Басов Александр

КИПЯЩИЙ КОТЁЛ

«Мысль изречённая есть ложь».

Ф. И. Тютчев

Областная отчётная медицинская конференция обещала быть скучной, как и все подобные мероприятия, на которых мне приходилось бывать раньше. Отбрыкивался от участия всеми четырьмя конечностями, но главврач в приказном порядке заставил присутствовать — представлять на медицинском форуме нашу райбольницу. Сам он, понятное дело, не поехал, ибо хвастаться особенно было нечем, а я и так находился в областном центре, проходил очередное повышение квалификации. Вот и совмещал сейчас необходимое с бесполезным, сидя в битком набитом конференц-зале. Ну, не то, чтобы совсем бесполезным. Повидать старых знакомых, с кем встречался только раз в несколько лет, всегда приятно. Когда объявляли состав президиума конференции, назвали моего одногруппника по институту, Сергея Владимировича Мальгина[1], с которым мы не виделись лет двадцать с лишним. Думал, что не узнаю, ан нет, тот же Серый, раздобрел только, да лысина начала поблёскивать. Так уж получилось, что и он меня в зале разглядел, и когда объявили перерыв на кофе-брейк, сразу же призывно замахал рукой со своего места в президиуме.

— Какие люди! — с годами его фирменный приветственный жест не изменился. — Здорово, Лерыч! А ты всё такой же!

— Привет, Серый. — я был действительно рад обнять старого знакомого. — Ты как меня узнал, со сцены в зал глядя? Или с трибуны увидел, когда доклад читал?

Он ухмыльнулся, подмигнул и заговорщически сообщил:

— Я тебя вычислил после того, как в списках участников заметил. То, что главный ваш, Потапов, не появился — неудивительно. Показатели у ЦРБ совсем шлак, с такими на глаза серьезным людям показываться не просто стыдно, даже опасно для карьеры. А вот почему не заместителя по медицинской части, а тебя прислал — непонятно. Или на должность начмеда готовишься, Лерыч?

В голосе Серого послышались ревнивые нотки, и я поспешил его успокоить:

— Повышение квалификации у меня очередное сейчас проходит. Сертификационный цикл. Вот заодно и сюда отправили.

— Ясно. А то, думаю, вдруг ты решил с принципами своими завязать?

* * *

Принципам я не изменял еще с тех самых пор, когда лет десять назад позвонил Серый. Так и не сказал он, откуда нарыл номер моего сотового телефона, зато сразу предложил заманчивое, с его точки зрения дело — должность освобождённого начмеда в новом коммерческом многопрофильном медицинском центре, где сам Серый только что стал главным врачом. Отнекивался я, как мог, ссылаясь на отсутствие опыта такой работы, говорил, что не отпустит меня руководство, что семья может не согласиться на переезд. На всё это у телефонного собеседника находились железные аргументы, но я успешно отбился. Видимо, Серого отказом всё-таки обидел, судя по его прощальному «Ну, бывай…», произнесенному сквозь зубы.

Зарплата предлагалась просто сказочная, но не хотелось лезть в канцелярскую работу, уходить с врачебного приёма, а по прямой специальности меня работать не звали. Освобождённый заместитель по медицинской части — должность собачья, быть цербером над врачебным коллективом не каждый сможет, тут характер нужен стальной. Чувствовать себя овчаркой при хозяине я не привык, а Серому, похоже, и не хватало верного пса, которому он мог бы безоговорочно доверять. С тех пор еще раза два поступали подобные предложения от бывшего одногруппника, и каждый раз с моей стороны следовал отказ.

Может быть, если бы встретились мы тогда лично, посидели, пообщались, то… как знать. Когда не видишь глаза человека, а только слышишь его голос, это не способствует принятию ответственных решений. Да и не очень похож был голос на того Серого, что когда-то был моим другом. Время многое меняет, в том числе людей. В институте нам вместе довелось учиться с сентября 1989-го по декабрь 90-го. Я тогда вернулся из армии и восстановился на третий курс. Добрый дядя Миша Горбачёв с середины восьмидесятых решил усилить боеспособность армии за счёт студентов ВУЗов, в том числе медицинских. Толку-то, что была у нас военная кафедра? Гребли всех, кого после первого курса, кого — после второго, как меня. Отслужил, правда, всего год, после чего одумались генералы, возвращать начали студентов обратно.

