.

В этот момент зазвонил телефон…

* * *

В кабинет Солодовникова ввели Форса. Голова его была забинтована.

— Хочу сразу предупредить вас, подозреваемый, что я не верю ни единому вашему слову. Напротив, я уверен, что вы и есть главарь банды по имени Удав.

И вы специально спровоцировали меня на этот следственный эксперимент, чтобы дать возможность бежать вашим подельникам. Вы каким-то образом дали им знак — и они сбежали!

— Хочу напомнить вам, гражданин следователь, что возможность бежать была не только у них, но и у меня. Только я почему-то не сбежал. Более того, эти, как вы выражаетесь, "мои подельники" нанесли мне травму. Или вы считаете, что свою травму я тоже специально спровоцировал?

— Ну и почему же вы не сбежали, Форс?

— Да потому что мне это не нужно! Потому что я невиновен! Потому что вы и так скоро меня освободите! Я не хочу бежать.

— А чего же вы хотите?

— Я хочу, чтобы с меня сняли все обвинения!

— Ладно, оставим пока в покое Кузнецова и Гусарова. У нас есть и другие свидетели ваших преступлений.

— Вы имеете в виду Кармелиту Зарецкую? — Да.

— Она свидетельствовала против меня? Солодовников молчал.

— Я жду ответа, гражданин следователь. Вы допросили Кармелиту Зарецкую?

Если да, то что она сказала обо мне?

— Это не ваше дело.

— Гражданин следователь, мы с вами, кажется, договаривались, что я не просто подследственный — я еще и адвокат, — Форс понял, что эту беседу он уже выиграл. — Я повторяю свой вопрос: что показала Кармелита Зарецкая?..

Или вы до сих пор ее не допросили?.. Позвольте поинтересоваться: почему?

— Мы дали ей время прийти в себя после всего произошедшего, — уже почти оправдывался Солодовников.

— Ах вот как? В таком случае, вы ответите по закону за голословные обвинения в мой адрес! Вы поступаете очень недальновидно, Ефрем Сергеевич, — вы даете свидетелю возможность прийти в себя, вы тянете время. А я нахожусь за решеткой. За эти несколько дней, которые я тут у вас маринуюсь, я лишился всего — практики, уважения, авторитета. Я потерял все, что накапливал долгие годы! И вы думаете, что я это так оставлю? Нет, я подам на вас в суд, потребую возмещения ущерба, и, уж поверьте мне, я этот суд выиграю!

— Успокойтесь, Форс. Сейчас вы не в суде. Давайте по существу.

— А если по существу, то я требую, чтобы вы допросили Зарецкую Кармелиту Рамировну в моем присутствии!

* * *

Олеся сделала новую прическу, и Астахов тут же осыпал ее комплиментами.

— Я рада, Коля, что тебе понравилось.

— Мне все в тебе нравится, Олеся… Кстати, ты знаешь, что Максим и Кармелита собираются расписаться?

— Да?

— И я бы хотел, чтоб мы с тобой тоже оформили наши отношения. Если ты не против…

— А ты действительно этого хочешь?

— Очень хочу! Очень хочу, Олесенька, назвать тебя наконец своей законной женой!

— Но ведь у тебя же — другая законная жена.

— Черт, я как-то совсем забыл о разводе, обо всех этих формальностях.

Но я найду Тамару и потребую у нее официального развода!

— Коля, я люблю тебя, и мне совершенно не важно, женат ты официально или нет.

— А для меня это очень важно.

— Коленька, я не хочу, чтобы ты из-за какой-то ерунды портил себе настроение. Меня устраивает и гражданский брак.

— А меня — нет, солнышко мое. И еще, — Астахов полез в ящик стола, — у меня есть для тебя небольшой сюрприз… — он достал маленькую бархатную коробочку и протянул любимой.

— Ой, какая красота! — Открыв коробочку, Олеся обнаружила там колечко дивной работы. — Спасибо, Коля!

— Но ты мне так и не ответила. Ты выйдешь за меня замуж, когда я закончу все дела с разводом?

— Мне надо подумать.

— Думай.

Между любовниками начиналась своеобразная игра.

— Но я буду долго думать.

— Как долго?

— Очень долго.

— Ну и что же ты мне ответишь после того, как очень долго подумаешь?

— Наверное, я скажу тебе "да"!

— Как это — наверное? Наверное или точно?

— Наверное, точно. — Да?

— Да! Да! Да!

И они бросились целовать друг друга.

* * *

Кармелита потянулась было к звонившему телефону, но ее остановил окрик Руки:

— Стоять!

На девушку по-прежнему смотрело дуло пистолета.

— И молчать! — добавил Рука, уже не повышая голоса.

— А если это Максим? Он будет волноваться, если я не отвечу, и может сам приехать.

— Он не успеет, — ухмыльнулся бандит.

На продолжавшем звонить телефоне сработал автоответчик. Раздался записанный на нем бодрый голос Кармелиты: "К сожалению, мы не можем сейчас подойти к телефону. Пожалуйста, оставьте ваше сообщение после звукового сигнала, и мы вам обязательно перезвоним…" Следом послышался писк сигнала, а затем и голос звонившего:

— Здравствуйте. Это говорит следователь Солодовников. Мне нужна Зарецкая Кармелита Рамировна. Нам необходимо с вами встретиться и пообщаться! Свяжитесь со мной, пожалуйста!

Раздались короткие гудки, и автоответчик отключился.

— Очень кстати, — заметил Рука. — Как раз про твои показания я и хочу с тобой поговорить. Есть тут у меня, а точней, у нас к тебе одна просьба.

Когда пойдешь к следователю, — Рука кивнул на телефон, — ты не говори ему, что Удав — это Удав!

— Да как же я могу не говорить, когда все об этом знают?

— Что все знают?

— Знают, что Рыч привел Форса к моему отцу и сказал, что Удав — это он.

— Ну привел, ну сказал. И что с того?

— Да Форс сильно и не отрицал, что он Удав!

— Не знаю, не слышал. Знаю только, что теперь отрицает. И очень сильно.

— Да?!

— Да, — Рука поиграл пистолетом.

— Значит, теперь все зависит от моих показаний? Скажу, что Форс — это Удав, значит — Удав. А если нет, то и нет?

— Именно. Только говорить, что Форс это Удав, я тебе не советую!

— Почему же?

— А ты не понимаешь? Да потому что Удав, он и в тюрьме — Удав! Это по его воле я сейчас здесь, поняла?

— Ну и что? Не стану я врать, и ничего ты мне не сделаешь!

— Сделаю, еще как сделаю!

— Не сделаешь — тогда все сразу поймут, что Форс и есть глава всей вашей шайки!

— Так это смотря что я сделаю. Убивать такую красавицу, как ты, я, конечно, не стану. А вот Максиму, жениху твоему, если ты только выдашь Удава, — не жить. Ясно?

— Ой-ой-ой, не очень-то я тебя испугалась!

— Да на мушке сейчас твой Максим! На мушке, так же как и ты. Так что поаккуратней, девочка, не дразни меня!

— Врешь! Почему я должна тебе верить?

— Хочешь доказательств? Смотри! — Рука достал из кармана листик бумаги, на нем было нарисовано пронзенное стрелой сердце. — Точно такой же рисунок уже лежит в кармане пиджака твоего Максима. Наши люди везде — они подложили бумажку ему в карман, да так, что он и не заметил. Так что поверь мне — мы сделаем с вами все, что захотим!

Конкретных указаний Удава-Форса не было, и Рука получил простор для проявления своей жестокой, но в чем-то даже детской фантазии.

Глава 14

Тамара с грустью вошла в свой родной дом, который они проектировали, строили и обживали вместе с Астаховым, тогда еще — одной семьей. Антон с ней не пошел, испугался.

— Здравствуй, Коля! — сказала она мужу как-то очень просто.

— Тамара? Честно говоря, я думал, что вы с Антоном уже очень далеко отсюда. Зачем ты вернулась?

— Я вернулась за деньгами.

— За деньгами? Но мне помнится, я дал Антону денег. Или наш чудный мальчик с тобой не поделился?

— Коля, не буду от тебя скрывать — Игорь Носков нас обокрал. У нас ничего нет…

— Он всегда был подлецом.

— Коля, я вернулась, потому что подумала: может быть, ты дашь мне еще один шанс? Все-таки в нашей с тобой жизни было много хорошего…

— Много? Ну, что-то хорошее, конечно, было. Но мало, и в прошлом.

Сейчас у меня в жизни гораздо больше хорошего. И возврата к прошлому я не хочу.

Как живое подтверждение того, как ему хорошо, в гостиную вышла Олеся в домашнем халатике.

— Прекрасно выглядите, Олеся! — Тамара уяснила себе положение вещей. — Стильная прическа!

— Спасибо.

— Я вижу, Коля, что Олеся чувствует себя в этом доме хозяйкой. Позволь спросить тебя, а по какому праву?

— Потому что я так хочу. Ты очень кстати вернулась, Тамара, я уже собирался тебя разыскивать.

— Что такое?

— Я хочу, чтобы мы развелись.

— Вот, значит, как далеко у вас все зашло. Коля, я пришла просить у тебя денег, а ты переводишь разговор на другую тему. Ну что ж, я готова обсудить с тобой наш развод, но только после того, как мы закончим разговор о деньгах.

— То есть ты хочешь, чтобы я купил у тебя развод? Я правильно понял?

— Совершенно правильно!

— И сколько же ты хочешь?

— То есть как это — сколько? Ровно столько, сколько мне полагается по закону, — половину всего совместно нажитого имущества. Тебе это скажет любой юрист и любой суд.

* * *

Как ни сопротивлялся Палыч, но после автосервиса Максим затащил его в кафе. Обоим мужикам — и старому, и молодому — хотелось просто поговорить о жизни.

В пивной, где раньше трудилась Маргоша и куда теперь зашли Максим с Палычем, всегда было людно. Рядом с друзьями крутился и Леха, вылезший по плану, предложенному Рукой, из своего убежища. Он хорошо замаскировался.

Поэтому быть узнанным Максимом не боялся. В прошлом Леха был начинающим карманником (говорят, перспективным), и Рука решил использовать этот давний талант своего приятеля. За Максимом Леха ходил с утра, но до его кармана добрался только в пивной. Однако добрался и ничего не украл, а лишь добавил.

И тут же исчез.

Максим с Палычем выпили уже не одну кружку, когда на мобильном у Орлова раздался звонок. Звонила Кармелита.

— Скажи, Максим, ты сегодня проверял карманы своего пиджака?

— Карманы? Нет, не проверял, а что?

— А ты проверь прямо сейчас.

Максим сунул руку в один карман, в другой — и вытащил кусочек бумаги. На листике было нарисовано пронзенное стрелой сердце — точно такое же, какое было в тот момент у Кармелиты, как будто рисовала их одна рука. А точнее — один Рука.

— Спасибо, очень мило! — смеясь, говорил Максим своей любимой. — Ты положила, когда я собирался на работу?

— Да… Я…

— Какая же ты у меня еще маленькая — совсем девочка… Но я тебя все равно люблю!

Кармелита с ненавистью посмотрела на стоявшего перед ней с пистолетом Руку.

* * *

Зарецкий сидел в шатре у Миро и перебирал струны цыганской гитары.

— Баро, я с детства привык кочевать, я не умею жить на одном месте, я люблю свободу… — говорил ему Миро. — Но у меня не получается забыть, как интересно мы жили в этом городе!

— Хорошее же ты слово выбрал — "интересно"! Сколько всяких бед и несчастий случилось за это время!

— Я не о том, Баро. Просто это был первый город, в котором мы выступали в настоящем театре. Мы чувствовали себя настоящими артистами!

— Так ты скучаешь по театру или по городу?

— И по тому, и по другому… Баро поставил гитару в сторону:

— Неужели ты хочешь вернуться в Управск?

— Я не знаю, хочу ли я этого… Я знаю только то, что там остались не только воспоминания, там остался и человек, по которому я очень тоскую, — Миро выдержал пристальный взгляд Зарецкого. — Я вижу, Баро, как и ты скучаешь по ней.

— Миро, мальчик мой, ты все еще любишь Кармелиту?

— Я пытался забыть ее, но не могу.

— Но она теперь принадлежит Максиму…

— Я знаю.

— Если мы вернемся в Управск, ты снова будешь добиваться ее?

— Нет, не буду. Потому что она хочет быть с другим мужчиной. Но я стал бы ей любящим другом, братом. Я бы смог. Но мне необходимо быть с ней рядом!

Баро только тяжело вздохнул.

— Хорошая у тебя дочь, Баро… — Миро сам взял гитару и запел одну очень старую и очень печальную цыганскую песню.

* * *

Тамара собиралась уже выйти из астаховского дома, как вдруг столкнулась со Светой. Для обеих эта встреча была совершенно неожиданной:

— Тамара Александровна? Здравствуйте! А я думала, что вы с Антоном уже где-то далеко…

— Нет, мы вернулись. А ты, Свет, что здесь делаешь?

— Я? Я здесь живу… Извините…

— Подожди, ты здесь живешь? — Тамара была изумлена.

— Да. Николай Андреевич любезно предложил мне пожить у себя… Ну, то есть у вас в доме.

— Понятно. В этом доме живет весь Управск, кроме меня. Света, поверь, я тоже очень хотела бы тебя поддержать. Ты помни, девочка, что носишь под сердцем моего внука!

— Да я-то помню. А вот Антон об этом напрочь забыл!

— Нет, ну что ты! Он очень переживает из-за того, что все так получилось…

— Да, конечно, он очень переживает. Особенно сильно он стал переживать сразу же после того, как посадили моего отца. Он пришел и так мне и сказал: "Света, я так переживаю, что не хочу больше иметь с тобой ничего общего!"

— Антон погорячился.

— Погорячился? Ну, по-моему, он как раз очень холоден ко всему, что не касается его самого!

— Ты пойми, Света, Антон тоже пережил стресс. Узнать, что твой деловой партнер, ты меня только прости, Бога ради… Что твой деловой партнер — преступник…

— И я — преступница, и наш ребенок — тоже преступник?

— Нет, конечно же, нет! Антон просто растерялся. Он и до сих пор, понимаешь, до сих пор не пережил этот стресс!

— Тамара Александровна, вы только поймите меня правильно, но мне теперь абсолютно все равно, что там происходит с Антоном. Я не хочу больше об этом разговаривать. Меня сейчас волнует только мой ребенок!

— Да, конечно, Светочка, я тебя понимаю! Я тоже прошла через все это…

* * *

Тамара ушла. Астахов с Олесей сидели на кухне.

— Коля, я же тебе говорила — Тамара формально права.

— В чем она права? Почему я должен терпеть все эти ее выходки? Это же шантаж!

— Как твоя законная жена, она имеет право на половину имущества.

— А я не собираюсь давать ей ни копейки! Ты пойми, Олеся, дело не в деньгах — дело в принципе: я не хочу идти у нее на поводу!

— И что же ты намерен делать? Судиться?

— Ну, если до этого дойдет, то и судиться.

— И ты готов выставить на всеобщее обозрение всю свою личную жизнь?

— Нет, этого я бы не хотел…

— Но Тамара же так просто не отстанет.

— Ну и ладно — Бог с ними, с этими моими принципами! Мне нужен развод, я хочу избавиться от этой женщины — и я соглашусь на любые ее условия.

— Но как только Тамара узнает, что ты готов на любые условия, она начнет тебя шантажировать и потребует еще больше. И продолжаться это будет бесконечно.

— Что же делать?

— Коля! Ты можешь отказаться от всей этой затеи с разводом и с нашей свадьбой. У нас с тобой и так все хорошо, а у Тамары не будет повода тебя шантажировать и выкачивать деньги…

— Но я хочу, чтобы мы с тобой поженились!

— А я и так — твоя жена. Зачем же все усложнять?

— Ну, это все как-то не по-людски. Мы должны пожениться, и мы поженимся!

* * *

Антон сидел в ресторане, где у него была назначена встреча с матерью, и обедал.

— А что ж ты меня не дождался? — упрекнула его Тамара, подсаживаясь к столику.

— Есть захотелось. Ну что, чем увенчался твой поход к Астахову?

— Ничем. Поругались. Он собрался жениться на Олесе.

— Да? Быстро. Ну правильно, она же должна хозяйничать там на законных основаниях!

— Кстати, в нашем доме живет и еще кое-кто. Антон поднял на мать удивленный взгляд.

— Астахов позвал к себе жить Свету. Я с ней там встретилась.

— Узнаю папочку: всех убогих пригрел!

— Всех пригрел, только для нас с тобой места нет. Да только напрасно он думает, что я так легко сдамся!

— А что же мы можем? В нашем-то положении?

— Я отберу у него половину имущества при разводе. Это — совместно нажитое имущество, и любой суд подтвердит мое право на половину!

— Да! Круто! И ты думаешь — получится?

— Нужен хороший адвокат.

— Мамочка, хороший адвокат стоит денег, которых у нас нет. У нас с тобой даже жилья нет, а ты говоришь об адвокате…

— Вот именно поэтому-то я и говорю о хорошем адвокате, Антон.

— Уж не хочешь ли ты к самому Форсу обратиться?

— Хочу!

Антон перестал понимать ход Тамариной мысли:

— Мамочка, позволь тебе напомнить, что господин Форс, он же Удав, сидит в тюрьме. А еще позволь напомнить, что я бросил его беременную дочь.

— Вот именно потому, что он сидит в тюрьме, он, может быть, и не знает, что ты бросил его дочь!

— Ну а помочь-то, сидя на нарах, чем он может?

— Уверяю тебя, сынок, что такой человек, как Форс, многое может даже и на нарах. Такой человек из любой ситуации выкрутится!.. Ты знаешь, я схожу к нему — попрошу свидания. А ты отправляйся-ка к Свете и попробуй помириться.

Ну, скажи, что переживаешь. Объясни, что сбежал из-за нервного срыва, а теперь вот вернулся. Скажи, что любишь и ее, и ребенка… Короче, найдешь, что сказать! Понятно?

Антон нехотя выслушал материны инструкции.

* * *

Рука своим визитом к Кармелите добился того, чего хотел. Бедняжка испугалась — испугалась за Максима, испугалась и за себя. Слишком уж живы были в памяти недавние ужасы ее подземного плена, слишком часто с тех пор вскрикивала она по ночам и просыпалась…

Но откладывать поход к следователю дальше было нельзя. И вот напуганная Кармелита уже сидела в кабинете Солодовникова.

— Кармелита Рамировна, ваши показания очень важны для следствия. Как вы знаете, нам наконец-то удалось поймать человека, совершившего столько тяжких преступлений. А вы — и жертва, и единственный свидетель последнего преступления, которое он совершил. Мы хотели допросить вас сразу же после того, как вы вернулись домой, но ваш отец был против. Мы пошли вам навстречу. Но теперь-то вы можете говорить?

— Да. Теперь могу, — ответила Кармелита, хотя как раз теперь говорить ей было труднее всего.

— Хорошо. Тогда сейчас сюда доставят Форса и мы проведем очную ставку.

Кармелита не смогла скрыть выражение ужаса на лице, но Солодовников отнес это к страху вновь увидеть своего недавнего мучителя.

Наконец ввели Форса.

— Вы знаете этого человека? — спросил следователь Кармелиту в присутствии понятых и составлявшего протокол помощника.

— Знаю.

— Кто он?

— Он — Леонид Вячеславович Форс. Адвокат, отец моей подруги.

Солодовников ждал продолжения, но не дождался и решил подсказать:

— И он же — Удав, главарь банды, которая вас похитила?

— Нет, Удава я никогда не видела. В катакомбах он ни разу не появлялся.

Солодовников вконец растерялся.

— Ну, что скажете, гражданин следователь? — торжествовал Форс.

* * *

Земфира налила Баро чаю.

— Я все время думаю о Кармелите, Земфира. Думаю, как она там? Вот и Миро говорит, что ему ее тоже не хватает…

— Ой, Рамир, я ведь тоже день и ночь думаю: где моя дочь? Что с ней?

Все ли у нее в порядке?

Помолчали.

— А ведь и у всего табора настроение тоже не из лучших… — Земфира подперла рукой подбородок.

— Почему это?

— Люди не привыкли кочевать без Бейбута, Рамир. Понимаешь, он и в узде всех держал, и помогал всем, и мирил тех, кто ссорится… Миро — очень хороший парень, но он молод.

— Да и мысли его заняты не табором, — задумался Баро.

— Кто знает, Рамир, может быть, нам и в самом деле лучше вернуться?

— Кто знает, кто знает… Ведь для меня уход из города — это был порыв души. А сейчас я стараюсь мыслить трезво. Я уже городской житель, Земфира. Я оставил там лошадей, бизнес. Оставил там свою любимую дочку!.. Боюсь, что я хочу в город, что кочевая жизнь уже не по мне, — с любимой женой Баро мог быть откровенен, как ни с кем другим.

— Ты бежишь не от кочевой жизни, ты бежишь от самого себя, Рамир, от собственного одиночества. Даже рядом со мной тебе одиноко… Послушай, что я тебе скажу, только послушай меня и умом, и сердцем…

Земфира собралась с духом.

— Рамир, мы с тобой, конечно, немолоды, но… Я так хотела бы родить тебе сына, Рамир!

* * *

Зачастили живые на могилу Рубины. Вот недавно был Палыч, а теперь пришла Кармелита.

— Здравствуй, бабушка!.. — говорила она, поглаживая рукой надгробие. — Вот видишь, как все вышло — ты лежишь там, а я осталась тут одна, без тебя, без папы… Ты ушла от нас, а папа ушел с табором… Но у меня остался мой Максим, и скоро мы с ним станем мужем и женой. Ты же помнишь, как я этого хотела, как мечтала об этом! А вот теперь, когда мы с ним вместе, у меня на душе кошки скребут — ни радости, ни покоя…

Кармелита постояла еще минуту и разревелась.

— Я ведь сегодня ужасный поступок совершила, бабушка! — продолжала она говорить с покойницей сквозь слезы. — Бабушка, я солгала — и теперь один очень страшный человек может оказаться на свободе. А я никому не могу об этом рассказать, кроме тебя… Вот когда ты была жива, тебе и рассказывать ничего не надо было — ты все сама понимала. Только ты меня так понимала, больше никто! Ты всегда могла мне дать совет, бабушка, родная моя!.. — слезы текли и текли из глаз Кармелиты.

Глава 15

Но и Кармелита была не последней, кто пришел в этот день на могилу Рубины. Всего через каких-то минут пятнадцать после ее ухода, как в склеп вошли, оглядываясь по сторонам, Рука и Леха. Здесь они вздохнули уже посвободней.

Меняя за прошедший день одно убежище на другое, они нигде не чувствовали себя в безопасности и прекрасно понимали, что их ищет вся милиция города и окрестностей. Тогда-то Лехе и пришла в голову удачная мысль спрятаться в цыганском склепе на старом кладбище — ведь цыгане из города ушли, а милиции искать там беглецов вряд ли придет в голову.

Бандиты присели на могильные плиты, отдышались и заговорили:

— Ну, что девка? Молчать будет? — спросил Леха Руку о результатах милой беседы подельника с Кар-мелитой.

— А куда ж она денется — я ее так напугал, что просто ах! Вот сейчас, по идее, должна была уже на очную ставку к Удаву съездить.

— Интересно, что ж она там сказала?

— Ну, я там рядом не стоял, не знаю. Но, думаю, сказала она то, что и надо.

— Эх, жрать охота! — мечтательно пробасил Леха.

— Ага, ты только о жратве и думаешь…

— Да я пока вокруг этого Максима в кафе крутился, столько жратвы насмотрелся и нанюхался! А во рту — ни крошки.

— Придется потерпеть — бабок у нас совсем нет.

— Да уж… Рука, есть тут у меня одна идейка, как деньги достать.

— Э, э! Предупреждаю: в город соваться нельзя! Ты уже сходил в прошлый раз — хватит. А теперь тем более засекут, мы ж в розыске.

— А в город нам и не надо. Мы отсюда и выходить-то не будем, — Леха загадочно улыбнулся.

— Как это?

— А так. Цыгане тут недавно старуху свою похоронили.

— И что?

— А то! Они когда своих хоронят, то покойникам и золото кладут, и деньги…

— Ты что, предлагаешь в могилу лезть?!

— А ты что, боишься? Старухе-то ихней деньги уже не нужны, а мы с тобой пока живые… Пока с голодухи коньки не отбросили!

— Не, Леха, я — пас. Не дошел я еще до того, чтобы покойников грабить.

— Скажите пожалуйста! Значит, до того, чтобы делать покойников, ты дошел, а до того, чтобы грабить, — нет?

— Да не к добру это — покойника тревожить…

— Ладно, Рука, хорош тут страшилки разводить! Тебе и делать-то ничего не придется — помоги мне плиту сдвинуть, а дальше я сам.

— Что, выкапывать будешь?

— Дурак ты, это ж склеп — они тут не закопаны, а просто плитами этими каменными задвинуты. Давай, берись!

Рука нехотя стал помогать Лехе двигать надгробие и большую каменную плиту с могилы Рубины.

* * *

Максим вернулся домой в отличном расположении духа. Но Кармелиту нашел почему-то заплаканной. Она сразу бросилась к любимому на шею.

— Максим!

— Что такое, что случилось? Тебя кто-то обидел?

— Нет-нет, все нормально, все хорошо, простоя почему-то за тебя испугалась. Какие-то предчувствия нехорошие…

Жених взял невесту за плечи и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Может, тебе кто-то что плохое сказал?

— Да нет, это просто нервы.

Но Максим уже достаточно хорошо знал Кармелиту и видел, что сказала она ему не все.

— Родная моя, любимая, у нас с тобой не должно быть друг от друга никаких секретов! Объясни мне, что с тобой происходит?

— Максим, ну, я потом тебе как-нибудь расскажу, ладно? А сейчас ты лучше просто пожалей меня, а?

Что оставалось Максиму? Конечно же, он обнял Кармелиту и стал нежно гладить ее по волосам.

— А когда ж ты успела этот рисунок с сердечком мне положить? Когда мы прощались перед уходом, что ли? Я совсем и не заметил.

Кармелита вдруг освободилась от рук жениха и отошла в сторону.

— Да что с тобой, в конце концов? — Максим начал терять терпение. — Объясни же мне, я пойму!

Но Кармелита неожиданно бросилась к выходу из дома:

— Я скоро приду, ладно? — обернулась она уже в дверях, — Я скоро!

Максим остался один в большом цыганском доме и в еще большем недоумении.

А Кармелита бежала по улицам Управска, бежала к астаховскому дому, но не к Астахову, а к Светке.

— Кармелита, что произошло? — встретила Света плачущую подругу. — Что случилось? Скажи, что с тобой? Вы что, с Максимом поссорились? Он тебя чем-то обидел?

— Нет, Свет, нет. Это я во всем виновата — я ушла, оставила его одного… Просто я не могу ему сказать! — у Кармелиты начиналась истерика.

— Успокойся, подруга, ну, успокойся… Скажи тогда мне то, что ты не можешь сказать ему!

— Я не могу сказать ему о твоем отце!

— Не можешь сказать ему о моем отце что? Неужели он еще что-то с тобой сделал?!

— Он… Света, он шантажирует меня! Он прислал ко мне этих бандитов!

Сказал, что убьет Максима! — и, продолжая глотать слезы, Кармелита рассказала Свете все, что произошло с ней сегодня после того, как они расстались.

— …И вот, Света, на очной ставке с твоим отцом, на опознании — я не знаю, как это называется, — мне пришлось сказать, что Удав — это не он.

— И что теперь?

— Не знаю, но я ужасно боюсь, Света. Эти бандиты… Они где-то рядом, я чувствую. Нам угрожает опасность — и Максиму, и мне!

— Постой, я завтра же пойду, попрошу свидания с отцом — мне дадут, я поговорю с ним и заставлю его оставить всех в покое! Слышишь, заставлю!

— У тебя ничего не получится. Прости, Света, но он — страшный человек! — Кармелита стала понимать, что, может быть, как раз Светке рассказывать все это не нужно. — Я не должна была говорить все это тебе — его дочери, к тому же — беременной.

— Об этом не переживай. Да и мне-то этот самый "страшный человек" ничего не сделает — я ему как-никак дочь. Ну, папочка! Я ему все выскажу — за всех, кому он жизнь портит!

— Света, не надо, прости меня, дуру, — не делай этого, не проси его ни о чем!

— Просить? Нет, просить я его не буду — я его заставлю!

— Света, но только ни Астахов, ни Максим, вообще никто не должен знать, хорошо?

— А ты что, и в самом деле боишься, что эти бандиты способны… — Света не решилась договорить.

— Способны, Света, способны. Они меня ясно об этом предупредили. А шутить они не любят.

— Хорошо-хорошо, никто ни о чем не узнает, кроме моего драгоценного папочки!

Помолчали. Каждая из подруг думала о своем. Вдруг взгляд Кармелиты упал на раскрытый мольберт. Рисунок был предусмотрительно повернут к стенке, подальше от посторонних глаз.

— А ты и тут рисуешь?

— Да. Знаешь, я пишу портрет твоей бабушки, Рубины.

— Бабушки? Вот это да! Но ты же ее всего-то несколько раз и видела?

— А я и сама не знаю почему, но она все время мне вспоминается, я о ней думаю. Все-таки она была удивительным человеком… Хочешь посмотреть?

— Нет, ты знаешь — боюсь.

— Ну и правильно, полработы смотреть нечего. Вот закончу — тогда и покажу!.. Знаешь, подруга, такие люди, как твоя бабушка, должны жить долго.

Иногда художники говорят удивительно мудрые вещи. Можно даже сказать — пророческие…

* * *

Рука, скрепя сердце, помог Лехе сдвинуть могильную плиту и даже поднять наверх гроб. Но больше ничего делать он не стал и вышел из склепа.

Леха, оставшийся внутри, на всякий случай неумело перекрестился и стал вскрывать гроб.

А снаружи Рука оперся о старую липу и закурил. Но курил он недолго — вдруг из склепа донесся неистовый, душераздирающий крик Лехи. Они были знакомы уже много лет, многое вместе пережили, попадали в самые разные передряги, но такого от Лехи он не слышал еще никогда. Да что Леха — Рука вообще в жизни еще не слыхал такого крика. И все же был он не из робких, и потому немедленно бросился в склеп.

То, что он там увидел, не укладывалось ни в какие рамки. В двух метрах от гроба стоял совершенно оцепеневший Леха, а из гроба, сдвинув крышку, вылезала старуха-цыганка…

* * *

Кармелита попрощалась со Светкой с тяжелым сердцем и уже собиралась идти домой, как вдруг в дверях столкнулась с Астаховым.

— Ой, Николай Андреевич, здравствуйте!

— Здравствуй, Кармелита! А я ведь, честно говоря, давно уже ждал, когда ты ко мне зайдешь.

Кармелита замялась и промолчала.

— Я прекрасно понимаю тебя, Кармелита. Конечно, тебе трудно принять меня как отца…

— Николай Андреевич, вы только не обижайтесь, пожалуйста, но своим отцом я всегда буду считать того, кто вырастил меня.

— Да, конечно, я вовсе и не требую, чтобы ты меня так называла.

Наверное, должно пройти время, чтобы мы как-то привыкли друг к другу. Мне ведь тоже надо привыкнуть к тому, что ты — моя дочь. Просто я хочу, чтобы мы с тобой получше узнали друг друга… Ты очень похожа на свою маму, Кармелита…

— Вы мне о ней расскажете?

— Обязательно расскажу!

И Кармелита осталась у Астахова, предупредив Максима, чтобы он не волновался.

* * *

А Максим зашел в гостиницу закрыть свой долгий-долгий счет и как следует попрощаться со всеми горничными, коридорными и администраторами, ставшими за эти годы для него родными людьми.

Уходя, столкнулся с Палычем. Тот сам его задержал.

— Знаешь, Максим, по поводу этой заправки. Я тут подумал — чего до завтра тянуть…

— Ты согласен?

— Староват я уже, Максим. Да и не по мне это все. Спасибо тебе, конечно, большое за предложение, но я отказываюсь.

— Не понимаю. Я не понимаю, как ты можешь от этого отказываться! — Максим предпринял последнюю отчаянную попытку уговорить старого верного друга. — Тебе, наверно, страшно вот так сразу стать управляющим? Так я тебе все объясню, это совсем не так сложно, как кажется, — я всю эту кухню знаю.

А в бухгалтерию тебе вообще лезть не надо будет — там Олеся.

— Ну не мое это, Максим, не мое! Вот, скажем, в котельной, здесь я — сам себе начальник, сам подчиненный.

— А по-моему, это просто глупо — отказываться от такого предложения!

— Наверное, глупо. Но я вольный человек, таким и остаться хочу…

Уезжаю я, Максим!

— Куда?

— Не знаю.

— Палыч, ты же столько прожил в этом городе, неужели тебя тут ничего не держит?

— Держит. Рубина. Это просто наваждение какое-то, понимаешь? А избавиться от этого один способ — уехать…

— Прости, что заставил тебя вспомнить.

— Нет-нет, Максим, что ты! Я всегда о ней помню. Всегда…

— Палыч, ну ты хоть попрощаться к нам придешь?

— Приду. Обязательно приду!

Максим пошел домой. А Палыч вернулся в свою котельную. На душе стало совсем уж грустно и одиноко. Он повалился на кушетку, чего раньше без особых причин старался никогда днем не делать, и закрыл глаза.

Вспоминалась Рубина. Рубина сорок лет назад. Рубина — какой она была совсем недавно. Вот она впервые пришла к нему в эту котельную… А вот она — в театре, на цыганском спектакле.

Палыч открыл глаза и даже отогнал наваждение рукой. Видение Рубины исчезло. Но вдруг ему показалось, что он слышит ее голос:

— Паша! Паша! Помоги!

Палыч поднялся с кровати, помотал головой и даже ущипнул себя. Но голос Рубины звучал, хотя и слабо, но совершенно отчетливо, как будто бы она сама стояла рядом:

— Паша! Помоги, Паша!

И Палыч не выдержал. Несмотря на годы, он пулей выскочил из котельной и побежал к Рубине. Куда? — Куда же еще было к ней бежать, как не на кладбище.

* * *

Кармелита и Максим вернулись домой почти одновременно.

— Кармелита, я еще раз хочу тебе сказать: прости, если я тебя чем-то обидел…

— Ну что ты! Это Ты меня прости. Ты меня ничем не обидел, дело вообще не в тебе.

— А что ты делала у Астахова?

— Я у Светки была, мне нужно было с ней поговорить.

— О чем?.. Кармелита, ну я же вижу, что тебя что-то мучает! В чем дело, что случилось? Ты расскажи мне, а?

— Не могу. Максим, ну не могу, не спрашивай меня, пожалуйста!

— Но почему?

— Поверь, я сейчас не могу тебе ничего рассказать.

Кармелита опять была на грани истерики, и Максим, почувствовав это, обнял ее крепко и вместе с тем очень нежно.

— Ну, хорошо, хорошо. Ты только знай: я люблю тебя! Очень сильно люблю!

Зазвонил телефон. Кармелита вздрогнула — слишком многое пугало ее теперь. И все же взяла трубку.

— Кармелита! Доченька, это я, — послышался в телефоне голос Баро.

— Алло, папа, это ты?! Папка, я так рада, что ты позвонил! Я так по тебе соскучилась!

— Я тоже, Кармелита.

— Пап, мне так тебя не хватает, ужасно!

— Зато теперь ты можешь делать все, что захочешь. И твой папа не ругает тебя и не ворчит каждый раз…

— Лучше бы ты ворчал. Знаешь, как я соскучилась по твоему ворчанию!

Может быть, вы с Земфи-рой вернетесь? Возвращайтесь, а?!

— Нет, доченька, мы с тобой еще только в самом начале нашего пути. Нам теперь надо привыкнуть к тому, что мы не вместе. Ты ведь всегда хотела самостоятельности.

— Глупая была, вот и хотела… Может, ты все-таки вернешься?

Трубка молчала.

— Ты действительно хочешь, чтобы мы вернулись? — спросил Баро после долгой паузы.

— Конечно, хочу! Так ты вернешься?!

— Я позвоню тебе…

— Когда?

— Скоро, дочка, скоро. Ну все, береги себя!..

— Как там отец? — спросил Максим, когда Кармелита повесила трубку.

— Все нормально, но мне кажется, что он очень тоскует.

— Конечно, тоскует, а как же иначе!

— И, ты знаешь, мне кажется, с тех пор как стало известно, что я — дочь Астахова, папа боится, что я перестану считать его своим отцом.

— Но ты же никогда не откажешься от него?

— Никогда! Только сейчас я поняла, как же он всегда был мне нужен, как он мне дорог! Именно сейчас, когда мне его так не хватает.

— Я вижу.

— Знаешь, вот сейчас, когда я с ним разговаривала, мне показалось — он только ждет удобного случая, чтобы вернуться назад.

Была ли Кармелита так уж неправа? Пожалуй, нет. Но Максима сейчас беспокоило совсем не это, а то непонятное, что происходило с невестой на его глазах.

* * *

Палыч прибежал к кладбищенскому склепу, ловя ртом воздух. Сердце билось так, что казалось, вот-вот готово было выпрыгнуть из груди.

Лехи и Руки давно уже простыл и след. Они унесли ноги куда глаза глядят, только бы подальше от этого места, где, осерчав на них, ожили цыганские покойники. Уж лучше пусть их загребут где-нибудь менты, чем оставаться хоть одну лишнюю минуту на этом проклятом кладбище.

Не переводя учащенного дыхания, Палыч ворвался в склеп и остановился как вкопанный — могила Рубины была разворочена, а тело ее валялось на полу.

— Рубина! — вырвалось у П алыча. — Что тут с тобой сделали?!

Он бросился к потревоженному трупу, подвел под тело руки, чтобы вернуть его в гроб… И вдруг почувствовал, что тело — теплое. Палыч схватил руку Рубины у запястья — в ее вене, хотя и редко, но вполне отчетливо бился пульс.

— Жива! — В первое мгновение он готов был убежать от всей этой чертовщины. Потом заставил себя проверить все еще раз — нет, сомнений быть не могло: Рубина жива!

А дальше Палыч сам не помнил, как он вынес ее на руках с кладбища на дорогу, как остановил какую-то попутку, как привез в больницу и отдал врачам. Не помнил, сколько просидел потом в больничном коридоре. А еще потом как будто бы очнулся, встал и зашел в ту дверь, куда унесли его Рубину.

Медсестра ставила ей капельницу, рядом стоял врач.

— Простите, доктор, я бы хотел узнать о состоянии больной…

— Сейчас же покиньте палату!

Но Палыч не сводил с Рубины глаз.

— Ой, смотрите, она, кажется, моргнула!

— Что вы несете? Как она могла моргнуть?.. Хотя, конечно, как она вообще могла… — врач не договорил, потому что не мог даже подобрать определение такому небывалому случаю.

— А есть надежда, что она очнется? — Палыч даже не спрашивал — он просил доктора дать ему эту надежду.

— Есть, хотя и небольшая. Пойдемте со мной, я хотел бы с вами поговорить.

И врач провел Палыча к себе в ординаторскую.

— Случай, конечно, очень странный, просто невероятный… И я хотел бы расспросить вас об обстоятельствах смерти пациентки. Точнее, мнимой смерти.

Палыч пожал плечами:

— Понимаете, доктор, я не знаю как и сказать… Умерла она… Ну, то есть, теперь и не умерла, оказывается… Ну, это все так быстро тогда случилось.

— Говорите, быстро?

— Она угасла за два-три дня.

— А когда это произошло? Ну, сколько прошло времени с тех пор, когда пациентка, как всем показалось, умерла?

— Сейчас, сейчас… Сегодня десять дней уже.

— Так, значит, истощение организма, в принципе, наступить еще не могло…

— Что-что?

— Нет, ничего. И как же вы ее похоронили?

— Ее в склеп цыганский положили. Так Баро решил — ее зять. Она в таборе не обыкновенной цыганкой была — она была шувани.

— О, значит, ее похоронили не в землю?! То есть, и кислородного голодания не было?

— Доктор, я не понимаю. Вы объясните мне, как это вообще могло случиться?

— Не знаю, не знаю. Случай уникальный. Нет, наука знает какие-то прецеденты, когда хоронили вроде бы покойников, а они потом оказывались живыми — летаргический сон там, каталепсия, — сыпал врач непонятными Палычу словами. — Но о вашей знакомой ничего сказать пока не могу — слишком мало данных. Но случай действительно уникальный! Понимаете, если ее похоронили живьем, то… энергетические запасы в организме были, доступа воздуха для дыхания хватало…

— И что, сил для того, чтобы сдвинуть с себя каменную плиту, тоже хватило?

Доктор только развел руками.

Глава 16

На живописном холме, что недалеко от сельской церкви, показались двое наездников — мужчина и женщина. Их лошади с минуту постояли на вершине, переминаясь с ноги на ногу, и, пришпоренные, пустились вниз.

Возле церкви Рыч спешился первым и помог спрыгнуть с коня Люците.

— Ну что, идем? — спросил он, взяв девушку за руку.

— Подожди, Богдан. А что там нужно говорить?

— Только то, что ты согласна быть моей женой.

— Только? А я думала, там надо клясться в вечной любви.

— А разве она не вечная?

— Ну что ты! Конечно же, да! Просто мне как-то не по себе…

Но Рыч только улыбнулся и повел любимую к дверям церкви. Вдруг за их спиной отчаянно заскрипели автомобильные тормоза. Оглянувшись, молодые увидели милицейскую машину. Выскочивший из машины наряд в одну секунду оказался рядом со счастливой парой.

— Капитан Васильченко, — козырнул старший по званию. — Прошу предъявить ваши документы!

— А в чем дело? — спросила Люцита.

Рыч молчал — он понял все в первую же секунду.

— Не волнуйтесь, обычная проверка, — и милиционер взял паспорт, который протянул ему Рыч. — Так, Голадников Богдан Васильевич. Придется вам проехать с нами.

— Это еще зачем?! — стала было наступать Люцита, но Рыч ее остановил:

— Не вмешивайся. Ты же знаешь, они меня искали — вот, теперь нашли.

Люцита обняла своего Богдана и отчаянно зашептала ему на ухо:

— Ты можешь убежать! Я отвлеку их, я сейчас такой скандал закачу, что они сами не рады будут!

— Нет, Люцита, никуда я не побегу, — так же шепотом отвечал ей Рыч. — Хватит, набегался. Пусть теперь разбираются по закону.

И он повернулся к милиционерам:

— Я готов. Пошли.

А через пару часов управские прохожие наблюдали странную картину: по улицам города ехал милицейский "бобик", а рядом с ним скакала на коне молодая цыганка. Всю дорогу Люцита не отставала от них ни на шаг — милиционеры пробовали и уговорами заставить отстать, и угрожали, и просто пытались оторваться, но Люцита следовала за ними неотступно.

* * *

Света уже четверть часа сидела в комнате для свиданий, когда надзиратель наконец ввел Форса.

— Доченька! — бросился он обнимать Свету.

— Здравствуй, папа, — проговорила она холодно и не отвечая на отцовские объятия.

— Я так рад тебя видеть!

— А вот я, к сожалению, сказать о себе то же самое не могу.

— Вот как? Значит, и ты тоже считаешь меня злодеем?! Но ты ведь все-таки пришла ко мне? — спрашивал Форс с надеждой в голосе.

— Я знаю, что ты опять угрожаешь Кармелите и пытаешься ее запугать.

— Что? Я угрожаю? Каким образом? Доченька, я же сижу в тюрьме! У меня вообще нет связи с внешним миром — как я могу кому-то угрожать?

— Папа, я не знаю как, но ты это делаешь! Ты всегда делаешь то, что хочешь… Я знаю, что ты заставляешь Кармелиту врать следствию.

— А может быть, это просто совесть у нее проснулась, и она наконец перестала выгораживать своих цыган?

— Конечно, перестала — под твоими угрозами!

— Это она тебе сказала об угрозах?

— Не важно, кто и что мне сказал.

— Да нет, как раз очень важно. Она все это тебе сказала только потому, что хочет казаться лучше в твоих глазах!

— Кармелита не станет меня обманывать!

— Доченька, мне очень больно от тебя это слышать. Скажи, кому ты больше веришь: Кармелите или своему отцу?

— Знаешь, папа, мне и самой это очень больно, но Кармелите я сейчас верю больше.

Форс помолчал, потом заговорил о другом:

— Девочка моя, скажи, как ты? Как твой ребенок?

— Папа, не надо менять тему. Ты спросил, кому я больше верю, — я тебе ответила. Теперь ты ответь мне.

— Света, я не знаю и не могу знать точно, зачем твоя Кармелита выдумывает все эти истории о запугивании. Но, возможно, она хочет изменить показания и таким образом готовит себе пути к отступлению. Ну, якобы на нее оказывали давление.

— Другого я от тебя и не ожидала. Папа, Кармелита на такие хитрости не способна — не нужно мерить всех по себе!

— Нет, Света, это как раз ты всех меряешь по себе. А вокруг тебя далеко не такие простодушные и наивные люди, как ты. И особенно эта твоя Кармелита!

— Я тебе не верю!

— Не понимаю, чем я это у тебя заслужил, — в словах Форса сквозила горечь обиды. — Я всю жизнь работал, старался, все делал только ради тебя. И что в итоге?

— Ой, папа-папа… В итоге ты в тюрьме. А я переехала в дом к Астахову.

— Ты все-таки живешь с Антоном?

— С Антоном? — Света криво усмехнулась. — Антон не захотел связывать свою судьбу с дочерью криминального авторитета.

— Это его слова? — Да.

— Подонок! Нет, ну редкий подонок!.. И это после всего, что я для него сделал…

— Да, ты для него сделал много — после вашей совместной деятельности Астахов выгнал его из дома! — заметила Света с сарказмом.

— Светочка, я, в каком-то смысле, действительно перед всеми виноват, но вовсе не в том, в чем меня обвиняет следствие. И я очень скоро это докажу!

Надзиратель посмотрел на часы и стал торопить Форса.

— Вот увидишь, дочка, я докажу это — и очень скоро выйду отсюда. Вот тогда мы и решим все наши с тобой проблемы, ладно?

— Ну, допустим, а кто же тогда во всем виноват?

— Цыган один — Рыч. Он уже почти было выкрутился. Но я объяснил следователю, кто виноват на самом деле, — и его объявили в розыск. Вот увидишь, его найдут — и меня выпустят!

Форса увели, а Света так и не поняла, верить ли ей словам отца или нет.

Как только Форс оказался в камере и собирался присесть на койку, как замок двери вновь лязгнул. На пороге стоял все тот же надзиратель.

— Гражданин Форс, следователь разрешил вам еще одно свидание — идемте!

