Александр Басов

ОСТОРОЖНО! МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ

Январские праздники всегда проходили по заранее утверждённому сценарию. Кем и когда был разработан ритуал, Паша Сабелькин не ведал, но серьезность, с которой жена и тёща относились к новогодней атрибутике, позволяла предполагать, что корни семейной традиции уходят вглубь веков. Утром тридцать первого декабря Паша взялся устанавливать ёлку. Оно, вроде бы ничего особенного, любой мужик справится. Достаточно прибить крестовину из пары дощечек к стволу деревца и поставить вертикально зеленую, пахнущую хвоей и снегом красавицу. Но когда из разных углов комнаты раздаются возгласы: «Ставь ровнее!», «Поверни немного!», «Эта сторона совсем лысая!», «С другого ракурса макушка завалена!», «Шторы не зацепи!», настроение начинает портиться, и скопившиеся где-то на самом дне угнетенной души слова просятся наружу.

За неполных два года супружества дерзить Паша отучился. Тёща сразу дала понять, что проживающий на её жилплощади зять право голоса имеет только в том случае, если у женщин возникнет интерес выслушать этого никчёмного самца человека. И так должен быть счастлив, что не снимает в чужом для себя городе угол за бешеные деньги, а живет на всем готовом. Накормлен, обстиран, и даже деньги на проезд до работы и обратно ему выделяются исправно. По первости Паша пытался бунтовать, дескать, нельзя так относиться к человеку, чья заработная плата на четыре пятых составляла совокупный семейный бюджет, за что был заклеймён «жлобом». А далее последовали санкции от любимой супруги. Целиком находившаяся под влиянием матери Ирочка, заявление мужа восприняла как личную обиду, и после того случая Сабелькин лишился доступа к телу жены на целый месяц.

Со временем Паша привык не доводить дело до явных конфликтов. Когда казалось, что чаша терпения вот-вот переполнится, и хлынет через край сокрушительная волна гневного неприятия, Сабелькин мысленно придумывал тёще причудливые прозвища, благо воображением был не обделен. Это помогало не сорваться, оно же и сгубило, когда суета вокруг ёлки достигла апогея, и Паша оступился. Падая, о себе уже не думал, старался не зацепить новогоднее дерево, а колено, по закону подлости, нашло точку опоры среди разбросанных по полу саморезов. Сабелькин издал вопль раненого выхухоля, на миг ослабил самоконтроль и озвучил вертевшуюся на языке фразу:

— Свирипея Аспидовна!!! Ну, нельзя же под руку постоянно бубнить!

Тёща не любила, когда искажались её имя и отчество. Звалась она Серафимой Орестовной и каждый раз недовольно фыркала, когда зять с непривычки называл Аристарховной, хорошо хоть скандала не устраивала. Но сейчас оскорбительных намерений со стороны Паши не заметил бы только глухой. Таковых в квартире не оказалось.

— Ираида, — скривив губы, обратилась к дочери Серафима Орестовна. — Пожалуй, я приму приглашение Риммы Аркадьевны, но отправлюсь к ней немедленно. Готовиться к встрече Нового года в обществе этого неотёсанного мужлана — выше моих сил.

«Аллилуйя! — мысленно возликовал Паша, хотя еще мгновение назад запоздало прикусывал язык. — Будет замечательно, если эта грымза сейчас куда-нибудь свалит».

В отсутствие матери Ирочка благосклонно реагировала на ласковые прикосновения и горячие поцелуи. Уже предвкушая незабываемую новогоднюю ночь, Сабелькин обратил сияющий взор к жене, надеясь увидеть понимание на её лице. Ждал, что сейчас в глазах супруги промелькнут хорошо знакомые озорные искорки, а получил полный холодного бешенства взгляд.

— Я с тобой, мама. Атмосфера праздника в нашем доме безнадёжно испорчена.