А Серый числился вундеркиндом, школу закончил в пятнадцать лет с золотой медалью, в том же году в институт поступил. Когда призывного возраста к третьему курсу достиг, тогда уж и брать из медВУЗов перестали. Сгубила Серого любовь, точнее сказать, несколько последовательных любовей. А еще точнее — пустился парень с последнего семестра третьего курса во все тяжкие, крутя с симпатичными однокурсницами один роман за другим. Первые два года обучения, как мне рассказывали, был он тихим ботаном-зубрилой-отличником, а потом понеслось… Пропуски занятий, несданные зачёты, багаж знаний потихоньку растаял. Дело уже к отчислению шло, да вмешался какой-то влиятельный родственник Серого, после чего парня спешно и по жуткому блату перевели в военно-медицинский институт. Так разошлись наши пути жизненные надолго, а во время учебы дружили, несмотря на разницу в возрасте.

Пожалуй, самый запоминающийся случай произошел, когда на четвертом курсе начали изучать психиатрию. Дисциплина сама по себе интересная, да еще в настоящей «дурке» практические занятия проводились. Даже у Серого не было ни одного пропуска, настолько ему нравился предмет. Наблюдали мы там всяких граждан, умом тронувшихся, будучи не в силах примирить свой разум с социалистической действительностью. «Наполеона», правда, ни одного не встретили, зато видели дамочку, усердно косившую под Аллу Пугачёву. В нынешнее бы время сказали: просто экзальтированная фанатка, ничего особенного. Сейчас достаточно в столичном метро денек поездить, и не такого насмотришься.

Под конец курса психиатрии студентам требовалось составить самостоятельно историю болезни. Опросить пациента, на основании беседы с ним поставить диагноз и все тщательно задокументировать. В таких случаях к больному отправляли сразу двух студентов, чтобы один вел диалог, а второй быстренько конспектировал. Преподаватель лично распределял, кому кто достанется, и когда по списку группы дошел до нас с Серым, объявил:

— Кондрахин, Мальгин, вы оба потрепаться не промах, на занятиях рта не закрываете, вот и получите самого общительного больного. Дедушка, шестьдесят семь лет, два высших образования, техническое и гуманитарное. Сейчас на пенсии, поступил повторно. Вот фамилия, номер палаты. Вкратце скажу, какие темы следовало бы затронуть в разговоре. Дедушку этого у нас прозвали «антидарвинистом» за отрицание им эволюционной теории Чарльза Дарвина применительно к человеку. Религиозные воззрения больного близки к деизму, об этом тоже можете с ним побеседовать.

Видимо, при слове «деизм» выражение наших лиц показало полную неосведомленность в данном вопросе. Преподаватель улыбнулся уголками губ и ехидно заметил:

— Что и требовалось доказать. Вы же студенты четвертого курса, а научный атеизм проходят на первом. Знания в голове не отложились совершенно.

— Давай так, — предложил я Серому, едва мы вышли из ординаторской, — записываешь ты, а то у меня почерк… сам знаешь какой. Не разобрать потом нихрена.

— Тогда вопросы вместе будем задавать, хотя бы поочерёдно.

— Лады…

«Надо же, — подумалось при взгляде на пациента. — Два высших образования. Прямо-таки настоящее горе от ума».

Дедок немного напоминал Льва Толстого, разве что борода оказалась пожиже и покороче. Оказывается, врач его уже предупредил, что явятся студенты и с ними требуется побеседовать. Старичок окинул нас взглядом императора, к которому подданные пришли на аудиенцию, и важно так сообщил, что согласен провести беседу. Мы с Серым понимающе переглянулись, и рука моего одногруппника вывела в тетрадке: «бред величия».

— А скажите… Иван Георгиевич… — сверившись данными пациента, начал я, намереваясь задать стандартные вопросы, позволявшие понять, насколько адекватно человек осознаёт место и время происходящего.

— …что вам не нравится в теории Дарвина? — моментально влез Серый.

За это он получил от меня локтем в бок, но, слово — не воробей, ляпнул, не подумав — и полетело оно, крылышками бяк-бяк-бяк-бяк, как пел в «Обыкновенном чуде» Андрей Миронов.

Дедок улыбнулся, точь-в-точь как наш препод, и сообщил:

— Да мне, внучок, всё равно, что там Дарвин по этому поводу думал.

Предвкушавший дебаты с психом Серый сразу приуныл, но надежду ему вернул пациент, продолживший свою мысль:

— Хуже всего, ребятки, что люди уверовали, будто от животных ничем не отличаются. В этом проблема.