На этот раз в комнате свиданий его ждала Тамара.

— Тамара Александровна? Вот уж не ожидал!

— А вы прекрасно выглядите, Леонид!

— Хороший комплимент для арестованного. Но, я думаю, вы пришли не только для того, чтобы сказать мне пару приятных слов?

— Не только. Честно говоря, я пришла просить у вас помощи.

— У меня? — и Форс вновь изобразил крайнее удивление. — Да чем же я здесь, в тюрьме, могу вам помочь?

— Леонид, такие люди, как вы, не теряют влияния даже в тюремной камере!

— Насколько я понял, комплименты продолжаются. Но все-таки, чем я могу вам помочь?.. Хотя, осмелюсь предположить, что речь пойдет о деньгах, не так ли?

— Да, Леонид, о деньгах. Об астаховских деньгах. Форс внимательно слушал.

— Дело в том, что он хочет развода. А я хочу при разводе половину имущества и капитала.

— Неужели вы обращаетесь ко мне, как к адвокату? Но вряд ли ваш бракоразводный процесс перенесут ко мне в камеру.

— А что бы вы мне тогда посоветовали?

— Ну что ж, линию поведения вы выбрали, на мой взгляд, верную — отсудить у Астахова половину при разводе сложно, но можно. Торгуйтесь, тяните время — а я тут, на нарах, долго задерживаться не собираюсь!

— Тянуть время, я понимаю… Но мне нужны хоть какие-то деньги уже сейчас…

— И я вас понимаю. Больше того, готов предоставить вам некоторую ссуду.

Но прежде мне бы хотелось оговорить некоторые условия… Тамара Александровна, расскажите мне, как складываются отношения у вашего сына с моей дочерью?

— Надеюсь, что хорошо, — притворилась Тамара. — Вы знаете, я как-то не отслеживаю личную жизнь сына.

— А стоило бы отслеживать! — голос арестованного адвоката стал очень жестким. — Ведь речь идет об их будущей семье и о нашем с вами будущем внуке!

— Думаю, что вы, как всегда, правы, Леонид, — Тамара почла за благо не спорить.

— По моим сведениям, Тамара Александровна, отношения вашего Антона с моей дочерью складываются не очень хорошо. Более того — он высказался в том смысле, что не желает жениться на дочери криминального авторитета.

— Неужели он так и сказал? — Тамара сделала удивленное лицо. — Не может быть!

— Я бы сказал иначе — так не должно быть! И вам следует повнимательнее следить за своим сыном, потому что такие его высказывания могут сильно осложнить наши с вами отношения! — Форс тщательно проговаривал каждое слово, а Тамара ежилась под его колючим взглядом. — Тем более, что, как вы верно заметили, некоторые люди даже в тюрьме сохраняют свое влияние…

— Я обещаю вам, Леонид, поговорить с ним. И надеюсь, исправлю ситуацию.

— Уж будьте любезны, постарайтесь это сделать! А что касается вашей проблемы с деньгами, то решить ее несложно, — лицо Форса вновь приобрело свое обычное умиротворенное выражение.

— Я была бы вам очень признательна, — выдохнула Тамара с облегчением.

— Я скажу вам, где и у кого взять денег. И как их потратить… Вам нужно прийти в мэрию, в кабинет к Евгению Анатольевичу Чаеву, а уж он сделает все, что нужно.

И Форс дал Тамаре самые подробные инструкции, имена и номера телефонов.

* * *

В кабинет к следователю Солодовникову ввели Рыча.

— Ну, здравствуйте, гражданин Голадников! Очень рад, что мы с вами наконец-то встретились. Вы так долго избегали этой встречи, и признаю, у вас были к тому очень веские основания. Ну что ж, начнем. Вы понимаете, почему вы здесь?

— Догадываюсь. Хотя мне казалось, что все уже позади.

— Да нет, такое оставить позади очень сложно. То, что вы натворили, так просто не забывается и не вычеркивается ни из биографии, ни из уголовного дела!

— А можно из всего, что я натворил, узнать, о чем конкретно идет речь?

— Обо всем по порядку, Голадников, — и следователь раскрыл дело. — Вы похитили слиток золота у гражданина Зарецкого и требовали за него выкуп.

Входе неудачного обмена денег на золото вашими сообщниками был убит гражданин Милехин. Вы угрожали жизни дочери Зарецкого. Затем вы похитили ее с целью получения выкупа и держали в приволжских катакомбах.

Солодовников оторвался от чтения документов:

— Всех ваших подвигов, гражданин Голадников, хватит на то, чтобы осудить вас на очень-очень большой срок. Я надеюсь, вы это понимаете?

Рыч кивнул.

— Тогда давайте, Голадников, попробуем говорить с вами откровенно. Во всех этих преступлениях так или иначе замешан некто по прозвищу Удав. Вам он, надеюсь, известен?

— Гражданин следователь, давайте говорить, и отвечать я буду только за себя.

— Вот это вы верно сказали. Очень верно — именно за себя! — Солодовников выдержал паузу. — Потому что именно вы и есть этот самый пресловутый Удав!

— Что?! — Рыч вскочил со стула. Он ожидал чего угодно, но только не этого.

Но в этот момент дверь кабинета распахнулась как от порыва сильного ветра, и в кабинет ворвалась разгневанная Люцита, которую не смогли сдержать три милиционера.

— Да пустите же меня! Пустите! Богдан, расскажи им всю правду!

Расскажи, как все было! Не молчи, прошу тебя!

— Кто позволил вам сюда врываться? — Солодовников был возмущен столь бесцеремонным поведением.

— Я - его невеста! И я хочу, чтобы вы знали всю правду! Слышите? Всю!

И сколько ни объяснял ей следователь, что присутствовать на допросе она не имеет права, Люцита стояла на своем. В конце концов Солодовников махнул на нее рукой и даже заинтересовался тем, что же именно она так упорно просила Рыча рассказать. И он разрешил Люците остаться.

— Тоже мне, декабристка… Ну, и кем вы приходитесь задержанному?

— Меня зовут Виноградова Люцита Мирчуевна. Я — невеста Богдана Голадникова, — добившись своего, цыганка старалась держать себя в руках.

— Что вы можете сообщить следствию?

— Я хочу вам сказать, что Богдан невиновен. И я могу вам это доказать — он хотел помешать похищению Кармелиты!

— Значит, Голадников знал о готовящемся похищении? — следователь стал привычно иезуитствовать.

— Да, знал… Но он вынужден был молчать, его заставили.

— Заставили? Его пытали? Что-то я не вижу на нем следов пыток. А теперь подумайте сами, барышня: Голадников знал о предстоящем преступлении, но никого не предупредил.

— Он пытался… — Люцита растерялась.

— Пытался? Не смешите меня! Кого? Предупредил он хоть кого-то?

— Нет, — произнесла цыганка едва слышно.

— Пойдем дальше. Кто вынудил Голадникова участвовать в похищении?

— Удав.

— Вы когда-нибудь видели этого Удава?

— Н-нет, — ответила Люцита неуверенно, но тут же спохватилась и добавила: — Но Богдан не раз говорил с ним при мне по телефону.

— Вы лично хотя бы голос этого Удава слышали?

— Нет…

— Жениха пытаетесь выгородить? Не выйдет!

— Но почему вы мне не верите?

— Да потому что все это — только слова. О том, что Голадникова вынудили участвовать в похищении, вы знаете только с его слов. Так?

— Так.

— И, тем не менее, в похищении Кармелиты За-рецкой он участвовал. Это — факт! Не хочу вас огорчать, барышня, но вы не умеете взвешивать свои слова.

Своими показаниями вы Голадникову только навредили. Так что идите-ка лучше домой.

— Да вы просто не хотите ничего слышать и понимать! — возмущенно бросила Люцита следователю и кинулась к Рычу. — Богдан, ну объясни ему все, прошу тебя! Только не молчи! И за меня не бойся!

Солодовников вызвал дежурных, и те вывели девушку из кабинета. Рыч задумчиво смотрел вслед своей Люците…

* * *

Тамара вошла в кабинет зампреда какого-то городского отдела господина Чаева.

— Здравствуйте, Евгений Анатольевич. Я пришла передать вам привет от Леонида Вячеславовича Форса.

Чаев сразу же оторвался от бумаг и посмотрел на посетительницу очень внимательно.

— Вот как? Удивительный человек этот господин Форс. Даже сидя в тюрьме, никак не может угомониться. Да и другим покоя не дает.

— Простите, что-то не так? Вас что-то смущает?

— Нет-нет, ну что вы! — и Чаев вынул из ящика стола конверт. — Просто я удивляюсь его непомерной энергии. Прошу вас! — протянул он конверт Тамаре.

— Тогда прибавьте к его энергии еще и щедрость — вот это он просил передать вам, — и Тамара, отсчитав несколько крупных долларовых купюр, передала их чиновнику.

— Спасибо. Приятно иметь дело с такими людьми!

— Согласна. И вам спасибо!

Оба остались встречей весьма довольны.

Глава 17

Палыч уговорил врача пустить его к Рубине еще раз. Тот скрепя сердце согласился, но предупредил посетителя, что пускает его только на пять минут.

И вот Палыч сидел у постели своей так загадочно воскресшей любимой и держал ее за руку.

— Ну вот, Рубина, нам дали только пять минут, — говорил он ей, неподвижной. — Сорок лет я тебя знаю, и никогда нам не давали быть рядом столько, сколько нам хотелось!.. А я ведь получил твое письмо, Рубина. Читал его и плакал. И радостно было, и больно от твоего признания в любви. Я ведь тоже любил тебя все эти годы! Наверное, поэтому и услышал сегодня, как ты зовешь меня, и прибежал на твой зов… И когда ты очнешься, Рубина, то первым, кого ты увидишь, буду я. Никогда, слышишь? Никогда больше тебя от себя не отпущу!

Посидел молча и заговорил опять о том, что тревожило:

— Одно меня только волнует — как я все это тво-и — то расскажу?

Вошел врач:

— Ну все, Павел Павлович. Вы обещали мне пять минут, а прошло уже гораздо больше!

— Доктор, а можно я еще побуду?

— На сегодня — хватит. Павел Павлович, поймите, я даже не могу сказать, слышит она вас сейчас или нет. Но одно я могу сказать вам совершенно точно — волновать ее сейчас не стоит.

В коридоре Палыч стал с врачом прощаться.

— Так вы с родными-то ее свяжетесь, Павел Павлович? Если только больная способна сейчас воспринимать окружающее, то любовь и ласка близких — лучшее для нее лекарство!

— Да-да, я сейчас им обязательно позвоню… — ответил озадаченный Палыч не очень уверенно, но понимая, что сделать это он должен.

* * *

Когда Тамара вернулась в гостиничный номер, который они с Антоном, по бедности, сняли один на двоих, сынок валялся на кровати и смотрел телевизор.

— Ну что? — спросил он вальяжно.

— Все в порядке. Вот деньги, — Тамара бросила сумочку с добычей на стол.

Антон вскочил, подбежал к столу и заглянул внутрь материной дамской сумочки. Ах уж эти дамские сумочки — чего они только подчас не хранят в своих маленьких, но таких неисчерпаемых недрах!

— Слава Богу! — Антон пересчитал купюры и остался доволен суммой.

— Да нет, не все так просто, как ты думаешь. Эти деньги мне дал Форс, и дал их е одним условием — ты должен остаться со Светой.

— Что?!

— Не надо переспрашивать, Антон, ты все прекрасно слышал!

— Так, начинается… Только как же я могу быть с ней после всего, что между нами было? Она меня даже на порог не пустит! И разговаривать со мной не станет!

— А надо, чтобы стала. Ничего-ничего: придешь, покаешься — глядишь, и простит. В ее положении капризничать вредно.

— Мам, ну она же не такая дура, чтобы поверить моим словам. Ну сколько раз я уже приходил-уходил, приходил-уходил!

— Дура она или не дура, но ты должен своего добиться. Ты же понимаешь, что у нас нет сейчас других источников дохода, кроме Форса.

— Потрясающе! Теперь я должен играть роль прихлебателя при женщине.

Просто как мой драгоценный папаша Игорь всю жизнь при тебе!

— Другие предложения есть? Нет! А раз нет, то будешь играть по чужим правилам. И ты это сделаешь! Графа Монте — Кристо, сынок, из тебя не вышло, придется переквалифицироваться в приживалки! Хорошо еще хоть не в альфонсы, как твой вор-папаша…

Тамаре все больше надоедали окружавшие ее последнее время жалкие безвольные подобия мужчин — и она начинала сама диктовать свою волю.

* * *

Кармелита отправилась за покупками. Максим был один, когда в двери дома позвонили. Он открыл — да так и замер в изумлении. Перед ним на пороге стояли две женщины. Одна из них была средних лет, но явно следящая за собой, и поэтому выглядела весьма ухоженно и даже привлекательно. Вторая же — совсем молодая и очень обаятельная девушка.

— Ну, здравствуй, сынок!

— Мама?! Здравствуй! Привет, Соня!

— Здравствуй, братик!

Да, господа, это были мать Максима и его родная сестра. А Максим все никак не мог прийти в себя — увидеть на пороге дома Зарецкого своих родственников он ожидал меньше всего.

— Ну и где же твоя невеста? — не дала сыну опомниться мать. — Ты уж прости, сынок, что мы без предупреждения. Но уж больно неожиданно мы узнали, что ты у нас собрался жениться… Я подумала: зачем перед свадьбой вспоминать о плохом? Вот мы с Соней и приехали!

— А как… Как же вы узнали, где я?.. И про свадьбу? — к Максиму стал возвращаться дар речи.

— А, так это твоя невеста нам позвонила. У нее еще такое имя необычное — Кармелита.

Ну и невестушка… Ну и угодила своими сюрпризами…

Наконец Максим догадался пригласить родных в дом и усадить в гостиной.

Женщины все осматривались по сторонам, а вновь обретший дар речи Максим все говорил и говорил:

— Мама, ну конечно, между нами всякое было… Но я очень рад, что вы приехали! А знаешь, мам, вот сколько мы с тобой не виделись — а ты совсем не изменилась. А вот Сонька у нас какая красавица стала!

— Да я и раньше тоже ничего была! — парировала сестра с веселой улыбкой.

Максим тоже улыбнулся:

— Ты расскажи хоть, как живешь? Замуж еще там не выскочила?

— Я бы тебя, братик, предупредила.

— Она — послушная дочь, в отличие от некоторых, — произнесла мать Максима с нажимом. — Ну да ладно, что это все о нас и о нас — ты-то как?

— Да нормально все… Нет, ну правда — сейчас у меня все нормально.

— Между прочим, если бы не твоя Кармелита, то мы бы даже и не узнали, что ты собрался жениться. А ты говоришь — нормально!

Но Максим при упоминании Кармелиты только блаженно улыбнулся:

— А мне она ничего даже не сказала, шпионка моя. Удивительно, как это ей удалось так быстро вас найти и пригласить!

— Видимо, твоя невеста знает о приличиях больше, чем ты! — не упустила возможности сделать замечание сыну мать.

— Ну, так, видимо, ее воспитали получше! — парировал Максим.

Но мать решила перевести разговор на другую тему:

— А у тебя красивый дом, сынок. Если честно, то я не ожидала, что ты столького добьешься!

— Боюсь тебя огорчить, мама, но это не мой дом, а Кармелиты.

— Вот как? Сколько же нового я узнаю о тебе, Максим. Значит, из родного дома ты сбежал — гордый, не захотел зависеть от семьи. А у девушки на шее сидеть гордость тебе позволяет…

Максим искренне смутился и попробовал было объяснить:

— Мама, ты не права. Я не сижу ни у кого на шее. Просто так сложились обстоятельства, что пока мы вынуждены жить у Кармелиты. Пока! — он особо подчеркнул последнее слово, но по глазам матери понял, что вовсе ее не убедил. — Так, мама, давай мы не будем сейчас устраивать с тобой соревнование: кто кому наговорит больше колкостей и кто кому быстрей испортит настроение, ладно? Вы приехали ко мне — и я очень рад! Между прочим, вы тоже можете за меня порадоваться — я все ж таки женюсь!

Максим уже нервничал, но старшая Орлова со звучным именем Алла Борисовна решила оставить за собой в этом разговоре последнее слово:

— Можно подумать, что это мы выставили тебя из дома! Позволь напомнить, но это ты сам лишил нас удовольствия тебя видеть.

* * *

Солодовников и Рыч остались в кабинете один на один.

— Гражданин следователь, объясните мне, почему вы вдруг решили, что Удав — это я? Разве Удав, он же Форс, не сидит в тюрьме?

— А, так вы, оказывается, совсем не так плохоос-ведомлены! Да, сидит.

Но, видимо, ему тут у нас не очень нравится. Потому что он утверждает, и не просто утверждает, а очень даже убедительно доказывает, что Удав — это вы!

— И вы ему верите? Да он потому и Удав, что хитрый и скользкий!

— А откуда мне знать, может быть, это вы хитрите, а не он?

— Хотелось бы мне посмотреть ему в глаза…

— Ну, тут как раз нет ничего сложного. Тем более что наши желания совпадают — мне тоже хотелось бы, чтоб вы с ним посмотрели друг другу в глаза. Иначе говоря — очную ставку вам устроить.

И Солодовников попросил доставить Форса. Когда того привели, следователь начал:

— Очень интересное у нас с вами дело получается: каждый из вас утверждает, что Удав — не он, а как раз другой. То у нас не было ни одного Удава, то — целых два.

Глаза Рыча все это время наливались злостью и презрением.

— Решил все на меня спихнуть?! — бросил он Форсу, не слушая следователя.

— Гражданин следователь! — начал Форс. — Я не собираюсь ничего ни на кого "спихивать". Я хочу добиться справедливости и восстановить свое доброе имя. Все те преступления, которые вы инкриминируете мне, называя меня Удавом, связаны, так или иначе, с Зарецким и его семьей. И начались они после того, как Рыча, простите — Голадникова, который работал у Зарецкого охранником, выгнали из того дома. Это так? — повернулся Форс к Рычу. Но Рыч не удостоил его ответом.

— Обиженный на своего бывшего хозяина, он начал мстить, — продолжал Форс. — Сначала Голадников похитил их священное цыганское золото и вымогал у Зарецкого деньги за его возвращение. Во время передачи денег, где я выступал от имени Зарецкого в качестве посредника и переговорщика, погиб Бейбут Милехин.

— Я никого не убивал! — не сдержался Рыч.

— Конечно, не убивал. Зачем убивать самому, если можно отдать приказ убить подручным?

Форс смотрел на Рыча с явным превосходством. Он давно уже выстроил всю линию своего поведения, учитывая то, что вряд ли Рыч, решивший начать новую праведную жизнь, станет отрицать правду. Поэтому прежде всего адвокат упирал на то, к чему Богдан Голадников действительно имел прямое отношение.

— …А потом, гражданин следователь, была похищена Кармелита Зарецкая, — перешел Леонид Вячеславович к следующему эпизоду. — И похищена она была все тем же Голадниковым, чему есть два свидетеля — сама Зарецкая и Орлов.

Форс замолчал.

— Что вы на все это скажете, Голадников? — спросил следователь.

Но молчал и гордый Рыч.

— А теперь давайте перейдем к самому главному, — Форс сделал профессиональную эффектную паузу. — Гражданин следователь, вы помните дело о покушении на Максима Орлова?

— Да, я его просматривал.

— Просматривали? А я бы посоветовал вам внимательно его прочитать!

Орлов тогда отказался давать показания. И знаете почему? Он думал, что приказ о покушении на него был отдан отцом его любимой девушки — то есть Зарецким!

— А почему же он так думал?

Форс не только ждал этого вопроса, но и специально подводил к нему следователя.

— Да потому что покушение на него совершил не кто иной, как Голадников.

А когда правда всплыла, Зарецкий выгнал его из своего дома! — и, повернувшись к Рычу, победоносно спросил: — Я все правильно излагаю?

"И кто-то еще будет со мной тягаться!" — самодовольно думал в это время многоопытный адвокат про себя.

* * *

Вернулась из магазина Кармелита и застала в доме незнакомых гостей.

— Вот, познакомься, — это… — начал было Максим.

— Ой, вы, наверное, мама Максима, да? — догадалась девушка. — Очень приятно!

И, сказав еще буквально пару слов для знакомства, Кармелита побежала к себе в комнату, чтобы переодеться в лучшее свое платье, сшитое и подаренное ей Земфирой. Выйдя вновь к гостям, она взяла Максима под руку и остановилась, давая возможность будущей родне себя рассмотреть.

— Вы очень хорошо смотритесь вместе! — похвалила молодую пару мать жениха. — Только скажи, Кармелита, деточка моя, а почему такой странный наряд?

— Почему же странный? Это — моя национальная одежда.

— Не понимаю?

— Я - цыганка. Максим, а ты что, не говорил?

— Не успел.

Мать и дочь Орловы переглянулись.

— Вас это смущает? — спросила Кармелита.

— Н-нет… Конечно же, нет! — старшая из женщин первой вышла из замешательства.

— А папа Максима приехал? — Кармелита просто светилась радостью, позабыв в этот момент обо всех свалившихся на нее бедах и угрозах.

— Нет, мы оставили его дома. Должен же кто-то и фирмой управлять. А твои родители, Кармелита, где?

— Маму свою я и не знала — она умерла при родах. А папа ушел с табором.

— С табором? — мать Максима даже поперхнулась.

…Ну а вы, читатель? Как бы отреагировали на такую новость вы?

Представьте себе, что это не Максим Орлов, а ваш родной сын решил жениться на цыганке, чей отец кочует с табором? И если только, читая эту книжку, вы отнесетесь к подобным вещам чуть-чуть иначе, чем до того как взяли ее в руки, — то, значит, писалась она уже не зря…

— А что ж мы стоим-то? — встрепенулась Кармелита. — Давайте я сейчас на стол накрою — чаю попьем или пообедаем!

— Нет-нет. Вы знаете, мы устали с дороги и, пожалуй, пойдем отдохнем в гостиницу.

— А зачем же — в гостиницу? Отдохните у нас! Смотрите, какой дом большой — всем места хватит.

— Нет, мы все же вернемся в гостиницу — у нас там вещи… Ну а потом посмотрим. Рады были очень с тобой познакомиться, Кармелита!

И старшая Орлова — Алла Борисовна — увела дочь Соню в управскую гостиницу.

Глава 18

Не то настроение царило в таборе. Совсем не то, что бывало, когда во главе кочующего табора стоял Бейбут.

Кто знает, может, отвыкли цыгане от странствий за время последней долгой стоянки в Управске. А может, и устали от такой жизни за гораздо более долгие годы кочевья. Ну а может быть, просто тянул к себе управский театр, в котором впервые за годы существования табора им удалось сыграть самый настоящий спектакль — ведь у каждого цыгана душа артиста!

Баро вошел в трейлер молодого вожака.

— Миро, я хочу с тобой поговорить.

— Да, Баро?

— Мы с Земфирой должны вернуться в город.

— Что-то случилось, Баро? Или, может быть, я тебя чем-то обидел?

— Да нет, Миро, ну что ты!.. Просто Земфире было видение — она говорит, что в городе что-то случилась. А она ведь теперь все-таки шувани… Я понимаю, Миро, что мой уход выглядит как бегство, как будто я испугался трудностей. Но, поверь мне, это не так.

— А что же видела-то Земфира? — Миро и сам уже был встревожен.

Баро молчал — не знал, говорить или нет. Но все же решился:

— Земфира видела Рубину, Миро. Она видела Рубину живой. Вернее — ожившей… И я теперь молю Бога, чтобы с Кармелитой все было в порядке!

— Знаешь, я бы и сам вернулся в город — убедиться, что с Кармелитой все в порядке, — сказал Миро, помолчав.

— Разве ты можешь бросить табор, Миро?

— Нет, не могу. Но дело в том, что и многие таборные хотели бы вернуться в город.

— Знаю, Миро. Понимаешь, жизнь меняется, и для того, чтобы быть свободным, — не обязательно кочевать. Главное — чтобы были свободными твои мысли и твое сердце.

— А как ты думаешь, Баро, что сказал бы об этом отец?

— Бейбут был настоящим вожаком, и он поступил бы так, как это было бы лучше для всего табора.

— Ты думаешь, вернуться хочет весь табор?

— Я не могу сказать за всех — надо поговорить с людьми.

— Так и поступим!

* * *

Вернувшись в свой гостиничный люкс и действительно упав от усталости на кровати, Алла и Соня Орловы обменивались мнениями обо всем увиденном и услышанном.

— Ну, каков наш Максим-то? — говорила Алла. — Это ж надо додуматься: жениться на цьланке!

— Мам, ну и что же, что цыганка? Зато по ней сразу видно, что она — воспитанная девушка. И дом у них очень даже приличный.

— Дом! — хмыкнула Алла. — Да я не удивлюсь, если она в этом доме какая-нибудь горничная! Выдает себя за хозяйку, а настоящие хозяева где-нибудь за границей…

— Мама, ну перестань! Максим же ясно сказал, что это — дом Кармелиты.

— Ой, не знаю, не знаю — эти современные девушки, они кому хочешь голову заморочат, а такому, как Максим, — и подавно.

— Мам, ну зачем ты так? По ней же видно, что она девушка добрая, открытая.

— Ты всегда была у нас идеалисткой — тебя только ленивый не обведет вокруг пальца!

— Ну, мамочка! — и Соня, как в детстве, перебралась на кровать к матери, чтобы к ней прижаться-приласкаться. — Ты же всегда со мной — ты меня не дашь в обиду!

— Вот именно, что все "мамочка" да "мамочка"! Вы бы все без меня пропали!

— И все-таки, мамочка, Максим правильно не разрешает нам влезать в свои личные дела. И на твоем месте я была бы с ним помягче.

— Вот когда ты будешь на моем месте, тогда и будешь говорить! Я — его мать, я его родила и воспитала. И я не позволю ему делать глупости — хочет он этого или нет!

— Мама, что ты еще задумала?

— Я не допущу этой свадьбы! Соня даже отпрянула от матери:

— Не могу сказать, что мне нравится твоя затея… И как же ты собираешься их свадьбе помешать?

— Пока не знаю — у меня об этой девчонке слишком мало информации. Так что мне теперь понадобится немного времени, и еще нужно будет завести кое-какие знакомства.

— Ох, мамочка, но если только об этом узнает Максим… — Соня покачала головой.

— Ну, значит, нужно действовать так, чтобы он как можно дольше об этом не догадывался.

— Он слишком хорошо тебя знает, мама… И долго водить его за нос у тебя не получится.

— А я и не собираюсь это в долгий ящик откладывать. Сделаем все тихо и, главное, — быстро.

— А может быть, пусть Максим сам выбирает то, что ему надо в жизни? — робко вступилась за брата сестренка.

— Ну уж нет! Я не для того растила сына, чтобы отдать его каким-то цыганам!

* * *

Нежданный-негаданный приезд родни выбил Максима из колеи. Нет, конечно, винить тут некого — давно уже надо было самому расставить все точки над "i" в своих запутанных отношениях с родителями и самому сообщить им о собственной женитьбе.

А тут еще этот звонок от Палыча. Максим уже думал, что тот звонит, как и обещал, попрощаться. Но Палыч просил, чтобы Максим срочно приехал к нему в больницу.

— В больницу?

— В больницу!

На этом связь оборвалась. И Максим, не зная уже, что и думать, помчался на встречу с другом.

На Палыча он наткнулся в больничном коридоре — тот был на ногах и выглядел, так, в общем-то, ничего.

— Палыч, ну что ж ты так пугаешь-то?! У тебя по телефону голос так дрожал — я испугался, серьезно испугался!

— Максим, понимаешь, я здесь из-за Рубины…

— Палыч-Палыч, я ведь сто раз говорил, что тебе нельзя так волноваться.

Что там у тебя — сердце? Давление поднялось? Что врачи говорят?

А Палыч все не знал, с чего же начать, как объяснить то, что произошло.

Максим истолковал его молчание по-своему:

— Палыч, ты только правильно меня пойми, ладно? Рубины больше нет, она умерла. А тебе надо жить! Понимаешь? Рубина…

— Ты не понял, Максим. Рубина жива.

— Что? Что ты несешь, Палыч?

— Рубина жива. Ну, не совсем то есть…

— То есть как это? — Максим начинал понимать, что делает Палыч в больнице. Рассудок его старого друга не выдержал утраты любимой — и, видно, дал какую-то трещину…

Но то, что Палыч рассказал ему дальше, оказалось гораздо более невероятным. Максим все не мог поверить в то, что слышал, и Палычу пришлось опять потревожить врача, чтобы тот подтвердил столь уникальный диагноз.

— Бывает же такое! — теперь уже Максим переваривал обрушившуюся на него информацию. — Человека похоронили, а он живой…

— Да, дела… Я вот думаю: надо бы Кармелите сказать, что бабушка-то жива. А то Баро уехал, и теперь она — единственная родственница Рубины здесь, в городе.

— Ну конечно, надо сказать!.. Хотя, Палыч, надо как-то, ну, не сразу что ли. Это ж все-таки шок-то какой!

— Понимаю, я ж поэтому и позвонил сначала тебе. А с другой стороны, тянуть тоже нельзя — Рубине уход нужен.

— Ну, за это ты не волнуйся — здесь замечательная клиника! Я ж тут лежал — знаю.

— Да не о том я. Врач говорит, что Рубина, возможно, все слышит и понимает. И нужно, чтобы рядом с ней был близкий, родной человек, чтоб с любовью, с лаской, чтоб положительные эмоции…

— Ну, это любому больному нужно.

— Да нет, тут другое. Врач говорит, чтоб ее из этого состояния вывести… Ну, чтоб разбудить, как бы… Так вот, для этого нужны любовь да ласка. Теплота человеческая. Вот я о чем!

— Ну так а ты, Палыч? Ты ж Рубину как никто любишь! А с Кармелитой, обещаю тебе, я поговорю, только сначала как-то ее подготовлю.

* * *

Розаура стояла над корытом и стирана, когда в палатку со всех ног влетел Васька, да так, что чуть не сбил мать.

— Мама! Миро весь табор собирает!

— Случилось что?

— Конечно! — и восьмилетний Васька постарался напустить на себя взрослую важность. — Просто так табор собирать не станут.

— Так зачем собирают-то?

— Важное дело, — тут же нашелся Васька. — Когда ж это табор по пустякам собирали?

Но Розаура уже стала терять терпение:

— Ты знаешь, зачем собирают, или ты мне просто голову морочишь? Ты что, думаешь, белье само собой стираться будет?!

— Эх вы, женщины! Ничего вам не интересно! — развернулся Васька и выскочил из палатки по своим неотложным мальчишеским делам.

А Розаура наскоро прополоскала и выжала белье, вытерла передником руки и пошла к шатру Миро, где уже толпились все цыгане табора.

Когда все собрались, Миро встал перед ними, поднял руку, попросив тишины, и заговорил:

— Ромалы! Раньше вас всегда собирал Бейбут. Он был настоящим вожаком, вы доверяли ему, вы знаете, как он заботился о каждом из вас.

Цыгане согласно закивали головами.

— Видит Бог, — вновь возвысил голос Миро, — я стараюсь стать для табора тем же, кем был мой отец.

— Ты достойный сын своего отца! — послышались в ответ голоса цыган. — Мы все любим тебя и уважаем! Нам с тобой хорошо! Зря переживаешь! Ты — настоящий вожак! Бейбут бы гордился!

Баро, сидя сбоку, радостно улыбался, видя такую любовь соплеменников к сыну своего друга.

— Мой отец верил, — снова заговорил Миро, — что цыгане должны жить в дороге. Он хотел как можно скорее покинуть город и снова вдохнуть вольный воздух кочевья. Мы выполнили его волю.

Миро остановился и обвел взглядом табор:

— Но чем дальше мы отходим от города, тем больше меня одолевают сомнения. В городе остались могилы наших предков, могила моего отца… Скажу вам честно, город манит меня. И, думаю, что не меня одного. Поэтому я предлагаю обсудить, что лучше для табора: продолжать кочевать или вернуться в город и начать новую жизнь.

Цыгане, потупив глаза, молчали. Не такой уж простой вопрос задал им молодой вожак. С одной стороны, в городе, конечно, неплохо. Но с другой-то, они — цыгане, веками их предки кочевали, не привязывая себя ни к какому месту.

— Что скажете, ромалы? — еще раз спросил Миро.

Что было сказать цыганам? То, чего больше хотелось? Или то, чего требовали вековые традиции предков? Не дождавшись никакого ответа, Миро снова заговорил:

— Вы — вольный народ! И никто не может заставить вас поступать против вашей воли. Поэтому решение, кочевать ли нам дальше или нет, мы должны принять все вместе…

И тут первым из цыган подал голос неугомонный Васька:

— И мы опять в театре выступать будем?!

— Ну-ка замолчи, маленький еще! — прикрикнула на своего шалопута Розаура, но весь табор после Васькиных слов уже загудел, как будто прорвало плотину.

— Если хоть один из вас не захочет жить в городе, я его поддержу и в городе мы не осядем… — сказал на всякий случай Миро, но мог бы уже и не говорить.

— А что, в городе здорово было, а, ромалы? — кузнец Халадо говорил мало, но он говорил смачно.

— И приняли нас там неплохо! — уже вторил ему Степка.

— Надо возвращаться! — крикнул конюх Сашка.

— Не надо возвращаться! — вдруг возразила Саш-кина Маргоша. — Ну чего я в городе не видела? Тут мне лучше, в дороге.

— Да ты что, Марго? — опешил Сашка.

— Ладно, ладно, делай что хочешь!

И тут раздались дружные аплодисменты. Цыгане хлопали русской бабе Маргоше — она прошла все испытания, она стала настоящей цыганкой, стала своей и доказала это!

Но на решение табора это уже повлиять не могло.

* * *

Света работала над портретом Рубины увлеченно, как никогда раньше.

— Да, запали же тебе цыгане в душу! — вдруг раздался за ее спиной знакомый голос.

Света вздрогнула, обернулась — в комнату неслышно вошел Антон.

— Ты?! Что тебе от меня нужно?

— Мне? Мне-то ничего.

— А зачем же тогда пришел?

— Оказывается, это очень важно для твоего отца.

— Для моего отца?

— Именно. Мы с мамой влипли в неприятную историю, и у нас нет ни копейки денег. Вот она перед ним и выслуживается! Умоляла, чтобы я к тебе пришел — налаживать семейные отношения.

— И ты пришел? — Да.

— А теперь — пошел отсюда вон! — в голосе Светы осталась только какая-то брезгливость.

— Да уж, веселенький у нас роман получается, — спокойно и безрадостно усмехнулся Антон. — Моя девушка, мать моего ребенка, выгоняет меня из моего же дома, а мне и крыть нечем!

— Ты сам в этом виноват!

— Снова пишешь? — Антон смотрел на проявляющиеся в портрете черты немолодого женского лица. — Чей-то заказ?

— Это покойная бабушка Кармелиты.

— Покойная, так же как и наши с тобой отношения. Они ведь у нас умерли, так?

— Да, Антон, они умерли. Ты это хотел от меня услышать?

— В общем, да.

— Ну, вот и услышал! Теперь иди к маме со спокойной совестью и скажи ей, что ты пытался наши отношения восстановить, но у тебя не получилось.

Потому что это невозможно!

— Невозможно? То есть у тебя никаких претензий ко мне нет?

— Антон, мне от тебя абсолютно ничего не нужно.

— Очень хорошо. Только, пожалуйста, Света, передай то же самое своему папаше. Скажи ему, что я тебе не нужен, что я — последний подлец. И ты меня видеть не можешь! Ладно?

— Хорошо, я поговорю с ним.

— Ну, вот и славно! Отношений у нас больше нет, но договориться-то мы всегда можем, — и без особых прощаний Антон пошел к выходу.

* * *

Пока Максим был в больнице с Палычем, у Кармелиты один за другим раздались два телефонных звонка. Сначала звонили от следователя — просили срочно приехать и обещали прислать машину. Второй звонок был гораздо страшнее.

Рука как будто каким-то особым бандитским нюхом чувствовал, когда лучше всего позвонить девушке и напомнить о себе. Но на этот раз разговор пошел уже не об Удаве и Форсе, а об Удаве и Рыче. Подтвердить следователю, что именно Рыч и есть Удав — вот чего требовали теперь от Кармелиты. Требовали и угрожали жизнью Максима, жизнью ее выстраданной любви и судьбы!

Милицейская машина привезла Кармелиту к зданию Управского уголовного розыска. У входа стояла Люцита, держа лошадиные поводья и поглаживая загнанную лошадиную морду. При виде Кармелиты глаза у Люциты загорелись надеждой. Она бросилась к сводной сестре, но сопровождавший Кармелиту милиционер ее не пустил. Сама же Кармелита, опустив глаза, прошмыгнула внутрь вместе с милиционером. Люцита пошла следом.

А в кабинете Солодовникова уже сидел Рыч. Ефрем Сергеевич усадил Кармелиту и тут же приступил к допросу.

— Кармелита Рамировна, вы знаете этого человека?

— Знаю. Он работал охранником в нашем доме. Папа ему доверял.

— Что именно входило в его обязанности?

— Дом охранять. И меня тоже.

— Претензии к нему были?

— Да нет, не было претензий.

Рыч посмотрел на Кармелиту с благодарностью.

— В таком случае, почему же ваш отец его уволил? — продолжал следователь.

— Я не знаю, — опустила глаза девушка, — я не вникала в дела отца…

— А то, что этот человек покушался на жизнь Максима Орлова, вы тоже не знаете?

— Это я знаю… — вздохнула Кармелита.

— Тогда почему же вы скрываете, что именно из-за этого покушения ваш отец уволил Голадникова?

Кармелита молчала, и тогда следователь продолжил:

— Из показаний Голадникова ясно, что он мстил вашему отцу. Именно поэтому он украл золото.

— Об этом я ничего не знаю, — растерянно лепетала Кармелита.

— Да, все так и было, — пришел ей на помощь сам Рыч.

— Вот видите, Зарецкая, Голадников подтверждает свою вину.

— Но это золото с похищением Кармелиты никак не связано! — Рыч еще раз поспешил повторить то, что говорил Солодовникову уже не раз.

— Он участвовал в вашем похищении? — продолжал следователь допрос Кармелиты.

— Участвовал. Но его заставили!

— Почему вы так решили?

— Потому что мы с ним оба были связаны. И он помогал мне бежать. В общем, он рисковал жизнью!

— Ну и что в итоге, вы тогда убежали?

— Нет…

— Понятно. А вам не приходило в голову, что он находился рядом с вами специально? Контролировал ситуацию? Ну и, конечно же, был связан, чтобы не вызывать подозрений! Может такое быть, как вы думаете?

Угрозы Руки отчетливо зазвучали в ушах Кармелиты.

— Не знаю… — прошептала она.

— У нас это называется "подсадная утка", — объяснял тем временем Солодовников. — Вы подумайте об этом, подумайте!

— Да нечего мне думать — я сказала все, как оно было на самом деле! — Кармелита стряхнула с себя наваждение и заговорила решительно. — И придумывать я тут ничего не собираюсь!

Но в следующую секунду угрозы бандитов убить ее Максима снова предательски всплыли в памяти.

Глава 19

Выходя из больницы, Максим вспомнил, что у него назначена встреча с Астаховым, — и сразу же поехал к нему.

Но в астаховском доме он, нос к носу, столкнулся с человеком, которого, с некоторых пор, увидеть здесь никак не ожидал. Правда, это тоже был Астахов, но совсем не тот, — Максим встретился с выходившим от Светы Антоном.

— И что же ты здесь делаешь? — первым заговорил Орлов.

— Странный вопрос, тебе не кажется? Я здесь живу!

— Мне как раз кажется, что ты здесь больше не живешь!

— А кто ты такой, чтобы решать, живу я здесь или нет?

— Что, натворил дел и смылся — отвечать не хочется? Это я понимаю, — тон Максима был донельзя презрительным. — А вернулся чего? Опять что-то мутишь, махинатор?

— Я пришел к матери моего будущего ребенка! Трудно догадаться?

— Что, неужели какая-то любовь проснулась?

— А тебе-то какое дело?! — А я тебе объясню. Света — близкий мне человек. Она — замечательная девушка. Аты ее мучаешь. И мне это не нравится!

— Ах, какой ты у нас весь правильный! Все по полочкам разложил! Только человеческие отношения — не книжки, их так просто по полкам не рассуешь… — Антон вдруг, неожиданно даже для самого себя, заговорил очень серьезно.

— Слушай, ты, знаток человеческих отношений! — Максим подошел к Антону вплотную. — Придет время — и ты по-любому за все ответишь!

— За что это, интересно?

— Перечислить? За бульдозер на кладбище! За ваши темные делишки с Форсом! За похищение Кармелиты! За то, что отца своего пытался обмануть! За все! И можешь не сомневаться — я лично приложу для этого все усилия!

— А теперь ты послушай: пойдешь против меня — с тобой серьезно поговорят. Очень серьезно!

— Говорили уже!

— Только на этот раз такой ранкой не отделаешься — мне терять нечего!

На их голоса из комнаты выглянула Света:

— Что здесь происходит?

— Ничего, Света, я ухожу, — и Антон наконец вышел из дома.

— Он обидел тебя? — спросил Максим Свету, когда они остались вдвоем.

— Меня не может обидеть тот, кто перестал для меня существовать, — сформулировала беременная.

— Зачем он приходил?

— Его послал мой отец.

— Зачем?

— Неважно… Это мои проблемы, Максим, и я должна их решить сама, — Света прошла в комнату, приглашая войти и гостя.

— Извини, Свет, просто, может быть, я мог бы тебе как-то помочь?

— Спасибо. Просто это — моя жизнь, и мне нужно самой навести в ней порядок.

Зайдя в комнату, где теперь обосновалась Света, Максим сразу обратил внимание на портрет Рубины. Изумлению его не было предела — один раз Рубина его сегодня уже удивила, неужели будет и второй?

— Ты портрет Рубины пишешь? А почему именно ее?

— Не знаю. Как-то само собой так получилось. Знаешь, это, наверное, странно, но я ее почему-то очень часто вспоминаю.

— Действительно странно… Свет, я даже не знаю, с чего начать… Ты только не пугайся и постарайся меня понять, ладно? Ну, вот смотри — допустим такую ситуацию: у тебя умер родственник, не дай Бог, конечно. Вот, значит, он умер, и ты уже с этим смирилась, живешь, понимая, что его с тобой уже нет. И тут вдруг неожиданно оказывается, что вовсе он и не умер, а жив. Ты бы что почувствовала?

— Максим, ты это что, о чем? О ком? О Рубине, что ли?

И ему пришлось выложить Свете всю, похожую на чудо, историю воскрешения старой цыганки.

— Ну надо же! — едва могла поверить Света. — А Кармелита мне вообще ничего не сказала!

— Она ничего и не знает, Света. А я даже не знаю, как ей сообщить, — представляешь, какое это для нее потрясение? Если б Рубина в сознании была, тогда еще ладно. А так… Понимаешь, врач говорит, что в таком состоянии, как она сейчас, — бывает, и годами лежат.

— Да… Ты прав, Максим… А как быть с Кармелитой, я даже и не знаю, извини.

— Это ты меня извини, Света. Ты беременная, а я тебе еще такие вещи рассказываю, проблемы свои на тебя вешаю.

— Ну так а зачем друзья нужны? — и Света постаралась улыбнуться.

— Ладно, где Николай Андреевич, а то он мне встречу назначил?

— Ой, — вспомнила Света, — а он сказал, что у вас с ним встреча в ресторане — он туда поехал…

Максим перезвонил Астахову, тот действительно ждал его в ресторане и просил не задерживаться.

* * *

Астахов в ожидании Максима сидел за столиком и попивал кофе. Время наступило обеденное, ресторан был полон посетителей, так что Николай Андреевич развлекался пока разглядыванием разношерстной жующей публики. Вот в зал зашли еще две женщины: одна — средних лет, деловая, и с ней — молодая девушка.

К ним тут же подскочил вышколенный администратор, извинился, сказал, что свободных столиков сейчас нет, и предложил подсадить их к какой-нибудь паре, если только они согласятся.

— Что значит — подсадить? — спросила Алла Орлова — это именно она с Соней зашла в заведение. — Вот сидит человек один за пустым столиком, — и она показала на Астахова.

— К нему нельзя… — начал было извиняющимся голосом администратор, но Алла его перебила.

— Не морочьте мне голову!

И, не обращая ни на кого внимания, она прошла к астаховскому столику, увлекая за собой Соню.

— Здравствуйте! Простите, но мы составим вам компанию, — обратилась она к нему без особых церемоний. — Соня, садись!

Дочка послушно села рядом с матерью.

— Я прошу прощения, но у меня важная встреча, — заговорил Астахов.

— Извините, но в этом ресторане нет ни одного свободного столика.

Официант, меню!

— И вы считаете, что вы правы? — саркастически поинтересовался Николай Андреевич.

— Абсолютно! — Аллу трудно было сбить с позиций — она уже делала заказ официанту. — И сразу же подавайте горячее. И чтоб оно действительно было горячее, слышите?!

Астахова вся эта ситуация стала даже забавлять.

— А вы что, так и будете кофеек потягивать? — обратилась к нему Алла, как только разобралась с официантом.

— А что? Дождусь своего гостя, а там посмотрим.

— Ну-ну, ждите.

— Спасибо за разрешение.

— На здоровье, — последнее слово всегда долж-ло было оставаться за Орловой.

— Скажите, а вы всегда такая… — Астахов поискал нужное выражение, — такая напористая?

— А вам, значит, не нравятся женщины, которые могут за себя постоять?

— А разве на вас кто-то нападает? Или ваш принцип: нападение — это лучшая защита?

— Вы просто не любите активных женщин. Это типичный мужской шовинизм!

— Знаете, мы с мамой первый раз в этом городе, — впервые вступила в разговор Соня, и Астахов даже удивился ее вежливому тону, так контрастирующему с материным. — Вот, не знали, где пообедать…

— Сонечка, не нужно оправдываться, это унизительно.

— Что ж тут унизительного в том, что ваша дочь хорошо воспитана?

— А кто ее воспитал, по-вашему? — тут же вновь отбрила Астахова Алла.

Тот только улыбнулся.

Но вот в ресторан торопливо вошел Максим. Астахов, завидев его, помахал рукой. Максим направился к нему и, уже почти подойдя к столику, оторопел.

— Ну наконец-то, Максим! — приветствовал его шеф. — Я тут уже недельную норму кофе выпил.

— Сюрприз-то какой! — проговорил, наконец, Максим, глядя на мать и сестру.

— А ты что, знаешь этих дам? — удивился Астахов.