Когда за Пашиной тещей захлопнулась входная дверь, Ирочка еще одевалась. Принимая из рук мужа шапку и перчатки, она раздражённо произнесла, понизив голос:

— Несколько часов потерпеть не мог? Мама и так после десяти вечера собиралась в гости. Что ж она, не человек? Всё понимает. Остались бы мы одни. Встретили бы Новый год по-людски!

На данный момент Сабелькину хватало и того маленького счастья, что возникло после ухода тёщи. Всё воспринималось в радужных тонах, из слов жены Паша сумел понять только две последних фразы, звучавших, словно волшебная мелодия к вступительным титрам эротического фильма.

— Хорошо, что она ушла. — мечтательно произнёс Сабелькин, закрыл глаза и вытянул губы, рассчитывая на поцелуй. — Я тебя люблю…

Вместо прикосновения нежных губ, лицо окатило воздухом, принесшим в квартиру запахи сигаретного дыма, застоявшегося кошачьего туалета и соседской стряпни. Но не они возвратили Пашу к реальности, а скрежет ключа в замочной скважине.

— Снова она предпочла меня своей мамаше! До каких пор это будет продолжаться? Взрослая же девочка. Замужняя. А ведет себя как восьмиклассница.

Когда Сабелькин принимался себя жалеть, то его красноречию мог бы позавидовать сам Цицерон.

«Доколе, Серафима Аристарховна, — взывал к тёще зять, представляя её в образе императора Палпатина, — Вы будете вмешиваться в нашу семейную жизнь?».

После ключевой фразы мысли сами начинали двигаться в нужном направлении, складываясь в обличительную речь, минут этак на двадцать чистого времени. Паша надеялся, что в один прекрасный день он произнесет все это вслух, бросит прямо в лицо тиранствующей родственнице. После чего испытает гордость и величайшее наслаждение, сравнимое только с… Да, ни с чем не сравнимое! Но сегодня его «внутренний Цицерон» хранил молчание и на предложение составить очередную филиппику не отозвался.

Сабелькин вздохнул, откупорил заначенную бутылку вискаря. Гори оно всё огнём вместе с Новым годом, ёлкой и этой невыносимой жизнью.

«Давай, сволочь, включайся, — приказал Цицерону Паша, — не филонь. Похоже, настал твой день. Все равно она сегодня вернется, я уверен. Поймёт, что непомерно осчастливила зятя своим отсутствием, и вернется. Но я уже не тот. Созрел для серьезного разговора. Ой, созрел, как никогда. Осталось только сжечь за собой мосты. Чтобы отступать было уже некуда».

Сабелькин пока не мог выбрать, что лучше: разбить любимую тёщей вазу, или налить кипятка в горшки с фиалками. Оба злодеяния в равной степени были способны довести до нужного настроения и Серафиму Аристарховну, и самого Пашу, но в последний день уходящего года хотелось совершить по-настоящему ужасный поступок. Такой, чтобы самому стыдиться весь следующий год, а помнить — до конца своих дней.

«Ёлка! — сообразил Сабелькин. — Ну, конечно! Почему я сразу не догадался? Нужно нарядить, как полагается, а затем опрокинуть на пол вместе с игрушками. Тёща над ними так трясется. Говорит, что старинные. Некоторым стекляшкам по шестьдесят с лишним лет. Это будет символично».

Шары из разноцветного стекла, бусы и мишура хранились на антресолях в большом старом чемодане. Паша усилием воли подавил желание просто швырнуть его на пол. Злодейский замысел требовалось воплощать в жизнь по всем правилам. Чего только не лежало в оклеенном изнутри пожелтевшими от времени газетами чемодане. Сабелькин впервые разбирал его содержимое самостоятельно. Криворукому зятю тёща не доверяла брать в руки драгоценные игрушки, многие из которых были едва ли не старше её самой. Сегодня разогретый вискарем Паша проявлял чудеса ловкости, без проблем, цепляя на еловые ветви раритетную новогоднюю атрибутику. Двухметровое дерево постепенно превращалось в настоящее произведение искусства. Чувствуя духовное родство с Геростратом, Сабелькин повесил последний стеклянный шар, слез с табурета и отошёл на середину комнаты. Чего-то не хватало для цельного восприятия знакомого с детства образа.