— Если можно, то об этом, давайте, поподробнее. — Я решил вернуть себе бразды правления.

Раз уж начали с серьёзной темы, теперь нет смысла спрашивать, который сейчас день и чем отличается зима от лета.

— Давайте, — охотно согласился «антидарвинист». — Суть эволюции может отрицать только совершенно необразованный человек. Перечить здесь Дарвину глупо. Но его подход к человеку сугубо неправильный. Сами посудите, не могла эволюция создать существо, не имевшее никакого преимущества перед естественными врагами. Человек — существо физически слабое, ни когтей, ни зубов, не имеющее. Нюха нет, слух так себе, зрение весьма скромное. Каждый биологический вид заточен под определенную среду обитания и свою экологическую нишу, в которой он превосходит другие, конкурирующие с ним виды…

— Складно излагает. — не открывая рта, процедил сквозь зубы Серый.

Хорошо хоть дальше киношного Остапа Бендера цитировать не стал. Удивительного в словах пациента не было ничего. Только далекие от психиатрии, наивные люди под словом «бред» понимают бессвязный набор слов и думают, будто душевнобольные несут всякую чушь. Бывает, конечно, и так, но у некоторых психов бред настолько обоснован и логичен с их точки зрения, что пробить брешь в этой стройной системе взглядов, практически невозможно. Я и не стал этого делать, ещё раз ткнув локтем в бок сидевшего рядом одногруппника, напоминая, что отвлекаться во время конспектирования не нужно.

— …даже если предположить, что способность мыслить постепенно возникла у человека в процессе эволюции, — продолжал тем временем старик, то это был бы настолько растянутый по времени процесс, что хомо успел бы вымереть, прежде чем стал сапиенсом. Отсюда вывод — мозги и разум человек получил сразу, только в этом случае он мог бы обеспечить своему виду выживание. А если сразу — то это уже не эволюция.

— И кто ему эти мозги дал? — тут же воспользовался паузой Серый. — Этот, как его? Деизм?

Пациент посмотрел на него с такой искренней жалостью, что мне даже стало неудобно. Друг мой тупицей не был, но не объяснять же дедушке, что к началу четвертого курса бывшего отличника Мальгина интересовала только тема «Наружные половые органы женского организма». Своему одногруппнику я это часто говорил, но выражался, несколько грубее, пользуясь не медицинской, а народной терминологией. Пытался наставить друга на путь истинный, но безуспешно.

— Как это кто? — усмехнулся дедок. — Тот, кто Вселенную нашу создал. Он и вручил человеку бесценные дары, именуемые разумом и свободой воли. Не может это возникнуть просто в процессе эволюции. Обезьяна, взявшая в руку палочку, и через миллион лет останется обезьяной с палочкой, но в человека эволюционировать не сможет. Нет у неё надобности в этом, отсутствует такой вектор развития, ибо не даст он ей ничего для сохранения и выживания вида. Человек — другое дело. Тело у него звериное, а разум — плод творческой мысли Создателя Вселенной. Люди — единственные существа, понимающие конечность своего бытия. Единственные, кто способен создавать нематериальные ценности и ради них даже уничтожать природу. Животные — её часть, а природа устроена разумно и естественный отбор никогда не позволит появиться и выжить видам, потенциально способным нарушить биологическое равновесие на планете. В саморегулирующейся системе на любое активное действие всегда найдётся противодействие, неизбежно приводящее систему в равновесие. Против человека природа бессильна, потому что он не часть её. Она дана ему для понимания своего места в мире.

Серый аж расцвёл после таких слов, а я краем глаза увидел, как он выводит в тетрадке: «психоз на религиозной почве, верит в божественное происхождение человека». Пора было задавать уточняющие вопросы:

— Значит, Иван Георгиевич, вы верите в бога?

Ответ обескуражил:

— Не-а, не верю. Бог — явление мистическое, логическому обоснованию не поддающееся. Люди всегда пытались понять свою природу, даже до возникновения всяких там эволюционных учений догадывались, что не ровня они животным. Вот и придумали себе некое божественное происхождение от высшего существа, по образу и подобию которого были созданы. Разве что в индуизме приблизились к пониманию устройства нашей Вселенной и происхождению человека.

— Это где: мы, отдав концы, не умираем насовсем? — процитировал Высоцкого Серый. — Хорошую религию придумали индусы?