— Знаю немного. Знакомьтесь: Алла Борисовна — моя мама, Соня — моя сестра, Николай Андреевич — мой шеф.

— Присаживайся, сынок! — тут же распорядилась Алла.

— Спасибо, мама!

— М-да, действительно сюрприз… — Астахов был явно озадачен. — Знаешь, Максим, у тебя очень… очень… Очень решительная мама!

* * *

Люцита всё стояла в коридоре Управского угрозыска и ждала, кто же появится из кабинета первым — следователь, Кармелита или ее Богдан.

Первой вышла Кармелита.

— Ну что? Ты все им рассказала? — торопливо бросилась к ней Люцита. — Богдана отпустят?

Кармелита опять опустила глаза, но тут из кабинета вывели Рыча. Его провели мимо девушек под конвоем. С Люцитой они успели лишь обменяться печальными взглядами.

— Пойдем отсюда, — Кармелита ласково обняла Люциту, — пойдем…

— Не пойду. Я Богдана буду здесь ждать.

— Ну разве ты ему этим поможешь? Пойдем, отдохнешь у нас!

— Не хочу…

— А как же лошадь? Сколько она уже тут? Подумай хотя бы о ней.

Люцита только горько вздохнула. Ну разве что лошадь.

— Пойдем, пойдем! — и Кармелита, обняв Люциту за плечи, повела ее за собой.

* * *

Антон открыл дверь гостиничного номера сильным ударом ноги.

— Что с тобой? — спросила Тамара.

— Да все этот ангелочек! — Антон был просто в ярости.

— Кто?

— Максим! Угрожает мне! Говорит, что я за все отвечу!

— Подожди, ты что, говорил с Максимом?

— Ну да, мы с ним сцепились!

— Антон, что ж ты на рожон-то лезешь?! Особенно сейчас, в нашем-то положении!.. Ну, ладно. Ты наладил отношения со Светой? Вы помирились?

— Мама, она не хочет меня видеть. И, в общем-то, справедливо… — нахмурился Антон.

— Так убеди ее в том, что ей это надо! Ты — отец ребенка! Ну, своди ее в ресторан, поухаживай!

— Зачем, мам?

— То есть как это — зачем?! Затем, что этого хочет Форс!

— Все, мама, все! Надоело! Я сказал это Свете, а теперь повторяю тебе!

Я больше никогда не буду просить у нее прощения! Наши отношения умерли. Все, кончено! — Антон плюхнулся на кровать.

Тамара присела рядом с сыном. Заговорила поначалу мягко:

— Надо, сынок, надо. Гы ведь прекрасно понимаешь, что от этого зависит сейчас все. В том числе и деньги.

— Да какты можешь мне это предлагать, мама?! — взорвался Антон. — Чтобы я общался с женщиной из-за денег?! Я ж не Игорь…

— Ну, сынок, не лезь в бутылку. Не так уж страшен черт, как его малюют!

— Для кого-то, может быть, и нет, как для твоего любимого Игорька, а я этого делать не буду!

— А мне показалось, что мы договорились… — Тамара говорила уже гораздо более сухо.

— Мама, ну пойми: когда я ее увидел — я понял, что не могу быть с ней, просто не могу!

— А что думает по этому поводу Света?

— А вот Света как раз меня понимает! Она обещала поговорить с отцом, чтобы он перестал нас мирить.

— Ты с ума сошел! Да ты хоть подумал, как мы будем жить дальше?! — Тамара кричала на сына, как, может быть, никогда раньше. Впервые за двадцать с лишним лет он стал ее раздражать. — Ты только портишь со всеми отношения!

Даже сегодня умудрился поцапаться с Максимом!

— А вот ему-то я еще устрою войну!

— А зачем тебе это надо? Зачем?!

— Я его ненавижу! — и по тону, с каким он это говорил, понятно было, что говорит Антон правду. — Я ненавижу в нем все! И пока он ходит, дышит — я не успокоюсь!

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу, чтобы его не стало…

* * *

Алла смотрела на Астахова уже совсем по-новому.

— Так это вы тот благодетель, который помог моему сыну?

— Ну, скажете тоже — благодетель. Ваш сын — взрослый самостоятельный человек и очень хороший специалист. И это я благодарен за то, что он у меня работает. Мой бизнес от этого только выиграл. Вы можете гордиться своим сыном!

— Я польщена!

— Да, Максим, — вспомнил Астахов, — можно тебя уже поздравить? Вы ведь сегодня с Кармелитой заявление подавать собирались?

— Знаете, Николай Андреевич, сегодня не сложилось — у меня там возникло одно дело, неожиданное очень, — я вам потом расскажу…

Алла сначала напряглась, но потом вздохнула с облегчением:

— Наверное, это мы виноваты — приехали без предупреждения, нарушили ваши планы…

— Нет-нет, мама, ваш с Соней приезд тут совершенно ни при чем!

— Да? Ну, хорошо. Николай Андреевич, простите мое любопытство, но расскажите, пожалуйста, подробнее, чем вы занимаетесь? А то Максим такой скрытный, ничего не говорит.

— Да всем понемногу, Алла Борисовна, — недвижимость, автосервис, развлечения, картины…

— Картины? Это уже интересно!

— Нет, ну, картины — это не бизнес. Это — мое увлечение, моя страсть!

— А вот у меня это — как раз основной бизнес! Представляете, какое совпадение — я тоже занимаюсь картинами: организую выставки.

— Николай Андреевич, — улыбнулся Максим, — никуда вы не денетесь от моей мамы — придется вам показать ей свою коллекцию.

— Ну, в каком свете ты меня выставляешь, Максим?! — возмутилась Алла. — Я никогда никого ни к чему не принуждаю!

— Ну, почему бы и нет? — поспешил прийти на помощь Максиму Астахов, — Я с удовольствием покажу вам свою живопись.

— Прямо сейчас? — Алла уже взяла быка за рога.

— А что! Приглашаю вас к себе в гости!

— Соня, ты составишь мне компанию? — повернулась мать к дочери.

— Мам, если честно, я устала — слишком много впечатлений за один день!

Я лучше посижу здесь, а потом пойду в гостиницу.

— Конечно, конечно, — поддержал сестру Максим. — Вы идите, а мы с Соней посидим, поболтаем.

— Поболтаете! Маме с папой все косточки перемоете!

— Ну что ты, ма!

* * *

Люцита и Кармелита шли по городу, ведя под уздцы Люцитину лошадь.

— Я когда увидела тебя в милиции, так обрадовалась! — говорила Люцита. — После твоих показаний Богдана точно выпустят!

— Хорошо бы… — вздохнула Кармелита.

— А ты что, сомневаешься? — Люциту насторожил тон Кармелиты. — Или, может быть, ты все еще обижена на Богдана?

— Нет-нет, что ты! Наоборот, я очень хочу, чтобы его побыстрей выпустили! Просто, знаешь, мне кажется, что следователь в чем-то сомневается…

— Он сомневается — а человек в тюрьме сидит!.. Все как-то не по-людски в этом городе — вот как только Богдана выпустят, мы с ним сразу уедем. Часа лишнего тут не останусь!

Пару кварталов прошли молча. Потом Люцита опять заговорила:

— Страшно мне. Вот хотя бы этот Удав, будь он проклят! Он один может всю жизнь отравить! Слава Богу, что он — за решеткой.

— Знаешь что, — медленно ответила Кармелита, опустив почему-то глаза, — пока ты в городе, лучше тебе жить у нас. Это ведь и твой дом!

— Спасибо тебе… — Люцита наконец слегка улыбнулась.

Но когда девушки уже повернули к дому Баро, то просто не поверили своим глазам — возле ворот перебирал ногами конь Рыча, который после его внезапного ареста остался один у сельской церкви. И вот, верный друг сам вернулся за десятки километров к родной конюшне.

Люцита бросилась к коню своего любимого, как будто бы это был сам Рыч, и даже окропила своими слезами теплую лошадиную морду.

Потом девушки завели лошадей на конюшню, напоили, накормили, вымыли, расчесали гривы и собирались уже идти в дом, когда Кармелите показалось, что за воротами конюшни мелькнула чья-то тень. Люцита тоже обернулась, заметив встревоженный взгляд своей давней подруги-соперницы, но ничего уже не увидела.

— Ничего-ничего, Люцита. Показалось что-то. Пойдем в дом!

— Пойдем.

Но когда они заходили в дом, Кармелите снова показалось, что за углом мелькнула чья-то фигура.

Глава 20

Брат и сестра Орловы сидели за ресторанным столиком и с теплотой рассматривали друг друга.

— Сонька, ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть!

— Я тоже!

— Ну, тогда рассказывай. — Что?

— Как это что? Все — мне все интересно!

— Если было бы так уж интересно, приехал бы хоть разочек домой…

— Ну ладно, ладно… Ты ж у нас теперь важная дама, юрист, так?

— Да. Я хочу стать адвокатом. Но мама говорит, чтобы я занималась нашим семейным бизнесом.

— Это в ее стиле.

— Но она говорит, что это временно, пока она не найдет себе другого специалиста.

— Соня, ты что, серьезно думаешь, что мама тебя когда-нибудь отпустит?

— Ну да, найдет другого юриста, а я буду заниматься своей карьерой.

— Сестренка, — Максим старался говорить помягче, — у тебя никогда не будет своей самостоятельной карьеры — она не допустит!

— Максим, она все-таки наша мама!

— А знаешь, Сонь, я хотел попросить тебя о помощи, и именно как адвоката.

— У тебя что-то случилось? Какие-то неприятности?

— Нет-нет, — рассмеялся Максим. — Я совсем о другом. Вот смотри, мы с мамой постоянно ссоримся. Ну, ты знаешь, она первая провоцирует конфликты.

— Да вы оба похожи — оба упрямые, независимые. Вот только воевать все время зачем?

— Вот я и хочу помириться! И хочу, чтобы помирила нас ты — как настоящий адвокат! Ну, чтобы ты, как это там у вас говорится? Уладила все разногласия обеих сторон.

— Максим, ты в самом деле этого хочешь? Или так говоришь, чтоб меня успокоить?

— Сонечка, я на самом деле очень этого хочу.

— А что ж так вдруг? Ты ведь с мамой столько лет не разговаривал…

— Ну, считай, что повзрослел. Вот, жениться собираюсь. И не хочу, чтобы моя невеста видела какие-то разлады в нашей семье!

— Да уж, хорошего мало.

— И если это можно исправить, значит, это нужно исправить! Правильно?

— Ты даже не представляешь себе, как я рада это слышать! — улыбнулась Соня.

* * *

Дома Астахов прежде всего предложил Алле чашечку кофе, бокал вина, какие-то оказавшиеся под рукой пирожные и печенье. Потом повел по дому осматривать свою гордость, свою коллекцию живописи.

Алла в полной мере оценила хозяйский выбор.

— А вы, оказывается, настоящий ценитель, Николай Андреевич. У вас отличный вкус!

— Спасибо.

— Да здесь есть настоящие шедевры старых мастеров! Я, правда, в своем бизнесе занимаюсь, в основном, тем, что открываю новые имена.

— Увлекательное, наверное, дело. А я просто собираю картины как коллекционер.

— Знаем-знаем вас, коллекционеров, — снобы, ничего и слышать не хотите о современной живописи. Она для вас как будто и не существует! Или я не права?

— Ну, я бы сказал — не совсем правы. В последнее время я стал с гораздо большим интересом относиться к молодым современным художникам.

— И что же вас к этому подвигло? Расскажите, если не секрет.

— А вы знаете, зачем же рассказывать? Я могу прямо сейчас познакомить вас с одной молодой художницей. Хотите?

— Это ваша дочь? Или супруга?

— Нет, нас с ней связывает другое… Это сложная история, я вам как-нибудь потом расскажу.

Алла была заинтригована. А Астахов постучался в дверь Светиной комнаты.

— Света, ты занята?

— Да нет, Николай Андреевич, заходите.

— Я не один. Я хочу тебя познакомить с одним человеком, не возражаешь?

— Нет. Проходите, пожалуйста… Астахов и Алла вошли в комнату.

— Ну, тогда знакомьтесь: это — Светлана Форс, очень одаренная художница. А это — Алла Борисовна Орлова, мама Максима.

— Вы — мама Максима? — Света никак не ожидала такое услышать и сильно удивилась. — Очень приятно!

— Алла Борисовна занимается выставочным бизнесом, — продолжал знакомить женщин Астахов. — Покажи ей, пожалуйста, свои работы.

Света растерялась.

— Но я как-то не готова… Да и здесь у меня всего-то пара работ.

Но Алла уже осматривала цепким профессиональным взглядом две картины, висевшие друг против друга на стенах комнаты.

— Ваши? — обратилась она к девушке.

— Ну да, мои.

— А вы знаете, это интересно! — закончив осмотр, Алла повернулась к Свете и Николаю Андреевичу. — Но для выставки этого, конечно же, маловато.

Светлана, покажите мне и другие ваши картины, ладно?

— Для выставки? Ну что вы — они совсем ерундовые. Их не то что на выставку — их вообще никому нельзя показывать!

— Света, а ты доверься специалисту, — посоветовал Астахов.

— Вот именно! — подхватила и Алла. — Ваши работы заслуживают, как минимум, внимания. Знаете, я бы хотела поговорить с вами подробнее.

— Вы что, действительно думаете, что у меня есть какие-то перспективы?

— Я думаю, что у вас есть талант. А перспективы зависят от того, в чьих руках он окажется! Так что давайте поговорим конкретно.

— Спасибо большое… — Света никак не могла побороть в себе недоверие — она вспоминала организатора своей прошлой выставки.

Но Астахов вежливо вышел, оставив для деловых переговоров женщин наедине. И волей-неволей разговор пришлось начинать.

* * *

Табор возвращался в город. До Управска оставалось меньше одного дня пути, но сгущались сумерки, вот-вот должна была наступить ночь — и Миро объявил привал. Цыгане наскоро ставили палатки, кто-то устраивался прямо в машинах, когда к Миро прибежала взволнованная Земфира.

— Миро! Послушай меня, не над(R) останавливать табор! Отмени привал!

— То есть как это? Мы ведь уже остановились, разложились все…

— Ой, Миро! Неспокойно у меня на душе — к утру нам надо быть в городе!

— Ты что же, предлагаешь нам всю ночь ехать?! Земфира, объясни толком, что случилось?

— Не спрашивай меня, Миро! Не спрашивай — просто доверься моему сердцу!

Молодой вожак внимательно посмотрел Земфи-ре в глаза. Понял, что говорит она очень серьезно.

— Хорошо, ты — шувани, и я тебе верю.

И уже через пять минут весь табор вновь, с неохотой, собирал свои пожитки. А еще через четверть часа цыгане тронулись в путь.

* * *

Кармелита с Люцитой прошли через гостиную и уселись на кухне — здесь обеим было как-то уютней.

— Что ж это за судьба у меня, — Люците было горько на душе и хотелось выговориться. — Представляешь, мы ведь с Богданом уже в церковь заходили венчаться, когда его вдруг арестовали!

В кухню вошел вернувшийся домой Максим, обрадовался Люците, присел к девушкам за стол. Но все более мрачнел по ходу невеселого рассказа.

— Люцита, ну хочешь, я в милицию схожу, дам показания в пользу Рыча! — ему хотелось что-то сделать, чем-то помочь.

— Спасибо, Максим. Кармелита уже все следователю рассказала, — отвечала Люцита.

— Ну? И он его отпустит?

— Надеюсь, — она вздохнула. — В любом случае, надо ждать завтрашнего дня…

— Ты у нас останешься, да?

— Да.

— Ну и хорошо!

* * *

Вернулась домой Олеся. Застала Астахова убирающим со стола свой "представительский набор" — вино, кофе, печенье, конфеты.

— Коля, у тебя кто-то был? Деловая встреча?

— Да, ты знаешь, кажется, наклевывается новое сотрудничество. Правда, не у нас, а у Светы. Но самое интересное, что ее потенциальный партнер — мама Максима! Представляешь?

— Да что ты говоришь! Она уже ушла?

— Нет, они сейчас у Светы — общаются. Оказывается, ее бизнес — это как раз находить и раскручивать молодых, талантливых, но неизвестных художников!

— Коля, я должна тебе сказать… У Светы есть и проблемы, не связанные с творчеством.

— О чем ты? Что-то случилось?

— Она мне сказала, что сегодня утром к ней приходил Антон.

— Сюда? — Да.

Астахов задумался.

— Олеся, милая, ты не забывай, что Света, все-таки носит его ребенка.

Ну не может он об этом не думать — он же мужик!

— Коля, подумай и о Свете — сколько она из-за него натерпелась!

— Понимаю, но — ребенок! Из-за него можно простить очень многое…

— Но только не то, что творит Антон, — всему есть предел!

— Хватит, Олеся! Знаешь, осудить — проще простого. Нельзя желишать человека надежды… Вотия надеюсь, что у них все еще сложится.

Но Олеся только с сомнением покачала головой.

* * *

А в соседней комнате Алла занималась тем, что производила впечатление на Свету.

— Знаете, Алла Борисовна, у вас замечательная работа! — говорила Светлана гостье. — Очень инте-. ресная! Я вам даже немного завидую.

— Ну что ж, я, по-видимому, в вашем Управске — не на один день, так что вполне могу заняться организацией твоей выставки.

— Моей выставки? Но вы же видели только пару моих работ.

— Посмотрим и другие. И если они окажутся подходящими, то мы подпишем с тобой контракт.

— Спасибо за доверие, но почему вы так во мне уверены?

— А ты оправдывай мои надежды, оправдывай! И больше того — пока ты будешь писать новые картины, я готова выплатить тебе аванс! — Алла откинулась на спинку кресла и с удовольствием наблюдала за произведенным эффектом. — Ну? Ты еще думаешь? Тебе не нужны деньги?

— Нет, конечно, нужны. Николай Андреевич очень добр ко мне, но не могу же я сидеть у него на шее вечно.

— Похвальное желание. И я предлагаю тебе подписать долгосрочный контракт. Согласна?

— Алла Борисовна, прежде всего, я должна вам кое-что сказать. Ну, просто я хочу, чтобы вы узнали это от меня, а не от посторонних.

— Ну-ну? — заинтересовалась и напряглась Алла.

— Дело в том, что между мной и Максимом были близкие отношения…

— Вот как?! И это — его ребенок? — Алла кивнула на Светкин живот.

— Нет, что вы! Тут Максим ни при чем.

— Понятно… Аты в курсе, Света, что Максим собирается жениться?

— Да, конечно. Кармелита — его невеста, она — моя лучшая подруга.

— И она так и остается твоей подругой?

— Да, мы еще с детства дружим. У нас с ней нет друг от друга никаких секретов. Да и с Максимом у нас тоже по-прежнему отличные дружеские отноше-ния!

— Вот, значит, как… — и Алла о чем-то задумалась. — Я рада, что ты мне сказала это так прямо. И думаю, что нам после этого действительно легче будет работать!

Алла протянула Свете руку, а в голове у нее уже складывалась интересная комбинация.

* * *

Ночь спустилась на Управск. Ворочались в своих гостиничных постелях Тамара и Антон. Где-то неподалеку прокручивала в голове возможные варианты развития событий Алла Орлова. Горел свет в окнах управской больницы — и за одним из них сидел рядом со своей Рубиной Палыч, не собираясь теперь покидать ее ни днем, ни ночью. В доме Астахова никак не могла уснуть и все мечтала о своем профессиональном будущем Светка. В доме Баро плакала в подушку над своей горькой долей Люцита. А в соседней комнате тихо разговаривали Максим с Кармелитой.

— Жалко Люциту, — говорил Максим почти шепотом. — Только у них все наладилось — и тут…

— Да. Представляешь, они уже венчаться с Ры-чем шли — и его прямо под церковью арестовали!

— Мы вот с тобой тоже никак до загса не дойдем, — грустно усмехнулся Максим, — Да, кстати, мама и Соня завтра утром ждут нас в ресторане на завтрак, ты не против?

Но Кармелита заговорила вдруг совсем о другом:

— А ты знаешь, о чем я сейчас подумала? — и она прижалась к любимому.

— О чем? — Максим обнял ее рукой.

— Вот если, например, случится такое, что от меня все отвернутся, ты мне будешь верить? — Ох и чувствовала Кармелита, ох и понимала, куда ведет ее тропинка.

— А почему такое должно вдруг произойти?

— Ну, я просто так говорю. Ну вот вдруг! Всякое ведь бывает. Ты тогда тоже от меня отвернешься, да?

— Ни-ког-да! — и он стал целовать это самое любимое лицо на свете.

* * *

Ночью в больнице наконец наступила долгожданная тишина. Палыч все сидел рядом с Рубинной, держал ее руку в своей. И хотя кроме теплоты этой самой руки да дыхания никаких других признаков жизни подключенная к приборам пациентка не подавала, Палыч все равно говорил и говорил с ней. Говорил всю ночь напролет.

— Вот, Рубинушка, сподобился я наконец, дожил: признали меня твоим родственником — позволили сидеть с тобой в палате. Правда, без твоего разрешения… Ну да ничего — будем с тобой теперь разговоры разговаривать, развлекать тебя буду. Вот только не знаю пока, как…

И он, улыбаясь, посмотрел на любимую.

— Красавица моя! Ты — самая прекрасная женщина на земле, Рубина…

Долгие-долгие годы, пока ты не появилась в городе, я как будто гнил заживо в своей котельной! А потом, когда мы так чудесно встретились опять, сорок лет спустя — я снова услышал, как поют птицы, как шелестит в листве ветер. Я ощутил запах рассвета! Ты ведь должна знать, Рубина, что у рассвета есть свой запах… С тобой я вспомнил, что значит радоваться жизни! Я помолодел!.. А когда ты умерла — умер и я. И все во мне умерло. Мне тяжело стало находиться в этом городе, где все напоминало о тебе, все было связано с тем счастьем, которое так нежданно к нам вернулось — и так быстро исчезло вновь. В общем, повторилось то же самое, что и сорок лет тому назад. Тогда я — молодой, энергичный, с образованием… Все передо мной вроде бы было открыто, жизнь обещала исполнение всех желаний! Но мы расстались — и жизнь потеряла смысл. Я бросил все и ушел, куда глаза глядят… И сейчас бы тоже ушел. Но ты позвала меня, Рубина… Ты снова вернулась — и я снова могу жить! Палыч вытер со щеки незаметно оказавшуюся там слезу.

— Старею вот, плачу… Прости, Рубина, не велит медицина тебя волновать, прости!..

Палыч замолчал, но глаза его, устремленные на неподвижную Рубину, продолжали говорить.

Глава 21

Рано утром Кармелита нашла Люциту на конюшне. Та гладила по холке лошадь Рыча.

— А, вот ты где! Что, не спится?

— Не могу я спать. Я в милицию пойду — мне там свидание с Богданом обещали!

— Хочешь, я с тобой пойду?

— Не надо, нас вдвоем все равно не пустят.

— Ну, тогда я просто так пойду — вдвоем веселей, а?

— Спасибо тебе, Кармелита, не нужно. Ты за меня не волнуйся, я справлюсь.

Кармелита смотрела ей вслед, а гордая Люцита шла по улицам Управска, готовая дать отпор и городу, и всему миру.

* * *

В глаза Рубины ударил яркий свет. Но нет, это были не больничные лампы.

Свет был очень сильный и невыносимо яркий, но кроме Рубины не видел его никто — свет был неземной…

И вот в нем проступило лицо Рады.

— Доченька моя ненаглядная! — закричала Рубина, не открывая рта и даже не шевельнув губами. — Здравствуй, мама! — прозвучало как эхо:

— Рада, доченька моя, ты? — Рубина вглядывалась в такое родное лицо. — Иди ко мне… — и она протянула кдочери руки (хотя ни Палыч, ни кто другой не заметил бы и малейшего движения).

Там, откуда явилась Рубине Рада, — там у каждого из нас есть кто-то, кого так хочется увидеть, с кем так хочется поговорить. Но далеко не каждому, а только очень-очень немногим дается такая возможность.

— Зачем ты пришла, мама? — спросила дочка Рубину, отступая назад.

— А ты что же, не рада мне? Не хочешь обнять свою мать?

— Зачем ты так говоришь? Ты же знаешь, что хочу. Но ты стучишься в ворота, которые пока еще не могут тебе открыться.

— Но я так хочу обнять тебя! Я столько лет была без тебя — разве я мало страдала?

— Я знаю, мамочка, я знаю… Но теперь ты должна быть счастлива!

— Конечно! Каждая мать счастлива рядом со своим ребенком!

— Нет, мамочка, твое счастье — не здесь. И время твое еще не пришло!

— Твое же пришло…

— У каждого — свой срок, своя судьба! Ты свою судьбу еще не выпила до донышка.

— Горькая у меня судьба, доченька, горькая!

— Была горькая. А теперь все будет хорошо! Обещаю это тебе.

— Не уходи, Рада! Мне так хорошо рядом с тобой…

— Ах, мама, мама… Вспомни, как ты здесь оказалась?

Рубина напрягла память что было сил:

— Помню только, что я хотела спасти мою девочку, мою Кармелиту, — говорила она тревожно. — Она — такая молодая, я не хотела, чтобы она умерла!

И я спасла ее.

— Как ты ее спасла, мамочка?

— Атак, как тебя спасти не сумела. Я взяла на себя ее болезнь. И вот я — здесь, рядом с тобой, а она — там, она жива, моя внученька!

И тут Рубина увидела, что на руках у Рады — младенец.

— Мама! Твоя внучка здесь, со мной. Ты забыла?

— Дай мне подержать ее! — попросила Рубина, протягивая руки.

И Рада подошла к ней, дала подержать ребенка.

— Аи, какая красивая! — любовалась Рубина. — А мы ведь даже не успели дать ей имя.

— Мы бы назвали ее Кармелитой, — проговорила Рада. — Ты дала ее имя другой девочке, и этим спасла той девочке жизнь!

— Что ты хочешь этим сказать, я не понимаю?

— Имя — это судьба, мама. С другим именем Кармелите не суждено было бы выжить. Также как и тебе не суждено еще умирать! — и Рада забрала у Рубины младенца.

— Не отбирай у меня внучку! Не уходи, Рада!

— Мама, ты должна вернуться!

— Куда мне возвращаться? И зачем? Я прожила долгую жизнь, в ней было все: и горе, и радость. А теперь я хочу только одного — покоя. Позволь мне остаться рядом с вами, Рада!

— Нет, мамочка, еще рано. И зависит это не от меня…

— Но я хочу быть с тобой, с вами!

— К нам нельзя опоздать, — Рада улыбнулась. — А тебя еще ждут там. Тебя зовут, мамочка, тебя держат…

— Рада, доченька, но зачем же мне снова туда возвращаться?

— Так надо, мама. Твой срок записан и твоя судьба еще не исполнилась.

Многое еще недоделано, многое не прожито, многое надо довести до конца…

Возвращайся! Живи, мамочка, живи!

— Не хочу, устала! — выдохнула Рубина, в изнеможении откидываясь на подушку.

* * *

Утром Алла и Соня пришли в ресторан первыми.

— Мам, ты действительно собралась задержаться в этом городе? — спросила Соня, отпивая кофе.

— Да. Максим хочет жениться — и я должна держать все это под контролем.

— Ты опять хочешь мешать во всем Максиму?

— Соня, я делаю все только для его же блага!

— Мамочка, ну какое благо?! Ты с ним сколько лет не разговаривала, а до того только с ним ругалась…

— Я не могу оставаться в стороне, когда решается судьба моего ребенка!

— А ты не боишься, что вы с ним совсем разругаетесь, уже навсегда?

— Соня, да ты с какой ноги встала?! Мать взялась поучать!

Но тут в зал ресторана вошли Максим с Кармелитой.

— Потом договорим, — бросила Алла дочери и обернулась к сыну: — Здравствуйте, дети мои!

Молодая пара весело поздоровалась и подсела к столику. Сделали нехитрый заказ.

— Кармелита, я прошу прощения за наше внезапное исчезновение вчера, — Алла была сама любезность.

— Ну что вы, Алла Борисовна, вам совершенно не за что извиняться…

— Просто мы действительно очень устали с дороги.

— Вам не о чем беспокоиться. Это ведь я давно хотела познакомиться с родственниками моего Максима!

— Ну, тогда давайте знакомиться!

Подали завтрак, стали закусывать и разговаривать о том, о сем.

— Как вам гостиница? — спросила Кармелита.

— Ну, в моем возрасте кроме собственного дома спать уже везде плохо, — Алла слегка кокетничала.

— А что, если вам перебраться к нам? Мы были бы очень рады, правда, Максим?

— Да, конечно, мы были бы очень рады, — Максим отозвался как-то натянуто. — Мама, Соня, переезжайте!

— Спасибо за гостеприимство, сынок! А что, дочка, почему бы и нет? — в новый план Аллы такой переезд вполне укладывался.

— Ну что ж, тогда можно прямо сейчас к нам и перебираться, — весело заговорила Кармелита, — я, наверное, поеду домой, все там приготовлю, а Максим пойдет с вами в гостиницу и поможет взять вещи.

— Отличная мысль — давайте не будем тянуть! — поддержала цыганку Алла.

И вся компания дружно встала из-за стола.

* * *

Рассвет встретили в дороге. И уже поздним утром табор наконец добрался к месту своей старой стоянки под Управском.

Баро и Земфира поехали домой, но Земфира сразу же оставила мужа одного и убежала, отказываясь объяснять, куда и зачем. А Баро с грустью ходил по пустому дому, дотрагивался рукой до таких знакомых вещей и вздыхал в свою полуседую бороду.

Открылась входная дверь, и на пороге возникла Кармелита.

— Дочка! Доченька! — бросился к ней отец.

— Папа?! Папка, ты вернулся!

— Да, вернулся…

— Как же я по тебе соскучилась!

— И я по тебе соскучился, доченька, и я… Они обнимались и смеялись как малые дети, со всем не стесняясь своей радости.

— Почему же ты вернулся?

— Не знаю даже, как тебе и объяснить… Земфира увидела Рубину, ну, и что-то почувствовала.

— Я тоже часто думаю о бабушке.

— Думать — это одно, а увидеть воочию — другое!.. И ведь Земфире это дано.

— Ну, ты на Земфиру-то не сердись — ты же знаешь: если бабушка что-то задумала, то ее и сама смерть не остановит! Она даже оттуда беспокоится о нас… Как же хорошо, что ты вернулся, папа!

— И я, доченька, тоже очень-очень рад. Привык я к жизни спокойной и комфортной — не выйдет из меня уже таборного цыгана.

Кармелита стала водить отца по дому, показывая, как вела без него хозяйство, как поддерживала дом в отсутствие отца. Зашли на конюшню. Баро стал осматривать каждую лошадь, гладить их, любоваться и говорить с ними:

— Ну, здравствуйте, здравствуйте! Аи, мои хорошие, мои красивые!

Соскучились? И я по вас тоже соскучился! Мои красавицы…

Кармелита просто залюбовалась отцом.

— Эх, папка, умеешь же ты с лошадьми разговаривать!

— А как ты умеешь за ними следить! Молодец, дочка, — овса полно, сено свежее, лошади все чистые, ухоженные!

— Ну а кто меня всему этому научил? Сам молодец!

Но тут Баро заметил двух лошадей, которых он подарил недавно Рычу и Люците. И Кармелита рассказала ему все, что с ними произошло. Ну, или по-чти всё… Все — о Люците и о Рыче, но не все — о себе, о Форсе, о андитах и о своих показаниях. Как будто бы груз неимоверной тяжести давил ей на плечи и не оставлял ее ни на секунду.

От всех этих новостей Баро помрачнел.

— Эх, папка, устал, наверное, с дороги? — попробовала Кармелита его отвлечь. — Все-таки столько лет не кочевал, а тут — на тебе, пришлось…

— Знаешь, дочка, и в самом деле устал! Но самое интересное, что не только я — весь табор, все цыгане, которые много лет кочевали с Бейбутом, тоже решили вернуться в город!

— Так что, весь табор здесь? Вот это да! И надолго?

— Не знаю, дочка, но похоже, что надолго.

— Но главное, что мы с тобой снова вместе! Я так счастлива!

— Я тоже очень рад, доченька!

Пока шли в гостиницу, Алла продолжала пикироваться с Максимом, не обращая внимания на неодобрительные взгляды дочери. Максим же все больше мрачнел, представляя, что ему предстоит в ближайшие дни.

— Я вижу, ты не рад, сынок, что мы переезжаем к вам с Кармелитой?

— Почему не рад? Рад.

— Но мы вас точно не стесним?

— Мам, ну это от тебя зависит.

— Что ты имеешь в виду?

— Как тебе объяснить… Понимаешь, Кармелите сейчас совсем непросто.

Ну, у нас в жизни произошли такие вещи, которые надо просто пережить.

— Вот с этого места, пожалуйста, поподробнее. Что именно вы должны пережить?

Максим глубоко вздохнул, потом ответил:

— Мама, ты не обижайся, но лучше я расскажу это тебе как-нибудь в другой раз, ладно? А нам с Кармелитой сейчас нужны просто покой и тишина.

В гостиничном номере Максим взял два чемодана и повез мать с Соней в Зубчановку.

* * *

Свидание Люците не сразу, но все-таки разрешили — Солодовников не обманул. Когда ввели Рыча, цыганка чуть не сбила с ног надзирателя — с такой страстью кинулась она к любимому. Рыч едва успокоил ее и усадил на стул.

Заговорили. И Рыч поведал любимой самое страшное — оказывается, его, именно его, а не Форса, считает Удавом следствие.

Люцита сначала даже не поверила. Потом закричала, да так, что надзиратель хотел уже прервать свидание. Потом она отрешенно села на стул и никак не могла прийти в себя. Ну никак не укладывалась у нее в голове такая несправедливость!

— Не может быть… — проговорила она. — Но ведь все же знают, что Удав — это Форс!

— Да, но доказать это я не могу — следователь не верит ни одному моему слову.

— Подожди, но ведь Кармелита уже давала показания? Неужели следователь и ей не поверил?

— Ну, ей-то он, наверное, верит. Но вот про Форса она ни слова не сказала…

— Как не сказала?! Но этого не может быть! Она-то ведь знает, что Удав — это Форс! Как же она могла?!

— Знаешь, Люцита, мне кажется, что она так мне до конца и не поверила.

— Да какая разница — поверила, не поверила! — Люцита была в гневе. — Ты понимаешь, что ее молчание может тебя погубить!

Рыч устало кивнул головой в знак согласия.

— Богдан, послушай, Кармелита обязана сказать правду!

— Но она же, в конце концов, — не маленькая девочка. Понимает, что говорит…

— А мне все равно — маленькая или не маленькая! Она скажет правду! Я заставлю ее тебе помочь!

— Ты ведь знаешь Кармелиту — ее не заставишь так просто делать то, чего она не хочет.

— Плохо же ты обо мне думаешь, Богдан! Вот увидишь — у меня она расскажет следователю все!

— Пойми, у нас с ней уже была очная ставка.

— И что? Она сказала, что Удав — это ты?

— Нет, этого она не сказала. Но и Форса тоже почему-то не выдала.

Да, Кармелита не пошла на еще большую ложь. Вопреки требованиям бандитов, она так и не сказала, что Рыч — это Удав. Но и прямо указать на Форса она тоже не решилась, боясь за жизнь Максима — слишком дорогой ценой шла она к этой своей любви!

— Надо разобраться, Богдан, — говорила Люци-та. — Надо понять, почему она так говорит? Вряд ли потому, что не верит тебе. Тут что-то другое…

— Как тут угадаешь? Чужая душа — потемки.

— А нечего гадать! Я заставлю ее — и она все расскажет! Она должна это сделать! — Люцита говорила, как будто командовала военным парадом. — Богдан, я обещаю, что не оставлю тебя здесь! Я все сделаю — и ты отсюда выйдешь! Все будет хорошо, верь мне… — и она порывисто, чтобы надзиратель не успел помешать, наклонилась к Рычу и поцеловала его.

Глава 22

Астахову позвонил Антон и попросил о встрече. Попросил очень сильно и, как показалось Астахову, очень серьезно. Николай Андреевич согласился приехать на встречу с сыном в ресторан. Антона он нашел за столиком, на котором стояли только рюмка и уже почти пустой графин водки.

— Ты уже здесь? — сказал Астахов, подсаживаясь. — И уже пьян? Зачем ты меня позвал?

— Заплатить по счету. У меня же денег нет. Астахов достал лежавшую под графином бумажку со счетом.

— Здесь же одна водка. Ты что, ничего не ел?

— Кто не работает, тот не ест! — мрачно пошутил Антон.

— Зато пьет. Пьешь-то ты зачем?

— Для храбрости. А то трезвым я не решился бы с тобой говорить — смелости бы не хватило.

— Ну, и что же ты хочешь мне сказать?

— Я хочу тебе сказать: "Папа, дай мне денег!" Астахов молча посмотрел в глаза сыну.

— Ну, ладно-ладно, шучу, — поспешил поправиться Антон. — Папа, дай мне работу!

— Вот как? Работу? Какую?

— Непыльную и высокооплачиваемую! Ну, ты же понимаешь — я не могу по-другому, не могу без денег, а их у меня нет.

— И ты просишь у меня это после всего, что сделал? — в голосе Астахова было больше разочарования, чем упрека.

— Да! Да, конечно, ты прав, — Антон со всем соглашался. — Но мне-то от этого не легче!

— Зачем вы с матерью вернулись?

— Нас ограбили!

— Понимаю. И даже догадываюсь, кто… Видишь ли, Антон, я очень многое тебе прощал. И я хорошо знаю, что ради денег ты готов на все. Так что, прости, но я тебе не верю!

— Значит, не веришь? Ну и правильно! — Антон заговорил вдруг очень серьезно и совсем трезво. — Я чувствую себя совершенно пустым. У меня ничего нет. У меня нет отца, потому что я — вор и подлец.

— Антон… — начал было Астахов, но сын в ответ только горько усмехнулся и продолжал:

— …У меня нет любимой девушки, потому, что в наши отношения все время лезли, — и теперь мы даже не можем посмотреть друг на друга без отвращения.

У меня нет ребенка, потому что она меня к нему никогда даже близко не подпустит. Хотя, наверное, он мне и не нужен… У меня нет матери. Нет, она, конечно, есть, она заботится обо мне, волнуется, но ни разу она еще не поинтересовалась, чего же я на самом деле хочу в жизни…

— И чего же ты хочешь?

— А тебе это действительно интересно?

— Ты — мой сын.

— Я хочу просто человеческого отношения к себе.

— От кого?

— Да хоть от кого-нибудь на этом свете!

— А сам ты к кому-нибудь относишься по-человечески?

Антон задумался. Какая простая мысль! Он удивился этому и попытался ответить на вопрос максимально честно. Ответ получился отрицательный:

— Нет. Я никого не люблю.

Во взгляде Астахова появился оттенок сострадания сыну.

— Знаешь, Антон, чего-то в этой жизни ты так и не понял…

— Не учите меня жить, лучше помогите материально! — пятиминутка честности перед самим собой закончилась. Да и алкоголь в организме брал свое.

— Антон, это ведь уже было, мы это уже прошли. Твое счастье, что ты не оказался за решеткой!

— Ну, ничего, еще не все потеряно! — съехидничал Астахов-младший.

— Да, дел ты, конечно, наворотил всяких — что правда, то правда. Но и из этого можно как-то выкарабкаться. Надо только быть человеком…

— О, "Человек — это звучит гордо!" Спасибо за ценный совет! Вот только одна беда: почему-то все ценные советы оказываются совершенно бесполезны!

В ресторан вошла обеспокоенная Тамара. Увидела сына и подбежала к столику.

— О, мама! — заметил Антон ее еще издали. — Как хорошо, когда оба родителя рядом!

— Почему ты выключил мобильник?

— Мне нечем за него заплатить!

— Сказал бы мне — я бы дала денег.

— А это хорошо, Тамара, что ты пришла, — заговорил Астахов. — Вот сразу обо всем и поговорим.

* * *

Не один Баро соскучился по Кармелите. Как только цыгане поставили свои шатры и палатки, Миро повел к баронскому дому весь табор. И несмотря на усталость после ночного перехода, к особняку Зарецкого они подошли с музыкой и танцами. Заслышав цыганскую музыку, Баро с Кармелитой вышли на крыльцо и оба расплылись в улыбке умиления.

Цыгане улыбались Кармелите в ответ, по очереди подходили к ней, спрашивали, как дела, — и в конце кондов втянули ее в свой веселый пляс. Да она и не сопротивлялась.

Баро пригласил всех б дом. Не зря же он строил его так, чтобы в нем мог поместиться малый цыганский табор! В гостиной всем хватит места — великану Халадо, и Сашке с Маргошей, и Степке, и Ро-зауре с детьми, пристроившимися у цыган на коленях — только Васька, как взрослый, сидел с важным видом сам, да еще и рядом с Зарецким, который вел в это время неспешную беседу с Миро.

Кармелита сразу же отправилась на кухню, чтобы выставить на стол все имеющиеся в доме запасы. Груша, по старой памяти, стала ей помогать. И вот две цыганки вынесли сразу шесть больших подносов с разной снедью — не всякий профессиональный официант так сумеет.

Цыгане закусили — и снова пустились петь и танцевать. Миро смотрел на Кармелиту пылающими глазами, и это не укрылось от внимательного взгляда Баро. Но годы научили Зарецкого не спешить со словами, не разобравшись сначала с мыслями.

В этот момент двери дома открылись, и на пороге показался Максим с двумя чемоданами в руках и двумя спутницами за спиной.

— Как ты говорил? Покой и тишина? — тихо, но язвительно спросила сына Алла.

— Здравствуйте! — проговорил Максим, обращаясь к нескольким десяткам людей, наполнявших дом, который он полтора часа назад оставил пустым.

Цыгане весело и радостно поздоровались с Максимом.

— Здравствуй, Максим! — подошел к нему Баро и обнял. — Рад тебя видеть!

Ну, вот мы и вернулись.

— Да, я уже заметил. А это — моя мама, Алла Борисовна, и моя сестра Соня! А это — Баро Зарецкий, отец Кармелиты!

— Очень приятно! — раскланялся Баро перед будущими родственниками.

— Мне тоже очень приятно! — Алла быстро приноравливалась к общению с самыми разными людьми, лишь бы это общение было к ее пользе. — Так вы, значит, — таборный цыган?

— Был таборный, да весь вышел! — усмехнулся Баро. — Это был маленький неудавшийся эксперимент.

— Почему неудавшейся?

— Да, вы знаете, всю жизнь хотел жить в таборе, а стал бизнесменом.

— О! Столько бизнесменов в таком небольшом городе!

— Папа, — подошла Кармелита, — я пригласила Аллу Борисовну и Соню остановиться у нас, что ж им в гостинице-то ютиться?

— И правильно, дочка!

— Вы не возражаете? — переспросила Алла.

— Ну о чем вы говорите! Наш дом — ваш дом ваши заботы — наши хлопоты!

* * *

Не было в доме Баро только Земфиры. Приехав в Управск, она тут же бросилась на старое кладбище, к могиле Рубины, — это место звало ее.

Но войдя в склеп, Земфира обнаружила там ужасную картину — сброшенное с места надгробие, сдвинутая каменная плита, развороченная могила, и прямо перед ней — пустой гроб!

— Господи! Что же это? Рубина… — Земфира замерла, потом попятилась…

Но все же шувани взяла себя в руки и осмотрелась по сторонам. Не заметив ничего глазами, решила посмотреть и другим зрением — недаром же так многому успела научить ее Рубина за долгие годы совместных странствий-кочевий по приволжским степям.

Земфира провела несколько раз руками над опустевшим гробом. Потом стала гладить стены склепа, шепча что-то им, как будто выспрашивала у этих немых свидетелей: "Где Рубина?"

Постепенно ее движения приобрели какой-то ритм. Земфира стянула с себя платок, несколько раз провела им над гробом, потом положила на каменный пол, сняла с руки кольцо и бросила на платок. Затем закрыла глаза и стала шептать заклинания. И вдруг, не открывая глаз, радостно улыбнулась, как будто увидела наконец то, что искала.

А в следующую секунду, подхватив платок, уже выбежала из склепа.

В эту же самую минуту, в больнице, рука у Рубины дрогнула, а губы тихо, но вполне отчетливо проговорили:

— Устала…

Палыч оторопел, но в следующий момент уже распахнул настежь дверь в коридор и закричал:

— Доктор! Доктор!

— Что? Что случилось?! — на счастье, врач как раз проходил мимо палаты.

Палыч схватил его за рукав, потянул к постели Рубины и показал на руку больной:

— Вот! Рукой только что вроде как пошевелила… И шепчет, что устала…

Врач с сомнением повернулся к приборам, к которым со вчерашнего дня была подключена воскресшая старуха, и оторопел.

— О Господи! Не может быть! — вырвалось у него, и он второпях выбежал из палаты.

— Рубина! Не уходи, слышишь! — шептал Палыч, держа любимую за руку. — Не оставляй меня одного, слышишь? Ты мне здесь нужна! Здесь!

Веки на глазах у Рубины задрожали, как будто хотели открыться, но никак не могли этого сделать.

* * *

Аллу и Соню усадили поудобней на диване, Баро взял в руки гитару, а Кармелита запела. Пела она цыганскую песню — очень старую и очень красивую: "Ты лети, лети, кибитка…". Цыгане заслушались.

— Хорошо поет, правда? — прошептала Соня матери.

— Она еще и поет! — двусмысленно отозвалась Алла.

Закончила Кармелита под бурные аплодисменты всех гостей дома, и цыгане снова пустились в пляс.

Степка, смущаясь, подошел к Соне и пригласил ее. Соня, на всякий случай, оглянулась на мать — та не возражала, ее сейчас занимало другое. На освободившееся рядом с собой место Алла подозвала и усадила Максима.

— Да, мама.

— Кто этот красавец? — и она показала на молодого Милехина, который не мог оторвать глаз от танцующей Кармелиты.

— Это Миро.

— И какие отношения связывают его с твоей невестой?

— Они знают друг друга с детства, их отцы были самыми близкими друзьями, — И все?

— Нет… Ну, в общем, Кармелита была его невестой.

— О! Сынок, да ты увел невесту у цыгана?!

— Если хочешь — да! Но сейчас Миро и Кармелита — как брат и сестра.

— Ага, так я в это и поверила! Ты посмотри, как они глядят друг на друга. Особенно этот твой Миро!

* * *

— Так вот, Тамара! — Астахов решил говорить просто, безо всяких вступлений, предисловий и экивоков. — Так как я решительно намерен получить у тебя развод, то предлагаю обсудить детали.

— Папа, прости, что вмешиваюсь, — подал голос Антон. — Скажи, а когда ты разведешься с мамой, ты сразу на Олесе женишься?