— Звезда! Ну, конечно же!

Еще в прошлом году старинная звезда из тонких стеклянных трубочек рассыпалась буквально в руках у Серафимы Аристарховны, долго потом горевавшей об утраченной реликвии. Новое навершие собирались приобрести в январе, затем вспомнили о такой надобности, когда разбирали ёлку, но тогда уже и купить подходящий аксессуар было негде. Потерпев неудачу в общении с Цицероном, Паша спросил у «внутреннего Герострата»:

— Без звезды ель сгодится на поругание?

— Да ты рехнулся? — возмутился увековеченный в народной памяти поджигатель храма Артемиды Эфесской. — Без верхушки твоё дерево — всё равно, что статуя Зевса без головы. Не тот коленкор.

— Тоже верно.

Сабелькин пошарил в чемодане среди лохмотьев ваты, в которую тёща заботливо упаковывала ёлочные игрушки. Кроме пригоршни конфетти ничего не отыскал, зато увидел, как из-под надорванной газетной подкладки выглядывает краешек картинки.

«Заяц. — узнал Паша. — В рукавицах и шапке. Надо же, тёща моя в незапамятные времена что-то здесь припрятала, а я клад её раскопал. Наверное, портрет Сталина. Хотя, причем тут заяц?».

«Что-то» оказалось поздравительной открыткой, датированной одна тысяча девятьсот пятьдесят вторым годом. На картинке веселые зверюшки водили хоровод вокруг ёлки, увенчанной большой красной звездой, что снова напомнило об ущербности наряженного Сабелькиным новогоднего дерева. На обратной стороне старой открытки обнаружились пятна коричневого цвета. После употребления в одно лицо большой бутылки виски, с Пашиным зрением стали твориться странные вещи. Временами фокусировка пропадала, и предметы начинали расплываться, теряя привычные очертания. Но с пятнами произошло обратное. Расположенные в произвольном порядке коричневые кляксы сложились в изображение головы бородатого старика в опушённой мехом шапке.

— Ну, чисто Дед Мороз, — восхитился Сабелькин, — а вот глаз нету. Непорядок. Из чего бы их соорудить?

В стакане оставалась пара капель вискаря, которые Паша недрогнувшей рукой уронил на почтовую открытку.

Составленный из пятен старик обрел зрение, а в следующий миг подмигнул.

— Не стоило без закуси пить, — вздохнул Сабелькин. — До галюнов я ещё ни разу не надирался. Ну, здравствуй, дедушка Мороз, борода… не пойми из чего…

— И тебе не хворать, внучек! — засмеялся нарисованный дед. — С наступающим!

— Во, вштырило! Гы-ы-ы… Вискарик, видно, палёный попался. А с виду, приличный лейбл.

— Спасибо тебе, внучек, и напитку заморскому за то, что из плена многолетнего меня освободили.

— Прикольный ты, галюн. — Паша обрадовался неожиданному собеседнику. С Геростратом общаться больше не хотелось. — А это, как его… подарки мне принёс, пи… э-э-э… Ну, в общем?

— А как же. — расплылся в улыбке глюк. — Квалификацию за годы бездействия растерял, но на исполнение пары заветных желаний сил моих хватит.

— Почему два? — поморщился Сабелькин. — Ты хуже золотой рыбки, что ли? У ей три раза можно просить! И я так хочу!

— Не наглей! — нахмурился дед. — Говорю же, не в форме пока. Выполню два, да и то не сразу. Одно сейчас, а другое попозже — когда тост произносить станешь. Чего тебе больше всего хочется?