— Что-то вроде того. — согласился дедок. — Но выводы они сделали неверные. Задача человека не в том, чтобы вырваться из круга перерождений. Нужно просто научиться мыслить, доказать, что являешься мыслящим существом. Тогда и закончится всё. Не будет необходимости рождаться и умирать.

— Это записать нужно. — я ткнул пальцем в тетрадку, намеренно отвлекая Серого, а сам задал следующий вопрос пациенту: — Давайте, лучше поговорим о том, с чего начиналось. Хорошо?

— Давайте. — и неожиданно сам спросил у нас обоих: — А кто-нибудь из вас, ребятки, библию читал? Мало ли, вдруг от бабушки осталась, или сами интересовались?

Мы переглянулись и синхронно мотнули головой, отрицая такую возможность.

— Ну, хоть выражение «в начале было слово» слышали?

Серый сразу утвердительно кивнул, а я сделал это не столь уверенно. Вполне возможно, что и слышал когда, кто ж его знает…

— Так, вот, — с улыбкой продолжал Иван Георгиевич, — в начале была мысль. И мысль эта в словесную форму не облекалась. Слово — примитив, блёклая тень образа. Словесно выраженная мысль — суррогат мысли. Вижу, что не понимаете меня, ребята. Слово против образа — это как попытка сравнивать счёт на пальцах и высшую математику. Каждый предмет, или явление существует во Вселенной в трёх ипостасях. Первая ╜- его истинная форма, вторая — наше представление о нём в силу ограниченности органов чувств и знаний. Третья — слово, которым мы данный предмет, или явление обозначаем. Словесное выражение проще и доступнее большинству людей, но как же они обкрадывают себя, используя только слово. И многим невдомёк, что у каждой истинной формы существует мысленный образ, и словами описать его невозможно. Истинно мыслящему не нужны слова, они как лишний хлам, мусор, пыль. Вся наша Вселенная создавалась из одной мысли, настолько ёмкой, что смогла вместить в себя всё.

— А потом она взорвалась. — снова влез Серый. — Это называется теория Большого взрыва.

— Можно и так сказать, — пожал плечами старик. — Взорвалась, распространилась. Сути это не меняет.

— Тогда, чья это была мысль? — меня всерьез заинтересовал рассказ. — По всем признакам выходит, что без бога не обойтись.

— А почему мысль обязательно чья-то? — вопросом на вопрос ответил Иван Георгиевич. — Чьей-то может быть идея, потому как выражена словесно и несет на себе отпечаток личности человека, её высказавшего. Есть ещё озарение — частный случай невербально оформленной мысли. Уловил человек частичку истинного знания, но поделиться им с другими людьми может только, облекая чистую мысль в словесную форму, низводя до идеи. Чистая мысль лишена какой-либо личностной характеристики, тем более, мысль, из которой возникла целая Вселенная. Поэтому, нет бога, как высшего существа, ребятки.

— Лет триста тому назад вас бы на костре за такие высказывания сожгли. — хмыкнул Серый увлечённо записывая за пациентом.

— Пожалуй, — согласился он. — А в наш просвещённый век определили в дурдом.

Разговор свернул на скользкую тему, нам не рекомендовалось обсуждать с больными их диагнозы, лечение, условия пребывания в стационаре. Решил отвлечь дедушку другим вопросом:

— Тогда откуда берётся чистая мысль, отражающая истинную суть предметов и явлений?

— Хороший вопрос! — обрадовался дедок. — Интересно с вами беседовать. Про закон сохранения массы и энергии слышали, наверное? Ну, я и не сомневался. Есть в этой схеме неучтённая составляющая, а именно — мысль. Масса и энергия взаимосвязаны, а мысль — константа, обеспечивающая существование предмета, или явления. Можно уничтожить предмет, рассеять энергию в окружающем пространстве, но мысль неуничтожима. Её можно только создать, но не убить. Ясно излагаю? На базе таких мыслей построено все вокруг нас. Человек способен их улавливать, только отказавшись от вербального мышления, которое по глупости считает величайшим достижением. Тот, кто сумеет отбросить слово, перейдя на чистую мысль, тот и сможет вырваться из круга перерождений, выскочить из цыплячьего инкубатора. Это как кипящий котел с плотно закрытой крышкой, где все мы с вами варимся. Бурлит в котле жизнь, бурлит, словно водица. Умирает человек, паром восходит, да на крышке той конденсируется пар и снова водой возвращается в котел. Чтобы вырваться оттуда, нужно стать чистым сознанием, все равно, что на атомы расщепиться. Но это долгий путь, а для начала от словесной формы мышления необходимо отказаться.