— Сразу!

Он хотел лишний раз поддеть отца, но в этот раз — не получилось.

— Антон, я заплачу по твоему счету, ты можешь идти, — попытался отправить пьяного сына Астахов.

— Э, нет! Речь идет о разводе. А при разводе, как известно, в первую очередь страдает кто? Дети! — Антон поднял взгляд на отца и сразу осекся. — Все, все! Умолкаю! Вы от меня больше и слова не услышите!

— Так вот, я продолжаю, — вновь обратился Астахов к Тамаре. — Я предлагаю тебе забрать при разводе автосервис.

— Вот как?

— Да. И делай с ним что хочешь. Хочешь — Игоря туда своего возвращай управляющим, хочешь — пусть Антон там кафе строит. Мне все равно, мне нужен развод.

Антону такое предложение очень даже понравилось, но он почел за благо лишний раз в разговор не встревать и послушать, что скажет мать. Тамара выдержала паузу и ответила резко, как будто ножи метнула:

— Нет! Одним автосервисом ты от меня не отделаешься!

— Но почему? Если правильно поставить бизнес, автосервис может давать неплохую прибыль!

— А мне не нужна прибыль!

— Что же тебе нужно?

— Мне нужна половина всего имущества — она причитается мне по закону, и ты мне ее отдашь!

— Тамара, побойся Бога! Ты же прекрасно понимаешь, что это будет нечестно!

— Я тебе говорил, мама, что папа у нас благородный, — снова встрял в разговор Антон. — Он не может делать то, что нечестно.

— Антон, ты сказал, что будешь молчать! — от всей этой милой беседы в глазах Астахова появилась ярость. — У тебя ничего не получится, Тамара!

— Ну почему же? Слава Богу, в нашей стране есть законы, а у меня есть хороший адвокат.

— Значит, суд?

— Значит, суд.

— Ну, суд так суд!

* * *

Врач и медсестра ставили Рубине какую-то тройную капельницу, а Палыч крутился рядом, мешал и поминутно спрашивал:

— Ну что, доктор? Ну что?

— Павел Павлович, подождите минутку — вы же мешаете.

И тут Рубина открыла глаза.

— Очнулась… — чуть слышно проговорил Палыч, заметивший это первым.

Рубина обвел взглядом медсестру, врача и остановила глаза на лице Палыча.

— Паша? Как же это ты так постарел! — проговорила больная.

А Палыч плакал. Смотрел на нее с невыразимой нежностью, плакал и говорил:

— Рубина вернулась! Ну, кто бы еще мог мне такое сказать — как я постарел…

Рубина слегка улыбнулась — самыми уголками рта.

И тут в палату буквально влетела запыхавшаяся Земфира.

— Я так и знала, я так и знала! — приговаривала она всю дорогу от кладбища до больницы. — Я чувствовала!

А тут, столкнувшись с ожившей Рубиной глаза в глаза, замолчала. Потом улыбнулась и сказала:

— С возвращением, Рубина!

* * *

Тамара привела пьяного сына обратно в гостиницу и бросила на кровать.

— А ты, оказывается, жестокая, — сказал Антон не то о том, что надо бы с ним поосторожней, не то о разговоре с Астаховым.

— Антоша, человек становится жестоким, когда, ему уже нечего терять. О чем вы говорили с Астаховым до моего прихода?

— Да так, за жизнь… В общем, я просил у него работу.

— Подожди, я начинаю с ним войну, а ты просишь у него работу?!

— А что мне делать? Надо же на что-то жить!

— Живи пока на деньги Форса!

— Давай, давай! Пригреем змею на груди! А точнее — удава!

— Молчи и слушай! Считай, что эти деньги мы берем у него в долг.

Выиграем процесс — отдадим. А что же сказал тебе Астахов по поводу работы?

— Сказал, что не верит…

— Во что не верит? — не поняла Тамара.

— В меня.

Вернулся к себе домой и Астахов.

— Как встреча с Антоном? — спросила Олеся, заранее сопереживая любимому.

— А что, по мне не видно?

— Значит, как всегда…

— Да нет, не как всегда, — в этот раз там была еще и Тамара. И что самое противное — я не удержался и стал обсуждать с ней денежные дела по разводу.

— И что?

— И то, что с ней можно разговаривать только в присутствии адвоката!

Видеть ее не могу!

— Что она тебе такого сказала?

— Она требует половину имущества, а иначе готова затеять, громкий бракоразводный процесс! — и Астахов заходил по комнате. — В общем, у нас с ней начинается война!

Глава 23

Табор вернулся! Табор вернулся! Радовались со слезами на глазах, когда уезжали. И плакали с улыбками на устах, когда вернулись. И устроили настоящий цыганский праздник. Благо, дом Баро большой: места и радости на всех хватит!

В разгар этого шумного веселья вошла туда — вклинилась — Люцита.

Спросила, вроде бы негромко, но так резко, жестко, по-змеиному, что и музыка, и пение, и танцы — все сразу же затихло.

— Все здесь?

Все обернулись, посмотрели на нее. Тогда несчастная влюбленная продолжила:

— Это очень хорошо, что вы вернулись. Очень! Я буду рада сказать то, что хочу, при всех!

— Что случилось, Люцита? — заботливо спросил Баро.

Не сразу ответила дочь Земфиры, совсем не сразу. Дала волне всеобщего любопытства набрать силу. Да с этой волной и выплеснула на отца-отчима злые слова:

— А то, что всегда случается с твоей дочкой! С Кармелитой.

— Люцита!.. — попробовал ее урезонить Зарсцкий, мол, люди вокруг, неудобно же…

— Она не достойна быть ни цыганкой, ни тем более вашей дочерью! — еще более зло и жестко продолжила Люцита.

— Я последний раз спрашиваю, что случилось?

— А то!.. То, что Кармелита предала всех цыган! Предала всех нас!

Все посмотрели на юную хозяйку дома. Кармелита опустила голову. Люцита с вызовом встала напротив нее.

Цыгане замерли.

— У вашей Кармелиты, уважаемый Баро, нет ни капли совести. На самом деле она всех обманывает и предает!

— Замолчи! — опомниласьнаконец Кармелита. — Не смей говорить такое. Я не сказала ни слова неправды!

— Опять лжешь!

Баро не на шутку разнервничался. Но при этом изо всех сил старался держать себя в руках:

— Люцита, для того, чтобы так говорить, нужно иметь очень веские основания… Ты это понимаешь?

— Понимаю! Еще как понимаю! Богдан в тюрьме.

Цыгане покорно покачали головой. За века цыганской истории новость о том, что кого-то утащили в тюрьму, стала грустной, но обычной. Необычным было то, что Люцита сказала дальше:

— Его обвиняют в том, что он — Удав.

— Что? Что за бред? — искренне удивился Баро. — Все знают, что Удав — это Форс!

— Знают-то все. Но не все говорят! Вот и Кармелита не сказала об этом следователю!

Зарецкий развернулся к дочке, строго, по-отцовски посмотрел на нее:

— Доченька, ты что, и вправду ничего не сказала?.. Кармелита стояла, опустив голову, безвольно, плетьми свесив руки, как ивушка речная. И молчала.

— Ну?! Ну что же ты молчишь? Давай, скажи, что я говорю неправду! Если это неправда…

Люцита подошла поближе к Кармелите, стараясь заглянуть ей в глаза.

Кармелита прятала взгляд и никак, никак не могла даже самой себе ответить на вопрос, что же сейчас делать, как объяснить все — страх, засевший в голове после похищения, торжество, всевластие и безнаказанность бандитов, запугивавших ее…

К дочке снова обратился Баро:

— Кармелита, ты не сказала в милиции, что Форс — это Удав?

— Не сказала.

— Но почему?

— Я не могу это объяснить.

— Ты никак не можешь простить Рыча? — мягко спросил Зарецкий.

Тишина. Кармелита стояла, опустив голову, молчала. Тогда Баро продолжил:

— Конечно, он натворил много бед, связался с бандитами… Но в том, что с ним случилось, — все так сложно, напутанно. Есть и моя вина.

— Ты ни в чем не виноват, Баро! — вступил в разговор Миро. — Ты же понимаешь, что все тобой сказанное — это не оправдание для его преступлений.

— Но он же наш! Он цыган! — сказал Баро. — Мы не можем оставить его в беде! Кармелита, ты понимаешь: своим молчанием ты топишь Рыча?

— Ты скажешь правду в милиции?! — заговорила снова Люцита. — Ты подтвердишь следователю, что Удав это Форс?!

И вновь Кармелита не смогла ничего сказать, только на глазах ее выступили слезы.

— Вот! — сказала Люцита, указывая на сводную сестру. — Вы видите?!

Теперь вы понимаете, кто она?! Что же вы-то молчите, ромалы? — бросилась к Миро. — Ты же вожак! Заставь ее! Заставь сказать правду! Пусть она поможет Рычу!

Но Миро только отвел глаза.

— Что же ты молчишь?! А вы?.. Все вы?.. Почему молчите? Неужели вам все равно, что пострадает невиновный человек?!

— Подожди, Люцита… Постой… — Миро обернулся к бывшей своей невесте. — Кармелита, ты знаешь, по приказу Удава убили моего отца…

— Не только Бейбута. Вспомни! — наступала Лю-цита. — Тебя самого тоже чуть не убили из-за Удава! Но ей и на это наплевать!

— Люцита, остынь!.. Кармелита, от тебя сейчас зависит, будет наказан настоящий убийца или нет, — сказал Баро. — Объясни нам, пожалуйста, почему ты не хочешь рассказать правду? Кармелита, да не молчи же ты!

"Но как? Как объяснить им все?" Люцита вновь подошла к Кармелите, посмотрела на ее слезы. У самой глаза тоже намокли.

— Ты отняла у меня Миро, хоть он и не был тебе нужен… Теперь ты хочешь отнять у меня Богдана? Просто чтобы не дать мне быть счастливой? Так?

— Нет. Это не так… — наконец-то проговорила Кармелита.

— Ты просто не выносишь чужого счастья. Разве может быть кому-нибудь хорошо кроме тебя?

— Нет! Нет! Я хотела, чтобы вы были счастливы!

— Это все только слова. А дела говорят о другом. Я не верю тебе. Ты выгораживаешь Форса ради своей подруги — Светки.

— Это неправда!

— Правда!

Тут уж и Максим вступил в разговор:

— Подожди, Люцита… Кармелита, ты что, действительно помогаешь Форсу из-за Светки?

— Да никому я не помогаю! Я просто хочу спасти… — вдруг проговорилась — почти проговорилась Кармелита.

— Кого?

"Да тебя! Тебя, дурачок!" — хотелось выкрикнуть ему в глаза.

— Не молчи, скажи, кого ты хочешь спасти? — настаивал Максим.

— Не могу…

— Ты не можешь сказать? Но почему?

Кармелита выбежала из дома, рыдая. Максим хотел пойти вслед за ней. Но Люцита остановила его, схватив за руку.

— Помнишь, сколько сил я потратила на то, чтоб убедить тебя пойти со мной в катакомбы, спасти ее и Рыча?

— Я все помню, Люцита. — Максим попытался освободить руку, но Люцита не отпускала его.

Влюбленные и разозленные женщины бывают очень сильны.

— Помнишь, как мы спасли их… Ее? И чем она теперь платит? А ты снова готов бежать за ней. Ты слеп, Максим… Ты…

Не договорив до конца, Люцита соскользнула на пол — потеряла сознание.

Миро поднял ее на руки и бережно перенес на диван.

* * *

Что ж такое происходит! Беременная женщина — чудо из чудес. Она должна беречь себя и того, кто внутри: питаться качественным, смотреть на прекрасное, слушать — изысканное. А в Светиной жизни все получалось совершенно иначе. Одна беда за другой. И все совершенно разные. Наверно, чтоб ей скучно не было.

Отец — в тюрьме. Страшная новость. Особенно, если отец тертый адвокат, сам не раз вытаскивавший из тюрьмы других. И уж если он оказался за решеткой, сомнений никаких — делодействительно плохо.

Комната свиданий показалась Форсу светлой и радостной. А Свете — мрачной, если не ужасной.

— Здравствуй, дочка! Спасибо, что опять пришла.

— Здравствуй.

— Как же я по тебе соскучился… Спасибо за то, что навещаешь, не оставляешь отца в беде…

— Да, конечно, как иначе. Я — дочь, — трудно говорить, когда не знаешь, что сказать.

Но Форс сам помог с выбором темы:

— Вот, столько лет людей отсюда вытаскивал, а сам в конце концов попал.

Сказано это было настолько иезуитски, по-адвокатски, что Света не сдержалась, тяжелым камнем бросила слова:

— Хватит, не нужно! Совершил преступление — отвечай за него…

Усмехнулся Форс. Жизнь приучила его всегда в любой ситуации быть готовым к любой реакции собеседника.

— Ну, Светочка! Что ты говоришь. Вообще-то, как дочь юриста, ты должна знать, что существует такое замечательное понятие, как презумпция невиновности. Человека можно назвать преступником только после решения суда.

— Папа, я сюда пришла не юридические тонкости обсуждать!

— А зачем? Зачем ты пришла? Чтобы обвинить родного отца?! Милая, не волнуйся. Обвинителей и без тебя хватает.

— Я пришла сказать, что у нас с Антоном все кончено.

— Большая новость!.. Я думал, действительно что-то интересное расскажешь…

— Нет, ты не понял. Все кончено, навсегда! Не надо, пожалуйста, ко мне его подсылать, не надо пытаться нас помирить, не надо!

— Девочка моя, успокойся, я же хотел как лучше. Просто пытался тебе помочь. Трудно одной растить ребенка…

— Хочешь мне помочь, сделай так, пожалуйста, чтоб я его больше вообще никогда не видела!

Форс тяжело вздохнул: "Что за комиссия, Создатель, быть взрослой дочери отцом!" Особенно, когда дочь не только взрослая, но и беременная. Тут-то самому в тюрьме не сладко. И дочка, вместо того, чтоб поддержать, наезжает, не хуже прокурора. А все одно, нужно и самому держаться, и ее морально поддерживать.

— Доченька, мне кажется, ты зря так настроена против Антона.

— Я уже все решила, папа.

— А по-моему, ты… Ты слишком торопишь события. Подумай, ведь Антон неплохой парень. И, к тому же, богатый наследник…

— Да успокойся, был, был твой Антон богатым наследником. Все, выгнал его Астахов.

— Милая, как известно, блудные дети самые любимые. Как выгнал его Астахов, так и обратно примет.

— Да мне все равно, пожалуйста, пусть принимает, кого хочет! Только я этого человека простить уже не смогу. И так больно… Если бы не ребеночек, не маленький, жизнь сейчас вообще бы стала совершенно пустой…

— Света, ты еще так молода. И не все понимаешь. Антон — отец твоего будущего ребенка!

— Да что ты мне одно и то же повторяешь! Я уже не могу это слышать.

Понимаешь?! Не могу. Да, влипла я в эту историю, вляпалась. Но не люблю я его. Понимаешь это? Не люблю! По слогам повторить, по буквам? Как тебе еще сказать, чтобы ты понял?

— Как хочешь, главное — не нервничай. Тебе сейчас нельзя. Ты даже не о себе, ты о ребенке подумай! Ему нужны мама и папа. Зачала его, оставила — теперь имей смелость отвечать за это. Женщина, так просто лишающая ребенка счастья, — самая большая в мире грешница!

— Па-па, не тебе рассказывать мне о грехах. Сам-то здесь не за дела праведные оказался. Все, хватит, я это обсуждать больше не намерена!

Света встала, чтобы уйти. Но тут надзиратель сам открыл замок, в комнату вошел дежурный.

— Форс! С вещами к следователю!

— С какими вещами?

— А с любыми. Давай, быстрее к следователю! И без глупых вопросов.

Света вопросительно посмотрела на отца.

— Дочка, ты на машине? — Да.

— Тогда. Тогда… Только, пожалуйста, не уезжай, подожди меня в коридоре. Может быть, тебе больше и не придется ко мне приходить.

Форс вышел.

Света осталась в глубокой задумчивости. Что же там с отцом? Неужели и вправду выпустят?..

* * *

У Рубининой кровати собрался целый семейно-влюбленно-врачебный совет: Земфира, Палыч, ну и доктор. Все ждали с нетерпением, когда же она очнется, по-настоящему, когда узнает своих близких. Одним словом, когда произойдет это чудо — возвращение человека с того света на этот.

— Где я? — было первое, что сказала цыганка.

Наверно, тот же вопрос задавали бы и новорожденные. Если бы, конечно, умели говорить сразу же после рождения.

И Палыч, и Земфира смешались, не зная, что сказать. Но врач за свою долгую практику много чего насмотрелся. Потому и ответил спокойно, как будто речь шла о чем-то самом обыденном: ну, ожил человек, бывает.

— Успокойтесь, вы в больнице.

— В больнице?.. Почему?..

Тут уж и Земфира опомнилась (шувани все-таки):

— Потому что ты жива, Рубина!

— Жива?

— Да, Рубинушка, да, милая, — заговорил Палыч, — ну, понимаешь, ты, может быть, просто многого не помнишь. Получилось так, что… что…

Земфира перебила Палыча:

— Не надо, не сейчас… Все другое — потом! Самое главное, что ты с нами, Рубина!

Врач подошел к больной, всмотрелся в ее лицо. Усталое, конечно, но не более того. Проверил пульс. И только тогда на мгновение утратил обычную врачебную самоуверенность. И пробормотал про себя:

— Честно говоря, просто удивительно… До сих пор не верится… Чудеса да и только…

— Доктор, что это со мной?

— Вы… больны, — поставил абсолютно точный диагноз доктор. — Но вы не волнуйтесь. Некоторое время побудете в нашей больнице, и мы поставим вас на ноги.

— Нет, отпустите меня! Сейчас! Мне нельзя… Я не могу находиться здесь! Отпустите, — Рубина попыталась сесть.

Но доктор навис над ней и уложил обратно в постель. Еще не хватало, чтобы пациентка, таким чудесным образом вернувшаяся с того света, ушла обратно.

— Нет уж. Лежите! Постельный режим.

— Отпустите меня, сейчас! Я должна, я не могу находиться в больнице!

Здесь! — по-детски заупрямилась Рубина.

— Даже и не думайте о том, чтобы уйти! Только здесь вам обеспечат нормальный медицинский уход. Да и присмотр, попросту говоря.

— Но поймите! Мне надо, я должна вернуться туда.

— Рубина, Рубина, — попыталась уговорить ее Земфира. — Останься. Тебе здесь очень помогли. А как совсем поправишься, то и уйдешь.

— Вот и хорошо, — сказала Рубина.

Все удовлетворенно переглянулись. А врач победно хмыкнул: мол, и не с такими капризными справлялись.

Но старушка оказалась не так проста:

— Помогли, и спасибо. Бог вас не оставит. А мне надо вернуться… — и снова попыталась встать.

Но и доктор человек опытный — привык со своевольными больными жестко разговаривать.

— Этого… нельзя… категорически! Вы должны окрепнуть! Необходимо провести полное обследование! А уж потом…

И Земфира тоже еще раз попыталась уговорить больную:

— Рубина, милая, останься! Я очень тебя прошу!

— Если ты просишь, я останусь.

Вот теперь уж все вздохнули с облегчением. Но чтоб жизнь медом не казалась, Рубина строго сказала врачу:

— Но учтите! Я не надолго!

— Не беспокойтесь, — заверил врач. — Вы не проведете здесь ни одного лишнего дня.

Рубина успокоилась, перевела взгляд на Палыча, всмотрелась в его лицо.

— Павлик-Павлик… как же ты так постарел!

— Тосковал по тебе очень… — объяснил Палыч, с трудом сдерживая слезы.

— Ну, все равно, нельзя же так стареть! Врач осуждающе посмотрел на Палыча:

— Так, Павлик, срочно объясни бабушке, зачем ты так постарел?!

— Извини, Рубинушка, — улыбнулся старик, — я не хотел.

Врач позвал медсестру, и они вдвоем начали "колдовать" у постели Рубины.

Пользуясь этим, Земфира и Палыч отошли в сторону, начали тихонько переговариваться.

— Кто-нибудь из наших знает, что Рубина жива? — спросила Земфира.

— Нет, из цыган никто не знает. Я когда сам узнал, то только Максиму сказал.

— Ну, скажешь тоже! Если Максим знает, значит, и Кармелита уже знает. А если Кармелита знает, то…

— Это не факт, — перебил ее Палыч, а дальше попытался четко и внятно все пояснить, но вместо этого получилась какая-то невнятица, каша-размазня. — Максим решил подождать удобного случая, он… чтобы не травмировать Кармелиту… Нет,, он хочет ее подготовить, и, нет… едва ли, он, пожалуй, еще не сказал.

Но Земфира, тем не менее, прекрасно все поняла.

— Ну и отлично! Значит, Баро от меня узнает радостную новость!

— Конечно, — опять улыбнулся Палыч. — Жена всегда должна приносить мужу радостные вести.

Рубина, услыхав последние слова Земфиры, решительным жестом отодвинула врача, приподнялась на локтях и строго спросила у Земфиры:

— Что? Кто? Ты… Жена Баро! Интересно, когда это ты успела обскакать мою Раду?

Глава 24

И так все мерзко, на душе кошки скребут с вот такими когтями! Отец (отец ли?) и слышать не захотел о том, чтобы взять его на работу. А тут еще мамочка опять пристала со своими дурацкими разговорами.

— Антон… Антон! — строго вопрошала Тамара.

— Ну что?.. — неохотно отвечал сынуля.

— Я к тебе обращаюсь или к кому? И все-таки, объясни! Я не понимаю, как тебе в голову пришла эта мысль — вот так, с бухты-барахты, просить помощи у Астахова, — как?!

— А что мне делать?! Где я найду нормальную работу, да чтоб еще хорошо платили?!

— Сынок. Говорят, даже если человека съели, у него два выхода.

— Нет, мамочка, не нужно меня обманывать. Мы в школе по биологии проходили. Если тебя съели, есть только один выход. Увы, не самый приятный… Как раз там мы сейчас и находимся!

— Антоша, не нужно совмещать умничанье, остроумничанье и хамство. А если нет…

— А если нет другого выхода, зачем платить больше!

— Хватит! Достаточно с меня твоих дурацких шуточек! Нужно просто найти…

— Вот я и нашел выход… — перебил ее Антон. Тамара поняла, что кнутом обуха не перешибешь.

И попробовала перешибить его пряником, что ей раньше частенько удавалось.

— Я прекрасно тебя понимаю. Сейчас очень трудное время… Ты… подавлен…

И Антон тоже устал воевать с матерью, пусть даже словесно.

— Хорошо, если понимаешь. Только… если ты все понимаешь… тогда зачем постоянно прессуешь?!

— Ну не раскисай, сынок, соберись, потерпи немножко. Не прессую я.

Просто неприятно, что ты берешься за безнадежные дела. А ведь у нас не так все плохо. Сейчас самое главное — выиграть иск у Астахова.

— А если не выиграем, то что тогда?

— Выиграем, обязательно выиграем. Закон на нашей стороне. Мы точно выиграем, — горячо заверила Тамара.

Казалось, таким вот юридическим аутотренингом она заряжает не только себя и сына, но и весь Уп-равск.

— Хорошо, пусть даже выиграем. Но когда это будет? А позволь тебя спросить, родная моя, на какие шиши сейчас-то жить будем?! За гостиницу вот тоже платить нужно.

— Не знаю, пока не знаю… Но я обязательно… обязательно найду выход.

— Ага… Как же! Догадываюсь. Да чего там — догадываюсь, точно знаю.

Знаю, какой ты выход найдешь. Подачки тянуть из Форса, да?

Тамара вспыхнула, вскочила с дивана, потом успокоилась, взяла себя в руки. И опять присела на диван.

— Послушай, откуда эта ирония? Этот праведный гнев? Осуждение? Мы с тобой оказались в сложной ситуации, Форс помогает нам. Вот и все. Он же практически родственник. Ничего не вижу в этом дурного.

Антон встал. И навис над матерью:

— А я вижу! Наверно, потому что зрение у меня, по молодости, намного лучше. Я прекрасно вижу, как за каждую копейку, которую мы возьмем у Форса, он потребует отработать на рубль. А то и на десять! Неужели ты этого не понимаешь?!

— Нет. Не понимаю. Во-первых, потребовать он не может, может только попросить. А во-вторых, он сам оказался в сложной ситуации…

— Не, мать, я в восторге от твоей куртуазности. Да, тюрьма — это действительно сложная ситуация! Хорошего же ты себе нашла покровителя, мамочка!

— А другого нет. И это нормально, что мы помогаем ему!

— Что нормально?! Выполнять его грязные поручения, лебезить перед ним, только для того, чтобы не сдохнуть с голоду?! Я ведь не хотел в это все ввязываться. А кто мне сказал: "Сынок, а вдруг у него получится? Он такой человек — у него всегда получается!"

Тамара поняла, что ей нечем крыть, и даже немного растерялась. Антон же вместо того, чтобы продолжить наступление, схватился рукой за голову. И повалился на кровать.

— Надоело, надоела, надоели… Я так больше не хочу жить…

— Раньше надо было думать. А теперь мы у Форса в долгу, и деваться нам некуда…

— Мама, ну ты сама слышишь, что говоришь? Что значит, "деваться некуда"?! Форс в тюрьме!!! Нам что, к нему туда залезть, что ли?!

— Он и в тюрьме сильнее всех, кто тут на свободе ходит. Ты должен быть счастлив, что он — дед твоего будущего ребенка.

— Потрясающе. Замечательная фраза! Я должен быть счастлив, что он — дед моего будущего ребенка. А я, получается, всего лишь отец будущего внука этого замечательного деда. Так, что ли?

Тамара вслушивалась в путаные Антоновы слова и понимала, что это не обычная самоуничижительная истерика, которая с ним и раньше часто случалась.

Что-то новое звучало в словах сына. Надо только понять, что именно.

И вдруг она почти физически почувствовала, что нет у нее больше сил тянуть на себе всех мужиков, которые оказались с ней рядом по жизни. Раньше были силы, а теперь — нет. И это даже хорошо, что Игорь сам сбежал (не дай бог, вернется). Куда бы еще и Антона деть?..

Как же она с ним намучалась за все эти годы!

Антон же с мазохистским удовольствием продолжал самобичевание:

— Да, правильно Астахов не дал мне работу! Правильно! Я ведь любое дело испорчу! А нет работы — нет денег! И что же мне делать?! Мне нужны деньги!

Но как, что? Я ведь ничего не умею! Какое же я ничтожество! Без маменьки, наверное, с голоду бы помер, да?..

— Что с тобой, Антон?! Что? Я тебя не узнаю!

— Так узнай. Вот, мать не узнает, отец не верит! А без них я ноль! И с ними — ноль. Вот два ноля в итоге. Многого добился в жизни, да?!

* * *

Света сидела в милицейской приемной и ждала, сама не зная чего. Мимо проходила нехитрая криминальная жизнь маленького городка. Мелкие воришки, мелкие хулиганы, шпана всякая. Ребеночек забунтовал в животе, подсказывая матери, что компания ему не очень-то нравится. "Ничего, ничего, успокойся, — утешала его мать. — Потерпи немного. Я же вот терплю".

И в этот момент кто-то сзади положил руку ей на плечо. Девушка вздрогнула от неожиданности.

— Привет… Светка, хорошо, что ты здесь! — это была Кармелита.

Подружки обнялись, расцеловались. Сели рядышком. И лишь после этого Света нахмурилась:

— Кармелитка, а ты почему здесь?

Цыганка замялась. Она так долго решалась, чтобы сделать то, что должна сделать…

— Света, Светочка, даже не знаю, как тебе сказать об этом… Ты пойми меня, я просто все… Ну, совсем все! Не могу больше молчать, я все расскажу…

— Об отце?!

— Да… Сейчас пойду и дам против него показания… — Кармелита перешла на сухой милицейский язык.

— Ой, Кармелита — Кармелиточка, что я тебе могу сказать. Я сама боюсь своего отца. И ты… ты ведь как-то говорила, что боишься. Он тебе угрожал…

— Да, угрожал. Да, боюсь. Но знаешь, когда дело касалось только меня и Максима, я терпела, молчала, дрожала в уголочке. Но сейчас — все! Не могу больше! Не мо-гу!

— А что? Он… он кому-то еще угрожать начал?

— Да… Да. Хотя… не в этом дело. Я просто не в силах следить за всеми, кому угрожает твой отец. Но теперь… Теперь… Просто вместо него может пострадать невиновный.

— Господи, — всплеснула руками Света. — Кто?

— Не важно, кто. Главное, что я приняла решение, понимаешь? И все, мне никто не сможет помешать.

— Да, понимаю… — Света опустила взгляд, посмотрела в пол.

— А ты? Что ты здесь делаешь, папу пришла навестить?

Подруга промолчала, обеим стало как-то неловко.

— Тоже не знаю, как сказать. И что вообще говорить. Пойми меня…

Знаешь, как трудно. Все же, как ни крути, он мой отец… Он…

— И что? Что "он"?

— Он сейчас у следователя. И, кажется, его отпустят.

— Отпустят?!

— Ну… ну… Я не знаю, он просто попросил не уезжать, подождать его в машине. Хочет, чтобы я отвезла его домой.

— Ну нет, Света. Нет! Ты извини, но я этого никак не могу допустить, я пойду и все сейчас расскажу.

Кармелита решительно встала и пошла к кабинету следователя. Света осталась сидеть. Кармелита, собравшись с силами, бросила на подругу последний взгляд. Та улыбнулась ей, ободряюще кивнула головой. Цыганка набрала воздуха в грудь, как перед прыжком в холодную воду, занесла руку, чтобы постучать в дверь. Но неожиданно дверь сама распахнулась.

В коридор вышел Форс. Забавно — он на ходу пытался завязать галстук!

— Вы?!. - от ужаса у Кармелиты перехватило дыхание. — Вас что, отпустили?!

— Да, — спокойно ответил он. — А галстук у меня правильно повязан?

Дочка, галстук правильно повязан? — повернулся он к Свете.

Девчонки молчали. Тогда Леонид Вячеславович вновь обратился к цыганке:

— Кармелита, я вижу, я знаю, что ты собиралась сделать. Так вот, прежде чем ты это сделаешь, позволь мне тебе кое-что объяснить. Поверь мне, это очень важно…

Форс взял под руки Кармелиту и Свету, вместе с ними молча вышел на улицу, жестом потребовал у дочери ключи от машины и без особых церемоний забрал их. Он втолкнул Кармелиту в автомобиль. Света тоже хотела сесть в машину, но Форс ее не пустил.

Дочка растерялась — стояла совсем жалкая, испуганная. Отец быстро поцеловал ее в щечку и сел за руль. Машина сорвалась с места. Света, оторопев, смотрела вслед удаляющейся машине.

* * *

Алла-то и ехала в Управск с плохими ожиданиями. Но действительность превзошла все ее самые худшие опасения. Да, с Максимом, конечно, всегда было непросто. Но раньше он, по крайней мере, был здравомыслящим человеком. А здесь превратился в какую-то глупую марионетку в цыганских руках. Или до него еще можно достучаться?

— Сынок, я ничего не поняла. В твоей жизни сейчас все так происходит?

— Мама, ты прости, что "все так"?

— Ну, быстро и… Я вообще правильно расслышала? Ты что, связался с бандитами…

— Мама, давай сейчас не будем об этом разговаривать.

— Тебе не кажется, что надо бы поменять компанию, сынок? Тебе что, уютно в этом доме?

— Мама, мы сейчас об этом говорить не будем, все! — и Максим отошел в сторону.

Алла обратилась к дочке:

— Да, Сонечка, да… Ну и попал наш Максим! Это надо же так вляпаться.

Целый табор неприятностей…

— А мне понравилось. Весело было. Они такие живые, мама. Я с удовольствием поживу в этом доме. Нас ведь приглашали.

— Весело, конечно, не спорю, очень весело… Вот так всю жизнь Максим и протанцует с этой цыганочкой. А что тут еще делать?

— Тише ты! Мам, а ты слышала, у нее отец бизнесмен. Мне показалось, его все уважают.

— Нуда, бизнесмен цыганский. Конокрад!

— Мама, ну перестань. Ты все-таки в его доме находишься. И приняла приглашение пожить здесь. Как-то невежливо, мамуль…

— Мы сюда не напрашивались. Он сам предложил.

— Мам, а может, не стоит мешать Максиму? Или ты хочешь, чтобы он и из этого города уехал? А? Ну пусть сам разберется со своей личной жизнью.

— Соня! Если бы только с личной жизнью! Ты что, не чувствуешь, чем тут пахнет?! В этой семье или в таборе, даже не знаю, как правильно называть…

В общем, тут, куда ни ткни, — всюду сплошной криминал.

— С чего ты взяла-то?

— Ты что, не слышала все эти вопли? Этой, как ее, Люциты? Как будто бы тебя рядом не было.

— Мам, они просто очень темпераментные люди, а вовсе не криминальные.

— Соня, не надо быть такой наивной. А еще юрист! Не-е-ет, я криминал за версту чую. И здесь тоже столько всего наверчено! Боже мой, и мой Максим во все это вляпался. Я все равно все узнаю. Все!

— Как? Максим, по-моему, не собирается разговаривать с тобой об этом.

— Да уж, его не перешибешь… И не надо. Я пойду к ее отцу. Я подойду ко всякому человеку, кто хоть что-то знает о местных грязных делишках. Я все узнаю. И вытащу Максима из всего этого… Не зря же мы здесь поселились!

* * *

Люцита пришла в сознание. Возле нее хлопотал Степан, протянул ей стакан с водой.

— Люцита, попей.

— Простите меня… Мне что-то нехорошо…

— Не бери в голову, не надо. Мы все тебя понимаем.

— Интересно, где теперь искать Кармелиту? — сказал вдруг Миро.

И Люцита при всей своей любви к Богдану опять почувствовала, как старой болью заболело сердце.

— Тебя только это волнует? Только это! Почему ты всегда ее защищаешь, чтобы она ни сделала?

— Сначала, Люцита, надо разобраться, что к чему, а только потом кого-то защищать, кого-то обвинять, — ответил Миро.

От возмущения цыганка даже привстала с постели.

— Объясни мне, в чем тут разбираться? В чем тут разбираться, спрашиваю?

Она же… Она даже не скрывает того, что врет.

Максим, стоящий рядом, тоже начал защищать невесту.

— Люцита, если Кармелита не сказала всю правду, значит, у нее есть на то веские причины.

— Какие причины?

— Найди и спроси.

— Мудро сказано! — сверкнула глазами Люцита. Максим смутился. Тогда уж Миро пришел ему на помощь:

— Во всяком случае, я уверен, если Кармелита и скрывает правду, то это не со зла.

— Конечно, понимаю. Все, что делает Кармелита, она делает по-доброму.

Она же — ангел… Все! До свидания! Максим, надеюсь, ты понимаешь, что я больше не могу оставаться в вашем доме?

— Нет, ну подожди. Постой, ну куда же ты сейчас пойдешь?

— Я не знаю…

— Если хочешь, можешь вернуться в табор, — сказал Миро на правах вожака.

— Но я не знаю, где вы остановились…

— Где-где… На прежнем месте. Мне иногда кажется, что нам теперь уж никогда от него не оторваться…

Пустые, ненужные слова. Степан с грустью смотрел на Максима и Миро. Как смешно они выглядят в своих попытках защитить и оправдать Кармелиту. И как жалко Люциту.

— Я провожу тебя, — сказал наконец Степан. Он совсем не чувствовал, что в своих попытках всегда и везде защитить Люциту тоже, наверно, выглядит немного смешно.

Глава 25

Новый следователь Ефрем Сергеевич Солодовников читал какое-то дело. А Форс все не шел из головы.

Когда Солодовникова переводили в Управск, он и подумать не мог, что здесь все так сложно и запутанно. С виду тихий мирный городишко. А оно вот как оказывается… Похищения, мафия настоящая. У Форса — какие-то загадочные высокие покровители. Поговаривают, что тут планируется строить что-то большое, с серьезными инвестициями из Центра. А значит, есть выходы прямо на Москву.

Черт возьми! Страшновато. Как бы не угодить в эту мясорубку. Очень осмотрительным нужно быть, очень! Нельзя переть на рожон. Лавировать надо, аккуратно, между всеми. Чтобы потом оказаться со всех сторон чистеньким. И, если получится, с наваром. Хоть в виде новых звездочек на погоны. Хоть в любом другом виде… Деньги, процент в бизнесе…

В кабинет вошла дочка этого самого, недавно отпущенного, Форса.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, Светлана… Леонидовна!

— Извините. Напомните, пожалуйста, как вас зовут.

— Ефрем Сергеевич.

— Ефрем Сергеевич, я могу задать вам один вопрос?

— Да, присаживайтесь. Знаете, вообще-то в милиции существует классическая фраза "вопросы здесь задаю я"…

— Ну, может быть, один раз можно… Тем более, когда такой вопрос. В общем, скажите мне: вы считаете моего отца преступником?

Забавная девочка. Неужели она и впрямь считает, что сейчас следователь, да еще и новенький, начнет ей чистосердечно рассказывать, что он думает.

— Светлана, это не такой простой вопрос, как вам кажется. Есть такое понятие — "презумпция невиновности".

— Да, да, спасибо, я знаю. И все же…

— Мы только что отпустили вашего отца. Отпустили потому, что у нас нет улик, подтверждающих его преступления. Так что по закону ваш отец не виновен.

— По закону? Вы говорите — "по закону". Ну а вы-то сами как думаете.

Ваше мнение?

Вот же надоедливая какая!

— Извините, но почему вас так интересует мое личное мнение?

— Понимаете, вы профессионал. Вы знаете обо всех фактах. Вы говорили, ну, то есть опрашивали множество людей. Поэтому мне очень важно знать ваше мнение. Мой отец преступник?

Какая наивность. Что же ей сказать? Сказать можно что угодно… Пожалуй, лучше всего оставить в напряжении — "да, отец ваш — преступник, но доказать это я никак не могу". А если эта девочка, эта беременная пионерка, этот честный птенчик что-нибудь принесет в клювике против собственного папашки — тем лучше. Лишний компромат в сложном деле никогда не помешает.

— Да, ваш отец — преступник. Я так считаю… — следователь самыми честными в мире глазами посмотрел в глаза Свете.

Она погрустнела.

— Значит, все-таки это правда, мой отец преступник, бандит. Господи, ну зачем же ему это нужно! Он же прекрасный адвокат.

— Да. Ваш отец действительно очень талантливый адвокат. Именно поэтому он и смог опровергнуть все наши обвинения. А зачем ему это нужно?

Ефрем Сергеевич неторопливо закурил сигарету, красиво выдохнул дым и даже пустил пару идеальных по форме колец.

— Это как раз очень просто. Когда соприкасаешься с криминальным миром, сам невольно становишься его частью, перенимаешь его психологию. Да если еще ты человек талантливый — а ваш отец очень талантлив, — появляется желание… как бы это сказать… Знаете, у нас в университете, на юрфаке, так говорили: "Если пьянку нельзя предотвратить, ее нужно возглавить!" Понимаете, о чем я?

Света кивнула головой.

— Ваш отец хотел зарабатывать больше, чем зарабатывает адвокат, а потом еще больше. И еще, и еще… И теперь, чтобы достичь своих целей, он не остановится ни перед чем. Так что ваш отец действительно очень опасный преступник. И рано или поздно я обязан это доказать. Потому что это моя работа, — патетически закончил Солодовников.

— А если будет слишком поздно? — грустно спросила Света. — Если он успеет еще натворить бог знает что.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы не допустить этого…

Хотелось плакать, но Света не заплакала, а просто вышла из кабинета и тихонько притворила дверь.

Ребеночек вел себя тихо. Наверное, грустил вместе с мамой по деду.

* * *

Люцита вошла в Земфирину палатку, в которой давно уже не была. Вслед за ней вошел Степан. Цыганка все никак не могла выговориться.

— Но почему? Почему все защищают Кармелиту? Если бы она рассказала правду, Богдана могли бы уже отпустить.

Степан смущенно молчал. Он готов был защищать Люциту, как угодно и от кого угодно. Но когда речь заходила о Рыче, сердце возмущенно взбрыкивало.

— Твой Богдан — преступник. И то, что его посадили, — это справедливо, — чуть не выкрикнул молодой цыган.

Люцита гневно посмотрела на Степана, но потом устало, упавшим голосом сказала:

— И ты против меня. Не только они. Но и ты… Даже ты…

— Нет, нет, — Степан говорил горячо, как никогда. — Я не против тебя.

Просто хочу, чтобы ты была честна сама с собой. И не пыталась обвинять Кармелиту. Кармелита больше всех пострадала. Ее похитили и чуть было не убили. И твой Богдан принимал в этом участие.

— Неправда! Сотый раз говорю всем вам — неправда! Он хотел помешать похищению…

— Почему же не помешал?

Люцита промолчала. Не потому что ей нечего было сказать. А просто оттого, что иногда наступает такая усталость… И нет уже сил спорить, снова доказывая вещи, для тебя очевидные, но для других — непонятные.

Степан же пенял ее молчание совсем иначе.

— Вот. Нечего тебе сказать. Потому, что он и тебе всей правды не говорит. Не верю я ему. И ты не верь. Ты не должна ему верить, этому бандиту.

— А кому же я должна верить?

— Мне, — величественно ответил Степан.

— Какой же ты… Как ребенок. Знаешь, Степка, в тебе сейчас говорит ревность. Ты никак не можешь простить Богдану, что я выбрала его. Разве не так?

— Да, может, ты и права. Но ведь и вправду… Я просто не понимаю, не могу понять, почему ты, честная, красивая, молодая цыганка, выбрала такого бандита, как Рыч.

— Я далеко не такая хорошая, как ты обо мне думаешь. И если бы ты знал обо мне все, возможно, и говорить со мной бы не стал.

— Что ты, что ты? Нет, — заговорил Степан с прежней горячностью. — Нет.

Не наговаривай на себя, Люцита. Да что бы ты ни сделала, я никогда не отвернулся бы от тебя.

— Вот видишь, как все получается. Ты от меня не отказался бы?

— Нет!

— Вот и я никогда не откажусь от Богдана. Для меня он мой единственный.

И поверь, он очень раскаивается в том, что успел наделать плохого.

Степан отвернулся от Люциты. Она подошла к нему поближе.

— Поэтому, Степочка, если ты хочешь быть мне другом, то должен смириться с тем, что я выбрала не тебя. Обещаешь?

— Обещаю! — сказал он с тяжелым вздохом.

* * *

С ужасом следила Кармелита за тем, куда везет ее Форс. А добрый "дядя Леня" направился прямиком ко входу в катакомбы, тому самому, из которого она убегала.

Господи! Неужели сейчас все повторится?

Машина остановилась. Форс вышел, открыл Дверь, галантно протянул Кармелите руку. Что же делать? Может, забиться в истерике, оттолкнуть его, попробовать убежать? Но Леонид Вячеславович посмотрел на нее своим знаменитым удавьим взглядом.

И Кармелита вышла из машины, опершись на его руку. И пошла вместе с ним в катакомбы. В темноте Форс достал из тайника фонарь, зажег его.

— Зачем вы привели меня сюда? — спросила Кармелита.

— Чтоб спокойно поговорить.

— А других мест, значит, нету?

— Нету. Здесь же нам точно никто не помешает.

— А я не хочу с вами…

— А я хочу. Хочу с тобой поговорить. И потом, это место должно оживить твою память.

— И я понимаю, зачем вам это нужно. Только, может быть, хватит уже меня мучить? Я, кажется, все сделала, как вы хотели, сказала про вас и про Рыча… так как вы хотели. И вы оставьте меня в покое…

— Оставить в покое? Да? А зачем ты приходила в милицию? Зачем?

— Чтобы правду сказать.

— Правду… И это ты называешь "все сделала, как вы хотели". Ты считаешь, это мудро?

— Нет, наверно. Но я не могу больше врать.

— Придется. Или хочешь, чтобы все повторилось? — прошипел Форс ей в лицо. — Учти, мне терять нечего! Я готов пойти до конца! Можешь представить, каким будет этот конец? К тому же ты, наверное, уже поняла, что мне удается выйти сухим из любой ситуации?

Кармелита испуганно посмотрела на Удава. Да, все возвращается.

— Но зачем? Почему, почему именно я? Бедная девушка, она сказала фразу, которую так любят все шантажисты, — "почему именно я?". Эти слова означают, что собеседник сломлен.

Но Кармелита еще пыталась сопротивляться:

— Хотите опять приняться за старое? Вас же посадят… Лучше бы внуком будущим занялись.

— Не морочь мне голову. Лучше рассказывай, что ты там собиралась поведать милиции.

— Я всего лишь хотела сказать, что Рыч — никакой не Удав…

— То есть все поперек тому, что тебе наказывали! И тем самым подписать смертный приговор себе и Максиму? Умно!

— Может быть, и глупо. Но… Вы не понимаете… Пока дело касалось меня и Максима, я молчала… но теперь… Теперь…

— Что же изменилось? Что "теперь"?

— То, что страдает невиновный.

Форс патетически воздел руки к небесам, потом приложил правую руку к сердцу.

— Это кто же тут "невиновный"? Кто, интересно мне узнать. Невиновных людей, девочка моя, не бывает. Это я тебе как юрист говорю. А уж Рыч-то невиновный? Смешно слышать. Ему надо было поменьше ножами тыкать в разные стороны…

— Рыч искупил свою вину, — возразила Кармелита.

Странное дело, еще минуту назад она как будто была совсем раздавлена. И вот воспрянула духом. И глаза загорелись упрямым огоньком, который не потушишь. Вот что значит баронское воспитание!

Форс с уважением посмотрел на девушку. Он всегда презирал трусливую мразь и уважал сильных противников.

— Ну-ну, не упрямься. Это по вашим, по цыганским, законам Рыч, может быть, что-то и искупил. Не знаю, я незнаком с цыганским кодексом. А вот по уголовному кодексу он будет искупать свою вину еще лет пятнадцать. — Форс нагло улыбнулся, глядя в глаза Кармелите. — Пойми, я хочу тебе добра.

Наслаждайся жизнью вместе со своим женихом. Выходи замуж, рожай детей… И забудь ты про этого Рыча, что он тебе дался. В конце концов, рядом с тобой одним дураком меньше станет. По-моему, он честно заслужил свой урок, свой срок.

— Возможно, что и заслужил. Вот только он не Удав.

— Ну дался тебе этот Удав! Подходи к жизни метафизически, если ты знаешь, что это такое… Удав — это так, некий символ, функция, интеллектуальная монада. Понимаешь?

— Нет.