— Ну… — Паша задумался, пытаясь оценить насущные потребности. — Это…

— Ты такими темпами до двенадцати будешь мозгами скрипеть, — напомнил о себе галюн. — Ладно, в общих чертах ясно, чего желаешь. Трудно, но для меня нет ничего невозможного. Повеселись, служивый, но успевай до полуночи управиться. На большее я пока не тяну. За это заранее извиняюсь. Глаза закрой, а на счёт «три» откроешь.

Сидевший на полу Паша послушно кивнул и зажмурился. Утренние переживания и принятая натощак бутылка виски не прошли даром. Организм словно ждал момента для отдыха и воспользовался шансом на все сто процентов.

Открыв глаза, он долго не мог сообразить, с какой стати забрался под ёлку, почему разорвана газетная подкладка лежавшего рядом чемодана. Всерьёз опасаясь расплескать полный мочевой пузырь, Сабелькин, кряхтя, поднялся на ноги и, выпрямляясь в полный рост, получил чувствительный удар по макушке.

— Твою мать…

— О, sorry, — раздалось откуда-то сверху.

Паша закрыл глаза и тряхнул головой, надеясь, что видение сейчас исчезнет, но оно и не думало пропадать. На самом верху новогоднего дерева разместилась темнокожая дамочка, упакованная только в белоснежное бикини и туфли того же цвета на высоком каблуке. Судя по всему, с одной из тонких шпилек только что встретилась голова Сабелькина. Невесть как оказавшаяся на ёлке гостья кого-то здорово напоминала, то ли ведущую американского телешоу, то ли киноактрису. Вся такая ладная, аппетитная, словно ягодка, с приятными округлостями, которые так и тянуло согреть в ладонях.

«Черничка, — подумалось Паше, — как есть, черничка в сливках. Чем не звезда на ёлку? Самая настоящая! С полноценным третьим номером, не то, что у моей благоверной…».

Дамочка демонстрировала идеальную улыбку и, похоже, не испытывала дискомфорта, восседая под самым потолком на тоненьких колючих веточках. Сабелькин призвал на помощь весь скудный запас английских слов, набрал полную грудь воздуха и на выдохе произнёс:

— Велкам, май дарлинг!

Ещё мгновение назад на лице «чернички» сияла улыбка, способная затмить любую ёлочную гирлянду, но по неведомой причине подача электроэнергии прекратилась. Гостья глядела куда-то мимо Паши, во взгляде явственно читалось удивление и немой вопрос: «кто это?».

— Кто это?

Сабелькин вздрогнул, не столько от того, что узнал прозвучавший за спиной голос, сколько от интонаций, не суливших ничего хорошего. Слова «я тебе все сейчас объясню» застряли в горле, когда Паша нашёл в себе силы обернуться. Жену он узнал с трудом: вымазанный чёрным кончик носа, от него расходились в стороны тонкие полоски, видимо, изображавшие усы животного, серые пятна на щеках. Над головой качались на витых пружинках мультяшные мышиные уши. Ирочку изрядно шатало, дверной косяк, в который она вцепилась мёртвой хваткой, помогал поддерживать вертикальное положение, но отпустить его Сабелькина не торопилась, хотя всем своим видом показывала, что не настолько пьяна, как выглядит.

— Я спрашиваю, кто это?! Пока я там развлекала этих… внуков… как её… Аркадии Риммовны, ты уже ш-шалаву в дом притащил!

Когда в голосе Пашиной жены слышались подобные нотки, оправдываться было бесполезно. Лучше дать ей выговориться, дождаться, пока буря стихнет и тогда уже готовить почву для примирения. Со скорбным выражением на лице Сабелькин кивнул, подумал о том, что пора бы чем-нибудь смочить пересохшее горло. Вслед за пробкой, из бутылки шампанского вылилось больше половины содержимого, но на пару бокалов хватило. Паша сунул один в руки Ирочке, с облегчением выдохнул, когда хриплые возгласы супруги стихли. По телевидению транслировался комедийный фильм, вслед за героем Алексея Булдакова расчувствовавшийся Сабелькин поднял бокал и произнёс:

— Ну, за понимание.