— А разговаривать тогда, как? — удивился Серый. — Мычать, что ли без слов? Или чирикать?

— Так не с кем будет уже разговаривать. — Иван Георгиевич загадочно улыбнулся. — Кто тайны Вселенной постиг, тому на Земле больше делать нечего. Вот, знаете ли вы, ребятки, гипотезу о расширяющейся Вселенной? Знаете? Отлично. А что там расширяется, догадываетесь? Нет? Так я расскажу. Вселенных, подобных нашей, в пространстве невероятное множество. Увеличивается не одна какая-то Вселенная, а число их растёт. И в основе каждой — одна большая всеобъемлющая мысль. Как только сумеет кто-то избавиться от вербального мышления, выйдет за пределы биологического существования, то в перспективе сможет создать новую Вселенную. Придумать её такой, насколько хватит творческого потенциала, а затем стать чистой, концентрированной мыслью.

— Значит, по-вашему, смысл жизни человека состоит в том, чтобы в итоге стать мыслью?

— Молодец! — похвалил меня старик. — Правильно всё понял. Только с такой задачей за одну единственную жизнь не справиться. Много их нужно пройти подряд, чтобы понимание в итоге пришло и невербальному мышлению научиться удалось.

— Я тоже много чего могу придумать, — с заговорщическим видом произнёс Серый.

— Нафантазировать — дело нехитрое. — согласился пациент. — Только поверхностные словесные мыслеформы — это шелуха. Когда начинаешь без слов думать, сразу понимаешь, что новую мысль создать очень непросто.

— А откуда вам это все известно? — любопытство заставило позабыть, что передо мной душевнобольной человек.

— Когда подготовишь себя должным образом, тогда начинаются озарения. Сначала сознанию приходится их в словесную форму переводить, иначе не понять. Задашь вопрос, и голос отвечает на него. Это потом уже бессловесная истина начинает открываться.

Серый тут же стал строчить в тетрадке «слышит голоса в голове». Мне стало неприятно от его дотошности, попробовал намекнуть, прошептав на ухо:

— Может, не нужно об этом?

— Как это не нужно? — громко возмутился одногруппник и, обращаясь к старику, спросил: — И вы голосам этим верите? Вдруг они прикажут… ну, там… убить Генерального секретаря ЦК КПСС?

— Зачем?! — засмеялся пациент. — Скоро и так не останется, ни секретаря, ни КПСС.

— Ты это хоть не пиши, балбес! — я едва сдерживался, чтобы не наорать на Серого. — Сам же идею сумасшедшую подал, провокатор хренов!

— Пускай, — вяло взмахнул рукой Иван Георгиевич. — Меня как раз за это сюда и упекли. Дальше дурдома все равно никуда не определят. Что хочется напоследок вам сказать, ребятки. Душу в себе живую не потеряйте. Легче лёгкого это сделать, да назад потом не воротится она. Без души с мыслями никогда не совладать.

* * *

— Пойдём, покурим, пока кофе-брейк не закончился. — предложил Серый. — Доклад уже свой прочитал, могу даже опоздать немного. Авось, справится без меня президиум.

— Да, я бросил…

— Значит, рядом постоишь. Пошли, со служебного входа выйдем, а то на крыльце дымить с некоторых пор нельзя.

С хмурого осеннего неба начал накрапывать дождик, и нам пришлось ютиться под узеньким бетонным козырьком над дверью служебного входа. Отсюда открывался вид на автостоянку возле бизнес-центра, где проходила конференция, и Серый в шутку предложил определить, который автомобиль принадлежал ему. Статус главного врача успешного коммерческого медицинского центра обязывал иметь соответствующее транспортное средство. Я отыскал взглядом один из самых навороченных джипов и указал на него пальцем.