— Ладно. Объясняю по-простому. Рыч украл золото цыган, покушался на жизнь Максима, тебе этого мало?

Кармелита сорвалась на крик:

— Вас это не касается!

Уважение уважением, но Форс начал терять терпение:

— Ты меня уже раздражаешь. Твоя задача сейчас — сохранить жизнь себе и твоему будущему мужу. Все! Других задач в твоей жизни ч не вижу!

Кармелита отвернулась и зло дернула плечиком.

— Ну понимаю, ну понимаю, — смягчился Леонид Вячеславович. — Ух, какая же ты настырная. Хорошо, я готов пойти тебе навстречу. В конце концов ты все же помогла мне, а я помогу Рычу.

Девушка посмотрела на него с недоверием:

— Что вы от меня потребуете на этот раз?

— Молодец. Мне нравится твоя смекалка, ты уже поняла, что просто так я ничего не делаю.

— Да. Это я хорошо усвоила.

— Отлично. Прежде всего, ты должна забыть о том, что здесь произошло.

Происходило. И в прошлый раз. И сейчас. И, естественно, напрочь забыть о том, что я — Удав.

— Конечно, — Кармелита сказала это двусмысленно, с интонацией анекдотической — толи цыганской, то ли еврейской.

Но Форс сделал вид, что принял это "конечно" абсолютно серьезно.

— Кармелита, у тебя небольшой выбор. Так что ответ твой правильный.

Итак… Ты забываешь о том, что я — Удав, а Рыч выходит из тюрьмы. Что скажешь?

— Как вы это сделаете?

— Итс май праблем! Это мои трудности. Так ты согласна?

— Да, согласна.

— Замечательно. В знак согласия я сейчас же отвезу тебя домой. Но там ты и виду не показываешь, что между нами произошло это маленькое недоразумение. Поняла?

— Поняла. Почти все… Вот только не понимаю, зачем вам это нужно?

— Ну как же. А справедливость?

— Угу… — недоверчиво промычала Кармелита.

— Ладно. Скажу тебе как союзнику. Видишь ли, в доме Зарецкого меня считают большим преступником. А я хочу, чтоб там увидели, что я, в принципе, честный человек. Просто, как все юристы, немного…

— И вы сдержите слово насчет Рыча… Честный человек?!

— Более того! К тебе и Максиму больше не будет никаких претензий.

Глава 26

С огромным трудом Алла затушила настоящий пожар ненависти, бушевавший у нее в душе. И попробовала рассуждать хладнокровно. Максим полностью под влиянием этой цыганской шайки. Никаких разумных доводов он слушать не будет.

Более того, как только начинаешь разговаривать с ним по делу, всплывают какие-то давние сомнительные истории, какие-то невероятные подробности, в которых она, Алла, совершенно не разбирается.

Вывод один — Алла, как мать, действительно должна… Нет, просто обязана надолго задержаться в этом вшивом городишке. Должна все здесь разузнать.

Распутать все узелки. И уж тогда, вооруженная этим всезнанием, серьезно поговорить с Максимом. Раскрыть ему глаза на все, что тут происходит.

И первый, с кем нужно поговорить, — Баро, хозяин дома. Благо, идти к нему далеко не нужно.

Алла решительно постучала в дверь кабинета Зарецкого. И, не дожидаясь ответа, вошла.

— Извините за вторжение! Но я человек новый и ничего у вас здесь не понимаю…

Баро встал, прошел ей навстречу:

— Да-да, конечно. Проходите, Алла, присаживайтесь.

— Спасибо. Поймите меня, я человек новый, — повторила она. — А Максим мой сын.

— Да, спасибо вам за него. Он непростой, но очень хороший.

— Да уж, непростой… Ушел от нас, в другой город переехал. Даже не знаю, что он тут вам рассказывал про родителей. Не удивлюсь, если вообще говорил, что сирота. Он всегда был очень самостоятельный.

— Да… — протянул Баро.

— Так вот. Согласитесь, как мать Максима, я вправе знать, что здесь происходит. Вот влетела эта девушка… в чем-то начала обвинять вашу дочь… говорить о каких-то преступлениях, змеях, про питонов каких-то…

— Она говорила про Удава…

— Да хоть про анаконду в томатном соусе. Это не важно. Я ничего не понимаю и очень беспокоюсь за своего сына. Скажите, он тоже в чем-то замешан?

— Вы знаете, на объяснения уйдет много времени. Но могу вас успокоить, ваш сын ни в чем плохом не замешан.

— Вы думаете, такой ответ меня успокоит? Наоборот, теперь я волнуюсь еще больше. Знаете, мне, как матери, очень хотелось бы знать подробности…

— Вы вырастили замечательного сына.

— Спасибо! Мне очень приятно это слышать. Но это я уже слышала. А хотелось бы узнать что-то новое.

— Я рад, что у Кармелиты будет такой муж…

Женщина почувствовала, что вновь готова вскипеть: долго еще они будут обсуждать все блестящие ипостаси Максима? Или, может, Баро скажет хоть что-то по делу?

Алла решила подхватить тему, которую подсказал ей хозяин дома, и подойти к вопросу с другой стороны, — Ваша дочь очень красива. Скажите, она похожа на вашу жену?

Баро промолчал, не зная, что сказать. И Алла поняла, что попала в самую точку!

— Кстати, а где Кармелита? Почему я ее тут не вижу? Она куда-то убежала? Где она сейчас?

Зарецкий не привык долго разговаривать с такими надоедливыми и въедливыми людьми, но тут приходилось терпеть — все же мать Максима.

— Она решила, что ей нужно побыть одной. Я уверен, Кармелита скоро придет.

— О! Я понимаю, у меня у самой дочь… девочки в этом возрасте очень впечатлительны…

Баро привстал. Разговор нравился ему все меньше.

— Простите! Я должен сам разобраться в том, что происходило в моем доме, пока меня не было.

— Это касается Кармелиты?

— Да. Я должен поговорить с ее отцом.

Алла открыла рот от удивления. Что он имеет в виду? Может, это какие-то цыганские заморочки?

— А вы, господин Зарецкий, простите, кто? Баро пожалел, что так бездарно проговорился в присутствии этой невозможной женщины.

— Я понимаю, что удивил вас. Но ладно… Все равно, вам лучше узнать это от меня.

— Я вас внимательно слушаю.

— До недавнего времени я думал, что Кармелита моя родная дочь. Растил ее, воспитывал, как мог…

Баро замолчал. Трудно ему было говорить обо всем, что произошло.

— Пожалуйста, продолжайте, я вас внимательно слушаю.

— Когда Кармелиту похитили, я узнал, что моя настоящая дочь умерла при родах. "И жена тоже. Я же воспитывал чужого ребенка. Но, как бы там ни было, я все равно ее люблю…

— Кто же настоящий отец моей будущей невестки?

— Местный бизнесмен. Его фамилия Астахов. Алла присвистнула не по-женски:

— Астахов… Надо же, мы с ним знакомы. Очень милый человек! Мы встретились случайно в ресторане. Его столик очень удачно оказался свободным… Но странно, почему же он мне ничего не сказал, хотя знал, что я мать Максима?

— Вы знаете, Астахов очень благородный человек. И к тому же… Это такой непростой разговор.

— Да? Объясните мне, пожалуйста, я никак не могу сообразить, в чем же его благородство?

— У нас была договоренность, что только я могу говорить о том, кто ее отец.

— Странно, а сама девочка в курсе?

— Конечно.

— Понятно, — проговорила Алла вполголоса. — Ласковый теленок две матки сосет…

Нет, это уже слишком, будь ты даже хоть сто раз мать Максима.

— А теперь, Алла, простите, но я вынужден вас оставить. Мне как раз необходимо встретиться с Астаховым…

Поняв, что Аллу никак не вытуришь, Баро сам направился к двери.

Алла осталась сидеть на прежнем месте.

— Хорошо, идите, идите. А я, пожалуй, дождусь Кармелиту.

Зарецкий скрипнул зубами. Ей что же, очевидные вещи нужно объяснять, что неприлично оставаться в кабинете, если его хозяин уходит?!

— Да, конечно, Алла, но только вам лучше подождать там, в гостиной, в кабинет Кармелита все равно не придет.

Алла поспешно встала. С улыбкой вышла из кабинета.

* * *

После ухода Люциты и Степана Миро с Максимом вышли во двор, присели на скамеечку. Долго сидели молча. Все ждали, что вернется Кармелита. Однако время шло, а ее все не было.

Максим не выдержал, заговорил первым:

— Слушай, Миро, ну что сидеть просто так? Надо что-то делать, нужно искать Кармелиту!

— Не спеши… — спокойно сказал Миро. Недолгое пребывание в роли вожака табора сделало его более спокойным, выдержанным.

— Как это "не спеши"?! Ты не понимаешь, что происходит?!

— Нет. А что происходит?! Ты знаешь?! Я — нет! Ты предлагал во всем разобраться?! Вот давай разберемся…

— Давай разберемся. Какие есть предложения?

— Поразмышляем вслух. Кармелита при всех отказывается подтвердить очевидное, что Удав — это Форс. Из-за этого рее подозревают Рыча…

Получается, кроме слов Кармелиты, у следствия нет улик против Форса?!

Максим не сразу переварил все сказанное.

— Да, похоже на правду. Ну, если так… Значит, надо идти к следователю. Точно! Я иду к следователю. А ты идешь к следователю?

— Да, пожалуй… Да… Идем к следователю!

— Пойдем!..

"К следователю!" — хотел тонко сыронизировать Миро, но понял, что это будет слишком уж несерьезно для нынешней серьезной ситуации.

В милицейском отделении Миро задержался возле стенда с фотографиями преступников в розыске. Лучше бы он этого не делал! Потому что со снимков, ухмыляясь, на него смотрели наглые рожи Руки и Лехи, Миро разом утратил всю свою выдержку.

— Макс! Макс! Иди, посмотри!

Максим подошел поближе к стенду. Миро указал ему на фотографии. Орлов остолбенел:

— Ничего себе! Вот елки-палки! Они что, на свободе?!

— Да. Тут написано: "Сбежали".

— Отлично! Вот наша доблестная милиция! Здрасьте вам, пожалуйста! Как они будут ловить бандитов, если за решеткой просто удержать не могут!

— Значит, убийцы моего отца снова на свободе?! — мрачно сказал Миро. — Правду в старину говорили: "Месть чужих рук не терпит". Ладно. Но я этого так не оставлю! Пойдем-ка!

В кабинет Солодовникова Миро вошел без стука. Максиму ничего не оставалось, как пройти вслед за ним.

Солодовников внимательно посмотрел на вошедших. Хорошо знакомые персонажи. Он внимательно прочитал все, что было написано о них в предыдущих делах. Горячие ребята. Честные. Предсказуемые. Такие могут быть полезными в любом деле. Ими легко играть, передвигая, как фигурки на шахматной доске.

— Господин Милехин. Господин Орлов. Проходите. Чувствую, вы хотите помочь народной милиции в ее нелегкой работе…

— Да мы вам уже помогли. Мы этих подонков принесли на блюдечке с голубой каемочкой! Почему же они сейчас висят на стенде "Их разыскивает милиция"? — Максим постарался опередить Миро, потому что боялся, что тот в гневе может погорячиться. Но и эти слова прозвучали слишком резко. Поэтому Ефрем Сергеевич сразу осадил зарвавшегося юнца.

— Не паясничайте, Орлов… Я понимаю, о ком вы говорите. Им удалось бежать.

— И вы вот так спокойно об этом говорите?! — Миро старался держать себя в руках.

— Но ведь это же… Это не какие то карманники автобусные! На них убийство! — подхватил Максим.

— Так. Молодые люди, давайте без лишнего пафоса, — устало сказал Солодовников. — Я возмущен не меньше вашего. Но ошибки случаются у каждого.

Так уж получилось. А беглецов мы найдем, только подождите немного.

— Подождите!.. — фыркнул Максим. — Подождите ребята, пока Форс сбежит…

— Форс?! — переспросил следователь и очень спокойно продолжил: — Форс никак не сбежит. Потому что Форса мы отпустили…

— Это как, елки-палки, так?!. Вопрос повис в воздухе.

— Подождите, — поспешил уточнить Миро. — То есть вы хотите сказать, что сами, лично, отпустили Удава?!

— Отпустил. Другого выхода не было. Продержал его здесь сколько мог, а дальше… Вы-то сами можете доказать, что Форс — это Удав?! Я, например, нет.

Парни растерянно переглянулись. Максим первым опомнился:

— Простите, а вы сегодня не беседовали с Кармелитой Зарецкой? Она не приходила к вам?

— Нет, не беседовал. Даже не знаю, к счастью или к сожалению… Но нет, не беседовал.

Миро встал и увлек за собой Максима.

— Ладно, пойдем.

— Подожди.

— Пойдем, пустой разговор. Парни ушли.

Следователь задумчиво посмотрел им вслед. Просто удивительно, насколько предсказуемые люди встречаются в этом Управске.

* * *

Чем больше отцов — тем лучше. В древности это хорошо понимали. Оттого и придумали крестить детей с чужими, казалось бы, людьми, становящимися после этого крестными родителями. Да еще и не с одной парой, а несколькими, да побольше. Про запас, ибо кто знает, а вдруг орда, мор или глад сведут со свету и тебя, и большую часть соседей…

Вот и у Кармелиты сразу два отца в итоге оказалось. И оба — родные, хорошие и близкие. Зарецкий и Астахов, относившиеся сначала друг к друг с легкой ревностью, быстро успокоились и сблизились. Незаметно, но окончательно перешли на родственное "ты", на простые имена: Коля, Рамир.

Астахова после этого даже как-то неудобно было называть гаджо — чужим, если уж он самого Баро по-свойски Рамиром кличет.

На этот раз к Астахову Баро убежал, прежде всего, чтобы вырваться из крепких лап Максимовой мамы, а во-вторых, чтобы поговорить. О ком? Ну конечно же, о доченьке — о Кармелите, Зарецкому казалось, что с ней что-то неладно, и вся история с Рычем-Удавом неслучайна. Да только разобраться в этом он все равно никак не мог. Оттого и пришел за помощью к Астахову.

Николай Андреевич принял его по высшему разряду. На столе — коньяк, фрукты (киви, например, лично, своими руками и ножами, чистил). С нежной аккуратностью разлив золотистый напиток, Астахов поднял рюмку.

— Я рад, что ты пришел ко мне в дом, Рамир. И очень рад, что вернулся в город. За твое возвращение!

— Спасибо. Я тоже рад, Коля.

Чокнулись, выпили. Баро успел подумать, что хорошее вино, пожалуй, все же лучше хорошего коньяка. И тут же Астахов направил его мысли в другую сторону.

— Знаешь, пока тебя не было, я смотрел за Кармелитой. И видел, что ей очень плохо без тебя.

Зарецкий погрустнел:

— И мне тоже без нее плохо. Спасибо тебе, спасибо, что ничего не сказал матери Максима. Хотя, как я понял, это было нелегко.

— Не благодари, Рамир. Я же дал слово, я его держу.

— В этом мы с тобой похожи.

— Ты знаешь, я очень рад, что рядом с Кармелитой все эти годы был такой человек, как ты.

— Я тоже этому рад, — улыбнулся Баро и спросил уже совсем серьезно: — Скажи, Коля, ты не знаешь, что произошло с Кармелитой за эти дни? Я не узнаю ее.

Зарецкий внимательно посмотрел на Астахова. Тот удивился:

— Я даже не знаю… а что могло случиться? Правда, они с Максимом собирались пойти в загс, но так и не пошли…

— Почему? Может быть, Максим передумал?

— Да нет. Что ты! Он любит Кармелиту. Это на редкость порядочный человек.

— Тогда я совершенно не понимаю, чего они тянут?

— Рамир, я хоть и начальник Максима, но не могу знать все о нем. О них.

Наверно, лучше у них и спросить.

— Спасибо, мудрый совет… — усмехнулся Зарецкий.

— Не обижайся.

— Я не обижаюсь, я просто волнуюсь. Ты знаешь, Коля… В доме происходит что-то странное… Люци-та обвиняет Кармелиту во лжи…

— В какой лжи?

— Не знаю, я сам до конца не могу разобраться. Эта история с похищением, мне кажется, никогда не закончится…

— Подожди. Но преступники-то сидят в тюрьме?

— Да, конечно, — уверенно сказал Баро, даже не представляя, насколько он ошибается. — Но что-то по-прежнему мучает нашу девочку, я это сегодня точно понял. Коля, вспомни, может, Кармелита что-нибудь говорила? Тебе или Максиму? Или Олесе?

— Нет. Она мне не очень доверяет, пока. А о других я ничего не знаю.

— Не доверяет, говоришь? Это дело времени. Она должна привыкнуть:..

Неожиданно зазвонил мобильный Баро.

— Извини… Так, посмотрим, кто это к нам?.. — сказал Зарецкий, глядя на экран красивого, дорогого мобильного телефона с золотистым корпусом. — Ага, женушка… Да. Ты где, Земфира? В больнице? Что?! Кто?..

Астахов встревоженно посмотрел на Баро…

* * *

…Баро просто влетел в палату, сразу же бросился к постели Рубины, рядом с которой уже стояли Земфира и Палыч.

— Не понимаю, как такое могло произойти? — говорила Рубина, обращаясь к Земфире. — Выйти замуж за Рамира, отодвинув мою Раду?.. Как же ты могла? Я не ожидала от тебя…

Тут Рубина заметила Баро, только-только вошедшего в палату:

— Рамир, прости меня! Прости меня, глупую.

— Я давно тебя простил. Прости и ты меня…

— Ты не виноват передо мной… не у меня просить прощения нужно…

Пусть тебя жена твоя простит.

Баро недоуменно посмотрел на Земфиру.

— Нет, нет, не у нее. У своей настоящей жены, у Рады проси прощения!

— Но теперь она моя жена. Она — Земфира!

— Как? Как эта женщина… эта женщина могла стать твоей женой?

— Рубина, а что в этом плохого?

— Ты нарушил наши обычаи. Ты женился на другой, а раз ты так быстро женился на другой, значит, ты не любил мою дочь…

— Почему ты говоришь так, Рубина! Все знают, как я любил Раду!

Рубина указала рукой на Земфиру.

— Почему эта женщина говорит, что она твоя жена?

— Она и есть моя жена, — ответил Баро, все еще не понимая, что происходит.

— Побойся Бога, Рамир! Ведь не прошло и сорока дней после смерти Рады.

— Сорока дней?

Все, кто были в палате, удивленно посмотрели на Рубину.

Первым опомнился Баро.

— О чем ты говоришь? Какие сорок дней? Прошло восемнадцать лет.

— Как ты смеешь?! Как же тебе не стыдно!.. Не надо, не надо смеяться над горем матери.

— Побойся Бога, Рубина! Зачем мне смеяться над тобой?

Палыч в подавленном состоянии тихонечко, на цыпочках вышел из палаты.

— Ты никогда не любил мою дочь! Наверно, женился на Земфире, потому что она моложе моей Рады! Вот и все.

— Рубина… — попыталась возразить Земфира, но только попыталась, ибо старая цыганка тут же остановила ее резким взмахом руки.

— Замолчи…

Глава 27

Палыч не мог просто так уйти из больницы и направился к лечащему врачу Рубины. В кабинет ворвался резко, без стука. Врач сидел за столом, внимательно изучая чью-то историю болезни.

— Доктор, с Рубиной происходит что-то странное! Она путает время!

— Успокойтесь! Поясните, в каком смысле путает?

— Ну, вот вы ушли, а она все ругала и ругала Земфиру за то, что та стала женой Баро. Мы сначала ничего не могли понять, думали, просто бред.

— Бред ли?

— Да, не совсем бред, а просто вываливается все, что в подсознании накопилось. Но потом пришел ее зять — цыганский барон, Зарецкий. Тогда она начала говорить чуть подробней. И мы все поняли. Представьте! Она считает, что ее дочь умерла недавно, хотя прошло уже лет двадцать!

— Странно. Вы оставили ее одну?

— Нет, там зять — Зарецкий, и его жена. Новая жена — Земфира.

— Кстати, а вы не помните, она говорила что-нибудь о своих похоронах?

— Нет. Она даже не вспоминает о том, что сама встала из гроба.

— Возможно, что летаргия лишила ее памяти о последних двадцати годах жизни.

— Что, и такое бывает?

— Всякое бывает. Вон, не слыхали — бурятский лама уже 70 лет находится в непонятном состоянии: ни жив, ни мертв.

— Да-а-а, — задумчиво произнес Палыч. — Правильно сказано в "Сказках попугая" Шукапсати: "Пришлось ей остаться и на этот раз. Тогда она заплакала и прочла такие стихи: Не думай, что радуюсь я, тебя покидая. И ночи, и дни я горю, как ветка сухая".

— Что-что? — озадачился доктор.

— Ничего-ничего, — ответил Палыч, — это у меня после котельной осталось.

— После котельной? — еще больше удивился доктор.

— Да-а-а, — махнул рукой старик, понимая, что все равно всего доктору коротко не объяснишь: что он долго работал в котельной, в которой раньше трудились разные творческие люди, оставившие в наследство разные философские книжки.

— Ладно, не хотите — не говорите, — чуть обиженно сказал медик.

— Да я… я расскажу, я все расскажу, — запричитал Палыч. — Но потом, когда времени побольше будет. А пока… Вам лучше пойти к ней, к Рубине.

Поговорите с ней побольше, может быть, память вернется.

* * *

Поговорив с Форсом, Кармелита вернулась домой. Было тяжело, плохо, страшно. Очень хотелось, чтобы в родном доме ее встретил кто-то близкий: отец или Максим. Но нет же, как назло. В гостиной сидела мать Максима!

— Кармелита, ты вернулась! — с хорошо акцентированным волнением вскричала Алла. — Ты даже не представляешь, как напугала всех, когда ушла так неожиданно! Отец изнервничался, Максим тоже.

— А вы не знаете, где он?

— Максим? Он пошел искать тебя. Вместе с этим симпатичным молодым цыганом. Очень симпатичным.

Конечно, Кармелита почувствовала иронию в ее голосе. И именно поэтому не захотела скрывать правду, а сказала прямо, по-цыгански глядя прямо в глаза собеседнице:

— Его, этого очень симпатичного молодого цыгана, зовут Миро… Он был моим женихом…

— До вашей встречи с Максимом? — невинно спросила Алла.

— Да. Мы еще в детстве были с ним помолвлены.

— Вот как?! — Аллины глаза довольно округлились. — Как интересно получается… А почему вы не поженились? Потому, наверно, что у вас возник роман с моим сыном?

Соня, сгорающая от стыда из-за расспросов матери, перебила Аллу:

— Мама, может быть, в другой раз расспросишь Кармелиту?! Надо Максиму позвонить, сказать, что Кармелита уже дома.

— Совершенно согласна, дочка. А то, наверное, молодые люди с ног сбились. Ты у меня вообще самая умная из всех моих детей, — сказала она таким тоном, как будто чад у нее было с десяток.

* * *

— Ай-яй-яй! Бесстыжая, я всегда знала, что тебе нравится Рамир! — продолжала выговаривать Рубина.

— Я не скрываю этого, — почти всерьез оправдывалась Земфира. — Но я никогда не становилась между ним и твоей дочерью!

— Доченька моя, Рада! — вдруг заплакала Рубина. — Неужели Господь допустил твою смерть, чтоб тебя так быстро забыли?

В палату вошли Палыч и врач. Врач остановился чуть поодаль у двери. А Палыч присел у постели Рубины, начал утешать ее.

— Рубинушка, милая, не горюй! Раду уже не вернуть! Не изводи себя так уж.

— Как это "так уж"? Пашка, но ведь она моя единственная доченька, кровиночка моя!

Рубина прижалась к Палычу. Расплакалась горько и безутешно. Баро и Земфира смотрели на нее с состраданием. А Палыч кривил лицо, с трудом сдерживался, чтобы самому не расплакаться.

В разгар этой тяжелой слезной картины врач подошел к постели Рубины.

— Здравствуйте, Рубина. Я ваш доктор. Мне нужно с вами пообщаться. А всех… Прошу всех выйти из палаты!

Земфира и Баро вышли. А Палыч остался.

— Я сказал — всех, — мягко, но настойчиво по вторил врач. — И вы, пожалуйста, тоже выйдите.

Старик, неохотно подчинившись, вышел вслед за цыганами в коридор и услышал слова Зарецкого:

— Невероятно. Поверить не могу. Рубина жива… Правда — до сих пор не могу поверить. Как ты об этом узнала, Земфира?

— Я не знала. Ты знаешь, просто почувствовала… Она стала приходить ко мне во сне, но совсем не так, как другие, кто ушел навсегда… А когда мы вернулись в город, я пошла в склеп и увидела, что саркофаг пуст. И ноги сами привели меня сюда, в больницу.

— Молодец, молодец, Земфира, что сразу позвонила.

— Как же я могла не сказать тебе?

— Сейчас главное, чтобы Рубина окрепла, на ноги встала.

— И чтоб память к ней вернулась, — встрял в разговор Палыч. — А то что же? Получается, полжизни своей не помнит! Как будто и не было ее.

— Скажи, Палыч, а Кармелита знает о том, что ее бабушка жива? — спросил Баро.

— Нет… Мы с Максимом как-то поостереглись ей говорить об этом.

Знаешь, вдруг нервный срыв, опять болезнь…

— Да, с такими новостями надо быть поосторожней…

— Ты знаешь, она ведь очень переживала, что вы с табором уехали…

— Но теперь мы вернулись. Все будет в порядке. Да, Земфира, если б не ты, не знаю, как все повернулось бы!

— Что ты, Рамир! Что я такого сделала…

— Не скажи! Ведь именно ты настояла, чтобы мы в город вернулись!

— Да. Я почувствовала, что мы нужны в этом городе!

— Умница, Земфира! Умница!

Палыч почувствовал, что он лишний. Как ему хотелось вернуться сейчас в палату, чтобы быть рядом с Рубиной! Но нет — нельзя.

Врач сидел на кровати рядом с цыганкой. Ловким, почти театральным жестом он вытащил из-за полы халата небольшое зеркало. Пациентка посмотрела на него с некоторой опаской.

— Сколько вам лет? — спросил доктор.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Нужно, я — врач.

— Сорок два.

— Вы только не волнуйтесь! Какой сейчас год?

— Восемьдесят седьмой.

— А я повторяю, сейчас две тысячи пятый год. Рубина недоуменно посмотрела на доктора.

— Как это?

Доктор не ответил. Тогда Рубина с интересом посмотрела на зеркало.

— А дайте мне его.

— Что?

— Зеркало.

— Да, конечно, берите. Я не случайно прихватил его с собой.

Врач протянул зеркало Рубине. Она взяла его и посмотрела на свое отражение. Улыбка сошла с ее лица. Рубина смотрела, смотрела на себя, а потом бросила зеркало в стену. Оно звонко разбилось, распавшись на множество мелких, ярких, острых осколков.

* * *

Не без труда удалось Кармелите отделаться от настойчивых и не очень тактичных раеспросов Аллы. И что самое обидное, ведь это она сама ее вызвала сюда в Управск, думала, Максиму будет приятно. Ей казалось, что он не хочет вызывать мать только из скромности. А оказалось, вот как — у них очень непростые отношения.

Кармелита смотрела во двор из окна своей комнаты. И наконец-то дождалась — увидела, что приехали Максим и Миро. Девушка побежала к лестнице.

Бросилась на шею Максиму, обняла его.

— Максим!

— Что же ты пугаешь-то так! — немного смущаясь присутствия Миро, опросил Максим. — Знаешь, как я волновался!

А Миро отвернулся, ему и вправду неловко было видеть парочку обнимающейся.

Максим слегка отстранился и заглянул Кармелите в лицо.

— Послушай… А ты ничего не хочешь рассказать?! Кармелита сделала невинное лицо.

— О чем?

Максим переглянулся с Миро.

— Как "о чем"?! Обо всем! Или ты действительно не понимаешь, о чем я говорю?!

Кармелита пожала плечами.

— Мы с Миро только что в милиции были.

— Зачем?! — сказала девушка, неврничая. — Что вам там нужно было?!

— Ну, ты же ничего не говоришь следствию! Вот мы и пытаемся как-то сами разобраться…

Кармелита отвернулась.

— Убийцы моего отца сбежали из тюрьмы. И Форс, как мы все теперь знаем, тоже на свободе, — глухо сказал Миро. — Объяснить ничего не хочешь?!

— Ну?! Что происходит, в чем дело?! — не отставал Максим. — Ты не можешь сказать, потому что тебе угрожали? Так? Скажи, так?

— Нет. Это здесь ни при чем.

— А в чем? Объясни мне, в чем?! — Максим тряс невесту, как яблоньку.

— Максим, я тебя прошу, прекрати! Ну хватит говорить об этом!

— Почему ты не можешь мне все рассказать?!

— Да потому что я устала жить в страхе!..

— Значит, тебя все-таки запугали, — мрачно сказал Миро.

— Так, слушайте меня внимательно. Я… я хочу, чтобы мы все забыли об этой истории. Ясно?

— Нет, Кармелита, так не пойдет, — сказал цыган с нарастающим гневом. — Тебя похитили. И пытались убить! А моего отца уже убили! И все это делали одни и те же люди, которые сейчас разгуливают на свободе, как ни в чем не бывало!!! Это хорошо? Это правильно?

— Миро, но я прошу тебя, очень прошу, — Кармелита сбилась на умоляющий тон. — Это все уже в прошлом, понимаешь, позади!

— Как в прошлом?! Я говорю не только о мертвых… Ведь Рыч, между прочим, сейчас сидит в тюрьме!

— Нормально, нормально… нормально, — с иронией сказал Максим. — Пусть сидит себе, срок мотает и — эх… — Максим махнул рукой. — А мы нормально будем жить, все в порядке! Правда, любимая?! Так?

— Да что же вы все на меня напали?! Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Рыча скоро выпустят! Я вам это обещаю!

— Ну как ты можешь обещать?! Как? — теряя терпение, в отчаянии спросил Максим. — Что ты сделаешь?! Что ты можешь сделать?..

— Это сделаю не я, а Форс.

— Что?! Какой Форс? — Максим не поверил своим ушам. — Он — убийца! Как этот гад смог тебе так мозги запудрить?

— Форс — не убийца, — очень спокойно сказала Кармелита.

— Как это? — дуэтом спросили Максим и Миро.

— Максим, если ты не забыл, конечно, но ты сам не так давно был за решеткой. И тебя самого обвиняли в покушении на убийство.

— Я это очень хорошо помню…

— Ты же был невиновен, но в это никто не верил…

— Ах, вот ты куда клонишь! — холодно сказал Максим. — Тогда да, тогда ты абсолютно права! Оправдывай Форса.

— Я не оправдывала его. Это его следователь выпустил.

— То, что его следователь выпустил, новый, между прочим, следователь…

Это еще ни о чем не говорит!

— Нет, просто там во всем разобрались и поняли, что Форс ни в чем не виновен.

— Да ни хрена не поняли они! Он их просто уболтал! Он это умеет…

— Между прочим, благодаря этому умению Форс и тебе помог выбраться из тюрьмы! А теперь он — адвокат Рыча!

Максим усмехнулся:

— Ну, вот это уже вообще полный бред!

— Не бред! Он обещал мне!

— Кармелита, подумай, о чем ты говоришь? Ты попросила помощи у убийцы?

— Ну… то, что он убийца, еще… никто не доказал. А мы сейчас с вами должны думать только о том, как спасти Рыча, и все!

Максим тяжело вздохнул.

— Даже если и так. Даже если пытаться говорить вот только так — прагматически, то все равно… Я не верю Форсу. Ему нельзя верить. Это очень опасно — доверять ядовитой змеюке.

— Так, все, ребята, хватит. Все! Давайте об этом забудем! Надо жить дальше… — Кармелита попыталась подвести итог.

Миро долго молчал. А когда заговорил, его голос прозвучал глухо:

— Как ты собираешься жить дальше?!

— Ну, не знаю… давай возобновим наши репетиции в театре… — Кармелита с мольбой в глазах посмотрела на Миро, потом на Максима.

Оба чуть не потеряли дар речи. Теперь уж Миро заговорил первый:

— Репетиции?!

— Да.

— Скажи, Кармелита, — Миро пытался говорить спокойно, хотя это было очень трудно, — вот… как ты сейчас можешь думать о театре? И говорить о театре?

— Я хочу вернуться к нормальной жизни, — девушка улыбнулась сквозь слезы, — Все, хватит думать о плохом.

— Но ты понимаешь, что пока Богдан в тюрьме, цыгане не успокоятся? Не до театра нам сейчас!

— Ладно… А когда Богдана выпустят, ты возобновишь репетиции?

— Да.

— Ну, вот и хорошо. А выпустят его очень скоро. И все будет отлично!

Глава 28

Услыхав звон разбитого зеркала, все бросились в палату.

В руках у врача была пустая рамка, которую он поднял с пола.

— Она разбила зеркало, — пояснил доктор.

— Это плохая примета… — ахнула Земфира. — Что произошло? — спросил Баро.

— Она все узнала. И это, увы, вполне естественная реакция…

Палыч подошел к постели:

— Рубинушка, успокойся, все будет хорошо.

— Паша, что это со мной? — спросила Рубина сквозь слезы. — Где моя… молодость?

— Да посмотри на меня… моя молодость тоже прошла…

— Боже мой?! Ай-яй-яй, какое горе! Как же я сразу не заметила?

— Рубина, — вступила в разговор Земфира. — Твоя молодость прошла не просто так. Ты прожила достойную жизнь. Для меня ты была всегда примером.

— Да, да, — подхватил Баро. — Тебя любят и уважают все цыгане! Весь табор!

Но Рубина как будто не слышала их.

— Не понимаю, как это могло произойти? И почему… почему со мной? Как я могла потеряла память?

— Ты, как шувани, сама говорила, в жизни все бывает. Судьба непредсказуема! Но она никогда не посылает человеку испытаний не по силам.

— Да, ты права, — Рубина заговорила совсем иначе, осмысленно, мудро. — Сама я должна понять, зачем судьба послала мне это испытание.

* * *

Катакомбы, тюрьма и дорогой ресторан — почувствуйте разницу!

Форс уплетал своего любимого печеного сома за обе щеки. И не стеснялся того, что делает это, может быть, не очень эстетично. Не страшно, пока дама не подошла — можно. Но предаваться гастрономическим радостям со всем жаром души оставалось недолго. Пришла Тамара.

— Здравствуйте, Леонид Вячеславович.

Форс проглотил очередной кусочек, после чего привстал и жестом пригласил женщину за стол:

— Прошу. Присаживайтесь, — сказал галантно.

— Благодарю.

— Рад, что вы так быстро откликнулись на мое приглашение.

— А я рада видеть вас на свободе! Форс коротко хохотнул:

— Не ожидали?

— Отчего же… Наоборот как раз. Ожидала… не так быстро, конечно. Но очень ждала.

К столику подошел официант.

— Закажете что-нибудь еще?

— Пожалуй, достаточно, — сказал Форс.

— А мне чашечку кофе, — сказала Тамара.

— И мне.

Тамара понимающе посмотрела на изрядное количество пустых тарелок на столике. Форс поймал ее взгляд.

— Надеюсь, вам понятна причина моего волчьего аппетита?

— Вполне… вполне, — улыбнулась гостья.

— Вы говорили, что собирались навестить меня в тюрьме?

— Собиралась сегодня, но вот, не успела. И хорошо. Здесь вас видеть гораздо приятнее…

— А уж как мне приятно… Зачем же я вам так срочно понадобился?

— У меня к вам очень важное дело.

— Я весь внимание… — Форс лукаво посмотрел на Тамару.

Но она так и не заговорила.

— Так и будете ходить вокруг да около, или все-таки объясните толком? — уже более серьезно спросил адвокат.

— Я пытаюсь, пытаюсь… Только…

— Хорошо, Тамарочка, давайте я вам помогу. Итак, по пунктам. Зачем я вам понадобился? Не многие, знаете ли, хотят иметь дело с бывшими заключенными…

Официант принес кофе. Форс отпил глоточек.

— Ладно, — решилась Тамара. — Скажу прямо. Точнее спрошу: вы будете моим адвокатом на бракоразводном процессе?

— Ого! Ой-ля-ля. Решили повоевать с Астаховым…

— Я просто решила получить то, что причитается мне по закону.

— Извините, можно маленькое уточнение? Спрашиваю исключительно как адвокат. А когда вы плели интриги против него, вас интересовал закон? Ну, хоть в какой-то степени…

— Сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения.

— А если Астахов тоже вспомнит о законе? По моим подсчетам, вы нарушили более дюжины статей.

— За Астахова не волнуйтесь, я думаю, он не будет так плохо вспоминать о прошлом.

— Вы уверены?

— Это, конечно, странно для бизнесмена, тем более такого уровня, но Коля просто помешан на благородстве. Для него это главное.

— И все-таки, а если он решится на резкие действия? И даже победит?

Тогда вместо отсуженного имущества вы загремите за решетку. Как перспективка?

— Я полагаю, что адвокат такого уровня, как вы, не допустит столь печального исхода, — хладнокровно сказала Тамара.

— Вы действительно настолько eg мне уверены? — опять хмыкнул Форс. — Или же это просто лесть?

— Зачем мне льстить? Абсолютно уверена в вас! И наша с вами встреча здесь — лишь тому подтверждение.

— Лесть. Все равно лесть. Но слышать чертовски приятно.

— Нет. Не лесть. Я считаю, что если вы, будучи в тюрьме, смогли оправдаться, что вас тогда сможет остановить на свободе?

— Я очень дорого беру за свои услуги, вы в курсе?

— Да, могу себе представить.

— И как же, простите, вы собираетесь расплачиваться? — Форс просверлил Тамару взглядом.

Под пытливым взглядом адвоката Тамара постаралась сохранить независимый вид.

— Повторяю. И как же вы собираетесь оплачивать услуги адвоката?

— Как только мы отсудим деньги у Астахова, я рассчитаюсь.

— Хо-хо! Я не занимаюсь благотворительностью. Форс сделал знак официанту:

— Счет, пожалуйста.

— Не мелочитесь, Леонид. Не нужно, это вам не к лицу.

— Мелочность тут ни при чем, — глаза Форса сделались свинцовыми. — Дело в принципе. Принцип же мой прост — без аванса не работаю!

Подошел официант, принес счет. Форс кивнул ему, просмотрел счет, расплатился. И все это делал с таким видом, чтобы показать Тамаре, что разговор закончен.

— А вы не могли бы… сделать для меня исключение? — осторожно спросила Тамара.

Форс нагловато рассмотрел ее с головы до ног, особо остановившись на груди.

— Вы могли бы… поступиться своими принципами? Леонид? — сказала она громче.

— Пожалуй, для вас я сделаю исключение. А теперь пошли со мной!

— Куда?

— Поменьше вопросов, — резко сказал Форс. — Вы должны мне доверять, теперь я ваш адвокат.

Они ушли весьма быстрым шагом. Можно сказать, убежали.

"Э, как приперло!" — усмехнулся вслед официант. После чего подошел к столику и задул ресторанную свечу, горевшую на нем.

* * *

Врач попросил зайти к нему Баро.

— Наконец-то могу рассказать вам кое-что интересное. У нас готовы практически все результаты анализов вашей больной…

— И какие же они? — спросил Зарецкий с волнением.

— Это невероятно, но она абсолютно здорова! Думаю, что здоровей меня с вами. Я еще никогда не встречал таких анализов у людей в этом возрасте.

— А что у нее с памятью?

— Ну, память — это особый вопрос. Тут, как вы понимаете, совсем другие анализы нужны. Медикаментозное лечение в данном случае малоэффективно.

— Вы что… отказываетесь ее лечить?

— Да нет. Вы неправильно меня поняли, мы не отказываемся ее лечить…

— Так в чем же дело?

— Можно, конечно, определить срок реабилитации и держать ее больнице, но я предлагаю другое…

— Говорите, доктор, говорите. Я полностью доверяю вашему мнению. И имейте в виду, на лечение этой женщины я не пожалею никаких средств…

— Да нет. Это, конечно, хорошо. Но не в средствах дело… они тут ни при чем… вы удивитесь, но я предлагаю выписать ее…

— Выписать?! В таком состоянии?

— Она цыганка. Как говорится, вольный человек. И ей нигде не будет лучше, чем среди родных и близких.

Баро ненадолго задумался.

— Пожалуй, вы правы, доктор, — сказал он. — Когда ее можно забрать?

— Я думаю, завтра.

— Завтра?

— Уверяю вас, близкие люди для нее — самое лучшее лекарство. А сейчас я дам ей успокоительное, пусть поспит немного.

* * *

Форс привел Тамару к себе домой. Велел ей остаться на некоторое время в гостиной. А потом позвал в свою комнату, где ее уже ждал изящно сервированный столик на колесиках. Шампанское, фрукты, бокалы, свечи.

— Вы кого-то ждете? — удивленно спросила Тамара. — Это все для кого?

— М-да. Раньше вы были догадливей. Я никого не жду, это для нас с вами.

Прошу.

Тамара смутилась, прошла к столу, присела у него. Форс открыла бутылку шампанского. Налил ей и себе. Предложил тост:

— За вас!

Тамара не приняла его воодушевления, промолчала.

— Неужели я вам настолько неприятен? — спросил Форс.

— Отчего ж… просто это так неожиданно.

— Мне казалось, между нами промелькнула некая искра… — грустно заметил Леонид Вячеславович. — Жаль… значит, показалось!

— Ваше здоровье! — Тамара выпила налитое ей шампанское все, до дна, при этом слегка поперхнулась. — От шампанского, что ли, отвыкла? — смутилась она.

— У вас очень много общего с вашим сыном.

— Да? Что? Почему?

— Он тоже частенько пьет шампанское залпом… я вот так не умею.

— И что же?

— Это свидетельствует о пылкости натуры…

Кажется, стало окончательно ясно, на что намекает господин юрист.

Поэтому Тамара решила, что пора брать быка за рога.

— Давайте короче, Форс. Что вам от меня надо? Он разочарованно улыбнулся, двусмысленно посмотрел на Тамару.

— Ну что, что? — продолжала она. — Почему вы, например, решили, что… вы мне неприятны?

— У вас в тот момент было такое выражение лица…

Тамара рассмеялась, отправив в рот виноградинку.

— Нет. Вы мне не неприятны. Скорее… наоборот, вы мне очень приятны.

Улыбка неожиданно исчезла с лица Форса.

— Ладно, давайте сменим тему. Она согласно махнула рукой.

— Давайте.

— Даю. Слушайте и запоминайте: мы сегодня встретились в ресторане…

— А что тут запоминать. У меня еще, слава богу, нет склероза. Так все и было.

— Нет уж. Вы запоминайте… Итак. Было еще светло. Отмечали мое освобождение. Потом вы согласились поехать ко мне домой и провели со мной всю ночь.

Тамара застыла в недоумении.

— А вы не торопитесь, Леонид?

— Нет. Поверьте мне, темп выбран правильный, оптимальный. Ну, вы запомнили?.. Не слышу ответа, так вы запомнили?

— Да.

— Именно так вы должны отвечать любому, кто бы вас о чем ни спросил.

Договорились?

— Ладно.

— Ну вот и отлично, — опять заулыбался адвокат. — Тогда приятного вам вечера!

Не дожидаясь ее, Форс допил шампанское. Встал, засобирался.

— А… А… а вы куда? — вконец растерявшись, спросила Тамара.

— Это не важно. Главное, вы помните: эту ночь мы провели вместе.

Форс ушел, оставив удивленную Тамару в одиночестве.

Она нахмурилась. Нет, это уже слишком. Напоить ее хорошим шампанским, флиртовать напропалую. И все это только для того, чтобы оставить ее на ночь одну.

Ну и не подлецы ли эти мужчины?!

* * *

Услышав, что бабушка жива, Кармелита в первое мгновение, конечно же, не поверила.

Только маленькие дети легко верят в то, что умершие могут так просто встать и ожить. И в самые свои горькие минуты, стоя у тела бабушки или дедушки, в глубине души верят, что все еще будет хорошо. Еще, может быть, повезет: и родной твой человек умер не по-настоящему, а просто заснул. Очень крепко, но заснул…

Спотыкаясь и чуть не падая на ходу, Кармелита вбежала в больничный коридор и у самой палаты увидела Баро и Земфиру (Палыч остался в палате, подежурить, посидеть у кровати спящей Рубины).

— Где?! Где бабушка?! Это правда, что она жива?

— Это правда, дочь, она жива, — ответил Баро. Он очень хорошо понимал изумление дочери. Сам не мог поверить в то, что случилось.

— Где она?

— В палате спит…

— Но… где?!! Я должна видеть ее.

— Доктор запретил ее будить, — сказала Земфира.

— Папа, папочка, ну пожалуйста, — жалостливо сказала Кармелита, обращаясь к Баро. — Папа, пожалуйста…

— Ладно, — сжалился Зарецкий. — Зайди, посмотри. Только тихонечко.

Кармелита приоткрыла дверь в палату Рубины.

— Не могу поверить! — прошептала про себя. — Бабушка жива! Это… Это просто чудо какое-то…

— Да, доченька, — прошептал Палыч. — Теперь все-все будет хорошо!

Кармелита села на второй свободный стул в палате. И все не могла насмотреться на свою любимую бабушку.

А Баро с Земфирой остались сидеть в коридоре. Они твердо решили здесь дождаться пробуждения ожившей Рубины, чтобы всем вместе увезти ее домой.

* * *

Света и Антон случайно встретились в городе. Света хотела просто пройти мимо. Но Антон почему-то не позволил ей этого сделать. Он шел следом, заговаривал с ней. И в конце концов добился ее ответа. Не бог весть какого.

Но хоть какого-то. А потом они понемногу разговорились…

Ходили по городу, вспоминали, что где было. И оказалось, что родной Управск просто напичкан памятными местами — хоть мемориальные доски везде устанавливай.

— Да… — Света подвела итог всем этим воспоминаниям. — Прошло совсем немного времени, а так много изменилось.

— Много, — подтвердил Антон.

— Так много, — продолжила девушка, — что я теперь жду нашего ребенка.

Антон не удержался, спросил о том, о чем давно хотел спросить.

— Свет, Свет… Ты только не обижайся, но ответь мне… А это действительно мой ребенок?

Света быстро, нервно встала из-за стола.

— Антон, я больше не могу так! Зачем ты вообще подошел сегодня ко мне?

Зачем выдавливал из меня начало разговора? Чтобы теперь спросить об этом?..

Знаешь, я поговорила с отцом. Ты можешь больше за мной не ухаживать. Ты свободен! Совершенно свободен.