— Какое понимание, сволочь?! — едва не оглушала криком жена. — Откуда на семейной ёлке взялась эта… звизда?! Сразу видно — проститутка!

— Откуда ти знать за моя жизнь, криса тиловая? — прорезалась с вершины дерева до сих пор молчавшая «черничка». — Если претензия кидать, за торговля отвечать нужно!

— Ой, гляньте, интуристка еще и голос подаёт. — притворно умилилась Ирочка. — Задницу свою неси сюда, циркачка, сейчас поговорим по душам!

— Девочки, только не ссорьтесь, — от греха подальше пряча под стол стеклотару, попросил Паша. — Новый год, всё-таки.

Как никогда похожая на свою мать супруга одарила таким взглядом, что стало ясно без слов: ему предлагалось заткнуться и сидеть тихо, не отсвечивая. Сабелькин поплелся на кухню, взял из холодильника четыре бутылки шампанского. Сколько способна выпить жена он хорошо представлял, а по всем признакам выходило, что до кондиции Ирочке оставалось совсем немного.

«Лишь бы в драку не полезла, от неё сейчас всего можно ожидать». — подумал Паша, прислушиваясь к доносившимся из комнаты голосам.

Дамы уже успели найти общий язык, и теперь рассказывали друг дружке истории из своей жизни. «Черничка» сетовала на продюсеров, предлагающих однотипные роли «девочек без трусиков», а ей — драматической актрисе — тесно в рамках до смерти надоевшего образа. Сабелькина жаловалась на инфантильного бесхребетного мужа, которому в тягость роль главы семьи.

— Как я мечтать о роль Наташа Ростова, — вздохнула гостья. — Сейчас, когда выучить русский, этот образ видится совершенно иначе, чем прежде.

— А мне хочется, чтобы рядом был сильный мужчина. — шмыгнула носом Ирочка. — Чтобы решения сам принимал, а не плыл по течению. Я сегодня когда уходила вслед за мамой, минут десять возле дверей на лестничной площадке стояла. Ждала, что мой ненаглядный, характер проявит, выскочит следом, извинится, вернет назад. Не дождалась…

— Знаете, о чём я мечтаю, девчонки, — решился озвучить свои мысли Сабелькин, подливая обеим шампанское, — вы обе такие славные, просто прелесть. Кровать широкая, втроём поместимся, хоть вдоль, хоть поперёк. Будет, что потом вспомнить. Как вам идея?

Девчонки дружно расхохотались, но в смехе Паша не уловил игривого настроения ни у жены, ни у соблазнительно выглядевшей гостьи.

— Щас! — недобро усмехнулась Ирочка. — Get out, nitwit.

— Чего? — опешил Сабелькин, до сего момента не подозревавший, что супруга владеет иностранными языками.

— Отвали, ничтожество. — перевела «черничка». Взглянув на часы, добавила. — Похоже, пора мне. Ну, давай, на посошок, Ирен! Рада была с тобой познакомиться. В соцсетях потом спишемся. С Новым годом!

С первым ударом курантов она растаяла в воздухе, и Паша едва успел подхватить бокал с недопитым шампанским. Волшебство кончилось, осталось где-то там, в прошлом. Начался год новый, и только от самого Сабелькина сейчас зависело, каким станет его, и не только его, будущее. Паша поставил спасённый бокал на стол, приобнял жену. Ирочка попыталась высвободиться, демонстрируя, насколько недовольна мужем.

— Прости за испорченный праздник, дорогая, — прошептал он на ухо. — В ближайшее время я собираюсь серьезно поговорить с твоей мамой. Кажется, она меня не воспринимает всерьез. Это нужно менять.

Content

Александр Басов
ОСТОРОЖНО! МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