— Соображаешь. — расплылся в довольной улыбке бывший одногруппник. — С этой машиной такая забавная история вышла…

Зазвонил его мобильный. Не выпуская изо рта сигарету, Серый ответил на вызов. Говорил односложно, больше слушал, постепенно мрачнея, и закончил разговор раздраженным «Хорошо!». Выплюнув погасшую сигарету, пробормотал: «сука жадная», закурил новую. Мне отчего-то стало совсем неуютно, сегодня табачный дым искушал, как никогда, ветер сносил его прямо в лицо, будто задался целью специально дразнить человека, несколько лет назад бросившего вредную привычку. Уйти было бы неприлично, приходилось стоять и ждать, пока накурится Серый. Теперь его смартфон последней модели разрывался от смс-ок. Каждая из них удостаивалась короткого комментария, какие обычно не произносят в приличном обществе. Рассматривая бывшего одногруппника, я машинально начал ставить ему диагнозы, большинство которых явственно читалось на побагровевшем от гнева, одутловатом лице.

— Помнишь, Лерыч, чокнутого деда-антидарвиниста? — спросил вдруг Серый. — Когда-то мы с тобой его опрашивали в дурке.

— Конечно. Такое не забывается. — даже удивительно стало, что он запомнил этот эпизод нашей совместной учёбы. — Да и не чокнутый он вовсе. Просто жертва советской психиатрии.

— Чокнутый. Нормальному не придёт в голову дарвиновское учение критиковать, человека превыше всего ставить. Ничем мы от животных не отличаемся, Лерыч. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что все люди произошли от обезьян, только от разных. Я, к примеру, от какой-нибудь трудолюбивой макаки, которая должна ишачить круглые сутки, чтобы другая, жадная размалёванная макака могла с моей банковской картой ходить по бутикам и просаживать там деньги.

— И я от обезьяны?

— И ты. — зло сощурившись, Серый выпустил мне дым прямо в лицо. — Только ты произошёл от очень гордой обезьяны. Такой, знаешь, чистоплюйной, которая ручки свои боится бумажной работой испачкать, когда другим приходится только и делать, что конкретное дерьмо ими разгребать!

Мне много чего приходилось выслушивать от пациентов, от коллег и начальства. И это не считая, тёщи, соседей по даче и алкашей у подъезда. Со временем поневоле стал философом пофигистского толка. Но сейчас не сдержался:

— Дать бы тебе в морду…

— Дай! — неожиданно обрадовался он. — Знаешь, ты, наверное единственный человек, от кого я никогда по роже не получал, ни в прямом, ни в переносном смыслах! Как только ни пытался крутиться, кроме кулака в морду от жизни ничего не видел! Давай, Лерыч, врежь! Ты же меня и так сколько лет отфутболиваешь! Оглянись! Вокруг одни обезьяны! Где человека найти, чтоб хоть часть забот своих в надёжные руки отдать?! Не к кому мне больше обращаться, как ты этого не понимал никогда?!

— Пойдём. — сдерживать закипавший гнев пока получалось. — Перерыв скоро закончится. В буфет ещё успеем заскочить. Угощу тебя шампанским… по старой врачебной традиции[2]…

— Да, в гробу видал эту конференцию! — заорал Серый. — И тебя тоже!

Сбежав вниз по ступенькам, он зашлёпал по лужам к своему джипу. Я вышел из-под бетонного козырька, подставив лицо холодному осеннему дождю. В горле першило, курить хотелось нестерпимо, попытался даже, высунув язык, отлавливать им мелкие капли, в надежде разбавить вязкую горькую слюну во рту.

«Если мне когда-нибудь доведется создавать свою Вселенную, то устрою её правильно, чтобы никто в ней не страдал, везде царила гармония и порядок. Совершенный мир. Для всех. Возможно такое?».

Не дождавшись ответа, усмехнулся, понимая, что не дорос до озарений, о которых рассказывал Иван Георгиевич. Развеселился от таких мыслей, даже полегчало, а может быть, просто избавил лёгкие от чужого сигаретного дыма. Пора было возвращаться на конференцию. Уже подходя к своему месту, услышал в голове голос: «Такой мир возможен, Валерий, если для мыслящих существ, обладающих свободой воли, создать тепличные условия. Но разве это будет правильно? Когда хорошо всем, отсутствует вектор развития. Не к чему стремиться, нет необходимости в прогрессе. Это заведомый тупик, в котором ничего не совершенствуется, ни образ мыслей, ни душа».

Примечания

1

Все имена и фамилии вымышлены, совпадения случайны.

2

По старинной немецкой врачебной традиции, доктор, поставивший смертельный диагноз коллеге, угощает его шампанским. О традиции чаще упоминается в связи с обстоятельствами смерти А. П. Чехова.

Content

Басов Александр
КИПЯЩИЙ КОТЁЛ

Примечания