— Света, подожди. Подожди… — попробовал успокоить ее Антон. — И прости меня, пожалуйста. Я дурак, но я просто хотел услышать, что это действительно мой ребенок, и все.

— Сколько можно это слушать? Я говорила тебе это миллион раз! Сколько можно?!

— Свет, я ничего не могу с собой поделать. Я ревную тебя к Максиму.

Пожалуйста, не уходи. Останься. Ты говоришь: "Свободен! Совершенно свободен". Знаешь, я хотел этой свободы. Потом бежал от нее, потом еще больше хотел… А сейчас я устал. От всего в жизни страшно устал. Все, чтобы было, — было как бег в колесе. Бодрый такой, энергичный бег. И абсолютно бессмысленный.

Света опять села за стол. Помолчала немного. А потом вдруг заговорила:

— Помнишь, я писала портрет Рубины, бабушки Кармелиты?

— Да, помню…

— Ну, ты еще тогда говорил: вот, наши отношения умерли, как она, им больше не воскреснуть…

— Помню.

— Так вот. Кармелита мне звонила. Рубина ожила. Представляешь?

— Ожила… В каком смысле? В нашей памяти, что ли?

— Нет, просто это была не смерть, а летаргический сон. Или что-то вроде того. Представляешь, как бывает?

— Вот это да! Слушай, а это символично. Может быть, и наши отношения еще не умерли?

— Не думаю. Я пойду, пожалуй… До свидания.

— До свидания, — ответил Антон немного растерянно.

Глава 29

В больничном коридоре рядом с палатой Рубины, уставшие от тревог и потрясений, прикорнув на стульях, сидели рядком Баро и Земфира. А если заглянуть внутрь палаты, можно было увидеть Палыча и Кармелиту, тоже спящих на своих стульях.

И только Рубина в этом сонном царстве не спала. Надоело ей спать. Она встала, тихонько приоткрыла дверь. Вышла из палаты, стараясь не шуметь. В больничном халате и тапочках пошла по коридору. Скользнула взглядом по спящим и тихо ушла прочь, пока не исчезла за поворотом, никем не замеченная.

Рубина шла не торопясь. Куда торопиться — вся ночь впереди.

Перед лесом остановилась. Помолилась, чтоб страшный лесной человек не запутал, с дороги не сбил. И смело шагнула в чащу, подумав, что если сумела она найти дорогу с того света, то на этом свете родной табор уж как-нибудь отыщет. По лесу шла, улыбаясь. Подошла к дереву, обняла его, как старого доброго знакомого. Приникла к нему, просветленным взором посмотрела вверх, на звездное небо.

— Спасибо, Господи. За все, что сделал в прошлом. И за все, что будет еще, спасибо…

* * *

Ночь наступила незаметно. Астахов заработался. И лишь сейчас заметил, что Светы все еще нет. Позвонил ей, металлический голос ответил, что абонент недоступен. Тогда Николай Андреевич прошел в спальню Тамары. Точнее — в бывшую спальню Тамары, которая с некоторых пор стала Светиной спальней и мастерской. Начал рассматривать новые картины девушки. И понял, что был несправедлив, когда совсем уж в хлам разругал ее творчество.

Правильней было бы просто покритиковать. Но уж больно его тогда завел Светин по-юношески амбициозный выпендреж. Это когда глубины нет, силы, энергетики, мудрости нет, а есть только бестолково-нахальное самовыражение.

Теперь же, после всего пережитого, да еще и с беременностью, линии художницы обрели мудрость и энергию. И выпендреж превратился в истинную оригинальность.

Разглядывая картины, Астахов не заметил, как в комнату вошла Олеся. Даже вздрогнул от ее слов:

— Так вот, значит, ты где! А я тебя по всему дому ищу…

— Да вот, зашел узнать, как Света себя чувствует, спокойной ночи пожелать. А ее нет… до сих пор. Представляешь?

Олеся с удивлением окинула взглядом пустую комнату. Посмотрела на часы.

— Где же она может быть? Уже так поздно…

— Не знаю… Я уже волноваться начинаю.

— Так позвони ей!

— Да звонил. "Недоступна". А если бы и дозвонился… Как-то неудобно.

Что я ей скажу? Она — взрослый человек, трудно ее контролировать.

— При чем здесь контроль? Просто узнаешь, все ли у нее в порядке.

— Ну, даже не знаю, — замялся Астахов.

— Что "не знаю"? Значит, просто волноваться и ничего не делать лучше?

— Да, Олеся, иногда лучше ничего не делать.

— Коля, но мы все живем под одной крышей, и я думаю, имеем право знать…

— Олесь, Света — взрослый человек. Захочет, включит телефон и сама все расскажет. К тому же у нее ведь есть и другой дом. А я… Я вон даже о собственной дочери мало что знаю… Где она сейчас? С кем?

Олеся подошла к Астахову поближе. Обняла его.

— Тюлень! Тюлень ты мой. Большой и добрый. Не переживай, Коля, все образуется… Все будет хорошо.

— Хотелось бы верить. Рамир вернулся, и я даже не знаю, как мне вести себя с Кармелитой. Для нее он отец — один… Как добиться ее доверия? Не знаю.

— Ты все слишком близко принимаешь к сердцу. Времени-то прошло еще мало — всего ничего. Привыкнет девочка…

— Да. Наверное, это самое трудное в жизни — найти общий языке повзрослевшими детьми. Стать для них другом. Я боюсь, что с Кармелитой у меня это может не получиться… Как уже не получилось с Антоном.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что Антона я воспитывал с детства, и что в итоге вышло — ты знаешь. А Кармелита вообще уже взрослый, совершенно сформировавшийся человек.

— Нет, Коленька, ты, дорогой, не путай. У Антона была еще Тамара. А у Кармелиты — Зарецкий. Чувствуешь разницу? Антон — хам и эгоист. Кармелита же — добрая, отзывчивая девушка. И со временем будет очень рада… Да что там — счастлива, что обрела такого отца, как ты.

— Спасибо, Олесенька. Твоими бы устами…

— Что, мед пить?

— Да нет. Лучше целоваться, — сказал Астахов и обнял ее.

* * *

Совершив длинный ряд поступков, большей частью — героических, Васька совсем от рук отбился. Если раньше с закатом солнца он все же приходил домой, то теперь бегал черт знает где и бог знает сколько.

Вот и этим вечером его не было. Розаура уже все дела переделала, но сорванца не дождалась. Если бы у нее еще какая работа была, она бы, может, немного и подождала, а так… В безделье темные мысли совсем голову заполонили. Взяла она фонарь и пошла искать Ваську. Для начала обошла все любимые его лесные места (в основном шалаши и гнезда). Нет, нету поганца…

Куда ж дальше идти?

* * *

Освободившись, сначала из тюрьмы, а потом от Тамары, Форс вновь пошел в катакомбы. Не просто так. Здесь у него была назначена встреча с Рукой и Лехой. Интересная встреча. Рискованная, но очень нужная. Вот теперь точно нельзя ошибиться. Нельзя чтобы рука дрогнула. Рука — в смысле рука, а не Рука. Леонид Вячеславович посмеялся над своей же шуткой. Да-да, все верно: рука не дрогнет, а вот Рука пусть дрожит. У амеб, инфузорий и прочих одноклеточных функция такая — дрожать от любой перемены снаружи.

Добравшись до нужного, договоренного, места, Форс включил фонарь. Потом зачем-то начал шагами измерять катакомбный закуток. И лишь после этого выбрал самое удобное место.

Послышали чьи-то шаги, а затем речь. Вот и сами сообщники явились.

Последние дни плохо повлияли на бойцов криминального фронта. Они пообносились, только что не завшивели.

Увидев Форса, оба остановились, не зная, как начать разговор.

— Ну и чего вы на меня уставились, будто тень отца Гамлета увидели?

— Чего? Какого отца? — спросил Рука.

— Ага, — подтвердил Леха. — Мы этого отца не знаем.

— Ладно. Проехали, — ухмыльнулся Форс. — Ну, что еще вы не знаете?

— У нас тут… проблема одна возникла…

— Что за проблема? Серьезная?

— Да. Денег нету.

— Ага, с бабульками совсем плохо стало.

— Это все? — уточнил Форс.

— Да вроде все, — подтвердил Рука. — Да.

— Вообще, я бы на вашем месте убрался отсюда подальше.

— Куда?

— Вы же хотели в Крым. Туда и поезжайте.

— Значит, мы можем ехать в Крым? Мы тебе больше не нужны?

— Не нужны. Пока.

— Крым — это хорошо, — размечтался Леха. — Только это ж Украина.

Граница. Контроль паспортный.

— Да, — встрепенулся Рука. — Молодец, Леха. Верно сообразил. Форс, мы лучше в Сочи махнем. А? Можно?

— Конечно, можно! — щедро разрешил Форс. — Там тоже хорошо.

— Хорошо-то хорошо, Удав, все хорошо… Но на что мы туда поедем? Нам же жить надо, то да се…

— Ну, понял я. Понял. Вы же мне уже сказали. Говорите лучше, что у вас с "пукалками". У меня тут дела — срочно нужно оружие.

— У меня патроны кончились, — сказал Леха, обиженно оттопырив губу.

— Точно? — переспросил Форс. — Не верю. Ты же у нас жадина. А ну, покажь!

Леха достал из кармана пистолет. Показал пустую обойму:

— Вот!

— Ладно, верю. Оставь себе. В Сочах еще пригодится. Патроны по дороге найдешь.

— Ага, найду.

Форс развернулся к Руке:

— А ты молчишь. Стало быть, патроны есть. Так что нежадись…

Рука недовольно скривился. Мало того, что денег нет, так еще и последнее орудие производства забрать хотят…

Форс правильно понял, прочувствовал его настроение:

— Ну, не жадись, говорю. Я ж вам бабки дам на жизнь, на Сочи.

Вот это другое дело! Рука протянул пистолет. Форс взял, положил в карман. Потом полез в карман, достал толстенную пачку денег.

— Вот. Как обещал. Меняю. Деньги на пистолет.

— Зачем он тебе?

— От лишних улик надо избавляться. И от лишних людей. А он засвечен. И правильно засвечен. Ментам понравится, — Форс сказал абсолютную правду, но ни Рука, ни Леха не поняли сказанного во всей полноте. Точнее — наготе.

Рука начал пересчитывать деньги. Леха смотрел на них (на Руку и деньги) во все глаза. Мифические Сочи становились совершенно реальными.

Форс же начал осматривать пистолет. Проверил патроны. Выстрелил куда-то в сторону.

В замкнутом пространстве катакомб выстрел прозвучал громоподобно.

Рука и Леха от неожиданности чуть на пол не грохнулись.

— Э! Ты че? Удав! Аккуратней, мы ж чуть не обделались.

— Так ведь не обделались. Так, Рука, ты после освобождения этой "пукалкой" не пользовался?

Леха напряженно посмотрел на Руку. Тот задумался.

— Нет, случай не подошел. Ни разу как-то…

— Хорошо… — Форс наставил пистолет на Руку и Леху.

— Удав, ты чего? — спросил Леха.

— Я же вам все рассказал. От лишних улик надо избавляться. И от лишних людей тоже. Ах, да вы же про лишних людей не поняли… Это вы, ребята. Вы мне больше не нужны.

* * *

Вот Рубина и прошла лес. И вышла к табору. В больничном халате.

Зашла в свою палатку. Осмотрелась по сторонам. Заметила, что в ее отсутствие в палатке обосновались Сашка и Марго. Они, счастливо обнявшись, спали на кровати в углу палатки. Рубина встала перед ними, размышляя, что это они тут делают?

Сашка и Марго проснулись. Марго первая заметила Рубину и, не в силах вымолвить ни слова, ткнула заспанного цыгана в бок, молча указывая на Рубину…

Проснулся и Сашка. Вытаращил глаза.

— Рубина… Ты чего? Посеред ночи. Свят, свят, свят…

Перекрестился.

— Ну да, я Рубина. А вы кто?

— Я-то? Сашка, конюх… — показал рукой на Марго. — А это… женщина моя… Маргоша… А ты что здесь делаешь?

— Сашка, говоришь? Помню такого. Только он молодой, а ты старый какой-то.

Маргоша засмеялась. А Сашка обиженно заговорил:

— Ну, чего ты обижаешь. Ничего я не старый. Вот — Маргоша довольна.

Лучше скажи, чего ты тут делаешь. Вернись туда, куда ушла.

— Как это, "что тут делаешь"? А где же мне быть? Это же моя палатка!

— Была твоя. Д теперь наша с Маргошей. Потому что ты… это…

Марго и Сашка в испуге переглянулись, не зная, говорить дальше или нет.

— Что я?

Парочка по-прежнему молчала, испуганно уставившись на Рубину.

— Что я?.. Что уставился? Вроде узоров на мне никаких нет…

Сашка заговорил на ухо любимой женщине театральным шепотом:

— Маргошка, я слышал, что покойники приходят на то место, где у них был зарыт клад… Давай спросим? Может, повезет?

Марго молча пожала плечами, по-прежнему не зная, что ответить.

— Что ты там шепчешь, старый Сашка? — спросила Рубина.

— Признайся, ты же покойница, за кладом пришла? Рубина отмахнулась от Сашки, смеясь.

— Как был дурной в молодости, таким и сейчас остался. Что придумал!

Какая я тебе покойница?

— Ну что, тебе жалко? Тебе же на том свете ничего не надо!..

— Вот заладил: "покойница", "на том свете"?.. Я уже больше помирать не собираюсь! В ближайшее время…

— А кого же мы тогда хоронили?

— Ее, — заговорила наконец Маргоша. — Только она ожила. И живая теперь, живая! Что пристал к ней? Давай лучше собираться начнем. Вы уж извините, Рубина, что мы тут у вас расположились.

— Ничего, ничего, ничего… — хозяйка палатки улыбнулась им.

Загадочно улыбнулась. Именно так, наверно, должны улыбаться люди, побывавшие и тут, и там…

* * *

Астахов тяжело вздохнул.

— Да, Олеся, все, что ты мне когда-то говорила насчет Антона, оказалось чистой правдой. Я его окончательно потерял.

— Что же — это был его выбор. Он сам принял сторону своей матери.

— Я все понимаю. И давно понимаю, но только головой. А сердце ничего слышать не хочет. Очень больно. Антон не хочет ни слышать, ни понимать меня.

Откуда у него это? Рос ведь нормальным, хорошим мальчишкой…

— Что-то новое случилось?

— Нет, все как обычно. Хотя… Ты права. Есть кое-что новое…

— А что еще?

— Тамара… намерена бороться со мной до последнего.

— Тамара? Бороться против тебя? Значит, она действительно так тебя ненавидит?

— Увы. Она абсолютно помешалась на деньгах. А вот Антон…

Олеся не дала Астахову договорить. Но сделала это с особой нежностью — положила руку на губы и нежно погладила лицо.

— Коля, не нужно. Давай забудем о них. Поговорим о хорошем. Ты меня любишь? Я всегда буду рядом с тобой.

Олеся и Астахов замерли в долгом, страстном поцелуе. Потом она взяла его за руку и молча увела из спальни Тамары в его комнату, ставшую для них общей.

Но через полчаса Астахов вновь вышел из комнаты, в халате и шлепанцах.

Прошел в гостиную. Сел на диван, плеснул в стакан спиртного. Выпил.

Вошла Олеся в легком пеньюаре и таком же легком изумлении.

— Коля, почему ты ушел от меня?

— Ты знаешь, что-то не спится. За Свету беспокоюсь. Она придет — я лягу.

Олеся немного обиделась:

— Ну, хорошо. Ты дожидайся Свету, а я иду спать! Она направилась к выходу, на пороге обернулась, дала ему последний шанс исправиться.

— Коля, ну сколько можно? Я тебя жду… Астахов никак не отреагировал на ее слова. Олеся окончательно обиделась и ушла.

Легла в опустевшую постель. Попробовала читать. Не получилось. С досадой отложила книгу. Встала. Подошла к окну. Затем — к журнальному столику, перебрала лежавшие на нем газеты, журналы. Бросила все. И упала в постель.

Стараясь не привлекать внимания, негромко заплакала.

Глава 30

Сашка постучался в трейлер Бейбута — теперь уже Миро.

— Миро! Просыпайся! Тут такое дело. Рубина ожила.

— Что? — Миро вскочил с постели, быстро натянул штаны.

— Да вот, совсем живая, кажется…

— Сашка, когда кажется, креститься надо. Только разбудил зря. Скажешь тоже — Рубина жива?! Ну-ка, дыхни! Опять спьяну привиделось?

— Может, и привиделось, вот только она сейчас в моей, то есть… в бывшей своей палатке сидит…

— Чушь! Вечно ты сочиняешь небылицы. Иди спать, утро вечера мудренее.

Сашка собрался выйти, но потом передумал.

— Нет, Миро, я тебе честно говорю, она там, в палатке, не сойти мне с этого места!

Миро с нескрываемым сомнением посмотрел на Сашку.

— Л ты сойди с этого места. Чего зря болтать.

— Пойдем со мной, сам увидишь!

Зашли в палатку. Сашка пропустил Миро вперед, опасливо прячась у него за спиной.

— Вот. Как видишь…

Миро застыл в изумлении. Но не потерял самообладания. Шагнул навстречу Рубине.

— Рубина, так ты жива…

— Как же вы все надоели с этим вопросом. Ну, а ты-то сам кто будешь?

— Я - Миро… ты что, не узнаешь меня?

— Нет, не помню. Уж такого красивого парня я бы запомнила…

— Подожди-ка, а Бейбута?.. Бейбута ты помнишь?

— Конечно, конечно! Бейбут — хороший человек…

— Был, Рубина… Был хороший… Убили его…

— Убили? Кто?

— Плохие люди убили.

— Боже мой! А кто же ты, что о нем заговорил?

— Я… Я — его сын.

— Сын, Миро… Скажи, а это правда, что вы меня похоронили?

— Правда… Мы ведь не знали, что ты не умерла… Это, Рубина, просто чудо какое-то, что ты снова с нами!

Миро поцеловал ей руки.

— Так, значит, ты сын Бейбута? Ой, вспомнила! Вспомнила Миро — маленького мальчика, а передо мной ты — взрослый мужчина.

— Как я рос, не помнишь?

— Не помню. Вот какая со мной беда приключилась — ничего не помню со дня смерти моей дочери…

Сашка удивленно покачал головой:

— Это как же… целых восемнадцать лет?..

— Неужели совсем ничего не помнишь? — спросил Миро.

Рубина грустно кивнула головой.

— Вот жизнь, — изумленно сказал Сашка. — Не знаешь, что она в очередной раз может выкинуть…

В палатке установилось молчание. Рубина с интересом вглядывалась в лица Сашки, Марго, Миро. А на ее лице блуждала все та же загадочная улыбка.

* * *

"А вдруг Васька в катакомбы пошел?" — подумалось Розауре. И она направилась к бывшим каменоломням.

Вошла в катакомбы, прошла вглубь, освещая себе путь фонарем. И вдруг услышала чей-то разговор. А потом увидела вдалеке свет. Выключила фонарь, подошла поближе.

Услыхала:

— Удав, да мы же для тебя все делали. Все!

— Ага. Рука правду говорит. Цыганку запугивали, чтобы ты из тюрьмы мог выйти… И все получилось…

— А ты теперь нас… просто так вот…

Розаура обмерла от страха. Бандиты! А что если они Ваську захватили? Уж сколько у них злости на ее пронырливого мальца накопилось… Нужно подойти еще ближе… Подошла.

И теперь уже не только услышала, но и увидела все. Один бандит целился в двух других. А они испуганно пятились.

— Удав, ты чего?.. Мы ж тебе верой и правдой служили…

— Скажи лучше, что ты пошутил, пугаешь… Ты ж и раньше нас пугал.

Розаура видела, что два бандита, умолявшие о пощаде, всматривались в глаза третьего, и, похоже, оба понимали, что он не шутит. А тот, третий, направлял на них пистолет. И двое испуганных мужиков продолжали пятиться.

— Да что ж вы все назад да назад. Стоять! Стоять, я сказал. Да уж… послужили вы мне… и хватит… Пожалуй…

— Удав, ты что? Может, ты думаешь, что мы тебя сдадим?

— Так вы меня в милиции уже чуть не сдали, — возразил тот, кого называли Удавом. — И сдали б, если бы я не начал шебуршиться. Если бы побег вам не устроил. Ведь сдали бы?

— Да ты что? Да ни в жизнь! Мы ж знали, что ты что-то придумаешь…

— Ага. Не думай. Мы тебе верны в любой ситуации! При любом шухере.

— Понимаю, — кивнул бандите пистолетом. — И, может, даже соглашусь.

Только вот ситуация изменилась. Расстановка фигур другая. Если вы, конечно, поняли, что я сказал.

— Конечно, поняли, еще как поняли.

— Ага. Зря ты это, Удав…

— Ребятки… Самому не хочется, а надо… Классическая ситуация. Вы слишком много знаете. А сейчас время такое — нужно на дне затаиться. Для меня вы теперь — лишние свидетели. И очень уж сильно засвеченные. Я просто вынужден вас убрать.

— Удав, вот те крест: ни одна живая душа не узнает, что Удав — это Форс! Мы тебя никогда не сдадим!

— Вот, — грустно сказал Форс. — Как же не проговоритесь, если и сейчас вот зря языком треплетесь. А вдруг вас кто-то сейчас услышит?! А?..

— Да кто ж тут услышит?

— Мало ли… Вы меня точно никогда не сдадите, если замолчите навсегда!

Форс прицелился. И готов уже был нажать на курок, когда вдруг услышал шорох.

— Стойте на месте, — приказал он Руке и Лехе, а сам пошел туда, где пряталась Розаура.

Осветил ее лицо фонарем. Розаура зажмурилась. От этого ненависть в ее глазах стала не так видна.

— Черт! — коротко ругнулся Форс и прицелился.

— Мама! Мамочка… — только и успела сказать Розаура.

Форс выстрелил.

Розаура упала, рухнула лицом вниз. Вдалеке раздался чей-то топот — ну конечно же, Рука и Леха не стали дожидаться его возвращения и дали деру.

— Черт! Черт! Черт! Какая глупая и нелепая смерть!

Да уж, действительно. Вместо того чтобы убрать двух потенциальных говорунов, завалил случайную, "нипричемную" бабу…

* * *

Все же Земфира — настоящая шувани. Правда, она не проснулась, когда Рубина убегала из больницы. Но зато после этого точно сказала, где ту искать. В таборе!

Тут же поехали в табор, пошли к хорошо знакомой палатке. И вот уже Кармелита снова бросилась обниматься:

— Бабушка! Ой! Как же я рада, что ты нашлась!

— Земфира, какая у тебя взрослая дочь, — сказала Рубина.

— Это не моя дочь, — терпеливо объяснила Земфира.

А девушка от неожиданности просто застыла.

— Бабушка, да ты что? Ты меня не узнаешь?.. Я же Кармелита, твоя внучка!

Рубина обвела глазами всех, как будто ища помощи.

— Люди… Почему эта девушка называет меня своей бабушкой? Кто-то из вас может мне объяснить?

Что сказать… Как объяснить…

— Девочка, ты никак не можешь быть моей внучкой. Моя внучка умерла вместе с моей дочерью Радой… такое горе…

Все застыли. И лишь Кармелита не могла смириться с тем, что любимая бабушка ее никак не узнает:

— Как же так, Рубинушка? Неужели ты совсем не узнаешь свою Кармелиту?

— Какую Кармелиту?

— Смотри на меня внимательно. Я не верю, что ты совсем забыла меня…

— Так, девочка, а может, это ты что-то перепутала? Значит, это — цыганский табор, да?

— Да, да… Вот видишь, ты уже начала вспоминать. Это — цыганский табор…

— А это вот — цыгане… Родственники мои…

— Кроме меня, — сказала Марго, стоящая тут же в палатке, которую она уже привыкла считать своей.

— Ну конечно. , — Деточка, а ты не можешь быть моей внучкой, — сказала Рубина Кармелите. — Потому что ты не цыганка! Я же вижу.

— Да, я не цыганка, не цыганка. И ты всегда об этом знала. Но я — твоя внучка, — уже чуть не плача, прокричала несчастная девушка.

Земфира постаралась ее утешить:

— Успокойся, Кармелита. Если начать плакать и кричать, Рубине станет еще хуже, — и продолжала, обращаясь уже к ожившей: — Рубина, Кармелита — действительно не цыганка. Но ты… ты сама, понимаешь, сама, назвала ее своей внучкой… И ты ее очень любишь… Любила… Любишь…

— Да ты что! Да ты что, Земфира? О чем говоришь? Не могла я такого сделать!

* * *

Астахов всю ночь продремал в гостиной. Это был ни сон, ни бодрствование.

Утром к нему пришла Олеся.

— Ну что, Николай? Света так и не пришла? Астахов отрицательно покачал головой.

— Может, ты позвонишь ей?

Он мог ответить, что телефон отключен. Но зачем? Разве это что-то объяснит? И потому опять отрицательно покачал головой.

— Так почему же ты, как дурак, ждешь ее? Мучишь себя?

— Олеся, я понимаю, это немного странно выглядит. Но мне кажется, поскольку она живет в моем доме, я чувствую себя ответственным за эту девочку.

— Извини, Коля, но это уже переходит все границы. По-моему, ты слишком уж щепетилен.

— Может быть. Может быть. Но мне кажется, Свете необходимы забота и внимание.

— Да что ты говоришь? А мне? Мне не нужны забота и внимание?

— Ты о чем? — встревожился Астахов. Кажется, только в эту секунду он понял, насколько серьезно обижена Олеся. — Что ты имеешь в виду?

— Ничего, Коль. Только то, что ты всю ночь прождал Свету. А я всю ночь прождала тебя.

Астахов неловко развел руками.

— Вот так-то. Но ты не пришел ко мне. Значит, по-твоему, я достойна именно такого обращения?

* * *

И все равно Кармелита расплакалась, точнее — разревелась: громко, по-детски. И чтоб никто ее не видел, побежала в трейлер к Миро. Тот, успокаивая, гладил девушку по гспове. И убеждал себя, что делает это совершенно по-братски, ни о чем другом не думая.

— Она меня совсем не узнает, — говорила Кармелита, всхлипывая. — Совсем, понимаешь?..

— Да ты не переживай так. Ты представляешь, сколько ей пришлось пережить! Дай ей время, чтобы отойти от всего этого.

Кармелита молчала, наверно, задумавшись о том, что бабушка пережила в те дни и ночи, что лежала в склепе…

— Подумай только, представь — мы живого человека похоронили… Хорошо еще, что в склепе.

— Это ужасно!

— Вот и я про то же.

— Но как мы можем ей помочь, чтобы она все вспомнила?

— Я не знаю, Кармелита. Пока не знаю… Вот пойду в медицинский институт, отучусь пять лет, тогда узнаю.

— Что, правда? — лицо Кармелиты вытянулось в изумлении.

— Нет, шучу, сестренка… Но на самом деле мы обязательно что-нибудь придумаем. А пока не грустить надо, а радоваться, что Рубина снова с нами…

— Да-да, ты прав. В любом случае здорово, что мы опять все вместе.

Но не суждено было закончиться разговору так благостно. В трейлер ворвалась Люцита, прослышавшая о том, что в табор приехала Кармелита.

— Ты? Ты все-таки здесь?! Зачем ты пришла сюда? Что тебе нужно?

— А почему я не могу прийти сюда? — встрепенулась Кармелита.

— Понимаю. Наверно, ты передумала? Может, ты хочешь помочь Богдану?!

— Да, ты права. Я хочу помочь Богдану! Очень хочу. И делаю все возможное для этого…

— Да? Интересно, что же именно ты делаешь?

— Я… я скажу об этом. Но не здесь!

— Хорошо, — медленно произнесла Люцита. — Пошли в мой шатер. В нем я жила вместе с Богданом. И посмотрим, что ты там скажешь. Там я не дам уснуть твоей совести.

Кармелита вышла из трейлера. Следом за ней — и Люцита. Миро выглянул в окно и с тревогой смотрел им вслед.

Кармелита заговорила, е,".ва перейдя порог палатки:

— Люцита, ну пожалуйста, я прошу тебя, выслушай меня спокойно.

— Как я могу быть спокойна, когда Богдан в тюрьме?

— Да я правда рада была вашему счастью…

— Да что ты говоришь!

— На самом деле, я верю, что все у вас будет хорошо!

— Это все — одни слова… Говори по делу.

— Хорошо. Я уже пыталась сделать так, чтобы его отпустили!

— Как же?

— Я, кажется, смогла договориться с адвокатом, чтобы тот сделал все возможное для него.

— "Кажется, договорилась". Да что могут твои адвокаты? Они только деньги из людей выкачивают!

— Нет, этот адвокат может многое. Уж поверь мне! Казалось, Люцита чуть успокоилась:

— А кто он? Что за адвокат?

И Кармелита даже набрала воздуха, чтобы выдохнуть в лицо сводной сестре имя этого адвоката. Но тут в палатку вошла Земфира.

— Люцита, вот ты где! Идем!

— Куда, мама?

— К Рубине. Идем! А с Кармелитой потом договоришь. Она не обидится.

Ведь правда?

* * *

После внепланового, неправильного убийства главным для Форса было прийти домой незамеченным. Цыганка — это вам не два безродных бандюгана. Ее сразу же хватятся, пройдут по местам боевой славы. И очень скоро найдут. Вот тогда и алиби нужно будет больше, чем когда-либо.

Форс ехал (а потом — и шел, потому что машину оставил за несколько кварталов от дома, на "дикой", но популярной по причине бесплатности автостоянке) по самым безлюдным местам. И проскользнул в свой родной дом незамеченным. И тут еще раз порадовался, что родная дочь на это время ушла жить к Астахову. Хорошая девочка — что ни сделает, все правильно.

Тамара спала на диване, прямо в одежде. Над ней тучей навис Форс.

— О господи! Это вы? — вздрогнула женщина. Он улыбнулся.

— Совершенно верно. Это я.

— Ну и где вы были, грязный соблазнитель? Оставили женщину одну…

— Стоп-стоп-стоп, минуточку! — прервал ее шутейные обиды Форс. — Вы что-то путаете. Мы же с вами определенно договорились. Я был с вами… Всю ночь! Я говорю очень серьезно.

Тамара проснулась окончательно. Села и молча всмотрелась в лицо Форса.

Что ж он натворил такого, что так настаивает на якобы проведенной вместе ночи?

А Леонид Вячеславович тем временем еще раз повторил:

— Итак, Тамара Александровна, настоятельно рекомендую вам запомнить.

Теперь уже навсегда: вы провели эту ночь со мной! Все. Точка!

* * *

По странному совпадению Света пошла не к Астахову, а к своему родному дому. Провожал ее Антон. Он, признаться, надеялся, что она и в квартиру его впустит. А потом отпустит все грехи, скажет, какой он добрый и хороший…

Но нет, Светка сразу его предупредила, что в дом ему путь пока закрыт.

Это "пока", конечно, давало какую-то надежду на будущее. Хотя на сегодняшний день звучало очень жестко. Света остановилась у двери.

— Да, не думала никогда, что буду так бояться собственного отца.

— Хочешь, я с тобой пойду? — тут же воспрянул духом Антон.

— Нет, что ты. Я должна поговорить с ним сама.

— Как скажешь. Спасибо за проведенное время, было здорово.

Света задумчиво посмотрела на Антона. И в тысячный раз подумала: что ж он за человек такой, как с ним общаться, когда ему верить, когда нет?..

— Да ладно, Антоша. Мы ведь с тобой даже не разговаривали…

— Это точно. Но все равно. Ты знаешь, мне с тобой даже и помолчать приятно…

— Антон, оставим это, хорошо? Он вздохнул.

— Хорошо. Пока.

— Пока. Иди. Оставь меня одну. Мне нужно настроиться на беседу с отцом.

И снова это "пока"…

Антон ушел. Света повернулась к двери, потянулась к звонку. Но потом отдернула руку. Еще чего, какой звонок? Это же ее дом.

Она достала ключи.

Глава 31

Ну и городок! Правду говорят, в тихом омуте черти водятся. Правда, Волга, текущая мимо Управска, совсем не омут, но все равно — в поговорке как будто именно об этом городке сказано. Алла пыталась свести концы с концами, разобраться в родственных, любовных и прочих связях. Но получалось это у нее совсем плохо. А значит, нужно дальше разбираться в местных делах, развязывать управские узелки.

Утром Алла пошла к Астахову. Другой бы, может, начал комплексовать: не слишком ли рано для визита? Может, попозже заглянуть или сначала перезвонить — договориться о встрече. Но нет — Алла не такова. Почему ж это она не имеет права сходить к человеку в гости в любое время, когда ей хочется?.. Да еще и не одна, а непременно вместе с дочкой Соней.

Дверь открыл Астахов.

— Вы к Свете по делу?

— Да, Николай Андреевич.

— Насчет выставки, наверно?

— Надо же… Все-то вы знаете… Но у меня и к вам есть вопрос.

— Прямо как у милиции. Я внимательно вас слушаю.

— Баро Зарецкий, с которым я тут познакомилась, сказал мне, что вы — настоящий отец Кармелиты.

Астахов промолчал. Зато Алла продолжала:

— Знаете, меня сжирает любопытство… И не праздное любопытство.

Поймите меня правильно. Эта девушка — невеста моего сына… И мне, знаете ли, не все равно, чья она дочь… Так что Зарецкий не мог не сказать мне об этом.

— Ну… раз Зарецкий вам это рассказал… — смирился Астахов. — Хорошо, давайте поговорим…

Алла сменила тон, заговорила проникновенно, сочувствующе:

— А вы… Вы не знали… не знали, что ваша дочь жива?

— Да, моя вторая жена скрыла от меня это.

— Олеся скрыла? — округлила глаза Алла.

— Нет же… Нет. Моя бывшая жена… Тамара.

— А откуда узнала об этом Тамара?

— Она работала акушеркой в том роддоме. И сама принимала участие в подмене…

— Зачем?! — удивилась Алла, теперь уж совершенно искренне.

— Ну, это уже другой вопрос, который не имеет отношения к нашему разговору.

— Да-а… Интересные вещи творятся на свете! Тяжелая пауза получилась.

Впрочем, для Аллы нет в мире вещей совсем уж тяжелых, неподъемных…

— А вы, Николай Андреевич, расстались с Тамарой, узнав об этом?

Разговор все больше приобретал черты милицейского допроса.

— Нет… Не из-за этого… Ну, в общем, трещина в наших отношениях наметилась намного раньше. Но теперь я намерен развестись с ней официально.

И мы с Олесей хотим пожениться.

— Поздравляю… Олеся — милая девушка.

— Спасибо.

— Значит, вам предстоит бракоразводный процесс?

— Увы.

— М-да… Наверняка она потребует от вас хорошие отступные. Значит, вам понадобится хороший адвокат?

— Да, я его как раз ищу.

— Ха! Ну вот, значит, я вдвойне не зря пришла к вам. Могу порекомендовать вам одного…

— Интересно.

Алла посмотрела на свою дочь, до того молчавшую.

— Вот. Моя дочь — Соня. Адвокат. Хороший адвокат.

— Соня? Ни за что бы не подумал!

— Знаете, Николай Андреевич… Внешность обманчива. Соня — хороший и аккуратный юрист, и очень дотошный адвокат. А то, что она до сих пор молчала, и вообще казалось, что ее здесь нету, лучше всего говорит о ее профессионализме.

Астахов уважительно склонил голову. Да, он знал и уважал такой тип адвокатов. Потому что адвокаты типа Форса, которые заполняют собой все пространство, ему уже надоели.

Алла же продолжала нахваливать дочь:

— В настоящий момент она является моим юрисконсультом. Мы пришли сюда, чтобы подписать со Светой договор на ее картины.

— Я очень рад за нее. А за ваш совет — спасибо. Я подумаю…

— Да что же тут думать? Не сомневайтесь. Нет, ну… Я понимаю, вас смущает ее молодость и отсутствие опыта.

— Не буду от вас скрывать… Есть немного…

— Но мы все тоже когда-то с чего-то начинали… Соня очень хорошо училась в институте, и педагоги всегда были уверены, что она будет классным профессионалом. И, поверьте, первые работы она сделала на высшем уровне.

Астахов еще раз посмотрел на Соню. Хорошая девочка, намного лучше мамы.

По крайней мере, молчит.

— Ну а что, может, действительно попробовать?!

У Сони загорелись глаза. "Дела, работы", о которых говорила мама и которыми она занималась, до сих пор были такой мелочью. А тут большое серьезное дело.

— Так что, Соня, возьметесь за мое дело?

— Конечно.

Вот так. Это вам действительно не Алла. Соня говорит мало, но Соня говорит только по делу.

* * *

Света все-таки набралась решимости, открыла дверь и вошла.

Сразу же почувствовала, что дома есть кто-то кроме отца. Причем, судя по одежде, этот кто-то женского пола. Ну что ж, отец, мягко говоря, взрослый человек. И до сих пор он свою личную жизнь скрывал от дочери столь тщательно, что, пожалуй, получил право немного расслабиться. По крайней мере, после тюрьмы.

Света потихонечку начала пробираться в глубь дома. И услышала властный голос отца:

— По-моему, у нас была замечательная ночь. Не правда ли, Томочка?

"Томочка"? Интересно, с кем это он?

Света прошла в гостиную, а потом в комнату отца.

— Ой, дочка пришла! — сказал Форс, почти радостно.

А Света с изумлением уставилась на Тамару. Та начала поправлять прическу. А Форс вел себя по-мужски, то есть как ни в чем не бывало.

— Здравствуй, Света, — сказала Тамара, поправив наконец прическу.

— Здравствуйте.

— Папа, — сказала Света, стараясь не показать своего изумления, — ты бы хоть сказал, что у тебя гости…

— Извини, доченька, но я не знал, где ты сама бродишь. У беременных свои капризы. К тому же, гости уже уходят, — Форс выразительно посмотрел на Тамару.

— Да, пожалуй, мне пора, — тут же засобиралась она.

— Тамарочка, спасибо тебе за эту ночь, — Форс поцеловал Тамаре руку.

Та немного смутилась, показав, что этот театр ей неприятен. Встала с дивана и пошла к выходу.

— Тамара… — позвал ее Форс. — Да.

— Сумочку не забудь.

— Ах да, простите, — Тамара вернулась и забрала сумочку. — До свидания, Леонид Вячеславович, — она специально назвала его по отчеству. — До свидания, Светочка.

— До свидания. Тамара ушла.

— Да, пап. Ну и устроил же ты спектакль. Форс промолчал.

— Я понятия не имела, что у тебя гости. Ты и меня, и Тамару Александровну поставил в идиотское положение. Еще и намеки делал такие… Я же не ребенок, зачем эти намеки, когда и так все ясно…

— Видишь ли, доченька, я не предполагал, что у меня с Тамарой будет свидание. Все сложилось так неожиданно. А насчет намеков — виноват. Глупое мужское хвастовство. Тамара Александровна — видная женщина, и мне приятно, что она обратила внимание на мою скромную персону. Тут я виноват. Хотя… Я хочу, чтобы ты знала все о моей жизни. Ты ведь уже совсем взрослая.

* * *

Эта милая девочка хочет сказать, что она адвокат? Ну что ж, очень интересно посмотреть, так ли это.

— Соня, вы, конечно, понимаете, что дело это очень сложное? — сказал Николай Андреевич нейтральным деловым голосом.

— Разумеется, господин Астахов, — Сонечка преобразилась, подтянулась.

И лицо ее с этой секунды уже никому не показалось бы детским.

Произошедшая перемена понравилась Николаю Андреевичу.

— Ну что ж, Соня, тогда давайте попробуем наладить наше сотрудничество.

Так сказать, запустить его. Какая информация вас интересует?

— Скажите, чего требует от вас ваша бывшая жена?

— Ой… Страшно сказать! Она требует половину Всего моего имущества.

Сами понимаете: недвижимость, и бизнес, и картины…

— Сумма внушительная.

— Ну, колоссальная. Особенно если вспомнить, как это все мне доставалось. Я же тут в Управске не на нефтяной или газовой трубе сидел. Это там что хочешь, то творишь. И миллионы растут из ниоткуда. Нет, у нас в провинции каждая копеечка таким трудом добывалась… — Николай Андреевич вдруг почувствовал, что говорит лишнее, ведь Соня задала строго деловой вопрос, а он сам ударился в лирику.

И кто из них, спрашивается, больший профессионал…

Особенно если учесть, что перед тем, как начать разговор с клиентом, Соня мягко, но очень настойчиво выпроводила мать из комнаты.

Толковая девчонка, оказывается, она умеет быть и плюшевой, и железной…

* * *

— Значит, ты, папа, хочешь рассказать мне все о своей жизни?

— Да. Ты же — мой самый близкий человек.

— Спасибо. Так зачем ты на моих глазах куда-то увез Кармелиту?

— Я боялся, что она наговорит глупостей в милиции.

— То есть, другими словами… Ты боялся, что она скажет правду и уличит наконец тебя?!

Форс расхохотался, но смех не получился естественным (вот что значит отсутствие деловой адвокатской практики).

— Меня?! В чем она может меня уличить? Дочка, уверяю тебя, я попал в милицию по собственной доброте… чтобы помочь Кармелите. Именно благодаря мне, она осталась жива.

— Ого! Так ты говоришь, что спас Кармелиту?

— Да, именно так.

— Ничего себе! Ну, будь добр, объясни.

— Отец Кармелиты, уважаемый всеми человек, но он крайне вспыльчивый…

Зарецкий готов был пойти на конфликт с похитителями, не всегда выполнял их условия… Как будто не понимал, чем это грозит. С учетом сложившихся обстоятельств мне во время переговоров пришлось идти на более близкий контакт с преступниками. И именно благодаря этому, благодаря мне, все прошло гладко — Кармелита осталась жива.

— Даже так? Только не пойму, почему же тогда тебя арестовали?

Форс еще раз рассмеялся, на этот раз уже совершенно искренне.

— Доченька! Неужели ты такая маленькая, что веришь в сказки про абсолютно честную милицию? Света, в жизни все так переплетается, что порой сам черт концов не найдет… Настоящие похитители решили свалить всю вину на меня, чтобы дать возможность уйти своему главарю — этому Удаву… Но, слава богу, в милиции быстро разобрались. И вот я здесь… Дома…

— Только почему-то очень боишься показаний Кармелиты?

— Да, да, боюсь. И не только за себя, но и за совсем другого человека.

Света недоверчиво посмотрела на отца. Как хотелось бы поверить ему. И как трудно это сделать.

— Пойми меня, дочка, выслушай. Кармелита — человек наивный. Она считает, что только правда может помочь, но это не так. Своими показаниями она только навредила этому цыгану — охраннику.

— Ты так думаешь?

— Именно, поэтому я и согласился стать его адвокатом… Хочу помочь парню… Понимаешь, Кармелита рассказала все, что видела, не понимая внутренней сути, изнанки того, что происходит. И вот уже этот, как его…

Рыч — за решеткой. В юриспруденции нужно говорить не то, ЧТО было. А то, КАК было.

— А разве это не одно и то же?..

— Нет, дочка. "ЧТО было" всегда препарируется умелым юристом. И тогда все видят, "КАК было".

— Удивительно, папа. Ты, как всегда, говоришь потрясающе, гладко, придраться не к чему, только я тебе почему-то не верю.

— А ты поговори со своей подругой. Может, ей удастся тебя убедить?..

— Так я с ней уже говорила.

— Повторяю. Ты с ней говорила о том, ЧТО было. Но она после нашей последней встречи многое поняла. И, может быть, теперь сможет рассказать тебе, КАК было.

* * *

Антон не сразу ушел от дома Форсов, постоял у входа, думал непонятно о чем. Все так перепуталось…

И вдруг из подъезда вышла его мать! Не заметив его, Тамара направилась куда-то быстрым шагом.

— Здравствуй, мама, — окликнул ее Антон. Тамара остановилась:

— Привет, Антон. А ты что здесь делаешь?

— Странно, но именно это же я хотел спросить у тебя. Но ладно, ты спросила первая, так что я отвечу. Я провожал Свету домой. Ты так долго меня убеждала… По-моему, это похвально: прогуляться с матерью своего ребенка перед сном.

— Точнее, перед пробуждением. Это вредно, в таком положении — и нарушать режим…

— Мама, о ее положении пусть она сама и волнуется. А ты лучше скажи…

Что… Дядя Леня и тебя заставил поволноваться?

— Что за грязные намеки?

— Да нет, никаких намеков. Просто Форса только-только освободили… А ты уже у него. Партнерские отношения, судя по всему, перешли на новый уровень.

— О чем ты говоришь? Я просто пришла поздравить человека с освобождением. Ну, и деньжат попросить, конечно.

— Это, конечно, дело хорошее…

— Кстати, о деньжатах, — сказала Тамара, как бы не замечая его иронии. — Тебе подбросить?

Антон на минуту задумался. Как хотелось, просто даже по привычке, сказать "да". Но он пересилил себя.

— Нет…

— Как "нет"? Точно? Сынок, ты подумай…

Антон еще подумал. Как же противно, как мерзко ощущать себя нахлебником, плесенью на грязных Форсовых делах.

— Нет, мама, теперь точно — нет.

— А как же ты собираешься жить?

"Как собираешься жить?" Вопрос сложный, философский. Для того чтобы сказать, как собираешься жить, нужно хорошенько разобраться в том, как жил раньше.

— Не знаю пока… Но одно знаю точно. Тянуть деньги из Форса, который нам никто, я не собираюсь. И ни у кого больше не буду брать деньги…

Тамара удивленно подняла брови:

— А… а… раньше ты не стеснялся тянуть деньги, скажем, из Астахова.

— Раньше он был мне отцом… Хотя, конечно, и тогда я вел себя недостойно. По крайней мере, нужно было поменьше тянуть деньги и побольше их зарабатывать.

— Ой-ой-ой! О достоинстве мы заговорили? Значит, тебе действительно плохо!

Сын промолчал. И Тамара поняла, что это уже какой-то другой Антон. С ним что-то происходит. Соскочив с финансовой иглы, он почувствовал, что такое финансовая ломка. После этого люди либо совсем ломаются, либо становятся совсем другими. Вот только останется ли в другом Антоне, точнее, в его сердце, место для матери?

— Антош, мы обязательно что-нибудь придумаем. Обязательно! А пока…

Пока мы должны помогать друг другу. У нас же нет никого, кроме друг друга…

Тамара открыла свою сумочку, чтобы дать денег Антону. Но он остановил ее жестом.

— Нет, мамочка, ты так ничего и не поняла. Я не хочу больше никаких "пока"… И тебе бы тоже посоветовал не иметь никаких дел с Форсом…

— Но у меня нет другого выхода!

— Есть. Выход всегда есть, только его поискать надо…

Тамара с удивлением посмотрела на сына. И он тоже взглянул на нее так, как будто впервые увидел.

— А ты не хочешь попробовать устроиться на работу?

— На какую работу?

— По специальности.

— Акушеркой? Милый, я все забыла давно…

— Ну, хорошо…Ты какое-то время работала директором автосервиса.

— Не столько работала, сколько числилась! А управляли там с переменным успехом Игорь и Астахов. Ну, так получилось, я ничего не умею делать.

— Вот и я ничего не умею делать… За меня всегда все делали Макс и отец. А я только кривлялся и строил из себя то великого бизнесмена, то великого мафиози. А сам, по сути, был игрушкой в руках Форса.

— Сынок… Раз уж так получилось, что мы ничего не умеем, надо как-то приспосабливаться.

— А я больше не верю в то, что можно "как-то приспосабливаться". Жизнь меня уже столько раз мордой в грязь тыкала…

— Я не узнаю тебя, Антон. Что с тобой? Послушай, может, ты влюбился?

— Да нет, мама… Не влюбился. Я просто хочу сам что-то сделать в этой жизни, вот и все. Хочется уважать себя…

— А-а… Понятно. Ну что ж. Труд облагораживает человека. Знаешь что, ты устройся дворником, на скромную жизнь хватит.

Антон не рассмеялся, ответил совершенно серьезно.

— Да, мать, ты совершенно права. Лучше работать дворником, чем быть у Форса на побегушках!

— Ладно, договорились, — резко бросила Тамара. — А пока ты Не устроился дворником, еще раз спрашиваю, тебе деньги нужны?

— Нет, мама, спасибо, деньги мне не нужны…

— Ну, что ж… Даже в сказках больше трех раз не предлагают. И раз уж ты три раза от денег отрекся… Давай, дерзай! Посмотрим, что у тебя получится. А если не получится, помни: я — твоя мать. И приму тебя всегда.

Любого!

Глава 32

Васька-то в табор вернулся. А вот Розауры все не было. Заволновались.

Потому что никогда такого не бывало, чтоб она детей одних оставила. Передали по "малой цыганской почте", просили сообщить — кто, где видел Розауру?

Оказалось, что видели ее в разных частях города. Бегала, как Диоген, с фонарем в руках, искала человека — Ваську!

Тут уж начали думать о самом страшном. И вспомнили о катакомбах, занимавших в цыганской жизни в последнее время такое большое место.

Там и нашли Розауру. Правда, при этом затоптали все следы и убили все запахи, которые могли бы вывести милицейских собак на след…

Ефрем Сергеевич узнал о теле цыганки, найденном в катакомбах. Тут же принялся прикидывать варианты. Рыч — за решеткой. Так что уж теперь никак и ничего на него списать нельзя. В то же время, один стукач рассказал, что какие-то мелкие местные бандюки, шестерки Удава, именно в это утро махнули куда-то на юг. И друганам сказали, что надолго, скорее всего, навсегда. Но были они при этом страшно перепуганные. Или, как сказал стукач, "в штаны уссатые". И еще сказали что-то вроде "Главный наш совсем "двинулся" — беспредельничает!"

Переварив все это вместе, Солодовников решил, что теперь самое время еще раз переговорить с Форсом. Можно даже не в милиции, а на выезде, чтоб он помнил, что "на крючке".

Дверь открыл сам Леонид Вячеславович. Весьма удивленный:

— Вы? Чем обязан?

— Здравствуйте. Разрешите войти?

— Здравствуйте. А на каком основании?

— Поговорить нужно. Вчера ночью произошло убийство.

— А я здесь при чем? В конце концов, за кого вы меня принимаете?

— За подозреваемого, гражданин Форс.

— Я ничего не понимаю. Стоит человеку хоть один раз к вам в руки попасть — и на тебя будут вешать до конца дней все, что возможно. Знаете, мне это надоело. Хватит мое терпение испытывать. Вам не удастся на меня повесить чужие дела… Я вам не глупый мальчик с окраины.

— Спокойно, Леонид Вячеславович… На вас никто ничего не вешает. Нам только нужно уточнить некоторые детали.

— Уточняйте. Только побыстрее.

— Хорошо. Начну прямо сейчас. И с главного. Где вы были этой ночью?

— Этой ночью я был дома, гражданин следователь.

— И вы можете это доказать?

— Конечно. У меня есть свидетель. Причем совершенно посторонний человек.

— Да? Кто же это?

— Одна женщина.

— Фамилия. Имя. Отчество?

— Нет. Этого я вам не скажу. Послушайте, гражданин Солодовников, мой свидетель — замужняя женщина, это может повредить ее репутации… Мне неудобно называть ее имя…

— Неудобно вам будет в тюрьме, Форс. А то ерунда какая-то получается.

Как вы за решеткой сидели, так все было спокойно, а как только вышли, так сразу труп цыганки, многодетной матери.

— Ну, вы издеваетесь, что ли… То вы меня главным мафиози хотели сделать, теперь дело маньяка шьете. Я уже вижу эти заголовки: "Управский упырь по имени Форс".

— Не паясничайте, Леонид Вячеславович. Женщина пострадала исключительно как свидетель. Труп найден в катакомбах. А вы, как помнится, там тоже немало побродили во время всех этих дел с похищениями-выкупами, следственными экспериментами…

— Ну походил, ну и что? Такое понятие как "презумпция невиновности" вам известно?

— Известно. Так ведь и я вас не арестовывать пришел. Просто расскажите, как провели предыдущую ночь. И все. А дальше уже будем действовать в зависимости от того, что вы расскажете.

Форс вздохнул, как глубоко несчастный человек, которого заставляют творить черт знает что!

— Хорошо, я скажу. Вы меня просто вынудили. Эта женщина — Астахова Тамара Александровна.

* * *

Известие о смерти Розауры пришибло табор. Самое страшное — взрослые просто не представляли, как сообщить эту новость детям. Пока говорили, что "мама уехала по очень важному делу, но скоро вернется".

Миро и Баро закрылись вдвоем в трейлере, чтобы обсудить события наедине.

— Как, как могло оказаться, что Форс на свободе?! Я чувствую, что это опять его грязные лапы. Баро, как это могло произойти?

— Не знаю, Миро, не знаю, но обещаю, что я этого так не оставлю!

— Вот всегда так в жизни… всегда радость и горе ходят рядом… Только мы узнали, что Рубина жива, и тут же потеряли Розауру! Как больно…

Миро запустил руки в свои пышные волосы:

— И самое ужасное, я почти уверен, что виноват в ее смерти именно я.

Ведь это я решил вести табор обратно в город!

— Нет, Миро. Если и есть чья-то вина в этом, то моя.

— Да вы-то, Баро, здесь при чем?

— Я предложил вернуться в город, а не ты…

— Нет, Баро… Решение принимает вожак! Раз я принял плохое решение, значит, я плохой вожак. Я теряю цыган.

— Ты не плохой вожак, Миро, ты — молодой вожак. Нельзя предугадать всего. Сколько раз Васька убегал из дому. И чуть ли не сутками шлялся по городу. И ничего. Он же мальчик… А в этот раз… Ты не виноват. Виноват только убийца. Но главный вопрос… что делать с детьми Розауры?

— Да, конечно… Сейчас именно это — самая важная проблема…

* * *

Следователь ушел. И тогда Света задала вопрос, который мучил ее во время допроса, нечаянным свидетелем которого она стала.

— Папа, извини меня за вопрос, конечно… Но… а ты действительно всю ночь был с Тамарой… Александровной?

— Тебя это удивляет? Что, не ожидала такой прыти от своего старика-отца? Ну конечно, в твоем возрасте кажется, что после тридцати сексуальная жизнь заканчивается. А после пятидесяти человек вообще превращается в холодную статуэтку…

— Папа, ну… Не в этом дело…

— А в чем же?

— Мне кажется все это странным, если не сказать подозрительным.

— Господи, когда же ты наконец перестанешь подозревать меня во всех смертных грехах, дочка?!

— Не знаю… Может быть, тогда, когда перестану видеть. И слышать. И думать.

Света многозначительно посмотрела на отца. Форс начал хмуриться.

— Что еще?! Что?!

— Папа, выслушай меня… и… пойми правильно. Может быть, тебе будет лучше уехать из нашего города?

— Нет, никогда. Именно сейчас я не могу уехать. Теперь, когда меня оклеветали. И продолжают подставлять! Именно теперь я хочу полностью реабилитироваться, хочу вернуть свое доброе имя. Как человек! Как юрист! Как адвокат, в конце концов!

— Я понимаю, но… может быть, лучше это сделать, находясь в другом городе?

— Да. Не ожидал! — мрачно сказал Форс. — Меня выгоняет собственная дочь!

— Папа, я не выгоняю, я тебя очень прошу: ну уезжай… Так будет лучше и тебе, и всем остальным.

— У меня подписка о невыезде, забыла? — устало сказал отец.

— Нет, я помню, — ответила дочка, хотя на самом деле она, конечно же, забыла о таких юридических тонкостях, — Ну хорошо… а когда ты окончательно убедишь в своей невиновности всех, ты же ведь сможешь уехать? Правда?

— Я никуда не уеду! Более того, мне не нравится, что ты живешь у Астахова. Переезжай сюда, ко мне.

— Нет, папа. Спасибо, но с тобой я жить не буду. И вообще, я засиделась, мне пора. Сейчас картины соберу, из последних, и пойду.

— Зачем тебе эта мазня?

— Этой мазней заинтересовались специалисты, — вытирая слезы, Света направилась к выходу.

— Да? Ну, желаю удачи.

Света начала собирать свои картины. И тут Форс опомнился.

— Дочка, прошу тебя, не уходи. Останься. Мы начнем новую жизнь.

Останься, пожалуйста. Ты не представляешь, как мне трудно, когда рядом ни одной близкой души…

— Нет. Нет, папа. Я не могу с тобой жить. Я боюсь, что это будет вредно для ребенка.

— Почему, Светочка?

— Знаешь, находясь рядом с тобой, я постоянно испытываю страх. И малышу от этого… будет плохо.

— Ты что? Правда боишься меня?

— Да, — грустно сказала Света. — Я тебя боюсь.

* * *

Рубина в лежала в своей палатке на боку… И смотрела куда-то вдаль.

К ней шатер тихонько вошла Кармелита.

— Бабушка!..

Рубина пристально посмотрела на девушку.

— Бабушка. То есть Рубина… Ты несчитаешьсей-час меня своей внучкой, но так оно и есть, я тебе не внучка… Я тебе чужая… Но ведь ты всегда была самой умной, самой доброй…

— Ну зачем так много слов, — сказала Рубина от-страненно, как будто все, что сейчас говорилось, ее не касалось. — Что тебе от меня нужно?

— Совет. Мне нужен твой совет… Ведь к тебе раньше приходили чужие люди… И ты помогала им всем. Прошу тебя, помоги мне.

— Не могу я тебе помочь. Да и никто не сможет тебе помочь. Столько грехов на твоей душе! Это ведь из-за тебя погибла цыганка — Розаура.

— Что?!

— Да, ты сама должна покаяться и принять решение… Сама. Никто тебе не сможет тебе помочь, кроме тебя самой. Никто.

Потрясенная Кармелита вышла из палатки.

* * *

День у практикующего юриста Софьи Орловой сложился весьма насыщенный.

Сначала переговоры с клиентом — Астаховым. Дело простое, по сути. Но сложное с изнанки. Тамара подает на развод и хочет половину всего совместного нажитого имущества. Все, казалось бы, просто. Но нет. Можно найти (после аудита и перетряхивания документов) доказательства того, что Тамара совместно с Антоном и своим любовником Носковым совершали противоправные действия по отношению к самому Астахову. Причем, судя по рассказам Астахова, действий этих набегает на полноценное уголовное дело. Но!..

Для того чтобы запустить это дело, нужно перетряхнуть все грязное белье в фирме Астахова. А вот на это он идти не хочет. И отдавать Тамаре половину имущества, которое она на пару с сыном чуть было все не украла, тоже не хочет. Пришлось предложить Астахову такой вариант: блеф. Угрожая Тамаре возможностью уголовного преследования за все ее грязные делишки, добиться более разумного и честного раздела имущества. Естественно, вести эти переговоры и блефовать будет сама Соня.

Но и с принятием этой стратегии немногое изменилось. Когда Соня спросила, на какие крайние меры готов пойти Астахов для заключения мирового соглашения, он ничего не ответил. А потом, помявшись, сказал: "Не знаю, посмотрим. Только я ни за что не посажу Тамару и Антона за решетку".

Ну вот как можно иметь дело с таким клиентом? Получается, что придется блефовать, точно зная: решительных шагов Астахов все равно делать не будет.

Когда же с этим вопросом разобрались, за дело принялась мама. И тут Соня была крайне возмущена. Мать действовала, как всегда, нахраписто. И уговорила эту молоденькую беременную художницу, Свету, заключить договор явно невыгодный, прямо скажем, кабальный. Конечно, сейчас, когда маляра из провинции никто не знает, это не играет никакой роли. Но если Светины картины удастся "раскрутить", художница с их продаж будет получать очень мало.

Поэтому, обедая с матерью в ресторане, Соня была очень мрачной.

— На что дуемся? — уточнила Алла.

— Ни на что.

Соня, в отличие от Максима, всегда предпочитала уходить от прямых столкновений с матерью. Правда, это не всегда удавалось.

— Но я же вижу, ты чем-то расстроена. Давай-давай, рассказывай!

Да, Соня очень старалась уходить от прямых столкновений с матерью. Но удавалось это все реже и реже.

— Мне не понравилось, как ты разговаривала с Астаховым. У человека несчастье, а ты — про какую-то молодую любовницу. Мам! Как так можно с людьми разговаривать!

— Смешные претензии, дочка. Когда у человека молодая любовница, он должен быть счастлив. Понимаешь, счастлив. Так, дальше что?

— И еще мне не понравилось, как ты облапошила эту девочку, Свету.

— Ой, я тебя умоляю! Когда человек сам не может зарабатывать деньги, он должен быть благодарен тому, кто ему помогает…

— Нельзя быть такой циничной, мамуль… Света — лучшая подруга твоей невестки, к тому же она — беременная… А ты…

— Слушай, детка! Ты на кого работаешь?

— Мама, но это бесчеловечно! Ты пользуешься отсутствием опыта…

Света — молодой художник… Она даже не знает цены своих последних работ…

Да, ранние ее картины — полная ерунда, их и картинами назвать трудно. Но сейчас, сейчас, когда у нее пошло что-то настоящее… Ты выставляешь ее за копеечные гонорары.

— Что значит копеечные? Ее все устроило!

— Пока устроило. Но ты подписала со Светой контракт на пять лет.

— Слушай, я насильно никого ни к чему не принуждала. Она сама на это пошла.

— Мамочка, она же не разбирается, она же не понимает, в чем здесь дело!

— А я-то здесь при чем? Она не разбирается, а я разбираюсь.

— Мама! Это — рабство!

— Детка моя, это не рабство, это бизнес… А то, что Света — подруга моей будущей невестки… Такты прекрасно знаешь, как я отношусь к выбору нашего Максима. Ах да… Она еще и беременная… Но знаешь, пять лет она не будет оставаться беременной. Так что и эта претензия безосновательна.

— Вообще, какая же ты жестокая, мама…

— Мир жесток, доченька. И я пытаюсь тебе это втолковать. И тебе, и Максиму… Поясняю тебе на пальцах. Художницу Светлану Форс сейчас никто не знает. Картины ее, что старые, что новые, вообще ничего не стоят. Ясно?

— Ясно.

— Хорошо. Идем дальше. Я вкладываю свои деньги, свои силы, свой, в конце концов, организаторский талант в то, чтобы их "раскрутить". При этом, заметь, Света ничем, кроме своей безвестности, не рискует. А я рискую очень многим, прежде всего Деньгами, которые могу совсем потерять, если "раскрутить" ее сомнительную живопись не удастся. Если же удастся, то почему я должна отказываться от прибыли, которую честно заслужила?

— А Света?

— А Света получит свой процент. Тебе кажется, что это процент маленький. Но, видишь ли, 17 % — это мало, когда речь идет о сумме в десять долларов. А сейчас за ее мазню никто больше не даст. Если же все получится и мы выйдем на суммы хотя бы в 10 000 долларов, то сумма получается вполне приличная… И все это сделала я. Я — менеджер Алла Борисовна Орлова. Найди слабость в моих рассуждениях.

Соня промолчала. С мамой трудно спорить. И ведь всегда она права: кого хочет, карает, кого хочет — милует. И все это делает исходя из принципов вселенского добра.

Глава 33

Как страшно, как больно, как стыдно…

Кармелита разыскивала Максима, ей казалось, что если сейчас же, сию секунду, он не найдется, она опять сойдет с ума.

Но к счастью, жених нашелся. Девушка бросилась на шею любимому.

— Макс, Максимушка, родной. А я тебя ищу везде…

— Ты чего?

— Это я во всем виновата… Я пыталась тебя защитить. У меня не получилось.

— Ты чего, все в порядке! Мне не угрожает ничего.

— Форс! Вы были правы! Это все Форс! Форс — убийца. Форс — Удав, и я думаю, это он убил Розауру.

— Но почему же ты молчала? И не просто молчала. А даже говорила, что он не виноват?

— Они меня запугали…

— Кто они?

— Форс. И эти его шестерки. Они угрожали убить тебя. Поэтому я тебе ничего не сказала…

— Не сказала чего?

— Ты помнишь тот листочек, с сердечком, который ты нашел в кармане?

— Да, я помню, ты мне его подложила, и что?

— Да не я его тебе подложила, а они… Они заставили меня тебе тогда позвонить. Понимаешь, это сердце означало не мою любовь к тебе… Хотя я, конечно же, люблю тебя, люблю больше всего на свете. Но то сердечко, что они нарисовали, означало, что если я не буду слушать их, они тебя просто убьют — ножом в сердце. Или пулей… Понимаешь?

Максим смотрел на Кармелиту, не зная, верить ей или нет. А вдруг это все фобии после пребывания в плену…

— И ты в тот момент тоже был не один. За тобой кто-то следил. Но ты об этом ничего не знал.

— А чего они хотели-то?

— Они хотели, чтобы я пошла к следователю и сказала, что Удав — это не Форс…

— Понятно.

— Прости меня.

— И ты меня прости. Мужчина должен уметь защитить свою женщину, а я…

* * *

Решили, что о самом страшном детям расскажет Палыч. Несмотря на большущую разницу в возрасте, он был, пожалуй, лучшим другом Васьки…

Палыч уже битых полчаса разговаривал с цыганятами, но сказать им о смерти матери все не решался. И так получилось, что Васька сам, первый, заговорил об этом:

— Палыч! Странно… А мамы все еще нет…

— Васька, послушай меня…

И Васька, и остальные дети притихли. Но старик ничего не говорил. И пауза затянулась.

— …Ребята, послушайте меня. Теперь ваша мама будет жить не с вами…

— А где же? — услышав такую страшную новость, ребята сбились в стайку и стали похожи на птенчиков.

— Теперь ваша мама будет жить на небесах… Дети молча переглянулись.

— Палыч! Значит, наша мама… Наша мама умерла? — грустно спросил Васька.

— Да, Вася… Мама умерла…

Дети начали плакать. Сначала еле слышно, потихоньку. Но когда разревелся один, рев тут же подхватили другие. И только Васька не плакал, просто стоял мрачней осенней тучи.

— Ребята, ребята, не надо плакать! Вы поймите, всем нам на этой земле отведено свое время… Ну… нам, конечно, каждому кажется, что это несправедливо, но так уж должно было случиться… И мы все когда-нибудь…

Но дети не слушали его.

— Мама была…

— …такая веселая…

— …такая добрая.

— Ну, ребята, не надо плакать. Вот мама сейчас на вас смотрит сверху, и ей горько, обидно оттого, что вы плачете…

Старшая из девочек вдруг перестала плакать и с укором посмотрела на Ваську.

— Это ты во всем виноват! Если бы не ты, мама была бы с нами!

— Не надо, не надо! Не надо винить Васю! Не нужно!

— Ты никогда не слушался маму! — продолжала девочка. — Если бы не ты, с мамой бы ничего не случилось! Ты… убежал. А она пошла тебя искать. Ты… ты просто не любил ее так, как мы!

Васька насупленно молчал, глотая слезы. Остальные дети отошли на шаг от него.

— Зачем вы так? — заступился за друга Палыч. — Не обвиняйте Васю, он не виноват. Виноват злой человек, убийца, который это сделал.

— Нет! Нет! — настаивала девочка. — Если бы он тогда не ушел, мама бы не пошла его искать и осталась бы жива!

И вот тут Васька расплакался по-настоящему. Он ведь и сам чувствовал себя виноватым. Но пытался убежать от этой мысли. Да только сестра не дала ему этого сделать.

— Ребята, прекратите! — строго сказал Палыч. — Васька смелый мальчик.

Он хоть и маленький, но настоящий воин. У него храброе сердце. Он нам, взрослым, помогал выслеживать бандитов. И тоже мог погибнуть от их ножа или пули. Так что обвинять во всем Васю — нечестно. Разве мама в первый раз его искала? Нет! Но в прошлые разы все заканчивалось хорошо, а сейчас…

Виноваты бандиты, и больше никто. Свою злость и месть нужно направить против них, а не против брата. Вы должны быть все вместе. Особенно сейчас!

Сестра подошла к Ваське, вытерла ему слезы. В эту минуту она стала старше лет на десять. Поскольку почувствовала себя старшей женщиной в семье.

А старшая женщина — это не только строгость, но и великодушие.

— Ладно, хватит плакать! — сказала девочка. — Если душа мамы сейчас смотрит на нас, ей и вправду будет больно, обидно, что мы ссоримся. Мы должны быть все вместе! Не плачь, Васька… Ты не виноват…

Все дети обняли друг друга. И снова расплакались.

Теперь уж вместе — хором…

* * *

Беседа с Форсом прошла именно так, как нужно. Да, конечно же, он отбился и на этот раз. Но понял, что все еще "на крючке". И осознал, что при желании следователь Солодовников может создать ему крупные неприятности.

А может и не создать…

Теперь еще стоит поговорить с этой самой Тамарой Александровной. Ее тоже хорошо бы держать в подвешенном состоянии. Ибо, судя по некоторым предыдущим делам из архива, дамочка эта совсем непростая.

Ефрем Сергеевич застал Астахову в гостинице. Пришел в номер и коротко, минут за двадцать, рассказал о преступлении, произошедшем в городе.

— Не понимаю, при чем здесь я? — осведомилась Тамара.

— А при том, что я должен задать вам несколько вопросов.

— Извините, но я не понимаю, какое я отношение имею к вашим преступникам?

— И я тоже пока не понимаю, какое именно. Вот как раз поэтому и хочу спросить вас. Где вы находились сегодня ночью?

Тамара встала со стула, вспыхнула, всем своим видом показывая, что задавать такие вопросы женщине, по Меньшей мере, неприлично. Но вся эта пантомима не произвела на Солодовникова ровным счетом никакого действия.

— Я повторяю свой вопрос: где вы были прошедшую ночь?

— А вам не кажется, что это мое личное дело? Вы мне не муж. Я не собираюсь оправдываться перед вами!

— И все-таки вам придется ответить на мой вопрос. Не важно — здесь или у меня в кабинете, куда я вызову вас отдельной повесткой. А если вы не явитесь, то из разряда свидетелей вы попадете в разряд обвиняемых, и я буду вынужден вас арестовать. Понимаете, я больше чем муж, я — следователь!

— Даже так! А в чем меня обвиняют?

— Пока ни в чем. Вас всего лишь просят дать свидетельские показания, от которых зависит жизнь и свобода человека.

— Ладно, уговорили! Валяйте, спрашивайте.

— Я уже спросил дважды. Так все же, где вы были сегодня ночью?

Для приличия помолчав еще какое-то время, Тамара все же выдавила из себя:

— У Форса…

— Всю ночь?

— Да, всю ночь! — с вызовом сказала она.

— А в каких вы отношениях с Форсом?

— Ну, вы же взрослый человек… Что, неужели тут еще нужно что-то объяснять? Так не понятно? В отношениях, мы находимся в тех самых отношениях! Вы довольны?

— Ну, вообще-то, да. Будем считать, что разговор закончен. Только учтите, что господин Форс подозревается в совершении некоторых неблаговидных деяний. Я верю, что вы — честный человек. И поэтому предупредил вас. Если вы из-за него окажетесь втянутой в какую-то грязную историю — сами будете виноваты. Вы понимаете это?

— Понимаю.

— Так что помните: вас охраняет родная российская милиция. И если что-то в Форсе вам покажется подозрительным, мы всегда готовы вас выслушать.

— Хорошо…

— Всего вам доброго, — Солодовников ушел.

А Тамара схватилась за голову. Час от часу не легче. Как она поняла, новый следователь порекомендовал ей, в случае чего, стучать на Форса. И если она не будет этого делать, на нее с радостью навесят какое-то из его грязных дел. А если будет — то противопоставит себя самому Форсу.

И еще неизвестно, что страшнее.

* * *

Астахов снова рассматривал новые Светины картины. И они ему нравились все больше.

Он всегда так делал. Смотрел картины. Потом на какое-то время забывал о них. Просто выбрасывал из головы. А потом вновь смотрел. И уже тогда принимал окончательное решение.

А решение было такое — в Свете действительно проснулась художница. Еще не оформившаяся, но очень перспективная. Вот именно сейчас, когда она начала быстро расти, ее нужно нагружать работой. Что бы ей заказать?..

Портрет Олеси! Да, конечно. Хочется, чтобы в кабинете она всегда была рядом, даже когда уходит. К тому же сохранить любимую для истории, для вечности — приятное дело.

Для Светы такой заказ стал приятной неожиданностью. И признанием ее таланта. Ведь она всегда так уважала главного управского коллекционера — Астахова. Вот только работать с Олесей оказалось очень трудно.

Для того чтобы быть моделью, нужно обладать изрядной самоуверенностью. А в Олесе этого не было. (После тюрьмы вообще трудно оставаться самоуверенным человеком.) И оттого, садясь напротив холста, она всегда зажималась.

— Олеся! — в очередной раз окликнула ее Света.

— Что?

— Ну, Олесь, ну что ты делаешь? Раскрепостись. Пойми, главное — чтоб ты чувствовала себя естественно. Поэтому располагайся, как тебе будет удобней.

В комнату, ставшую мастерской, вошел Астахов.

— Коля, как мне лучше сесть? Помоги! — обратилась Олеся к любимому.

— Олесенька, я не знаю. Когда тебе человек нравится, он нравится в любом виде, как бы ни сидел… Спроси у художника. Художнику виднее.

— Что значит виднее? Я и на всех фотографиях получаюсь просто отвратительно…

— Ну, фотограф — это же не художник, — успокоила Олесю Света. — Хотя и фотограф обязан быть им, но не всегда так получается…

— А в чем разница?

— Ну, художнику важно уловить внутренний мир человека. Его сущность…

Иначе нет художника, а есть только принтер ручной работы…

Пока женщины беседовали, Астахов решил, что лучше выйти из комнаты — пусть они сами друг с другом договариваются.

— О! Стой! — услышал он уже из-за двери Светин возглас.

Олеся замерла.

— Стой, Олеся, вот, кажется, ты села, как нужно. В глазах что-то появилось…

И Света заработала с неимоверной быстротой.

* * *

В кабинет следователя Солодовникова Кармелита вошла в сопровождении Максима.

— Здравствуйте. Можно?

— Добрый день, — сказал Ефрем Сергеевич.

— Я хочу сделать заявление! — Кармелита была решительна, как никогда.

— Я готов выслушать вас. И помочь вам. Что у вас случилось на этот раз, Кармелита?

— Помните, во время нашей последней встречи вы интересовались, знаю ли я, кто такой Удав на самом деле.

— Да. И вы сказали, что не можете назвать конкретное лицо. Что-то изменилось за это время?

— Все изменилось! Теперь я точно могу сказать, что Форс и Удав это одно и то же лицо.

— Да-да, — вступил в разговор Макс. — Простите, а вы не могли бы сразу зафиксировать показания Кармелиты?

— Погодите, господин Орлов, у нас еще не выяснены все вопросы.

Зафиксировать-то я могу что угодно. Вот только нужно понять, какие у меня есть для этого основания. Итак, Кармелита Зарецкая, что вас заставило изменить свои показания?

— Меня запугивали.

— Запугивали тогда или теперь?

— Ну конечно, тогда! — возмущенно сказала Кармелита. — Форс-Удав и его подручные запугивали. Угрожали убить Максима. И поэтому я говорила то, что говорила. А теперь, когда погиб человек, Розаура, я поняла, что больше не могу так…

— Хорошо, я вас понял. Давайте тогда разберемся в ситуации поконкретней. Кто вас запугивал?

— Форс, и те двое, его сообщники.

— Простите, а как он мог вас запугивать, если до недавнего времени находился под стражей…

— Да говорю же вам, что тогда это делали его сообщники.

— Ну так, может, это была их личная инициатива?

— Да нет, я точно знаю, что приказывал им Форс.

— Откуда такая уверенность?

— Мне сказал об этом один из них.

— Извините, а вещественные доказательства у вас есть?

— Да, — Кармелита просветлела лицом. — Конечно. Это рисунок в кармане Максима. Макс, покажи!

Максим достал из кармана листок, на котором был нарисовано сердце, пронзенное стрелой.

Посмотрев рисунок повнимательней, Солодовников расхохотался:

— Извините, а что это означает?

— Преступники сказали мне, что сердце Максима под угрозой. Если я не буду делать, что они скажут, его убыот.

— Дорогая Кармелита, это все выглядит, как анекдот. В школе, которую вы недавно закончили, такие рисунки означают, что сердце поражено любовью. И это, по-моему, как раз ваш вариант. При чем тут бандиты?

— Да послушайте же меня! Это все они, это все Форс! Он и Розауру убил.

Я в этом уверена…

— Дорогая Кармелита, вы лицо частное. И можете говорить, что угодно. А вот я милиционер. И вынужден смотреть на факты. А факты таковы! У Форса есть стопроцентное алиби на ту ночь, когда совершилось убийство. Ребята, я запишу все, что вы говорите, но поскольку никаких серьезных вещественных доказательств у вас нету, то получается, что ваше слово стоит против слов Форса. И в итоге ничья. Понимаете? Приходите ко мне только тогда, когда у вас появятся какие-то вещественные доказательства!

* * *

Он снова далеко от нее. В тюрьме. Он — ее любимый Рыч, медведь, Богдан.

Люцита наконец-то добилась свидания с ним. Как хотелось цыганке обнять его, выгнать отсюда конвоира и надолго остаться наедине… Но конвоир, пожалуй, не одобрит такое ее поведение.

— Как же я давно тебя не видел… — сказал Богдан.

— Я очень соскучилась.

— Я тоже…

— Знаешь, у нас в таборе столько всего произошло!

— Ты хочешь сказать, что табор снова в городе? Через стол, за которым они сидели, Люцита дотянулась до его руки и погладила ее.

— Да… я теперь живу в нашей с тобой палатке. Но вместе со всеми…

— А что в таборе произошло?

— Случилось большое несчастье…

— Говори… Что-то с Миро?

— Нет, с Миро все в порядке… Но убили Розауру.

— Кто?

— Люди говорят, что это Удав.

— Так Форса опять посадили?

— Нет. Милиция по-прежнему не может доказать, что Удав — это Форс. Как она погибла?

— Не знаю точно… В табор приходили люди из милиции, сказали, что ее застрелили в катакомбах.

— В катакомбах? Тогда это точно Удав. Он любит катакомбы… Но что там делала Розаура?

— Васька пропал, его вечером в таборе не было. А она пошла искать его.

Говорят, у нее весь день было дурное предчувствие…

— За что же он ее так?

— Не знаю… может быть, она увидела что-нибудь или услышала.

— Да, наверно. Бедная Розаура.

— Богдан, теперь всем станет понятно, что ты не в сговоре с бандитами.

И мы должны добиваться твоего освобождения!

— Люцита, моя любимая Люцита, — грустно сказал Рыч. — Я в своей жизни достаточно натворил, чтобы меня можно было оставить в тюрьме надолго… И что-то кому-то доказать невероятно сложно…

— Так что же… Что же нам делать?..

Глава 34

Невероятную новость узнала Тамара. Антон устроился работать в котельную!

И там же остался жить. Только услыхав об этом, Тамара сразу же отправилась к нему.

Она пришла вовремя, сын как раз открывал бутылку водки…

— Здравствуй, Антоша! Он не ответил.

— Здравствуй, сынок. Ну что ж, я смотрю, у тебя все в порядке. Есть где жить. Жилье, кстати, замечательное. Неплохая работа. Бутылка водки — опять же. Идеальный пролетарий. Правда, я полагала, что ты не о таком будущем мечтал? Что тебе не место в котельной!..

— А где мне место?

— Сынок, давай не будем ругаться. Давай опять объединимся. Поверь, нет в мире никого ближе, чем мать и сын. Я понимаю, почему тебе так плохо — наши планы сорвались…

— Мама, я не хочу говорить о том, что было!

— А что ты хочешь? Похоронить себя в этой котельной?

— Почему бы и нет. Каждый устраивается, как может. И зарабатывает, как умеет. Ты же, например, можешь провести ночь с Форсом, так почему же я не могу работать в котельной?

— Не смей так говорить о матери! Это мое дело — где и с кем я была! И ты не имеешь права предъявлять мне претензии! Ты не допускаешь, что у нас с Леонидом могут быть чувства? По крайней мере, он настоящий мужик, а не тряпка, как все, кто до сих пор были рядом со мной!

— Мама! Какие чувства? Форс не способен ни на какие чувства! Он может только использовать людей. Что тебя с ним связывает?

— А я не буду отвечать! Скажу одно, я это делаю не только ради себя!

— Только не надо, пожалуйста, прикрываться мной! Хорошо? Я уже взрослый человек, и я могу сам решать, что мне делать, а что не делать! И я больше не хочу зависеть ни от тебя, ни от твоих… И не мешай мне работать. Мы уже все обсудили. Уходи.

— Я уйду. Сын, мне очень больно, но я уйду. Только учти, без меня ты совсем сопьешься. И превратишься в пыль под ногами. Если ты хочешь этого — пожалуйста, твой выбор!

Тамара ушла. Антон налил водки в стакан и сел на стул напротив топки.

"Ну вот, — подумалось. — Граф со стаканом виски в руках сел напротив камина и задумался о жизни…"

Вспомнилось многое.

Как он воровал деньги из конверта, предназначенного для чиновника. Антон улыбнулся. Ну, это, пожалуй, самая благородная из его краж.

А вот за воровство астаховских денег, за похищение Кармелиты стало по-настоящему стыдно.

Антон зло выплеснул водку в топку.

Нет, мамочка, ты не права! Я не сопьюсь и не пропаду. Наоборот, оставшись без тебя, я начну другую жизнь.

* * *

Понемногу, по крошке, по крупице память возвращалась к Рубине. А может быть, благодаря рассказам близких она просто переживала снова годы, выпавшие из памяти. Больше всего в этом ей помогал Палыч. И в конце концов, после того, как Баро с Земфирой забрали детей Розауры к себе домой, Рубина сама уж заметила, что с ее старым другом что-то не так.

— Что с тобой, Пашенька? — спросила она.

— Не могу я понять свое сердце. Так много боли… На части рвется!

— Ну что ты, Паша!..

— Милая моя, я уже дважды терял тебя. Мне страшно потерять тебя снова.

И еще… очень детей Розауры жалко… Я к Ваське особенно сердцем прикипел.

Думал о том, как хорошо было бы нам с тобой забрать их под опеку. Только кто ж нам даст? Я прожил жизнь, почти всю. А ни дома своего, ни работы нормальной…

— Плохо.

— Знаешь, о чем я мечтаю? Вот как засыпаю, всегда об этом думаю. Дом построю большой, красивый. Для тебя!

— Что ты!

— Да. И там всем места хватит: и тебе, и Ваське с сестренками и братьями…

Рубина обняла его.

— Дом он построит! Старик мой.

— Не веришь?

— Верю!

— Ну вот, какой же я старик после этого. Если ты веришь, обязательно построю! Надо же получить хоть немножечко счастья из того, о котором нам мечталось.

* * *

Шумной птичьей стайкой дети влетели в дом Зарецкого. Баро попытался их утихомирить, но с первого раза у него не получилось. И тогда он разрешил им обегать весь дом. Чтобы для них ни одного потайного уголка не осталось. А им только того и надо. Полчаса они носились по всем комнатам как угорелые. А потом свалились, уставшие, на диван в гостиной. И тогда хозяин заговорил с ними по-взрослому.

— Ну что, ребятки, вам ваш новый дом понравился?

— Да, Баро, — дружно ответили дети.

Но Васька, как всегда, выбился из общей компании, важно спросил:

— Баро, а рамы у тебя золотые?

— Золотые, золотые, — Зарецкий улыбнулся в усы. — Ну а теперь, детки, в этом красивом доме вы будете жить. Хотите, я покажу вам ваши комнаты?

— А можно мы будем спать в одной комнате все вместе?..

— Мы так привыкли, — пояснил Васька.

Баро задумался. Комнат, в его доме, конечно, много. Но, пожалуй, правильней будет разместить детей всех вместе, так, как они привыкли. С одной стороны, будет похоже на жизнь в таборе, в палатке. А с другой — вместе легче привыкать к новой обстановке.

— Конечно, дети, можно вам жить вместе. Я сегодня же срочно закажу нашим зубчановским плотникам двухъярусные кровати, да еще и шкафчики на всех вас. И к вечеру у вас уже будет свое жилье. Хотите?

— Хотим. Хотим… — загалдели ребята.

* * *

Портрет еще не был закончен, но что-то самое важное в нем уже появилось.

Наверное, это и называется душа. И Света решилась показать незаконченную работу Олесе. И тут же пожалела об этом.

Нет, ну конечно же, Олеся улыбнулась. Конечно, поблагодарила — сказала, что "получилось очень похоже". Но художница увидела в ее глазах грусть и разочарование. И Света поняла, отчего так. Она изобразила Олесю в крестьянском сарафане. А той идея не понравилась. Наверно, Олеся почувствовала в таком образе какой-то намек: мол, простушка…

Но как, как ей объяснить, что дело не в этом, что художник лучше знает, в чем гармония мира? Да никак. Нужно просто продолжать работу. Но тут пришел Максим. И Олеся, воспользовавшись его приходом, убежала — "у меня много дел еще".

— Привет, Свет! — начал нелегкий разговор Максим. — Ты прости, что я тебя от работы отрываю. У меня просто важное дело к тебе.

— Что-нибудь случилось? — заволновалась Света.

— Нет, Светочка, все хорошо, тебе сейчас нельзя волноваться. Скажи, а ты не знаешь, где твой отец вчера ночью был?

Света с удивлением посмотрела на Максима.

— Мой отец? А зачем он тебе?

— Понимаешь… Ты только не волнуйся. Но вчера ночью было совершено убийство, и твой отец в этом замешан.

Хорошенькая новость для беременной женщины… Света положила одну руку на живот, а другую — на сердце. Максиму стало стыдно, что он так перепугал ее. Но теперь уже поздно что-то менять: сказал "а", говори "б"…

— Светочка, извини, извини, что я тебя потревожил. Только, понимаешь, я хочу предупредить: твой отец становится опасным. Для всех. В том числе и для тебя.

— Да, — грустно сказала Света. — Я давно уже боюсь его. Несмотря на его слова, что он все делает только ради меня и моего ребенка…

— Свет, я понимаю, тебе тяжело это слышать. Но ты бы могла ответить на мой вопрос? Не знаешь ли ты, где твой отец был вчера ночью?

— В нашем доме. Всю ночь. Послушай, а кто убит?

— Цыганка Розаура — многодетная мама. Она лежала в катакомбах…

— Максим, ну зачем отцу эта цыганка? Он же не маньяк, не сумасшедший…

— Говорят, отец назначил под землей встречу своим шестеркам. А она, видимо, стала случайной жертвой.

— Подожди, ты сам сказал — "шестеркам"… Так это они ее и убили, а не мой отец.

— Нет, Света. Есть доказательства, что твой отец тоже несет ответственность за это. Просто он очень хитрый, заранее обеспечил себе алиби…

— Максим, конечно, извини! Но я тебя прошу, не вмешивайся в эту историю. Я все равно не могу поверить, что мой отец способен на такое. И я все сделаю, чтобы разобраться в этом. Сама.

— Как?

— Я не знаю. Не спрашивай, но я найду доказательства его невиновности или… Я не знаю, Максим… Но ты будешь первым человеком, которому я скажу то, что мне удалось выяснить… Этоя тебе обещаю…

* * *

Один раз Палыч уже отказался от предложения возглавить станцию автосервиса. Но тогда Рубина была мертва. А теперь она ожила. И у него появилась жизненная цель. Обычная для настоящего мужчины цель: построить дом, куда не стыдно было бы ввести любимую женщину, детей…

И поэтому теперь Палыч шел к Астахову с совсем другим настроением.

— Здравствуйте, Николай Андреевич… Не помешал?

— Да нет, ничего. Чем обязан? Вы сказали, что от Максима.

— Да, Максим… Максим Орлов, мой друг. Он говорил, что вы ищете человека для работы на автосервисе…

— Да, да… Конечно. Он сказал мне, что у него есть какой-то человек на примете. Он вас имел в виду?

— Да. Зовут меня Павел Павлович…

— Да-да, я знаю. Я ведь вас помню… Я высоко ценю мнение Максима. А кем вы раньше работали?

— Кочегаром… Истопником в гостинице. Палыч, увидев удивление на лице Астахова, поспешил добавить:

— Да вы не волнуйтесь… Не только истопником… Я достаточно хорошо знаком с техникой, с машинами… У меня диплом инженера. И в гостинице я, по сути, был "инженером по всему" с полуторной зарплатой. Раньше мне так, вдали от всех, было очень хорошо. А теперь… теперь все поменялось… Мне нужна большая работа. Ответственная, но и оплачиваемая…

— Понятно. Мне нравится, Пал Палыч, как вы говорите. Итак, чтобы вы понимали, о чем идет речь. В моей фирме есть станция автосервиса вместе с заправкой. Там было начато строительство, чтобы оборудовать все по западному принципу: магазин, небольшая кафешечка. Но потом стройку пришлось заморозить из-за злоупотреблений моего… моих сотрудников…

Палыч прекрасно знал, о чьих злоупотреблениях идет речь. Но он понял, как больно Астахову говорить об Антоне, и не стал заострять внимание на этом.

— Давайте так, — продолжил Николай Андреевич. — Я на месяц назначу вас исполняющим обязанности директора всего этого хозяйства. С зарплатой в три четверти от директорской. И если все будет хорошо, если мы устроим друг друга, тогда милости просим к нам надолго. Согласны?

— А куда ж я денусь?! Конечно, согласен. Понимаете, я считаю, начальник Максима не может быть плохим начальником.

— Все верно, Пал Палыч. И я в вас уверен. Думаю, друг Максима не может быть плохим работником.

— Тогда по рукам!

Давно уже у Астахова не было такого приятного, крепкого, истинно мужского рукопожатия.

* * *

Сначала Света злилась на Максима, но потом поняла, что нужно злиться на себя. Точнее, на саму эту фамилию — Форс!

Сын за отца не отвечает. Дочь за отца не отвечает.

Глупости! Со стороны чужих людей, может быть, эти слова и справедливы.

Но если ты находишься внутри семьи, о которой идет речь, они теряют всякий смысл. Дочь отвечает за отца и за все его преступления, которые день ото дня становятся все страшнее…

А вдруг отец все же не виноват? А что если ее друзья ошибаются — и он вправду оклеветан? Просто работа, которой он занимается, изначально грязная.

Может быть, он слегка и запачкался. А уж остальные, чтоб самим отмыться, его всего грязью-то и измазали.

Но даже если он и виноват в чем-то, можно ли повторять подвиг Павлика Морозова, закладывая отца?..

Папа, папочка, что же ты натворил? Ну почему ты не можешь жить, как все?

Зачем ты заставляешь свою дочку (и внука вместе с ней) так страдать, делать такой страшный выбор?

Нет, ей тут не в чем себя корить. До сих пор она старалась быть на стороне отца. Несмотря ни на что. И не ее вина, что обвинения против отца все страшнее и страшнее. И больше нет никакой возможности жить с этим страшным чувством, в этих страшных размышлениях: кто ее отец: юрист, немного испачкавшийся в криминале, или настоящий мафиози, бандит?..

Света взяла деньги из заначки и пошла в магазин, купила диктофон, самый маленький и самый качественный из всех продававшихся. Потом вернулась домой.

Отца не было. Очень хорошо. Зашла в отцовскую комнату, где в прошлый раз застала его вместе с Тамарой. Света хорошо знала, что у него очень быстро формируются привычки. И если уж он для своих встреч с Тамарой избрал именно эту комнату, то и впредь будет сидеть с ней (или лежать — но это уже не ее дело) именно здесь.

Осталось только придумать, куда спрятать диктофон. Света осмотрела всю комнату и не нашла ни одного места, которое бы ей подходило. Вот разве что… Да! Точно! Правильное решение!

Это журнальный столик на колесиках. В прошлый раз он был укрыт совсем не журналами, а хорошей выпивкой и замечательной закуской. Значит, и впредь Форс будет сервировать именно его. А в этом столике, под столешницей, есть замечательное место, куда Света еще в детстве прятала разные коробочки.

Правда, они иногда выпадали. Но потом она поняла, что если их еще и закрепить изолентой (именно изолентой, а не скотчем), то тайник обнаружить невозможно. По крайней мере, до сих пор отцу это не удавалось.

Не удастся и сейчас. Света вставила в диктофон кассету и закрепила его на столике так, чтобы можно было добраться до кнопки включения.

И тут хлопнула дверь. Пришел отец. По обуви у входа он сразу понял, что дочка дома.

— Какая приятная неожиданность! Привет, Света, — закричал отец издалека. — Я рад, что ты ко мне пришла.

И вот Форс предстал пред ясны очи дочки.

— Здравствуй, папа, — серьезно ответила Света, ей было ужасно неудобно шпионить за отцом, пусть даже для благого дела. — Я по важному вопросу…

— Что? Деточка, неужели тебе тоже понадобился адвокат?

— Нет, папа, но из-за тебя мне самой постоянно приходится быть адвокатом.

— Господи, неужели образумилась! Решила поступать на юридический?

— Папа, прекрати свои шуточки. Скажи мне честно, это ты убил эту женщину?

— Какую еще женщину? О чем ты?

— Цыганку. Мать пятерых детей!

— Какую еще цыганку? Ты что, с ума сошла! Я никого не убивал! Вы что все помешались на этих цыганах? Как ты — моя дочь и мать моего внука — вообще могла подумать такое! Как ты могла представить, что я способен кого-то убить?

Он говорил так искренне, что Свете стало стыдно. Захотелось рассказать ему обо всем: о своих мучительных размышлениях, о диктофоне, спрятанном в столике. Но она с трудом удержалась, чтобы не сделать этого.

— Пожалуйста, извини, папа! Но мне в последнее время кажется, что ты на многое способен.

— Согласен, на многое. Я не ангел, как и все человечество… Но не на убийство же, в конце концов!

— Поклянись мне.

— Детский сад… — Форс воздел очи горе.

— Папа, я прошу! Умоляю.

Форс картинно сложил пальцы в православную щепоть и перекрестился:

— Клянусь.

— Чем?

— Жизнью и благополучием своей единственной дочери клянусь, — исступленно сказал он. — Все?!

Света бросилась на шею отцу.

— Слава Богу! Папка, ты извини меня. Конечно, как бы ты мог это сделать? Как мне вообще могло прийти в голову такое…

Глава 35

Как вожак табора, Миро приехал проведать детишек Розауры. Цыганята ему очень обрадовались — выскочили навстречу, загалдели, наперебой начали звать в свою замечательную комнату. А там — показывать свои замечательные двухъярусные кровати, свои шкафчики. Все новенькое — с неповторимым запахом свежее обработанного дерева. Потом принялись рассказывать, что да как в доме Баро. Какая замечательная у него конюшня и какие сильные парни работают в охране. И много-много чего другого…

Хорошая получилась встреча. Миро отдохнул сердцем, общаясь с детьми. На прощанье подошел к Кармелите, чтобы поблагодарить ее за все, что они с отцом и Земфирой сделали для детей. Миро обнял ее и поцеловал по-братски, в лоб.

И в этот момент в гостиную вошла Алла. Увидев Кармелиту в объятиях Миро, она, казалось, скорее обрадовалась, нежели огорчилась:

— Что я вижу? Какая сцена! Миро вытянул руки по швам.

— Нет-нет, что вы, продолжайте, молодые люди. У вас это так здорово получается! Замечательная пара. Кармелита, деточка, если бы я не знала, что у тебя есть жених, я бы подумала, что твой жених — этот молодой человек.

— Алла Борисовна, вы не подумайте ничего плохого… — Кармелита подумала, что мама Максима шутит.

— Мы с Кармелитой друг друга с детства знаем… — заговорил и Миро.

— …мы как брат и сестра! — досказала Кармелита.

— Да я бы ничего и не подумала, если бы не видела, как он на тебя смотрит!

И тогда девушка поняла, что Алла Борисовна не шутит:

— Да как он на меня смотрит?!

— Как кот на сметану! Я что, не права?

Миро чуть смутился. Да, честно говоря, он всегда смотрел на Кармелиту примерно так. Но ведь только смотрел… И к тому же, даже этот взгляд пытался спрятать. Но ведь материнское сердце не обманешь.

— Алла Борисовна! Во-первых, я хотел бы вас попросить, чтобы вы говорили чуть-чуть потише, здесь спят дети. Мы их только уложили. А во-вторых, вы действительно неправы, вы просто не так поняли…

— Я неправильно поняла? Я все правильно поняла. Вы думаете, я не знаю, что вы раньше были женихом Кармелиты…

Алла перевела взгляд на цыганку, обрушившись уже на нее:

— Так что никакие вы не брат и сестра! Не нужно пудрить мне мозги. И мне, как матери, очень обидно, что в отсутствие моего сына вы тут так славно общаетесь!

— Да поймите же вы! Миро просто приехал проведать детей покойной Розауры, которые теперь будут жить у нас. И поблагодарил меня, поцеловав в лоб…

— Да целуйтесь куда хотите, хорошие мои. И детей заводите. Только Максима моего обманывать не нужно!

А это было уже оскорбление. Миро заговорил совсем другим тоном:

— Алла Борисовна, Максим мой друг, и о нашей дружбе с Кармелитой он прекрасно знает. Так что никто никому голову не морочит!

— Хо-хо! В таком случае это еще хуже. Если он знает и терпит — это просто ужасно!

— Добрый день, — в дом заглянул Максим, он улыбался, еще не зная, что попал в самый ценър урагана по имени Алла.

* * *

А потом отец сказал, что к нему должна прийти женщина…

"Тамара" — поняла Света. И снова вспомнила обо всех своих подозрениях.

Если верить Максиму, то получается, что именно слова Тамары помогли отцу получить алиби.

Зазвонил звонок. Отец ушел открывать дверь. И Света все же решилась на то, чтобы проверитьего по-настоящему, подошла к журнальному столику и включила заветную кнопку.

А потом быстро прошла к выходу, на ходу поздоровалась-попрощалась с Тамарой, бросила "пока" отцу и выскользнула за дверь.

— Да, — проворчала Тамара. — Мой приход для твоей дочки — как кость в горле…

— Что поделаешь, — вздохнул Форс. — Детистру-дом привыкают к тому, что их родители взрослые.

— Леонид, давайте не будем об этом, поговорим о другом деле — более серьезном.

— Серьезном? — переспросил Форс. — Тогда давайте пройдем в нашу любимую комнату.

"Вашу" — хотела уточнить Тамара, но решила не обострять отношения. Тем более что разговор и так ожидался нелегкий.

Она прошла в комнату. А Форс со столиком укатил на кухню. И уже через три минуты вернулся с ним же, празднично накрытым, обратно:

— Тамара, вот шампанское, фрукты, сыр, шоколад, конфеты. И мой любимый столик. Знаете, Светка, когда была маленькая, использовала его как тайник. А я делал вид, что не знаю этого. Она страшно гордилась собой…

— Леонид, давайте не будем заниматься благостными отцовскими воспоминаниями! Есть дела посерьезней!

— Успокойтесь, Томочка! — усадив ее на диван, Форс сам сел рядом, занялся шампанским.

— Послушайте, как я могу успокоиться! Вы убили женщину!

Шампанское выстрелило.

— Да-да, конечно, — подтвердил хозяин дома. — Вот этим самым шампанским и убил.

— Леонид, не нужно превращать преступление в шутку. Вы решили свалить на меня все?! Вы зачем-то убили цыганку, а чтоб обеспечить себе алиби, и меня впутали в эту историю!

Форс заговорил серьезно, с металлом в голосе:

— Что ж, давайте поговорим по-взрослому. Я действительно заранее побеспокоился о том, чтобы сделать себе алиби. Но с совершенно другой целью.

Я не хотел убивать эту цыганку. Правда, не хотел. Она сама выскочила на меня. А те две тли, которых я хотел прихлопнуть, убежали.

— Прелестно. А в итоге вы все решили повесить на меня?

— Это не входит в мои планы. На вас — мое алиби и больше ничего.

— Спасибо и на том… А вы не боитесь, что я могу отказаться от своих слов, скажу, что вы меня запугали?

— Нет, не боюсь. У меня тоже есть кое-что на вас.

— Что? Что у вас может быть на меня?

— Прежде всего, вы пытались убить моего внука, а заодно и мою дочь!

— Нет, неправда.

— Правда. Ну, насчет дочери — я, может, немного загнул. Но внука — точно хотели. И благодарите бога, что я простил вам этот грех. Потому что сам, увы, грешен.

— Даже если вы правы, выкидыш — это не преступление.

— Хорошо, тогда копнем глубже. Мне удалось раскопать интересный фактик.

Не так давно в тюрьме вы пытались убить старуху-цыганку. С помощью отравленных пирожков…

— Бред… — чтобы скрыть дрожь, Тамара закурила.

— Бред? Нет. Правда. Вот я и подошел к главному. Мы с вами очень похожи! "Два сапога — пара", извините за фольклор. Не знаю, любите ли вы его.

— Я не люблю вас…!

— Как знать, как знать, А вы взгляните в себя поглубже. И победите свой страх. Вы боитесь меня оттого, что я вас очень хорошо знаю, можно сказать — вижу вас насквозь. И мы очень нужны друг другу, Томочка… Мы можем все рассказать друг другу о себе. Все, и не бояться. Мы выше этого. Для нас нет моральных запретов, так ведь?

— Смею заметить, в отличие от вас, я никого не убивала…

— Просто не получилось… Но вам ведь этого хотелось… Вы — порочная женщина. А я порочный мужчина. И я вам нравлюсь…

— Не слишком ли самоуверенное заявление, господин Форс?

— Ничуть. Я нравлюсь женщинам именно за это — я умею желать и, главное, исполнять свои желания… А вы… вы… вы умеете заставлять мужчин, исполнять ваши желания… Вы и меня хотите использовать… Что ж, я не против…

— Да?

— Да. Ни один из ваших бывших мужчин не понимал вас, никому из них вы не могли довериться полностью… Астахов просто отшатнулся бы от вас, узнай он о ваших "подвигах". Игорю же вы были нужны, прежде всего, как источник дохода…

— А вам я нужна как кто? Форс погладил ее по лицу:

— Как женщина, — голос его стал нежным. — Как женщина, с которой у нас общие интересы и цели. Признайтесь, что вы всегда хотели иметь рядом такого мужчину, как я…

— И я его буду иметь! — сказала Тамара.

* * *

— Собирайся, Максим! Мы уезжаем! — заявила Алла Борисовна.

— Подожди, мама. Ты чего? Кто это "мы"?

— Мы — это мы, семья Орловых! Тут Миро держал в руках твою невесту.

Здесь за твоей спиной творятся вещи, о которых…

— …о которых тебе, мама, лучше не судить!

— А кому судить, если не родной матери? И если ты такой лопух, что сам ничего не видишь, то я хочу тебе сказать: твоя невеста…

— Поосторожнее, мама! — предупредил Максим.

— Твоя невеста тебя обманывает! И если такое творится до свадьбы, то что же будет после?

— Пожалуйста, вы не имеете права так говорить о Кармелите! — попытался сказать и свое веское слово Миро.

— Подожди, друг, — остановил его Максим. — Мы с мамой сами разберемся.

— Молодец сын, правильно сказал! Так вот… Тебе грозит опасность! Я, как мать, обязана, обязана вытащить тебя из всего этого цыганского кодла.

Поехали отсюда!

— Нет!

— Или ты едешь со мной, или…

— Или что? Мам, можно тебе один вопрос задать? Ну скажи мне, как мама сыну, ты хочешь, чтобы я был счастлив? Хочешь! А счастлив я могу быть только здесь, понимаешь? Только с Кармелитой!

— Которая обнимается с другим?!

— Да, елки-палки, да. А ты что, не можешь понять: люди могут обниматься по-дружески?! Понимаешь, люди дружат с раннего детства… Ты — удивительный человек. Я думал, ты изменилась. Думал, приедешь в то место, где я встретил любовь, и порадуешься за меня! А ты…

— А я не могу и не хочу радоваться за идиота, которого облапошили цыгане и который погибнет ни за грош!

— Ну, я тебя понял, тогда тебе лучше уехать, мам… У Аллы округлились глаза:

— Меня выгоняет мой сын!

— Алла Борисовна, Максим, ну хватит! — попробовала примирить их Кармелита. — Прекратите ругаться! Вы просто, Алла Борисовна, не так поняли то, что увидели. Все наладится. Я прошу вас, останьтесь, и извините, если что-то было не так…

— Вот в ваших извинениях, деточка, я уж точно не нуждаюсь!

* * *

Света все еще сомневалась, правильно ли она поступила, что оставила диктофон в отцовском доме. Хотелось с кем-то посоветоваться. И даже не столько посоветоваться, сколько получить поддержку, чтобы кто-то сказал: "Да молодец, все хорошо… Правильно сделала!"

И Света пошла в гостиницу. Еще издалека увидела, что из дверей гостиницы вышел… Антон. Поняв, что она совсем уж превращается в филера, Света про-следила, куда он пошел. В котельную… Интересно, зачем?

Девушка недолго размышляла, зашла в котельную.

Антон подбрасывал уголь в топку. Работал с ожесточением. Услышал скрип двери, обернулся:

— Привет. Не ожидал тебя здесь увидеть…

— Привет. Ты работаешь тут, в котельной? В это трудно поверить.

— Но это правда. Как видишь, я работаю.

— А почему в котельной?

— Не знаю… Почувствовал в себе любовь к физическому труду. Да, вот видишь ли… Пока живешь, много чего интересного в себе открыть можешь! Я хочу все сделать сам. Добиться всего в жизни сам.

— Да, я от тебя такого не ожидала!

— Я сам от себя такого не ожидал. Ты проходи, не бойся, здесь не страшно. Здесь, видишь, тоже жить можно.

Света прошла в глубь котельной, села на диванчик. Увидела на столе бутылку водки.

— Жить можно… Вижу, ты, как истинный кочегар, выпиваешь.

— Тебе какой вариант ответа больше нравится: "не пью", "и не пытаюсь" или "я не пьян"?

— Да, в общем-то, если вдуматься, все хороши.

— Правда? Отвечу честно. Я пытался выпить, но не смог! И поэтому — не пью и, соответственно, не пьян. Ладно, хватит обо мне. Почему ты пришла?

Что-то случилось?

Светка посмотрела на него с жалкой улыбкой:

— Я даже не знаю, как начать… Может, это и странно. Но я, наверное, смогу об этом говорить только с тобой… Моего отца опять обвиняют в убийстве… Я пошла к нему и прямо у него спросила. Но он поклялся мне, что не делал этого.

— Ты ему поверила?

— Нуда…

— Конечно, это не мое дело, но зря.

— Почему?

— Твой отец и клятвы — две вещи несовместные!

— Ты действительно так думаешь…?

— Я не думаю, я уверен. Потому что слишком хорошо его знаю.

— Понятно… Значит, я все сделала правильно.

— Что "все"?

— Я оставила диктофон, чтобы узнать все его разговоры. И я обязательно узнаю из них всю правду!

— Это опасно. А вдруг он тоже прознает…

— Мне-то он ничего не сделает! Я буду приходить каждый день и менять кассеты!..

— Ой, Светка, ну и отчаянная ты…

— Я не отчаянная, я — в отчаянии! И сейчас, если хочешь знать, он как раз разговаривает с твоей матерью!

* * *

Люцита ходила по табору, пыталась заставить себя заняться хоть каким-то делом. Но поняла, что все равно не получится. И тогда снова побежала в милицию, просить, умолять о свидании с Богданом…

Рыч нахмурился, когда увидел ее:

— Ну, зачем ты опять пришла? Я же тебе сказал, держись от меня пока подальше…

— Нет!

— Что "нет"? Так надо! Пока ты рядом, тебе грозит опасность. Хорошо хоть мы не поженились, судьба отвела от тебя такого избранника…

— Неправда, судьба свела нас, и мое место рядом с тобой! Я люблю тебя…

— Перестань, Люцита, ты — молодая, красивая, у тебя все еще впереди. А я — конченый человек, меня все равно посадят. Зачем тебе муж-уголовник?

— Неправда, ты не преступник, ты искупил уже все свои грехи! И ты не понял главного: я — твоя невеста, и я добьюсь, чтобы нас поженили прямо здесь!

— Не выдумывай, никакой свадьбы не будет! Не нужно тебе такой судьбы, да и я на это не пойду!

— Почему ты решаешь за меня? Я не ребенок, я — взрослая женщина. И мне лучше знать, что мне нужно!

— Тебе не нужен муж-уголовник! — упрямо повторил Рыч.

— Мне нужен ты!!! И мне все равно, осудят тебя или нет! Я тебя никогда не осужу! Я буду ждать тебя! А цыганки умеют ждать. Никто не умеет ждать так, как цыганки!

— Хочешь искалечить свою судьбу? Я не дам тебе этого сделать!

— Но почему ты такой упрямый? Разве тебе не легче вынести все, если ты будешь знать, что я жду тебя?

— Нет, ошибаешься… Я никогда себе не прощу, если сломаю тебе жизнь.

— Глупый… Ты же спас меня! Вселил мне любовь в сердце. Один бог знает, что бы со мной было, если б не ты. Я как будто и не жила до тебя вовсе! А ты говоришь, искалечил… Эх ты… Я никогда тебя не оставлю, все для тебя сделаю… Спасу… Все равно мы станем мужем и женой. Как можно быстрее. Если нужно, прямо здесь!

По грубой, жесткой, колючей щеке Рыча покатилась слеза.

* * *

Антон погладил Свету по голове. Поцеловал ее лицо. Света отодвинулась.

— Тебе неприятно?

Света отрицательно покачала головой:

— Я не хочу, чтобы ты так вел себя только яз жалости…

— Глупая, я вовсе не из жалости.

— А почему?

Антон прижал ее голову к своей груди:

— Ты рядом… Такая родная, близкая…

— Но ведь совсем недавно ты говорил, что не хочешь со мной иметь вообще ничего общего… Все сомневался, чей это ребенок, — она положила его руку себе на живот.

— Да. Это было. И это говорила та половина Антона, которая сейчас отмирает.

— А ты меня любишь?

Он не сразу ответил. И от этого ответ прозвучал особенно весомо.

— Да… Люблю.

— Ну, тогда поцелуй меня…

— А ты драться не будешь?..

— Нет.

И они начали целоваться все жарче и жарче…

— Антоша, а ты хоть дверь-то закрыл?

— Не-а, — Антон, совсем голый, побежал закрывать дверь.

Вернувшись, юркнул в постель, под одеяло.

— Слушай, Свет, а ты его там чувствуешь?

— Да, немного.

— Слушай, а ведь он же сейчас все слышал! Что происходило…

— Ну, наверное, слышал, но он же ничего не понял.

— Да, — Антон поцеловал ей живот.

— Антоша, давай попробуем все начать с нуля.

— Давай… Ты прости меня, пожалуйста, я был дурак, идиот.

— Но теперь же ты умный. Не вздумай рассказать что-то своей маме!

Пожалуйста, потому что… потому что родители… они постоянно вмешиваются в отношения! И все только портят! Пообещай мне. Мне это очень важно.

— Хорошо, я обещаю и тебе, и ему. Я никому ничего не скажу…

Антон аккуратно положил свою голову Свете на живот.

* * *

В дом Зарецкого Соня возвращалась в хорошем настроении. Она хорошо поработала. Хотя не все, конечно, получилось. Скажем, договориться о помещении для выставки Светы Форс пока не удалось. Чиновник явно и нагло требовал взятку. Но Соня не собиралась потакать ему.

А потом она встретилась с мамой. После скандала у Аллы было плохое настроение. Мать требовала, чтобы Соня поддержала ее, подтвердив глубокую мысль, что "Максим — полный идиот". Дочка согласилась с тем, что Максим — немного полный, но была категорически против того, что он идиот. И этого хватило, чтобы Соня получила от матери по полной программе, с криками, с оскорблениями.

Соня расплакалась и вышла из дома. И тут ее встретил Миро. У него тоже было ужасное настроение после разговора (если это можно так назвать) с Аллой.

— Вас, кажется, зовут Соня? — спросил Миро. — Да.

— Могу я вам чем-то помочь?

— Нет, нет, нет, все в порядке!

— Если вас кто-то обидел, скажите! Никак нельзя обижать девушку, особенно такую красивую…

Соня улыбнулась, слезы быстро просохли.

— Спасибо за комплимент…

— Да не за что. Тем более, что это не комплимент, а чистая правда…

Вы — сестра Максима, да?

— Да. А вы — Миро, его друг? Вы здесь работаете? У Зарецкого?

— Ну… не совсем, вообще-то, я из табора.

— Ухты! — Сонины глаза загорелись по-детски. — Вы живете в таборе?

— Живу…

— И что, вправду можете идти, куда захотите?

— Ну, в общем-то, могу. Правда, не всегда…

— Значит, и у вас есть запреты…

— Ну а как же!

— А я думала, что цыгане — самый вольный народ!

— Это так. Из всех народов в мире, мы — самый вольный! Но и у нас есть правила, без этого никак…

— Все равно я вам завидую. Странствуете танцуете, поете…Всю жизнь под открытым небом… Здорово! А можно к вам в табор?

— Конечно, там рады будут увидеть родную сестру Максима.

Такая вот арифметика жизни: минус на минус — получился плюс.

Глава 36

— Да-а-а… — с кошачьим удовольствием протянула Тамара. — Бороться с собой невозможно. Слишком силы неравны.

Она заглянула в глаза Форсу:

— Слушай, а я и не предполагала, что ты у нас такой игриво-страстный!

— Тамара, хватит притворяться, я про себя все знаю…

Она надула губки:

— Ух, какие мы невежливые. А знаешь, мне даже эта самокритичность в тебе нравится!

— Не мешай, Тамара, я думаю.

— А! Ну да. Я надеюсь, обо мне?

— Извини, Тамарочка, но в данный момент некоторые вещи меня интересуют гораздо больше, чем ты…

— Понятно. Вот как мы заговорили? Кобель! Значит, недавно я была женщиной твоей мечты, а сейчас я вещь, недостойная внимания?!

— Тамара, давай обойдемся без сцен! Все эти игры я уже проходил!..

— Ладно, давай серьезно! Ну и о чем мы сейчас думаем?

— Я думаю о том, как бы изящнее отвести от себя подозрения в убийстве цыганки.

— Так тебя же не арестовали. Значит, им достаточно твоих объяснений, и потом, у тебя же стопроцентное алиби.

— Не знаю, не знаю… Мне этого мало…

— Господи, чего же тебе еще не хватает?

— Чего не хватает?! Я хочу, чтобы подозревали совсем другого человека!

И в конечном итоге осудили его же.

— Кого? Поделись со своей верной спутницей, кого ты решил сделать козлом отпущения?! Или еще не решил?

— Естественно, уже решил. По-моему, это очевидно…

— Даже так? Ну, рассказывай, кто наш избранник? Давай-давай, рассказывай. Не играй в детективы — я не буду угадывать… Кто он?

— Зарецкий. Или Орлов. Мне без разницы. Я бы их обоих раздавил…

— Да, а как же ты сделаешь, чтобы навести на них подозрение?

— Элементарно. Подброшу пистолет в машину Зарецкого, которой в последнее время иногда пользуется Максим.

— А как ты сделаешь, чтобы этот пистолет нашли? Ты же сам не позвонишь в милицию?

— Конечно, нет. Милиция сама его найдет! Простая комбинация. Дэ-тэ-пэ!

Машина Зарецкого попадет в аварию. И в груде искореженного металла доблестные правоохранительные органы найдут огнестрельное оружие! Вот!

— А мотив? — азартно спросила Тамара.

— Ну, — усмехнулся Форс. — А ты еще говорила, не будешь играть в детективы. Сама же вот как загорелась! Была бы улика и тело при ней, а мотив найдется… Надо еще дождаться аварии, посмотреть, кто будет в машине, а потом выстраивать конструкцию. И уж я выстрою — не сомневайся. Главное, чтобы у машины Зарецкого отказали тормоза! А это уже вопрос к тебе. Ты же работала в автосервисе, сама на машине очень лихо раскатывала. Должна знать…

Тамара закатила глаза к потолку, расфантазировалась.

— Ну… Например… Можно… повредить, но аккуратно, так, будто сам перетерся, один из тормозных шлангов. Если аккуратно сделать, это будет выглядеть естественно.

— Отлично! Скажи, а твой Антон знает, где находятся эти тормозные шланги?

— Подожди. А при чем здесь Антон?

— Надеюсь, ты не думаешь, что я сам полезу под эту дурацкую машину и буду перерезать эти дурацкие шланги?! Я в этом просто не разбираюсь…

— Да-а?

— Да.

— Поэтому это должен сделать Антон?

— Да, Антон… А что? Мальчику надо подработать.

— Леонид, я прошу тебя, не трогай мальчика, не впутывай его в свои дела…

— Это не только мои дела, теперь это наши общие дела…

— Да, я понимаю, Но… не трогай его больше.

— Надо же… Какая любящая мать…

— Я - нормальная мать!!! А ты — отец. Вот ты бы хотел, чтобы Света участвовала в подобном?! Нет! Вот и я не хочу!.. Я сама это сделаю.

— Ну., сама, так сама. Тебе деньги нужны не меньше. А у тебя получится?

— Да!

— Ну что ж, тогда собирайся!

* * *

И снова Алла взяла себя в руки. И даже разговаривала с Кармелитой и Максимом так, как будто ничего не случилось. Впрочем, долго разговаривать с ними она не собиралась. Если оставаться в этом городе, чтобы спасать Максима, то нужно заниматься делом, то бишь — бизнесом. А сейчас первейшее дело — организация выставки начинающей талантливой художницы — Светланы Форс.

Светы не оказалось дома (если считать таковым дом Астахова). Но Алла, никого ни о чем не спрашивая, сама прошла в спальню-мастерскую Светы. Причем шла она туда так стремительно, что Олеся, открывавшая дверь, не могла за ней угнаться.

Алла остановилась только у незаконченного портрета Олеси.

— Очень хорошо! Блестящая работа. Она верно, очень тонко подметила ваш характер…

— Вы так думаете? — спросила Олеся, скрипнув зубами.

— Ну да… Сами посмотрите. Типичная русская женщина. Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет, очень верно подмечено!

— Странно. Вроде бы вы хотели сделать комплимент, а получилось как-то обидно.

— Да ну?! Вы что, обиделись? Ну, извините, право, я не хотела этого!

— А мне показалось, что наоборот — хотели.

— Глупости! Делом в другом. Вам просто не нравится быть тихой скромницей. А хотите, я вам изменю имидж? Такому мужчине, как Астахов, нужна яркая женщина. И если вы не будете комплексовать, вот как сейчас, то через некоторое время вы можете стать ему очень достойной парой.

После этих слов Олеся обиделась еще больше, молча вышла из Светиной комнаты и еще долго не могла прийти в себя. Думала: какой же удивительный талант у этой Аллы — умудряется обижать людей, о чем бы с ними ни говорила.

Хоть бы хвалила, хоть бы советовала, хоть бы помогала…

Алла же дождалась Свету. Пока было время, пересматривала картины. И нашла один очень интересный портрет.

Наконец-то пришла художница. С ходу, едва поздоровавшись, Алла заявила ей:

— Значит, так, Светочка, портрет Олеси очень хороший. Но это еще не все. Ты должна срочно написать автопортрет!

— Я не знаю, я как-то не созрела. Понимаете, каждая картина должна созреть. Поэтому я даже не знаю… Зачем это нужно?

— Я сделаю рекламный проспект. И хочу, чтобы начинал этот проспект твой портрет, молодой художницы, написанный самой художницей. Яркий, сильный, сразу заявляющий, кто ты и что ты!

— Ну, хорошо, если так нужно, то я сделаю… Я уже начинаю чувствовать этот портрет.

— Отлично! Я зайду завтра…

— Завтра? Да вы что? Это слишком сложно. Хотя бы несколько дней.

— Хорошо. Я даю три дня!

— Постараюсь…

— Не "постараюсь", а "сделаю". Надо учиться работать быстро!

— Хорошо. Сделаю, — ответила, улыбнувшись, Света.

И тогда Алла заговорила о самом интересном:

— Света, я тут видела у тебя портрет моего сына… Скажи мне, пожалуйста, а почему вы с ним расстались?

— Да потому что мы никогда и не сходились по-настоящему. Мы в большей степени были друзьями.

— Света, ну кого ты хочешь обмануть?

— Ну… да, между нами было что-то. Но мы поняли, что это ошибка, что мы перепутали чувства, подменили дружбу любовью, понимаете?! Иногда так бывает…

— А может, это не ошибка?! Мне кажется, ты подходишь моему сыну больше, чем Кармелита…

— Да что вы, я вас очень прошу… Не разрушайте счастье Кармелиты и Максима! Они такдолго шли к этому, они его заслуживают. Они мои лучшие друзья, и я никогда не встану между ними…

— Ну хорошо, я все поняла… Портрет — через три дня.

Тамара вернулась в дом Форса возбужденная, как кошка по весне.

— До сих пор не верится, что я это сделала!

— То ли еще будет, Тамарочка! Самое интересное впереди!

— Вот-вот. Наверно, я немножко маньячка. Только подумаю, представлю, как все завертится, просто кровь начинает бурлить в жилах!

— Ты меня пугаешь! — усмехнулся Форс.

— Пугает неизвестность, Ленечка! А я отчетливо себе представляю, что будет! Зарецкий или Орлов садится в машину, набирает скорость и — бэмц!

— Точно — вдребезги! А там или тяжелейшая травма, или тишина.

— Какая тишина?!

— Кладбищенская, — рассмеялся Форс.

После этого Тамара немного успокоилась. Оказалось, что она все же не такая маньячка, как думала.

Да и Форс наверняка был бы меньшим маньяком, если бы знал, для кого он организовал и подстроил ловушку…

* * *

Елки-палки, наверно, что-то есть в таком рыночном, капиталистическом подходе к искусству. Сказано — три дня на автопортрет. И в тебе включается какая-то внутренняя сила, творческие часы, которые очень жестко следят за этим временем и очень громко зовут вдохновение. А потом еще крепко удерживают его, чтобы не убежало…

Света так заработалась, что уже и забыла о том, что нужно сходить домой, забрать диктофон из тайника. Правильней было бы сказать, что она не только забыла, она еще и очень хотела об этом забыть. Потому что очень трудно, противно шпионить за отцом. И еще потому, что боязно в результате этого шпионажа получить окончательное подтверждение самых страшных предположений о его второй, криминальной ипостаси.

Повезло, отца дома не было. Быстро, пока он не вернулся, Света забрала диктофон. Хотела заставить себя спокойно дойти до своего нового дома — до спальни в астаховском жилище. Но любопытство и страх так измучили ее, что больше не было сил терпеть. И тогда Света забежала в какой-то закоулок, отмотала пленку назад, к самому началу, и стала вслушиваться.

Сначала просто какие-то непонятные звуки. Кто мог бы подумать, что наша жизнь, если лишить ее видеокартинки, звучит именно так.

Потом появились какие-то совсем далекие голоса. Похоже, разговаривали в другой комнате, и хоть диктофон очень качественный, "дальнобойный", ничего разобрать невозможно.

Света про себя начала молить бога, чтобы и дальше ничего слышно не было.

Но так не получилось. Через несколько минут, наполненных звяканьем посуды, послышался голос отца:

— Тамара, вот шампанское, фрукты, сыр, шоколад, конфеты. И мой любимый столик. Знаете, Светка, когда была маленькая, использовала его как тайник. А я делал вид, что не знаю этого. Она страшно гордилась собой.

Господи, как же стыдно, — пронеслось в мозгу в одну секунду.

Оказывается, он всегда знал об этом. Знал и молчал. Не хотел, чтобы дочка почувствовала, что ее тайны раскрыты. Милый, хороший папа, прости меня, негодную, что подслушиваю тебя…

Вот — голос Тамары:

— Леонид, давайте не будем заниматься благостными отцовскими воспоминаниями! Естьдела посерьезней!

— Успокойтесь, Томочка! Скрип дивана. И снова Тамара:

— Послушайте, как я могу успокоиться! Вы убили женщину!

Громкий звук выстрела. Что бы это могло быть?..

— Да-да, конечно, — сказал отец. — Вот этим самым шампанским и убил.

Да! Это шампанское выстрелило! Надо же, какой страшный звук получился на диктофоне. То ли выстрел, толи взрыв.

— Леонид, не нужно превращать преступление в шутку. Вы решили свалить на меня все?! Вы зачем-то убили цыганку…

Лихорадочно дрожащим указательным пальцем Света нажала кнопку "стоп".

Значит, он все-таки преступник. Ужас! Мрак! Безнадега!

Или нет? Тамара тоже хороша. Она еще тот фрукт. А вдруг она шутит или хочет оболгать его? Нужно слушать дальше. Только следует чуть промотать назад:

— …не нужно превращать преступление в шутку. Вы решили свалить на меня все?! Вы зачем-то убили цыганку, а чтоб обеспечить себе алиби, и меня впутали в эту историю!

— Что ж, давайте поговорим по-взрослому, — отец заговорил серьезно, с металлом в голосе. — Я действительно заранее побеспокоился о том, чтобы сделать себе алиби. Но с совершенно другой целью. Я не хотел убивать эту цыганку. Правда, не хотел…

Так, может быть, он ее и не убивал?..

— …Она сама выскочила на меня. А те две тли, которых я хотел прихлопнуть, убежали.

Или все же убил?.. Дальше. Что они говорили дальше? Сейчас все прояснится.

— Прелестно, — это говорит Тамара. — А в итоге вы все решили повесить на меня?

— Это не входит в мои планы. На вас — мое алиби и больше ничего.

— Спасибо и на том… А вы не боитесь, что я могу отказаться от своих слов, скажу, что вы меня запугали?

— Нет, не боюсь. У меня тоже есть кое-что на вас.

— Что? Что у вас может быть на меня?

— Прежде всего, вы пытались убить моего внука, а заодно и мою дочь!

Что?! Тамара хотела убить ее, Свету?!

— Нет, неправда.

— Правда. Ну, насчет дочери — я, может, немного загнул. Но внука — точно хотели. И благодарите бога, что я простил вам этот грех. Потому что сам, увы, грешен.

Так вот почему тогда, после прихода Тамары, ей стало так плохо?

Астахова — отравительница. А вдруг она и сейчас отца подставляет?

— Даже если вы правы, выкидыш — это не преступление, — голос Тамары звучал хладнокровно.

— Хорошо, тогда копнем глубже. Мне удалось раскопать интересный фактик.

Не так давно в тюрьме вы пытались убить старуху-цыганку. С помощью отравленных пирожков…

И еще одно преступление на ней. Теперь понятно, почему бабушке Кармелиты стало плохо после возвращения из тюрьмы.

— Бред…

— Бред? Нет. Правда…

Молодец, папа! Разоблачи ее окончательно. И докажи свою невиновность.

Отмойся добела!

— Вот я и подошел к главному. Мы с вами очень похожи! "Два сапога — пара", извините за фольклор. Не знаю, любите ли вы его.

— Я не люблю вас…!

— Как знать, как знать. А вы взгляните в себя поглубже. И победите свой страх. Вы боитесь меня оттого, что я вас очень хорошо знаю, можно сказать — вижу вас насквозь. И мы очень нужны друг другу, Томочка… Мы можем все рассказать друг другу о себе. Все, и не бояться. Мы выше этого. Для нас нет моральных запретов, так ведь?

— Смею заметить, в отличие от вас, я никого не убивала…

— Просто не получилось… Но вам ведь этого хотелось… Вы — порочная женщина. А я порочный мужчина. И я вам нравлюсь…

Все! А это уже признание. Полное признание вины. Отец не стал отрицать обвинение в убийстве. Дальше Света слушала уже автоматически.

— Не слишком ли самоуверенное заявление, господин Форс?

— Ничуть. Я нравлюсь женщинам именно за это — я умею желать и, главное, исполнять свои желания… А вы… вы… вы умеете заставлять мужчин исполнять ваши желания… Вы и меня хотите использовать… Что ж, я не против…

— Да?

— Да. Ни один из ваших бывших мужчин не понимал вас, никому из них вы не могли довериться полностью… Астахов просто отшатнулся бы от вас, узнай он о ваших "подвигах". Игорю же вы были нужны, прежде всего, как источник дохода…

— А вам я нужна как кто?

— Как женщина. Как женщина, с которой у нас общие интересы и цели.

Признайтесь, что вы всегда хотели иметь рядом такого мужчину, как я…

— И я его буду иметь!

А дальше охи, ахи да скрип дивана… Стало совсем противно. Света выключила диктофон.

Голова раскалывалась от боли из-за всего услышанного.

Но что там было дальше? Если уж знать правду об этих людях, то нужно знать ее всю. Может, они расскажут друг другу еще о каких-то преступлениях?

Света прокрутила кассету вперед. Охи-ахи. Еще вперед. Опять все то же.

Снова вперед. И вот голос Тамары:

— …Бороться с собой невозможно. Слишком силы неравны, — пауза, скрип дивана. — Слушай, а я и не предполагала, что ты у нас такой игриво-страстный!

— Тамара, хватит притворяться, я про себя все знаю…

— Ух, какие мы невежливые. А знаешь, мне даже эта самокритичность в тебе нравится!

— Не мешай, Тамара, я думаю.

— А! Нуда. Я надеюсь, обо мне?

— Извини, Тамарочка, но в данный момент некоторые вещи меня интересуют гораздо больше, чем ты…

— Понятно. Вот как мы заговорили? Кобель! Значит, недавно я была женщиной твоей мечты, а сейчас я вещь, не достойная внимания?!

— Тамара, давай обойдемся без сцен! Все эти игры я уже проходил!..

Света выключила диктофон. Что тут слушать — постельные разговоры двух мерзавцев? Да уж, папаша-кобель не отмылся добела. А наоборот — не зная того, всю свою (да и Тамарину) грязь вывалил перед дочкой.

Мелькнула мысль: "А может быть, дальше послушать?"

Но нет, нет. Слишком противно. И Света перемотала кассету к началу.

Света-Светочка… Как же обидно… Еще несколько секунд терпения, и ты бы, переборов брезгливость, узнала о готовящемся новом страшном преступлении.

Но не стерпела. И не узнала…

Эпилог

Света взяла такси до Зубчановки. Пошла в дом Баро, попросила Максима "выйти по делу".

— Светка, ты чего? — весело улыбнулся он. — Тут говори…

— Нет, Максим. Тут дети бегает по всему дому… А им не стоит слушать.

— Тебя?

— Нет. Других людей, — загадочно ответила Света.

— Ладно, пошли в машину сядем. Закроемся, там никто не потревожит.

Вышли во двор, сели в машину Баро, на которой в последнее время ездил Максим.

— Ну, — сказал он, уже серьезно. — Что там у тебя? Говори…

— Макс… Мне страшно об этом говорить, но… но… мой отец действительно…

— Что действительно? Светка достала диктофон:

— Сейчас сам услышишь. Это именно то, чего хотел следователь Солодовников. Здесь… голос Тамары и моего отца… И это неопровержимые доказательства того, что…

Она начала плакать. И сквозь слезы говорить:

— Мой отец… убийца, понимаешь… Он убийца. Они… они говорят здесь, я… я не знаю, может быть, конечно, я что-то неправильно поняла… Мне просто страшно во все это поверить. Максим, давай еще раз послушаем.

Вместе, — Света нерешительно указала на диктофон.

— Конечно, — твердо сказал Максим. — Давай, давай, включай. Сейчас со всеми разберемся.

— Может, я действительно что-то перепутала, ослышалась. И зря отца обвиняю в таком…

— Все, Светочка, включай. Я же говорю — разберемся.

Девушка отмотала пленку чуть дальше от начала. Она не хотела, чтобы Максим слышал отцовские сопли по поводу тайника в столике. И нажала кнопку воспроизведения как раз в нужном месте:

— …заниматься благостными отцовскими воспоминаниями! Есть дела посерьезней!

— Успокойтесь, Томочка!

— Послушайте, как я могу успокоиться! Вы убили женщину!

Максим выхватил диктофон, нажал "стоп". Потом опять включил аппарат. И дальше уже слушал без пауз, впитывая каждое слово.

— Да-да, конечно. Вот этим самым шампанским и убил.

— Леонид, не нужно превращать преступление в шутку. Вы решили свалить на меня все?! Вы зачем-то убили цыганку, а чтоб обеспечить себе алиби, и меня впутали в эту историю!

— Что ж, давайте поговорим по-взрослому. Я действительно заранее побеспокоился о том, чтобы сделать себе алиби. Но с совершенно другой целью.

Я не хотел убивать эту цыганку. Правда, не хотел… Она сама выскочила на меня. А те две тли, которых я хотел прихлопнуть, убежали.

— Прелестно. А в итоге вы все решили повесить на меня?

— Это не входит в мои планы. На вас — мое алиби и больше ничего.

— Спасибо и на том… А вы не боитесь, что я могу отказаться от своих слов, скажу, что вы меня запугали?

— Нет, не боюсь. У меня тоже есть кое-что на вас.

— Что? Что у вас может быть на меня?

— Прежде всего, вы пытались убить моего внука, а заодно и мою дочь!

— Нет, неправда.

— Правда. Ну, насчет дочери — я, может, немного загнул. Но внука — точно хотели. И благодарите бога, что я простил вам этот грех. Потому что сам, увы, грешен.

— Даже если вы правы, выкидыш — это не преступление.

— Хорошо, тогда копнем глубже. Мне удалось раскопать интересный фактик.

Не так давно в тюрьме вы пытались убить старуху-цыганку. С помощью отравленных пирожков…

— Бред…

— Бред? Нет. Правда… Вот я и подошел к главному. Мы с вами очень похожи! "Два сапога — пара", извините за фольклор. Не знаю, любите ли вы его.

— Я не люблю вас…!

— Как знать, как знать. А вы взгляните в себя поглубже. И победите свой страх. Вы боитесь меня оттого, что я вас очень хорошо знаю, можно сказать — вижу вас насквозь. И мы очень нужны друг другу, Томочка… Мы можем все рассказать друг другу о себе. Все, и не бояться. Мы выше этого. Для нас нет моральных запретов, так ведь?

— Смею заметить, в отличие от вас, я никого не убивала…

— Просто не получилось… Но вам ведь этого хотелось… Вы — порочная женщина. А я порочный мужчина. И я вам нравлюсь…

— Не слишком ли самоуверенное заявление, господин Форс?

— Ничуть. Я нравлюсь женщинам именно за это — я умею желать и, главное, исполнять свои желания… А вы… вы… вы умеете заставлять мужчин исполнять ваши желания… Вы и меня хотите использовать… Что ж, я не против…

— Да?

— Да. Ни один из ваших бывших мужчин не понимал вас, никому из них вы не могли довериться полностью… Астахов просто отшатнулся бы от вас, узнай он о ваших "подвигах". И горю же вы были нужны, прежде всего, как источник дохода…

Максим выключил диктофон. Дальше не было сил слушать… Но больше всего ему хотелось разбить аппарат, открыть дверцу машины и шмякнуть со всей сили об землю. Но он сдержался. Потом заговорил, медленно, с трудом подбирая слова:

— Мразь… Какая же мразь… И все это время он был рядом с нами. И мы с ними общались. Дышали одним воздухом. Иногда даже руки пожимали. Да тут от одного прикосновения к ним потом год отмываться нужно.

— Ну и что мне теперь делать, Максим? — спросила Света.

— Я не знаю…

— Ну а что бы ты сделал на моем месте?

— Не знаю!

— Да что ты все: "не знаю" да "не знаю"?

— Понимаешь, Света… Мне еще ко всему этому привыкнуть нужно.

Осознать. Ты ведь раньше меня все это услышала.

— Поехали, — как-то тускло, бесцветно сказала Света.

— Куда? — спросил Максим.

— В милицию. Я должна остановить этого человека…

— Да, конечно, ты права. Я сам должен был это сказать, но что-то задумался. Поехали в милицию. Если этот Солодовников и теперь скажет, что у него нет доказательств…

Они выехали за ворота. Поехали по слободе. Сначала все было нормально.

Но потом появился какой-то непривычный звук. Максим про себя сразу это отметил. Подумал по-хозяйски: "Надо будет в автосервис заехать, к Палычу. Попросить, пусть посмотрит…"

Как-то незаметно машина набрала большую скорость.

— Макс, чего ты так гонишь? — спросила Света.

— Свет, прости… Даже не знаю. Слушай… тут какая-то ерунда с тормозами…

Машина упала с моста. Невысокого моста. Но это если смотреть со стороны — невысокого. А если падать…

Хорошо, что рядом были люди. Свету и Максима успели вытащить до того, как машина взорвалась. И на какой-то попутке тут же отправили в больницу.

Они были живы. Их подключили к наиновейшей, только недавно закупленной аппаратуре.

Света долго не приходила в себя.

А Максим пришел. Все обрадовались. Думали, сейчас начнется выздоровление. А кто еще поможет окончательно выздороветь, если не любимая женщина…

— Максим, Максим, мой милый Максим, — шептала Кармелита. — Ну как же так вышло? Я теперь тебя одного никуда не отпущу, никуда, слышишь? Ни на минуту тебя одного не оставлю!

— Договорились! — слабо улыбнулся он.

— Не оставлю. Потому что я жить без тебя не могу!

— Я тоже не могу… жить… — сказал Максим с трудом.

— Что?

— Знаешь… Вот что-то случилось серьезное, я просто хочу, чтоб ты знала… Без тебя жизнь пустой была…

Она погладила его лицо. А он продолжил говорить:

— Ты появилась — появился свет, появился смысл…

— Максим!

— Подожди, ты, ты не перебивай меня… Я просто хочу успеть… — он улыбнулся, бессильно и всесильно. — Успеть сказать… Ты счастье мое… Ты знаешь… Вот… Вот когда человек любит так, как я люблю, он должен каждую секунду, знаешь… каждую секунду проживать как последнюю… Я поэтому хочу сказать тебе сейчас, как я люблю тебя. Я тебя очень люблю, ты понимаешь…

Кармелита разрыдалась:

— Максим! Максимушка! Я тебя тоже очень сильно люблю, очень сильно…

Только… только не говори так… как будто бы ты со мной прощаешься, не надо, не пугай…

— Ты знаешь, я сейчас подумал… Мне и слов-то не хватит. Ни в русском языке, ни в цыганском и слов таких нету… чтоб сказать…

— А не надо… Не нужно говорить, ты молчи просто, потому что я сама все знаю… Ты не трать силы, не надо… потому что ты мой свет! Ты радость моя!

— Ну вот и хорошо… Максим закрыл глаза.

— Я очень, очень люблю тебя… — продолжала гладить его Кармелита. — Ты только не уходи, побудь со мной… А? Максим?

Он не ответил.

И тогда она закричала:

— Максим… Максим! Эй, кто-нибудь!!! Эй! Максим!

Кармелита выбежала из палаты:

— Эй, кто-нибудь… Эй, кто-нибудь!

Так Максим умер.

И других слов не нужно. Чтобы не было еще больнее.

Хотя… Что уж тут боли бояться…

Ведь он ничего не боялся, борясь за любовь, меняя судьбу, свою да чужую.

И остался в этой борьбе непобежденным.

…Вот и отпели волжские соловьи Максиму. От-шелестела ему буйная трава, отжурчали приволжские ручьи и сама Матушка-Волга. Древнее неостановимое цыганское колесо сделало в судьбе его да Кармелиты пять полных оборотов, предсказанных мудрой всевидящей цыганкой Лялей. Пять!

Только не случилось обещанного счастья. Видно, что-то в колесе сломалось. Да подправить без Ляли некому было.

И дальше катится щербатое колесо жизни. На гору ли, под горку?

Кто знает…

Content

Олег Кудрин
КАРМЕЛИТА
ВО ИМЯ ЛЮБВИ

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог