Марта Холл Келли

Девушки сирени

Martha Hall Kelly

Lilac Girls

Copyright © 2016 by Martha Hall Kelly

© И. Русакова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Моему мужу, из-за которого все еще щелкает моя пудреница

Часть первая

Глава 1

Кэролайн

Сентябрь 1939 года

Если бы я знала, что мне предстоит встреча с мужчиной, который подействует на меня, как удар костяного фарфора по терракоте, я бы поспала подольше. Но вместо этого я с утра пораньше вытащила из постели нашего флориста мистера Ситвелла и заставила его сделать бутоньерку – мой первый консульский гала-прием должен был пройти по всем правилам подобных церемоний.

На Пятой авеню я нырнула в толпу. Мимо меня проталкивались мужчины в серых фетровых шляпах, с подборками утренних газет с безобидными заголовками на первых полосах. В тот день на востоке царили тишь да гладь и ничто не предвещало перемен. Единственным зловещим знаком со стороны Европы был долетавший с Ист-ривер запах стоячей воды.

На подходе к нашему зданию на углу Пятой авеню и Сорок девятой улицы я почувствовала, что за мной из окна наверху наблюдает Рожер. Он увольнял людей и за меньшие провинности, чем опоздание на двадцать минут, а в единственный день в году, когда элита Нью-Йорка открывает свои кошельки и разыгрывает любовь к Франции, не до какой-то жалкой бутоньерки.

В лучах утреннего солнца засверкали выгравированные на угловом камне буквы: «LA MAISON FRANCAIS». Френч-билдинг, французское консульство, стояло бок о бок с Бритиш-Эмпайр-билдинг фасадом на Пятую авеню и было частью Рокфеллер-центра, нового комплекса Рокфеллера-младшего из известняка и гранита. В то время там располагалось много иностранных консульств, это было такое рагу международной дипломатии.

– Проходим до конца и поворачиваемся лицом к выходу, – сказал Кадди, наш лифтер.

Мистер Рокфеллер тщательно отбирал кадры на эту должность, манеры и внешность имели большое значение. Кадди был суров на вид, и, хотя в волосах у него уже появилась седина, комплекция не соответствовала возрасту.

– Сегодня у вас людно, мисс Ферридэй, – добавил Кадди, не отрывая взгляда от светящихся цифр над дверью. – Пиа сказала, пришли два корабля.

– Превосходно.

Кадди стряхнул невидимую пылинку с рукава синего форменного пиджака.

– Еще один долгий вечер?

Для самого быстрого лифта в мире наш поднимался целую вечность.

– Сегодня к пяти закончу. Вечером – гала-прием.

Я любила свою работу. Бабушка Вулси ухаживала за раненными в битве при Геттисберге и стала родоначальницей нашей семейной традиции. Правда, моя волонтерская деятельность по организации помощи семьям при консульстве Франции не являлась работой в буквальном смысле этого слова. Любовь к Франции и всему, что с ней связано, была у меня в крови. Да, мой отец был наполовину ирландцем, но сердце его принадлежало Франции. Плюс мама унаследовала квартиру в Париже, где мы проводили каждый август, так что я чувствовала себя там как дома.

Лифт остановился. Через двери доносился нарастающий гул голосов – меня даже в дрожь бросило.

– Третий этаж, – объявил Кадди. – Консульство Франции. Будьте внимательны…

Двери открылись, и шум снаружи заглушил учтивые слова лифтера. Холл перед нашей приемной был забит до отказа – ступить некуда. В то утро в нью-йоркскую гавань прибыли два океанских лайнера «Иль-де-Франс» и «Нормандия», оба с состоятельными пассажирами на борту, которые бежали от неопределенности во Франции. Как только подали сигнал, разрешающий сходить на берег, пассажиры первого класса устремились в консульство улаживать проблемы с визами и другие малоприятные вопросы.

Я протиснулась мимо нескольких леди, одетых по последней парижской моде. Они о чем-то болтали в облаке «Арпеджио», и капельки морской воды еще блестели в их волосах. Такого рода публика привыкла иметь неподалеку официантов с хрустальными пепельницами и бокалами с шампанским. Посыльные с «Нормандии» в ярко-красных пиджаках и посыльные с «Иль-де-Франс» в черных наступали друг другу на пятки. Я вклинилась в толпу и начала пробиваться к столу секретаря в конце комнаты. Мой платок из шифона зацепился за застежку жемчугов одной из прелестниц. Пока я его высвобождала, зазвонил и остался без ответа телефон внутренней связи.

Рожер.

Я снова ринулась вперед и почувствовала, как кто-то похлопал меня по заду. Оглянувшись и увидев ослепительную улыбку какого-то мичмана, я бросила:

– Gardons nos mains pour nous-mêmes[1].

Парень в ответ поднял руку над головой и тряхнул ключами от своей каюты на «Нормандии». Ну хоть молодой, обычно мне оказывали знаки внимания кавалеры «за шестьдесят».

Наконец я добралась до стола нашего секретаря. Она была на месте – печатала, не поднимая головы.

– Bonjour, Пиа.

Кузен Рожера, парень лет восемнадцати с темными миндалевидными глазами, сидел на столе Пиа, закинув ногу на ногу. В одной руке он держал сигарету, а другой перебирал шоколадные конфеты в коробке (излюбленный завтрак Пиа). Мой бокс с «входящими» уже был забит папками.

– Vraiment?[2] И что же в нем доброго? – отозвалась она, так и не подняв головы.

Пиа была больше чем секретарь. Мы все совмещали обязанности. Пиа регистрировала новых клиентов и заводила на каждого папку, печатала обширную корреспонденцию Рожера и расшифровывала ежедневные потоки «морзянки», которые были живительной кровью нашего офиса.

– А почему здесь так душно? – удивилась я. – Пиа, телефон звонит.

Пиа подцепила из коробки конфету.

– Он постоянно звонит.

Кавалеры тянулись к Пиа так, будто она испускала волны, которые могли уловить только мужчины. Девушка, безусловно, была привлекательна от природы, но я подозревала, что значительная часть ее популярности обеспечивалась обтягивающими свитерами.

– Пиа, не могла бы ты сегодня взять несколько из моих дел? – спросила я.

– Рожер говорит, что я не должна вставать с этого стула. – Она выдавила наманикюренным большим пальцем земляничный крем из шоколадной оболочки конфеты. – А еще он хочет видеть тебя прямо сейчас. Но я тут подумала о женщине, которая проспала всю ночь в холле. – Пиа помахала передо мной половиной стодолларовой купюры. – И вон тот толстяк с собачками сказал, что, если примешь его первым, он отдаст тебе вторую половинку.

Пиа кивнула в сторону упитанной пожилой пары, которая сидела возле моего кабинета. Каждый держал по две таксы в серых намордниках. Как и Пиа, я тоже работала по разным направлениям: потребности французских семей, которые здесь, в Нью-Йорке, переживали трудные времена; руководство моим Фондом французских семей; и благотворительность – отправка посылок сиротам за океан. Я совсем недавно ушла из многолетнего бродвейского проекта, последний пункт моих обязанностей в сравнении с ним – сущие пустяки. Кофры разбирать куда сложнее.

Наш шеф, Рожер Фортье, появился в дверях своего кабинета.

– Кэролайн, зайди ко мне. Бонне отменяется.

– Рожер, не может быть. Ты шутишь?

Новость была как удар под дых. Я за несколько месяцев до приема «забронировала» Бонне как нашего основного докладчика.

– Сейчас непросто быть министром иностранных дел Франции, – буркнул через плечо Рожер, возвращаясь в кабинет.

Я зашла к себе и пролистала «Вилдекс»[3] на моем столе.

Интересно, мамин друг, буддийский монах Аджан Ча, сегодня свободен?

– Кэролайн… – позвал Рожер.

Я схватила «Вилдекс» и поспешила к нему в кабинет, обойдя по пути пару с таксами, которая изо всех сил изображала страдальцев.

– Ты почему сегодня опоздала? – спросил Рожер. – Пиа уже два часа на месте.

Генеральный консул Рожер Фортье занимал угловой кабинет с видом на Рокфеллер-плаза и «Променад кафе». Зимой эту утопленную ниже тротуара площадку покрывал знаменитый каток, но летом здесь расставляли столики, между которыми сновали официанты в смокингах и фартуках до колена. За кафе «падал» на землю массивный золотой Прометей Пола Мэншипа с украденным огнем в руке. А уже за Прометеем на семьдесят этажей к синему небу выстреливал Ар-Си-Эй-билдинг. У Рожера было много общего с высеченной над входом в здание фигурой Мудрости в образе мужчины. Нахмуренные брови. Борода. Недовольный взгляд.

– Заскочила к флористу за бутоньеркой для Бонне…

– О, ради этого и пол-Франции может подождать.

Рожер вцепился зубами в пончик, и сахарная пудра посыпалась ему на бороду. Консул, несмотря на то что, как бы это помягче выразиться, был здоровяком, никогда не испытывал недостатка в женском внимании.

На столе Рожера громоздились папки с секретными документами и досье пропавших граждан Франции. Согласно «Руководству консульства Франции», в обязанности Фортье входили: «Помощь французским гражданам в Нью-Йорке в случае ограбления, серьезной болезни или ареста. Решение вопросов, касающихся метрических свидетельств, усыновления и потери документов. Организация визитов дипломатов и официальных лиц Франции. Содействие при возникновении политических проблем и стихийных бедствий». Благодаря ситуации в Европе работы хватало по всем направлениям, если приравнять Гитлера к стихийному бедствию.

– Вообще-то, меня ждут дела…

Рожер толкнул бумажную папку, и она заскользила по полированному столу для совещаний ко мне.

– У нас не просто нет спикера. Я полночи переписывал речь Бонне. Пришлось обойти тот факт, что Рузвельт не против того, чтобы Франция покупала американские самолеты.

– Французы могут покупать любые самолеты.

– Кэролайн, мы тут заняты сбором денег. Сейчас не время раздражать изоляционистов. Особенно богатых.

– Но они в любом случае не поддерживают Францию.

– Нам не нужна плохая пресса. «Не слишком ли Штаты потакают Франции?» «Не послужит ли это еще большему сближению Германии и России?» Да я третье предложение закончить не успею, как меня перебьет какой-нибудь репортер. И мы не должны упоминать Рокфеллеров… Не хочу выслушивать по телефону Младшего. Хотя теперь, когда у нас нет Бонне, он так и так позвонит.

– Рожер, это катастрофа.

– Возможно, придется все переделать.

Фортье провел длинными пальцами по волосам и оставил свежие борозды в брильянтине.

– Вернуть сорок тысяч долларов? А как же Фонд французских семей? Я и так на последнем издыхании. Плюс мы заплатили по десять долларов за уолдорфский салат…

– Они называют это салатом? – Рожер пролистал свои карточки с контактами, половина записей была неразборчива и перечеркнута крест-накрест. – Как пафосно… Шинкованные яблоки с сельдереем. Да еще сырые грецкие орехи…

Я терзала свой «Вилдекс» на предмет известных персон. Мы с мамой были знакомы с Джулией Марло, знаменитой актрисой, но она уехала в турне по Европе.

– Как насчет Питера Пэтаута? Мамины люди прибегали к его услугам.

– Архитектор?

– Архитектор Всемирной выставки. У них там робот семь футов в высоту.

– Скука. – Рожер похлопал по ладони серебряным канцелярским ножом.

Я пролистала карточки до буквы «Л».

– А капитан Лихьюд?

– С «Нормандии»? Ты серьезно? Ему платят за то, что он скучный.

– Рожер, ты не можешь отмахиваться от всех предложений. А Пол Родье? Если верить Бетти – все о нем только и говорят.

Рожер поджал губы – хороший знак.

– Актер? Я видел его на сцене. Неплох. Высокий и привлекательный, если тебе такие нравятся. Быстрый метаболизм, не иначе.

– По крайней мере, мы можем быть уверены в том, что он запомнит текст.

– Но он непредсказуем. И женат к тому же, так что не строй планы.

– Мужчины меня уже не интересуют.

В тридцать семь я смирилась с одиночеством.

– Не уверен, что Родье с этим согласится. Ладно, выбор за тобой, но проследи, чтобы твой спикер не отклонялся от текста. Ни Рузвельта…

– Ни Рокфеллеров… – закончила я.

В промежутках между текущими делами я обзвонила возможных в подобной ситуации кандидатов на роль спикера и была вынуждена признать, что кандидат один – Пол Родье. Он был в Нью-Йорке, играл в американском мюзикле «Улицы Парижа» в театре «Бродхерст», где феерически дебютировала Кармен Миранда.

Я позвонила в агентство Уильяма Морриса, там мне ответили, что все разузнают и перезвонят. Спустя десять минут агент месье Родье сообщил, что в этот вечер театр закрыт и, хотя у его клиента нет смокинга, он почтет за честь выступить на нашем гала-приеме и готов обсудить детали в «Уолдорфе». Я тут же помчалась переодеться в мамино черное платье от Шанель, благо наша квартира была на Восточной Пятидесятой улице, в двух шагах от «Уолдорфа».

В гостиницу я вошла, когда двухтонные бронзовые часы, как колокол Вестминстерского собора, отбивали очередные полчаса. Месье Родье я нашла в примыкающем к лобби баре ресторана «Пикок-эли». Он сидел за столиком, а гости в великолепных нарядах уже начинали подниматься в Большой банкетный зал.

– Месье Родье? – спросила я.

Рожер был прав относительно его привлекательности. Первое, что бросалось в глаза при встрече с Полом Родье, – его невероятная улыбка, но это уже после потрясения от его физической красоты.

– Не представляю, как вас отблагодарить за то, что вы так быстро откликнулись на нашу просьбу.

Родье поднялся, и сразу стало понятно, что по телосложению ему больше подходит участие не в бродвейских постановках, а в гребной регате на реке Чарльз. Он собрался поцеловать меня в щеку, но я протянула руку, и он ее пожал. Приятно было познакомиться с мужчиной моего роста.

– Всегда рад помочь.

Проблема была в его костюме: зеленые брюки, темно-лиловый пиджак спортивного кроя и, что хуже всего, черная рубашка. Только священники и фашисты носят черные рубашки. И гангстеры, конечно.

– Вы не хотите переодеться? – Я с трудом сдержалась, чтобы не пригладить его волосы, которые по длине вполне можно было стянуть в хвост резинкой. – Или побриться?

Со слов агента месье Родье я знала, что он проживает в «Уолдорфе», а значит, его бритвенный набор был в нескольких этажах над рестораном.

Пол пожал плечами:

– Я так одеваюсь.

Типичный актер. Это можно было предвидеть.

Поток гостей в направлении банкетного зала нарастал. Женщины в потрясающих платьях, мужчины во фраках и лакированных «оксфордах» или оперных лодочках из телячьей кожи.

– Это мой первый гала-прием, – призналась я. – Единственный вечер, когда консульство собирает пожертвования. В приглашениях указано: «Все мужчины – во фраках».

Налезет на него старый смокинг отца? Длина рукава подойдет, а вот в плечах точно будет тесноват.

– Мисс Ферридэй, вы всегда такая… напористая?

– Видите ли, здесь, в Нью-Йорке, индивидуальность не слишком приветствуется. – Я вручила ему скрепленные скобками листы. – Уверена, вам не терпится просмотреть текст выступления.

Родье протянул их обратно:

– Нет, благодарю.

Я снова впихнула ему текст:

– Но генеральный консул лично все это написал.

– Повторите, ради чего я в этом участвую?

– Ради вынужденных покинуть свой дом граждан Франции. И ради моего Фонда французских семей. Мы помогаем сиротам, которые потеряли родителей по множеству разных причин. Ситуация во Франции неопределенная, и для них мы – единственный постоянный источник одежды и продовольствия. Плюс ко всему сегодня на приеме будут Рокфеллеры.

Родье полистал речь.

– Я бы на их месте просто подписал чек – и никаких приемов.

– Рокфеллеры – наши самые щедрые благотворители, но, прошу, не упоминайте о них в своей речи. И о президенте Рузвельте. О самолетах, которые США продает Франции, тоже не стоит упоминать. Кое-кто из наших гостей, безусловно, любит Францию, но они предпочли бы пока не касаться вопроса войны. Консул хочет обойти все скользкие темы.

– Публика всегда чувствует, когда ходишь вокруг да около.

– Не могли бы вы просто зачитать речь, месье?

– Мисс Ферридэй, беспокойство может привести к сердечному приступу.

Я вытащила булавку из бутоньерки.

– Вот… для нашего почетного гостя.

– Muguet?[4] – удивился Родье. – Где вы их нашли в это время года?

– В Нью-Йорке можно найти все, что угодно. Наш флорист выращивает их из семян.

Я положила ладонь на лацкан его пиджака и по самую головку воткнула булавку во французский вельвет.

Это он так пахнет или цветы? И почему американские мужчины не пахнут как ландыши? Или как тубероза?

– Вы ведь знаете, что ландыш – ядовитый цветок? – уточнил Родье.

– Тогда не ешьте его. По крайней мере, пока не закончите читать речь. Или если публика вас освистает.

Родье рассмеялся, и мне даже пришлось отступить на шаг. Такой искренний смех – редкость в светском обществе, особенно в ответ на мои шутки.

Я проводила Родье за кулисы и буквально остолбенела – эта сцена была раза в два больше любой из всех бродвейских, на которых мне приходилось выступать. Мы посмотрели в зал. Со сцены открывался вид на море столов с зажженными свечами. Люстра уолдорфского хрусталя и ее шесть сателлитов были притушены, и столы напоминали украшенные огнями корабли в ночи.

– Она просто огромная, – пробормотала я. – Вы справитесь?

Родье повернулся ко мне:

– Мисс Ферридэй, это моя работа.

Я побоялась, что дальнейшее общение осложнит ситуацию, поэтому оставила Родье с текстом речи в кулисах и постаралась не зацикливаться на его коричневых замшевых туфлях. Надо было проверить, как Пиа рассадила гостей; схема рассадки была выверена тщательнее, чем любой план полетов люфтваффе. И да – девушка просто разбросала карточки по шести столам Рокфеллеров, так что мне пришлось разложить их в нужном порядке. После я заняла свое место между кухней и столом для почетных гостей. По трем сторонам огромного зала поднимались три яруса лож в красной драпировке, и в каждой – обеденный стол.

Все семнадцать сотен мест должны быть заняты, и, если у нас не получится, многие несчастные останутся без помощи.

Гости начали занимать свои места. Океан белых галстуков, фамильных бриллиантов и такое количество платьев с Фобур-Сент-Оноре, что можно заполнить все лучшие магазины Парижа. Одни только корсеты с легкостью покрыли бы продажи третьего квартала и «У Бердорфа», и «У Гудмана». Метрдотель в ожидании сигнала к подаче замер в стойке у моего локтя. Появилась Эльза Максвелл – сплетница, профессиональная устроительница светских приемов и непревзойденный, что называется ne plus ultra, мастер саморекламы.

«Она просто запомнит ужасы сегодняшнего приема или снизойдет до того, что снимет перчатки и все запишет?» – мелькнула у меня мысль.

На момент появления миссис Корнелиус Вандербильт (или как ее именовал Рожер – «Ее Милость»), со сверкающим бриллиантовым ожерельем в четыре яруса от «Картье», почти все столики были заняты. Едва зад Ее Милости вошел в контакт с подушкой кресла, а ее накидка из песца в комплекте с головой и лапами легла на спинку, я подала сигнал к началу приема. В зале приглушили свет, и Рожер вразвалку вышел на залитый светом прожекторов подиум. Его встретили аплодисментами. Я волновалась сильнее, чем в те времена, когда сама выходила на сцену.

– Mesdames et Messieurs, министр иностранных дел Бонне шлет свои самые искренние извинения, но он не сможет присутствовать на нашем сегодняшнем приеме.

Публика загудела – никто не знал, как реагировать на это сообщение.

Неужели министр рассчитывает письмом собрать пожертвования? Или по звонку в Вашингтон?

Рожер поднял руку и продолжил:

– Но перед вами выступит другой француз. Он не занимает поста в правительстве, но зато играет лучшие роли в постановках на Бродвее.

Гости начали перешептываться. Нет ничего лучше сюрприза, конечно при условии, что он приятный.

– Итак, встречайте – месье Пол Родье.

Родье не стал выходить на подиум и сразу направился в центр сцены. Что он задумал? Прожектор несколько секунд шарил по сцене в поисках героя, а Рожер тем временем успел занять место за столом для почетных гостей рядом с миссис Вандербильт. Я была неподалеку, но вне зоны удушения.

– Для меня огромное удовольствие быть здесь сегодня вечером, – заявил Родье, когда его наконец нашарил прожектор. – И мне очень жаль, что месье Бонне не смог к нам присоединиться.

Даже без микрофона его голос заполнял весь зал, а сам он буквально сверкал в свете софитов.

– Конечно, я всего лишь жалкая замена такого высокого гостя. Надеюсь, у него не возникло проблем с самолетом. А если так, уверен, что президент Рузвельт с радостью пришлет ему новый.

По залу пробежала рябь нервного смеха. Мне совсем не обязательно было смотреть на журналистов, я не сомневалась, что они уже строчат. Рожер – мастер tête-à-tête – умудрялся беседовать с миссис Вандербильт и одновременно метать в мою сторону уничтожающие взгляды.

– Правда, я не могу говорить с вами о политике, – продолжал Родье.

– Слава богу! – крикнул кто-то с дальнего от сцены столика.

Публика снова рассмеялась, но на этот раз уже громче.

– Но я могу поговорить с вами об Америке, которая не перестает меня удивлять. Это страна людей широких взглядов. Американцы принимают не только французский театр и литературу или кино и моду, но и самих французов, несмотря на все наши недостатки.

– Черт, – выругался репортер, который стоял рядом со мной.

У него сломался карандаш, и я пожертвовала ему свой.

– Каждый день я вижу, как одни люди помогают другим. Американцев вдохновляет миссис Рузвельт, которая протянула через Атлантику руку помощи французским детям. Американка мисс Кэролайн Ферридэй изо дня в день помогает живущим в вашей стране французским семьям и собирает одежду для французских сирот.

Рожер и миссис Вандербильт посмотрели в мою сторону. Прожектор нашел меня возле стены, и я на секунду ослепла от знакомого света. Ее Милость захлопала, и все гости последовали ее примеру. Я приветственно махала рукой, пока луч света, к счастью быстро, не переметнулся обратно на сцену, оставив меня в холодной темноте. На самом деле я не скучала по бродвейской сцене, но ощутить кожей тепло софитов, не скрою, было приятно.

– Эта Америка не боится продавать самолеты людям, которые были рядом с ее солдатами в окопах Первой мировой. Эта Америка без страха помогает удерживать Гитлера подальше от улиц Парижа. Эта Америка, если наступят такие времена, не побоится снова встать с нами плечом к плечу…

Я смотрела на Родье и только пару раз глянула на публику в зале. Гости были увлечены и уж точно не обращали внимания на его туфли. Полчаса пролетели как миг, Родье поклонился, а я задержала дыхание. Аплодисменты зазвучали сначала тихо, но постепенно набрали силу и загрохотали, как ливень по крыше. Эльза Максвелл осушала набежавшие на глаза слезы салфеткой отеля. А к тому моменту, когда публика встала и запела «Марсельезу», я уже была рада, что Бонне не смог присутствовать на этом мероприятии. Даже обслуживающий персонал пел, приложив ладонь к груди.

Зажгли полный свет в зале. Довольный Рожер приветствовал благотворителей, которые хлынули к столу для почетных гостей. Позже, когда прием начал сбавлять обороты, он отбыл в «Рейнбоу рум»[5] в компании наших лучших доноров и нескольких «рокеттс»[6] (в Нью-Йорке только на этих девиц я могла посмотреть снизу вверх).

На выходе из зала месье Родье тронул меня за плечо:

– Я знаю одно заведение на Гудзоне, там подают превосходное вино.

– Мне надо домой, – ответила я, хотя на приеме не съела ни крошки, и сразу живо представила теплый хлеб с эскарго. – Не сегодня, месье, но спасибо за приглашение.

Еще несколько минут, и я окажусь в своей холодной квартире наедине с остатками уолдорфского салата.

– Вы хотите, чтобы я после нашего триумфа ужинал в одиночестве? – удивился Родье.

А почему бы не согласиться? Люди моего круга посещают определенные рестораны, которые можно сосчитать на пальцах одной руки, и все в радиусе четырех кварталов от «Уолдорфа», но никак не рядом с Гудзоном. Чем может навредить один-единственный ужин?

Мы взяли такси до «Ле Гренье» – чудесного бистро в Вестсайде. Французские океанские лайнеры поднимались по Гудзону и швартовались у Пятьдесят первой улицы, так что в этом районе, как грибы после дождя, появлялись ресторанчики и кафе, а некоторые из них стали лучшими в Нью-Йорке. «Ле Гренье» размещался в мансарде бывшего дома начальника порта. Мы вышли из такси. Над нами высился лайнер «Нормандия» – палуба освещена яркими прожекторами, четыре яруса кают смотрят всеми иллюминаторами. Сварочный аппарат на носу посылал в ночное небо искры абрикосового цвета, а палубные матросы подсвечивали прожекторами борт для работающих на лесах маляров. Я чувствовала себя такой маленькой на фоне «Нормандии» с ее тремя дымовыми трубами, каждая из которых была больше любого пакгауза на пристани.

Морская соль зависла на границе, где встречались воздух Атлантики и пресный воздух Гудзона.

Столики «Ле Гренье» были заняты вполне приятной публикой: в большинстве своем представителями среднего класса, включая репортеров с гала-приема, и, по виду, пассажирами океанского лайнера, которые были счастливы наконец-то ступить на земную твердь. Мы выбрали обшитую деревом кабинку, напоминающую каюту, где на счету каждый свободный дюйм. Метрдотель «Ле Гренье» месье Бернар был крайне рад встрече с Родье, сообщил, что три раза ходил на «Улицы Парижа», и поделился специфичными подробностями своего опыта выступления в любительском театре Хобокена.

Потом он повернулся ко мне:

– О, мадемуазель, не вас ли я видел на сцене с мисс Хелен Хейс?

– Актриса? – улыбнулся Родье.

На близкой дистанции с такой улыбкой находиться рискованно. Французы – моя ахиллесова пята, и я не стала отшучиваться. Признаюсь, будь Ахиллес французом, я бы выхаживала его, пока у него не срослось сухожилие.

– На мой взгляд, критики были несправедливы… – продолжал месье Бернар.

– Мы закажем… – сказала я.

– Кто-то, кажется, употребил оценку «жестковата»…

– Месье, мы закажем эскарго. Поменьше масла, пожалуйста…

– Как же там, в «Таймс», написали про «Двенадцатую ночь»? «Мисс Ферридэй пострадала от Оливии»? На мой взгляд, резковато…

– …без чеснока. И не переварите, чтобы не были жестковаты.

– Мадемуазель, вы желаете, чтобы они ползали по вашему столику?

Месье Бернар записал наш заказ в блокнот и удалился в направлении кухни.

Родье не торопясь подробно изучал в меню раздел шампанского.

– Значит, актриса? Никогда бы не подумал.

Было в его небрежном стиле что-то привлекательное, так можно залюбоваться нуждающимся в прополке потаже[7].

– Работа в консульстве мне нравится больше. Мама много лет знакома с Рожером, и, когда он попросил помочь, я просто не могла отказать.

Бернар поставил на наш столик корзину с хлебом и чуть задержался, разглядывая Родье, будто пытался вспомнить, где мог его видеть.

– Надеюсь, я сегодня не помешал вашему свиданию, – сказал Родье.

Мы одновременно потянулись за хлебом, моя рука коснулась его руки, она была мягкая и теплая. Я отдернула свою.

– У меня нет на это времени. Вы знаете Нью-Йорк, приемы и прочее. Все это жутко выматывает.

– Никогда не видел вас «У Сарди».

Родье отломил кусок хлеба, потянулся пар.

– О, я много работаю.

– У меня такое чувство, что вы работаете не ради денег.

– Месье, это внештатная работа, жалованье не предусмотрено. Но, замечу, в приличном обществе не принято задавать такие вопросы.

– Мы можем обойтись без «месье»? Когда вы так ко мне обращаетесь, я чувствую себя стариком.

– Перейти на «ты»? Мы только познакомились.

– Сейчас тридцать девятый.

– Общество Манхэттена – как солнечная система со своим ходом планет. Одинокая женщина, ужинающая с женатым мужчиной, – достаточная причина для того, чтобы планеты сошли с орбит.

– Нас здесь никто не увидит. – Пол указал Бернару на выбранный сорт шампанского.

– Скажите об этом Эвелин Шиммерхорн, она ужинает в дальней кабинке.

– Вы расстроены? – с искренним сочувствием, так несвойственным до боли красивым мужчинам, спросил Родье.

Возможно, эта черная рубашка все же хороший выбор.

– Эвелин не станет болтать. У нее ребенок, недоношенный, бедняжка.

– Дети. Они все усложняют, не правда ли? В жизни актера им нет места.

Очередной эгоистичный актеришка.

– А как ваш отец заработал свое место в этой системе?

Для первого знакомства Пол задавал слишком много вопросов.

– Именно – заработал. Он занимался мануфактурой.

– Где?

Бернар аккуратно поставил на стол серебряное ведерко с ручками, как цыганские серьги. Изумрудное горлышко бутылки лежало на краю.

– Он был партнером Джеймса Харпера Пура.

– Братья Пур? Я бывал в их доме в Итс-Хэмптоне. Не сказал бы, что он бедный[8]. Ты часто бываешь во Франции?

– В Париже – каждый год. Мама унаследовала квартиру… на Шаво-Лагард.

Бернар открыл бутылку – пробка не выстрелила, а тихо хлопнула – и налил золотистое шампанское в мой бокал. Пузырьки поднялись до самого края и остановились. Мастерская работа.

– У моей жены, Рины, небольшой магазинчик в этом районе. Называется «Миленькие штучки». Знаете такой?

Я отпила шампанского, пузырьки приятно защекотали губы.

Пол вытащил из кармана фотокарточку.

Рина оказалась моложе, чем я себе представляла. Брюнетка со стрижкой под китайскую куклу. Улыбается, а глаза широко открыты, словно она хочет поделиться каким-то приятным секретом. Красивая и, похоже, моя полная противоположность. Мне показалось, что она обладает особым шиком француженок – все продумано без перебора плюс капелька небрежности.

– Нет, такой магазин мне незнаком. – Я вернула Полу фотокарточку. – Но она красивая.

Я допила шампанское.

Пол пожал плечами:

– Слишком молода для меня, но… – Перед тем как убрать фото, он пару секунд разглядывал его, слегка наклонив голову набок, будто впервые увидел. – Мы не часто видимся.

Меня эта фраза приятно взволновала, но я быстро успокоилась, осознав, что, даже будь Пол свободен, моя энергичная натура уничтожит на корню любой росток романтических отношений.

В кухне по плохо настроенному радио запела Эдит Пиаф.

Пол достал бутылку из ведерка и наполнил мой бокал. Пузырьки с шипением поползли через край. Я взглянула на Пола. Естественно, мы оба знали эту традицию. Любой, кто хоть раз бывал во Франции, знает.

Он специально перелил шампанское?

Пол не раздумывая обмакнул палец в стекающее по бокалу шампанское, потянулся ко мне и «подушил» за левым ухом. Я чуть не подпрыгнула от его прикосновения, но усидела. Пол откинул мои волосы и «подушил» за правым ухом. Там он чуть-чуть задержался, а потом с улыбкой «подушился» сам.

Мне почему-то стало жарко.

– А Рина к тебе приезжала?

Я потерла пятнышко от чая на руке, но оказалось, что это пигментное пятно. Великолепно.

– Пока нет. Театр ее не привлекает. Даже «Улицы Парижа». Но я и сам не знаю, как долго смогу здесь оставаться. Из-за Гитлера все стремятся быстрее вернуться домой.

Где-то в кухне громко переругивались двое мужчин.

Где наш эскарго? Они в Перпиньян за улитками послали?

– Ну, во Франции хотя бы есть Линия Мажино, – пробормотала я.

– Линия Мажино? Я тебя умоляю. Бетонная стена с несколькими наблюдательными вышками? Для Гитлера это жалкая полоса препятствий.

– Пятнадцать миль в ширину.

– Если он чего-то захочет, его ничто не остановит.

В кухне тем временем начали переругиваться в полный голос. Неудивительно, что наш entrée[9] запаздывал. Повар, без сомнения художник в своем деле, был чем-то очень расстроен.

Из кухни вышел месье Бернар. Дверь с круглым окном несколько раз качнулась у него за спиной взад-вперед и замерла. Бернар прошел в центр зала.

Он плачет или мне кажется?

– Excusez-moi, леди и джентльмены.

Кто-то постучал ложечкой по бокалу, и все в зале притихли.

– Только что из достоверных источников… – Бернар сделал глубокий вдох, и его грудь расширилась, как кузнечные меха. – Я с полной ответственностью могу сообщить… – Он выдержал паузу и закончил: – Гитлер напал на Польшу.

– О господи! – выдохнул Пол.

Мы смотрели друг другу в глаза, а люди в зале от волнения и ужаса начали переговариваться на повышенных тонах. Репортер, которого я видела на приеме, поднялся, швырнул на стол скомканные доллары, схватил свою шляпу и выбежал из зала.

– Да поможет нам всем Господь, – закончил Бернар, но эта последняя фраза потонула в гомоне взволнованных голосов.

Глава 2

Кася

1939 год

Это Петрик Баковски придумал забраться на горку над Оленьим лугом и посмотреть на беженцев. Просто чтобы все увидеть своими глазами. Мама на слово мне бы ни за что не поверила.

Гитлер объявил войну Польше первого сентября, но его солдаты не торопились войти в Люблин. Меня это очень даже радовало: Люблин – прекрасный город, и перемены нам были ни к чему. Из Берлина по радио передали о новых порядках, на окраину сбросили несколько бомб, но больше ничего такого не происходило. Немцы нацелились на Варшаву, солдаты заняли город, а тысячи беженцев потекли к нам. Целые семьи прошли почти сто пятьдесят километров на юго-восток и разбили лагерь на картофельных полях под городом.

До войны в Люблине ничего особенного не случалось, а мы порой красивый рассвет ценили даже больше, чем поход в кинотеатр. Восьмого сентября незадолго перед восходом солнца мы поднялись на вершину горки. На полях внизу спали тысячи людей. Я лежала на примятой траве между моими лучшими друзьями – Петриком Баковски и Надей. Здесь ночью спала олениха с оленятами, и трава была еще теплой. Олени – ранние пташки, это у них с Гитлером общее.

Солнце вынырнуло из-за горизонта, и у меня даже дыхание перехватило. Так бывает, когда вдруг увидишь что-то настолько красивое, что аж больно становится. Например, малыша какого-нибудь, или свежие сливки, стекающие по овсянке, или профиль Петрика в первых лучах солнца.

Профиль Петрика – на девяносто восемь процентов идеальный – был особенно красив на заре, прямо как на монете в десять злотых. В тот момент он выглядел как все мальчишки спросонок, когда они еще не умылись, – его волосы цвета свежего масла остались примяты с того боку, на котором он спал.

Профиль Нади тоже почти идеален. У девушек с нежными чертами лица всегда красивый профиль. Единственное, что мешало ей набрать все сто процентов, – это синяк на лбу. Подарочек после недавнего инцидента в школе. Сначала синяк был размером с гусиное яйцо, со временем он уменьшился, но никуда не делся. Надя была в кашемировом свитере цвета неспелой дыни канталупы. Если я просила, она всегда давала мне его поносить.

Трудно понять, как при столь печальных обстоятельствах может возникнуть удивительно красивая картинка. Беженцы построили аккуратный палаточный городок из простыней и одеял. Солнце, как рентгеном, просветило одну из палаток, и мы сквозь простыни в цветочек увидели силуэты людей, которые уже начали одеваться.

Женщина в городской одежде откинула полог и вылезла на улицу. Она держала за руку ребенка в пижаме и войлочных тапочках. Вместе они принялись тыкать землю палками в поисках картошки.

А за палатками, на холмах разбегались старинные домики Люблина с красными крышами. Они походили на кубики, которые вытряс из стакана какой-то сказочный гигант. Дальше на запад был наш аэропорт и фабричный комплекс, нацисты уже успели их разбомбить – этот район был их первой целью. Но они хотя бы не вошли в город.

– Как думаете, британцы нам помогут? – спросила Надя. – Или французы?

К палаткам с холма цепочкой спускались пятнистые коровы. Позвякивали колокольчики. Впереди шли молочницы в платках. Одна корова подняла хвост и оставила за собой рядок лепешек. Те коровы, что шли за ней, обходили лепешки. Все молочницы несли на плече по высокому алюминиевому бидону.

Я прищурилась и попыталась разглядеть нашу католическую школу Святой Моники с оранжевым флагом на колокольне. В школе для девочек полы были такими отполированными, что мы ходили в атласных тапочках. А еще – уроки «только держись», ежедневные мессы и строгие учителя. И никто из этих строгих учителей не помог Наде в самую трудную минуту. Никто, кроме, конечно, нашей любимой учительницы математики миссис Микелски.

– Смотрите, – сказала Надя. – Молочницы ведут коров, а вот овечек нет. Сейчас совсем нет овец.

Надя всегда все подмечала. Она была лишь на два месяца меня старше (ей уже исполнилось семнадцать), но почему-то я чувствовала себя намного младше. Петрик посмотрел на Надю через мою голову, будто увидел в первый раз. Надя всем мальчикам нравилась: она умела отлично делать «колесо», походила на Морин О’Салливан и у нее была толстая светлая коса. А я, может, и не такая красивая и спортсменка неважная, но однажды в моем гимнастическом классе выиграла звание «Лучшие ноги» и «Лучшая танцовщица», но голосование было неформальным и проводилось в школе впервые.

– Ты все замечаешь, – удивился Петрик.

Надя улыбнулась в ответ:

– Вообще-то, не все. А давайте спустимся и поможем собирать картошку? Петрик, ты же так хорошо орудуешь лопатой.

Надя флиртует? Это прямое нарушение моего главного правила: «Подруга всегда на первом месте!» На день летнего солнцестояния Петрик выловил мой венок из реки и подарил мне серебряный крестик на цепочке. Традиции уже ничего не значат?

Может, Петрик влюбился в Надю? Тогда все логично. В начале месяца герлскауты на благотворительном аукционе продавали танцы с местными парнями, и младшая сестра Нади Луиза сообщила мне, что Надя купила все десять танцев с Петриком.

А потом был этот жуткий случай у ворот школы. Мы с Надей уходили домой, и какие-то мальчишки начали кидаться в нее камнями и по-всякому ее обзывать, потому что у нее дедушка был евреем. Петрик сразу поспешил Наде на помощь.

В том, что люди кидаются камнями в евреев, для меня не было ничего необычного. Удивительно то, что это случилось с Надей. До этого я и не знала, что она на какую-то часть еврейка. Мы ходили в католическую школу, Надя могла прочитать наизусть больше молитв, чем я. Но о том, что у Нади дед – еврей, все узнали, когда наш учитель немецкого, герр Спек, дал нам задание составить свою родословную, а потом зачитал все работы перед классом.

Я в тот день попыталась оттащить Надю в сторону, но она не собиралась убегать или прятаться. Миссис Микелски, она тогда носила своего первенца, выбежала из школы и обхватила Надю руками. Она кричала хулиганам, чтобы те прекратили, и грозилась вызвать полицию. Миссис Микелски любили все девочки в школе, она была нашей путеводной звездой, то есть мы хотели стать как она – красивыми, умными и веселыми. Миссис Микелски защищала своих девочек, как львица. А чтобы мы лучше успевали по математике, угощала нас ирисками и «коровками», и я всегда сдавала все тесты на «отлично».

Петрик, он тогда вызвался проводить нас домой, гонял хулиганов, размахивая лопатой, и в результате этих героических действий у него откололся кусочек переднего зуба. Улыбка Петрика, понятное дело, пострадала, но на самом деле стала еще обаятельнее.

Из воспоминаний в реальность меня вернул – какой-то странный, похожий на стрекот сверчков звук. Он становился все громче и громче, а земля под нами начала дрожать.

Самолеты!

Они с гудением пролетели так низко над нами, что даже трава наизнанку вывернулась, а фюзеляжи снизу отразили солнечный свет. Три первых накренились вправо и, оставляя после себя запах керосина, полетели в сторону города, их серые тени скользили по полям.

Всего я насчитала двенадцать штук.

– Похожи на самолеты из «Кинг-Конга», – пробормотала я.

– Кася, там были бипланы, – сказал Петрик. – «Хеллдайверы». А эти – немецкие пикирующие бомбардировщики.

– Может, они польские.

– Никакие не польские. Видно же – белые кресты под крыльями.

– Они с бомбами? – спросила Надя скорее из любопытства, чем из страха. Она никогда не боялась.

– Аэропорт уже разбомбили, – напомнил Петрик. – Что еще им бомбить? Складов с оружием у нас нет.

Самолеты обогнули город и один за другим полетели на запад. Первый с мерзким визгом спикировал и сбросил бомбу в центре города, прямо туда, где Краковское предместье – наша главная улица – проходит между самыми красивыми домами Люблина.

Петрик вскочил на ноги:

– Господи Иисусе, нет!

Земля вздрогнула от жуткого удара, и в том месте, куда упала бомба, к небу поднялся черный столб дыма. Самолеты снова облетели город, в этот раз они сбросили бомбы рядом с Коронным Трибуналом – это наша Ратуша.

Как раз в эти дни моя сестра Зузанна, она только стала доктором, работала волонтером в больнице. А мама?

«Господи, пожалуйста, – мысленно попросила я, – если с мамой что-нибудь случится, забери меня сразу на небеса».

А папа, он на почте?

Самолеты облетели город и направились в нашу сторону. Когда они пролетали над нами, мы нырнули в траву, а Петрик накрыл нас с Надей своим телом. Я даже чувствовала, как бьется его сердце.

Два самолета вернулись, как будто что-то забыли.

– Нам надо… – начал Петрик.

Мы не успели двинуться с места, как спикировали два самолета. Они полетели над полем под горкой. Через секунду мы услышали пулеметные очереди. Стреляли в молочниц. Несколько пуль попали в поле и подняли фонтанчики земли, но остальные угодили в женщин. Те упали, молоко полилось на траву. Одна корова громко замычала и рухнула, пули застучали по алюминиевым бидонам.

Беженцы в поле побросали картошку и стали разбегаться, но пули настигали их на бегу. Два самолета повернули в нашу сторону, оставив на поле тела мужчин и женщин и туши коров. Я пригнула голову. Коровы, которые еще были живы, брыкались, словно обезумели.

Я рванула вниз по склону и дальше через лес по усыпанной хвоей тропинке. Надя и Петрик – за мной.

Что с родителями? Они живы? А Зузанна?

В городе только две «скорых», поэтому она работала всю ночь.

Мы задержались у картофельного поля – невозможно было не посмотреть. Я обошла бидон, который лежал на приличном расстоянии от женщины, по виду ровесницы Зузанны. Вокруг нее рассыпались клубни картошки. Женщина лежала на спине поперек взрыхленного ряда земли, левая рука на груди, плечо все в крови, и лицо тоже все забрызгано. Рядом с ней на коленях стояла девушка.

– Сестра, вставай. – Она взяла женщину за руку. – Ты должна встать.

– Зажми рану двумя руками, – посоветовала я, но она только посмотрела на меня, и все.

К ним подошла женщина в халате из синели и тоже опустилась на колени. Она достала из черной врачебной сумки желтый жгут.

Надя потянула меня за руку:

– Идем. Самолеты могут вернуться.

В городе на улицы высыпали люди. Они плакали, кричали что-то друг другу, спасались кто на велосипедах, кто на лошадях, на телегах, пешком.

Когда мы подошли к моей улице, Петрик взял Надю за руку.

– Кася, ты почти дома, я провожу Надю.

– А как же я?

Но они уже удалялись по булыжной мостовой в сторону дома, где была квартира Надиной мамы.

Петрик сделал свой выбор.

Я пошла к арке древних Краковских ворот. Это мое любимое место в городе – кирпичная башня с колокольней наверху. Когда-то они служили единственным входом в Люблин. От взрыва бомбы сбоку башни появилась трещина, но она устояла. Из-за угла мне навстречу выехали на велосипедах миссис Микелски с мужем. Миссис Микелски была уже на последних месяцах беременности.

– Кася, тебя мама обыскалась, – бросила она на ходу.

– А вы куда? – прокричала я им вслед.

– К моей сестре, – отозвался мистер Микелски.

– Иди домой к маме! – велела миссис Микелски через плечо.

Они исчезли в толпе, а я поспешила дальше.

Господи, умоляю, пусть с мамой все будет в порядке.

Как только я оказалась в нашем квартале и увидела, что наш розово-серебристый дом цел, у меня все тело закололо от облегчения. А вот дому напротив не повезло – он превратился в развалины. На улице валялись бетонные обломки, куски оштукатуренных стен, искореженные металлические кровати. Перебравшись через завалы, я увидела, как покачивается на ветру выбившаяся из окна мамина занавеска, и только тогда поняла, что стекла во всех окнах выбиты взрывной волной, обои и мебель в саже.

Доставать ключ из-за вынимающегося кирпича не пришлось – дверь была распахнута настежь. Маму и Зузанну я нашла в кухне, они стояли возле маминого чертежного стола. На полу вокруг были разбросаны кисточки, в воздухе пахло скипидаром. За ними бегала Псина – наша домашняя курица. Слава богу, она не пострадала. Псина была для нас, как для других собака.

– Где ты пропадала? – набросилась на меня мама, лицо у нее было белым, как лист ватмана, который она сжимала.

– На горке над Оленьим лугом. Это все Петрик…

Зузанна держала чашку с осколками стекла, ее белый докторский халат посерел от пепла. На то, чтобы получить право носить этот халат, у сестры ушло шесть долгих лет. Чемодан Зузанны стоял у двери. Видимо, когда немцы начали бомбить город, она паковала вещи, чтобы перебраться жить в педиатрическое отделение больницы.

– Как можно быть такой глупой? – возмутилась Зузанна.

Они с мамой принялись в четыре руки вытаскивать у меня из волос крошки бетона.

– А где папа? – спросила я.

– Он пошел… – начала мама и замолчала.

Зузанна взяла ее за плечи:

– Расскажи ей, мама.

– Он пошел искать тебя, – с трудом сдерживая слезы, сказала мама.

– Может, он на почте, – предположила сестра. – Пойду посмотрю.

– Не надо, не ходи, – взмолилась я. – Вдруг самолеты вернутся.

Страх, как электрический угорь, вполз в мою грудь. Я вспомнила тех бедных женщин, что лежали на поле…

– Я схожу, – сказала Зузанна. – Не волнуйтесь, я вернусь.

– Можно, с тобой? – попросила я. – Я могу пригодиться в больнице.

– Почему ты постоянно делаешь глупости? Папа ушел из-за тебя. – Зузанна натянула свитер и подошла к двери. – В больнице без тебя обойдутся. Ты все равно умеешь только бинты скатывать. Оставайся дома.

– Не уходи, – настаивала мама, но Зузанна решительно переступила порог.

Она всегда была сильной, как папа.

Мама подошла к окну и стала собирать с пола осколки, но у нее так дрожали руки, что она бросила это дело и вернулась ко мне. Мама пригладила мои волосы, поцеловала в лоб, а потом крепко-крепко обняла и все повторяла: «Я люблю тебя, я люблю тебя…»

Я люблю тебя.

В ту ночь я легла с мамой, но мы обе спали вполглаза – все ждали, когда вернутся папа и Зузанна. Псина, как настоящий домашний питомец, спала у нас в ногах, спрятав голову под крыло. Когда папа задолго до рассвета вошел в дом, она сразу встрепенулась и закудахтала. Папа в перепачканном пеплом твидовом пиджаке замер на пороге спальни. У него всегда было грустное лицо, как у бладхаунда. Даже на детских фотографиях у него опущены уголки рта и брови домиком. Но в ту ночь свет из кухни отбрасывал тень на лицо папы и делал его еще печальнее, чем обычно.

Мама села на кровати.

– Ад? – Она откинула одеяло и подбежала к папе. Два черных силуэта на фоне освещенного дверного проема. – Где Зузанна?

– Я ее не видел, – сказал папа. – Касю я не нашел и отправился на почту, там сжег во дворе все свои документы. Всю информацию, которую захотят получить немцы: имена, адреса, списки военных. В Варшаве они заняли почтамт и прервали телеграфную связь, так что мы – следующие.

– А что они сделали с персоналом? – спросила мама.

Папа посмотрел в мою сторону и не стал отвечать на этот вопрос.

– По нашим расчетам, немцы войдут в город уже на этой неделе. И первым делом придут к нам.

– К нам? – Мама плотнее запахнула халат.

– За мной. Я могу оказаться для них полезным. – Папа улыбнулся, но его глаза были грустными. – Они захотят использовать почтамт для своих коммуникаций.

Никто не знал почтамт лучше папы. Сколько я себя помнила, он всегда им управлял. Знает важные секреты. Папа – патриот. Я была уверена в том, что он скорее умрет, но ничего немцам не расскажет.

– Откуда им знать, где мы живем?

Папа посмотрел на маму, как на ребенка.

– Халина, они не один год все это планировали. Будем надеяться, если меня заберут, то подержат какое-то время, я все-таки для них что-то значу. Выжди два дня. Если ничего обо мне не услышишь, уходи с девочками на юг.

– Англичане нам помогут, – забормотала мама. – Французы…

– Никто нам не поможет, любовь моя. Мэр эвакуируется, а с ним полиция и пожарная бригада. Так что сейчас мы должны спрятать все, что сможем.

Папа достал из комода шкатулку с мамиными украшениями и бросил ее на кровать.

– Для начала помой и высуши все жестяные банки, какие найдешь. Надо закопать все ценное…

– Но, Ад, мы ничего не нарушали. Немцы – культурные люди. Это все Гитлер, он словно заклятие какое-то на них наслал.

Мамина мама была чистокровной немкой, а отец – наполовину поляк. Даже спросонок она была очень красивая – нежная, но не хрупкая, натуральная блондинка.

Папа взял ее за руку:

– Твои культурные люди хотят, чтобы мы ушли и освободили для них место. Ты это понимаешь?

Он начал обходить квартиру, складывая в металлическую коробку с шарнирной крышкой все самое для нас важное: мамин сертификат медсестры, свидетельство об их браке, мамино колечко с рубином и конверт с нашими семейными фотокарточками.

– Доставай мешок под пшено. Это мы тоже закопаем, – велел папа.

Мама достала из-под раковины холщовый мешок.

– Они, скорее всего, будут обходить дома – искать польских солдат, – понизив голос, растолковывал папа. – По радио передали новый порядок. Польша как страна теперь не существует. Польский язык запрещен. Все школы закрываются. Вводится комендантский час. Тот, кто вышел из дома в комендантский час, должен иметь специальный пропуск. Оружие, лыжные ботинки и любые продукты питания сверх установленной нормы для нас под запретом. Хранение всего перечисленного карается… – Папа снова посмотрел на меня и решил не продолжать. – Думаю, они будут просто брать то, что им захочется.

Папа достал из ящика комода серебристый револьвер. Мама отшатнулась, у нее даже зрачки расширились.

– Закопай его, – попросила она.

– Он может нам понадобиться, – возразил папа.

Мама отвернулась.

– От оружия добра не жди.

Папа немного поколебался и отправил револьвер в коробку.

– Кася, закопай свою герлскаутскую форму. Нацисты охотятся на скаутов, в Гданьске они расстреляли группу мальчишек.

У меня внутри все похолодело. Я знала: с папой лучше не спорить – и расфасовала свои драгоценные пожитки по жестяным банкам. Шерстяной шарф, который как-то надевал Петрик и который еще хранил его запах. Новое красное вельветовое платье, сшитое для меня мамой. Рубашка и галстук от моей скаутской формы. Фотокарточка, где мы с Надей сидим верхом на корове.

Мама завернула набор колонковых кисточек, которые принадлежали еще бабушке, и тоже положила их в коробку. Папа растопил воск и запечатал все швы на банках.

В ту ночь наш сад за домом освещали только звезды. Пятачок земли, окруженный несколькими досками, которые только сорняки и удерживали в вертикальном положении. Папа надавил ногой на ржавое лезвие лопаты, и оно, как нож в пирог, вошло в твердую землю. В итоге он вырыл довольно глубокую яму, которая по размерам сошла бы за могилу ребенка.

Мы почти закончили, но даже в темноте я заметила, что мама не сняла с пальца обручальное кольцо, которое ей передала бабушка. Папа тогда был слишком беден и не мог позволить себе купить кольцо для невесты. Оно было похоже на чудесный цветок с бриллиантом в центре и лепестками из сапфира. Когда мама двигала рукой, кольцо мерцало в темноте, как испуганный светлячок.

«Алмаз огранки „кушон“, первые алмазы с такой огранкой появились в начале восемнадцатого века, максимально открывает свой цвет при мерцающем свете свечей», – говорила мама, когда кто-нибудь начинал восхищаться ее кольцом. И оно действительно мерцало, прямо как живое.

– А твое кольцо? – напомнил папа.

«Светлячок» спрятался маме за спину.

– Только не его, – сказала мама.

Еще детьми мы с Зузанной, когда переходили дорогу, всегда дрались за право держаться за руку мамы с обручальным кольцом. За самую красивую руку на свете.

– Мы вроде уже достаточно закопали, – пробормотала я. – Нас могут тут застукать.

Стоять и спорить в темноте за домом – только привлекать внимание.

– Поступай как знаешь, Хелена, – буркнул папа и начал закапывать наш «клад».

Я, чтобы поскорее с этим закончить, помогала ему руками. Папа притоптал землю и, чтобы не забыть месторасположение «клада», шагами отсчитал расстояние от «клада» до дома.

Двенадцать шагов до двери.

Наконец пришла Зузанна с ужасными историями о том, как доктора и медсестры всю ночь спасали раненых. Ходили слухи, что под завалами еще оставались живые. Мы жили в страхе, что у нас на пороге в любую минуту появятся немецкие солдаты, наши уши были постоянно настроены на радио в кухне, мы надеялись услышать хорошие новости, но они становились все хуже. Польша защищалась, несла огромные потери, но все-таки не смогла противостоять вооруженным по последнему слову техники дивизиям и авиации немцев.

В воскресенье семнадцатого сентября я проснулась, и первое, что услышала, – это то, как мама пересказывает папе услышанные по радио новости. Теперь и русские напали на нас с востока.

Когда-нибудь наши соседи перестанут на нас нападать?

Родителей я застала в кухне. Они выглядывали в окно. Утро выдалось прохладное, в кухню через мамины занавески задувал бодрящий ветерок. Я подошла ближе и увидела, как еврейские мужчины в черном разбирают завалы напротив нашего дома.

Мама обняла меня за плечи. Как только завалы были расчищены, на улице появились немцы. Они, как новые жильцы пансиона, тащили с собой горы пожитков. Первыми ехали грузовики, а за ними шла пехота. Хорошо хоть Зузанна в то утро была уже в больнице и не видела эту печальную картину.

Папа все смотрел в окно, а мама вскипятила ему воду для чая.

Может, если мы будем сидеть тихо, они к нам не сунутся?

Чтобы как-то себя успокоить, я начала пересчитывать вышитых на маминых занавесках птичек. Один жаворонок. Две ласточки. Одна сорока.

Сорока вроде бы символ неизбежной смерти?

Рычание грузовиков становилось все громче.

Я запаниковала и сделала глубокий вдох.

Что теперь будет?

– С дороги! С дороги! – командовал мужской голос снаружи.

По брусчатке грохотали кованые сапоги. Их было очень много.

– Кася, отойди от окна, – велел папа и сам отступил на шаг в кухню.

Он сказал это так резко, что я сразу поняла – ему страшно.

– Нам спрятаться? – шепотом спросила мама и повернула кольцо цветком к ладони.

Папа подошел к двери, а я принялась молиться. Снаружи кто-то громко и отрывисто пролаял приказы, и грузовик уехал.

– Кажется, они уехали, – шепнула я маме и в ту же секунду подпрыгнула, потому что в дверь постучали.

– Открывайте! – крикнул мужчина.

Мама словно окаменела, а папа открыл дверь.

В дом вошел эсэсовец, весь такой напыщенный и очень довольный собой.

– Адальберт Кузмерик?

Он был сантиметров на двадцать выше папы, то есть такой высокий, что чуть притолоку фуражкой не задел. Он и его шестерка были в форме «Зондерфинст», в черных сапогах и фуражках с жуткими черепами вместо кокард. Когда он проходил мимо меня, я почувствовала сильный запах гвоздичной жвачки. А еще он был упитанный и так высоко держал подбородок, что я смогла разглядеть пятнышко крови на пластыре у него на кадыке, – видно, порезался, когда брился. У нацистов кровь тоже красная.

– Да, это я, – как можно спокойнее ответил папа.

– Директор почтамта?

Папа кивнул.

Два подручных эсэсовца схватили папу и потащили из дома так быстро, что он даже не успел на нас обернуться. Я хотела пойти за ними, но главный эсэсовец преградил мне дорогу своей резиновой дубинкой.

Мама с обезумевшими глазами подбежала к окну.

– Куда они его увели?

Мне вдруг стало очень холодно. Дыхание перехватило.

В дом вошел еще один эсэсовец, он был ниже первого, и у него на груди висел холщовый мешок.

– Где ваш муж хранит документы со своей работы? – спросил высокий.

– Только не здесь, – ответила мама. – Вы не скажете – куда его забрали?

Она стояла, сцепив руки на груди, а тот эсэсовец, что помельче, начал обходить дом. Он выдвигал все полки и запихивал в свой мешок все бумаги, которые находил.

– Коротковолновое радио? – спросил высокий.

Мама затрясла головой:

– Нет.

Тощий эсэсовец распахнул дверцы буфета. У меня свело желудок – я стояла и смотрела, как он сбрасывает в свой мешок наши скромные запасы продуктов.

– Все продукты – собственность рейха, – заявил высокий. – Вам выдадут продуктовые карточки.

Консервированный горошек, две картофелины и небольшой вялый кабачок полетели в мешок. Потом он схватил скрученный бумажный пакет с остатками маминого кофе.

Мама протянула к нему руку:

– Прошу вас… можно оставить кофе? Это все, что у нас есть.

Высокий повернулся и долгую секунду смотрел на маму.

Потом приказал:

– Оставь. – И его подчиненный швырнул пакет на стол.

Они прошли через три маленькие спальни, в – каждой выдвигали ящики комодов и бросали на пол нижнее белье и носки.

– Оружие? – спросил высокий, пока второй обыскивал шкаф. – Еще продукты?

– Нет, – ответила мама.

Я никогда прежде не видела, чтобы она кого-то обманывала.

Высокий подошел ближе к маме:

– Вы наверняка уже слышали, что сокрытие того, что принадлежит рейху, карается смертью.

– Я понимаю, – пробормотала мама. – Если бы я только могла проведать моего мужа…

Мы вышли за эсэсовцами в садик на заднем дворе. Двор был огорожен забором, и, когда там появились немцы, он вдруг показался совсем малюсеньким. Все выглядело вполне нормально, только земля в том месте, где мы неделю назад закопали свой клад, была слишком ровная. Любой бы догадался, что там что-то закопано. Немец шел от двери, а я считала его шаги.

Пять… шесть… семь…

Они видят, что у меня дрожат коленки?

Наша курица, Псина, подошла ближе к месту нашего клада и начала скрести землю лапой в поисках червяков. Да еще лопата стояла у стены дома, и на ней остались комья присохшей земли.

Они заберут нас в люблинский замок или расстреляют прямо во дворе? И мы будем лежать здесь, пока нас папа не найдет?

– Думаете, я дурак? – спросил высокий, шагая к сакральному месту.

Восемь… девять…

У меня перехватило дыхание.

– Конечно нет, – ответила мама.

– Дай мне лопату, – приказал он своему подчиненному. – Вы действительно думали, что вам это сойдет с рук?

– Нет, прошу вас. – Мама схватилась за медальон со святой Марией, который всегда носила на шее. – Я на самом деле из Оснабрюка. Вам ведь известно об этом?

Высокий взял лопату.

– Разумеется, мне об этом известно. Кто не бывал на Рождественском рынке в Оснабрюке? Вы зарегистрировались как фольксдойче?

Так они называли этнических немцев, которые жили за пределами Германии. Нацисты принуждали граждан Польши немецкого происхождения, таких как моя мама, регистрироваться как фольксдойче. Тот, кто регистрировался, получал дополнительный паек, им давали хорошую работу и вещи, которые конфисковывали у евреев и обычных поляков. Мама бы никогда не приняла статус фольксдойче, ведь это означало лояльность Германии. Отказ от регистрации был большим риском, потому что так она фактически выступала против рейха.

– Нет, но я почти немка. Мой отец лишь частично был поляком.

Псина скребла землю на притоптанном пятачке и что-то там выклевывала.

– Если бы вы были немкой, вы бы не нарушали правила. И не стали бы укрывать то, что принадлежит рейху.

Мама прикоснулась к его руке.

– Во всем этом так трудно разобраться. Вы понимаете? Представьте, что ваша семья…

– Моя семья передала бы все свое имущество рейху.

Эсэсовец взял лопату и пошел к притоптанному пятачку.

Десять… одиннадцать…

Мама пошла за ним.

– Мне очень жаль…

Эсэсовец ее не слушал. Он сделал еще один шаг.

Двенадцать.

Долго он будет копать, прежде чем наткнется на коробку?

– Прошу вас, дайте нам еще один шанс, – молила мама. – Правила новые, мы еще не привыкли…

Немец развернулся, облокотился на лопату и внимательно посмотрел на маму. Потом улыбнулся. Зубы у него были похожи на маленькие подушечки жевательной резинки.

Он наклонился ближе к маме и, понизив голос, спросил:

– А правило о комендантском часе вам известно?

– Да, – ответила мама.

У нее между бровей появилась морщинка, она переступила с ноги на ногу.

– Это правило вы можете нарушить. – Эсэсовец взял двумя пальцами мамин медальон и потер его, а сам не спускал глаз с мамы.

– Тот, кто нарушает комендантский час, должен иметь специальный пропуск, – проговорила мама.

– Они у меня при себе, вот в этом кармане.

Эсэсовец отпустил медальон и похлопал себя по груди.

– Я не понимаю.

– А я думаю, что понимаете.

– Вы хотите сказать, что не станете этого делать, если я приду к вам?

– Если вы так это поняли…

– Все немцы, которых я знаю, – культурные люди. Я не могу поверить в то, что вы просите пойти на это мать двоих детей.

Эсэсовец наклонил голову набок, закусил губу и поднял лопату.

– Жаль, что вы так к этому относитесь.

– Подождите, – взмолилась мама.

Немец взмахнул лопатой.

– О господи, нет! – закричала мама.

Она потянулась, чтобы взять эсэсовца за руку, но слишком поздно. Как только лопата поднялась в воздух, ее было уже не остановить.

Глава 3

Герта

1939 год

В полночь мы с отцом пешком прошли шесть кварталов от нашей скромной квартирки в цокольном этаже здания до более красивого района Дюссельдорфа с белокаменными домами, где прислуга подметала улицу и прищипывала герань в наружных ящиках для цветов. Ночь, хоть и в конце сентября, была теплой и безветренной. Такую погоду называли «погода фюрера», потому что она способствовала кампаниям Гитлера. И уж точно помогла занять Польшу.

Я взбежала по ступенькам к двустворчатым дверям с белой кованой решеткой филигранной работы, защищавшей стекло «с морозом», и нажала кнопку серебряного звонка.

«Кац вообще дома?» – волновалась я.

За матовым стеклом горел слабый свет, но газовые фонари по сторонам двери были выключены. Отец ждал на улице – стоял в темноте, обхватив руками живот.

В тот год, когда здоровье отца ухудшилось так резко, что он был вынужден обратиться к старому лекарю-еврею, мне исполнилось двадцать пять. Нам запрещалось называть евреев докторами, для них подобрали термин «лекари». Также арийцам запрещалось часто обращаться к докторам-неарийцам, но мой отец редко следовал правилам.

Где-то в глубине дома зазвонил колокольчик. До этого я никогда не была в доме евреев и сейчас не горела желанием туда войти, но отец настоял на том, чтобы я отправилась с ним. В общем, мне очень не хотелось задерживаться в этом здании.

За матовым стеклом зажегся яркий свет и появился темный силуэт. Створка справа от меня приоткрылась, и я увидела своего бывшего сокурсника, одного из студентов-евреев, которых больше не желали видеть в университете. Он заправлял рубашку в брюки.

– Что вам нужно в такой час?

За спиной парня по лестнице спускался сам Кац. Толстый ковер поглощал звук его шагов, а за ним шлейфом волочился подол темно-синего халата. Он явно испугался – сгорбился, как старик, и выпучил глаза. Наверное, думал, что это гестапо.

Отец с трудом поднялся на крыльцо, встал около меня и оперся одной рукой на косяк.

– Извините, господин доктор, мне жаль, что пришлось вас побеспокоить, но боль просто невыносимая.

Узнав отца, Кац сразу заулыбался и пригласил нас в дом. Когда мы вошли, бывший студент-медик посмотрел на меня с прищуром.

Доктор проводил нас в свой кабинет, который был раза в три больше нашей квартиры, весь обшит деревянными панелями, а по стенам – полки с книгами в кожаных переплетах. Винтовая лестница вела на галерею, а там – еще книги. Доктор повернул круглый переключатель на стене, и у нас над головой засверкала люстра с тысячей хрустальных подвесок.

Кац усадил отца в похожее на трон кресло. Я пробежалась пальцами по подлокотнику. Красный, вышитый золотом дамаст был гладким и прохладным.

– Вы меня ничуть не побеспокоили, я просто читал, – сказал Кац и через плечо обратился к бывшему студенту: – Мой саквояж, пожалуйста, и стакан воды для господина Оберхойзера.

Парень плотно сжал губы и вышел из кабинета.

– Как давно усилилась боль? – спросил Кац.

Я встречала мало евреев, но о них много писали в учебниках и в «Штурмовике». Захват и контроль. Монополия на рынок юридических и медицинских услуг. Но Кац, казалось, был рад видеть отца, что странно, учитывая, в какой час мы пришли. Видимо, этот человек любил свою работу.

– С ужина, – ответил отец, обхватывая живот.

В то время я уже почти окончила медицинский институт и могла бы его проконсультировать, но он настоял на визите сюда.

Я осматривала кабинет Каца, а Кац осматривал моего отца. Камин из черно-белого мрамора, рояль. Книги на полках пыльные и засаленные. Каждая стоила больше, чем я за год зарабатывала в мясной лавке дяди Хайнца, где за полставки нарезала мясо для жаркого. И конечно, среди них был зачитанный том Фрейда. В кабинете горело несколько ламп, хотя свет от них никому не был нужен. Если бы мама видела такую расточительность…

Кац ощупал шею отца под ушами. А когда повернул руку отца, чтобы проверить пульс, на рукаве его халата заблестела вышитая серебряными нитками буква «К».

– Этому может быть причиной работа на фабрике Хоршафта, – пробормотал Кац. – На вашем месте я бы немедленно уволился.

Отец поморщился. Кожа у него была землистого цвета.

– Но мы не проживем без этой работы.

– Тогда постарайтесь хотя бы работать в помещении с вентиляцией.

Вернулся бывший студент-медик и поставил на столик рядом с креслом хрустальный стакан с водой.

«Неужели так сложно подать стакан отцу?» – разозлилась я.

Видимо, парень не знал, что отец на их стороне. Если бы отец не был столь сильно болен, он бы целый вагон таких вот спрятал в нашей задней спальне.

Кац вытряхнул на ладонь отца таблетку из пузырька и улыбнулся.

– Денег не нужно.

Значит, так они это делают? Ловят клиента на крючок, а потом запрашивают завышенную цену.

В наших учебниках описывались самые разные стратегии, которые использовали евреи, чтобы уничтожить репутацию трудолюбивых немцев. Они подмяли под себя мир медицины. Мои профессора говорили, что евреи держат результаты своих исследований при себе и делятся ими только в своем кругу.

Пока отец принимал таблетку, я разглядывала корешки книг. «Клиническая хирургия». «Стадии развития эмбриона человека и беспозвоночных». Целая полка томов в зеленом кожаном переплете с такими названиями, как «Атлас заболеваний покровов наружного глазного яблока», «Атлас сифилиса и венерических заболеваний».

– Любите читать? – полюбопытствовал Кац.

– Герта скоро заканчивает медицинский институт, – поделился с ним отец. – Она на ускоренном курсе. Интересуется хирургией.

Я отличилась на всех немногочисленных курсах хирургии, которые мне дозволялось посещать, но специализироваться на хирургии при национал-социализме женщинам не разрешалось.

– Ах вот как, – улыбнулся Кац. – Хирургия – королева медицины. Так, по крайней мере, считают хирурги. – Он взял с полки один из томов в зеленом переплете. – «Атлас общей хирургии». Не читали?

Я промолчала, а Кац протянул том мне. Похоже, кто-то из евреев все же делится.

– Вернете, когда все изучите, и я дам вам другую, – предложил Кац.

Я не притронулась к тому. «Что скажут люди, если я возьму книгу у еврея?»

– Вы слишком щедры, господин доктор, – пробормотал отец.

Кац так и не опустил книгу.

– Я настаиваю.

Книга в мягком кожаном переплете с выдавленными золотыми буквами явно была тяжелой.

«Могу ли я ее взять?» – Я хотела получить эту книгу даже сильнее, чем ее прочитать. У меня были учебники. Страшные, потрепанные, с нацарапанными другими людьми пометками на полях и с застрявшими между страницами хлебными крошками. Эта книга была прекрасна сама по себе. Здорово, если бы меня с ней увидели. Войти в класс и небрежно бросить «Атлас общей хирургии» на парту. Мама бы разозлилась на отца за то, что он позволил мне ее взять, но одно появление перед сокурсниками с такой книгой того стоило.

Я взяла книгу и отвернулась.

– Герта у нас неразговорчивая, – объяснил отец. – И быстро читает. Она очень скоро вернет вашу книгу.

Книга оказалась весьма полезной, и многие моменты в ней описывались более подробно, чем в наших учебниках. Меньше чем за неделю я проштудировала ее от раздела «Воспаление и восстановление тканей» до «Рака лимфатических систем». Текст и цветные таблицы позволили разобраться в состоянии отца.

Эпителиома. Саркома. Радиевая терапия.

Дочитав последнюю главу «Ампутация и протезирование» и решив две описанные там задачи, я отправилась к лекарю, чтобы вернуть книгу и в надежде получить еще одну.

На подходе к дому я обнаружила, что парадные двери распахнуты. Эсэсовцы выносили и складывали на тротуар картонные коробки с книгами, черную докторскую сумку и плетеную детскую коляску. Кто-то наигрывал на рояле народную немецкую песню.

Я прижала книгу к груди и вернулась домой – Кац уже не сможет потребовать ее назад. Аресты ни для кого не были секретом и чаще всего происходили по ночам. Конечно, неприятно смотреть, как чье-то имущество конфискуют подобным образом, но евреев предупреждали, они были в курсе требований фюрера. Пусть правила были жесткими, но о них все знали, и они разрабатывались на благо Германии.

Не прошло и недели, как я случайно стала свидетелем заселения в тот дом семейства с пятью сыновьями и одной дочерью.

Маме нравилось работать в мясной лавке ее брата Хайнца, поэтому она и меня к нему пристроила. Лавка располагалась в богатом районе города за мостом Оберкасселя. Она была маленькой, и каждый свободный квадратный дюйм занимал товар. Дядя, как носки на бельевой веревке, развесил снаружи окорока и длинные свиные реберные серединки, выложил распластанные вспоротые свиные туши с выскобленными и отдельно расфасованными потрохами.

Вначале мне становилось дурно от этой картины, но со временем, как студентка мединститута, я научилась видеть красоту в малоприятных вещах. Срез ребер цвета слоновой кости в расширенной грудной клетке. Голова теленка (он как будто спит) с бахромой черных ресниц на фоне мокрой шкуры.

– Я могу пустить в дело все – от носа до хвоста, – любил повторять дядя Хайнц. – Все, кроме визга.

Он разделывал и варил свинину целый день напролет. Окна запотевали, запах был тошнотворный и одновременно сладкий, именно такой, какой можно почувствовать только в мясной лавке.

После того как большинство евреев покинули город, наша лавка осталась одной из немногих, где торговали качественным товаром, и дела с каждым днем шли все лучше.

Как-то днем Хайнц сообщил столпившимся у прилавка покупательницам весьма полезную новость:

– Дамы, вам лучше отправиться на площадь. Там сейчас распродажа вещей со складов. Я слышал, фрау Брандт отыскала соболью шубу на шелковой подкладке, так что поторопитесь.

О том, что вещи конфискованы у евреев, не говорилось, но все об этом знали.

– Это просто ужасно, что у людей вот так забирают вещи, – пробурчала тетя Ильза, жена Хайнца.

Она старалась как можно реже появляться в лавке, а когда приходила, всегда приносила мне баночку клубничного варенья, которое я как-то раз похвалила. Тетя Ильза, несмотря на теплую погоду, плотно запахнула жакет и пробыла в лавке всего две минуты.

– Грех рыться в чужих вещах, как будто их хозяева уже умерли.

Тетя оплачивала большую часть моего обучения в медицинском институте. Высокая, худая, с очень маленькой, в сравнении с туловищем, головой, она походила на самку богомола. Мать оставила Ильзе значительную сумму денег, которые та тратила осторожно, хотя дядя, конечно, ворчал по этому поводу.

Хайнц улыбнулся, и его свинячьи глазки утонули в складках жира.

– О, Ильза, можешь не волноваться, они, скорее всего, уже мертвы.

Покупательницы отвернулись, но я понимала, что дядя прав. Если Ильза не будет соблюдать осторожность, ее вещи в итоге окажутся в одной куче с вещами евреев. И золотой крестик на шее не поможет. Знала ли она о том, что делает Хайнц в холодильной комнате? Возможно, да. На бессознательном уровне, как теленок, который начинает проявлять беспокойство в день забоя скота.

– Ильза, ты всплакнула, когда прикрыли лавку еврея Кристеля. Моя жена дружит с евреями и отоваривается у моих конкурентов! Это ты называешь верностью?

– У него я могу купить моих любимых цыплят.

– Могла, Ильза. Если пойдут разговоры, это навредит моей торговле. Скоро тебя занесут в «Позорный список».

Я прикусила язык. Дело в том, что я уже видела имя тети Ильзы в «Позорном списке». В «Позорный список» вносились имена немок, которые отоваривались в магазинах евреев. Листовки расклеивались по городу, каждая была по диагонали перечеркнута черной полосой.

– Жена Кристеля сюда не заходит, – напомнил Хайнц. – И слава богу. И фрау Зэйтс тоже. Хотела купить кочан капусты, а заплатить могла только за половину. Кто так делает? Я его разрежу, а кто купит вторую половину? Никто.

– Зачем ей покупать целый, если нужна только половина? – спросила тетя.

– Мой бог! Как ты не понимаешь? Она же это специально!

– Не придавливай пальцем весы, Хайнц, иначе совсем без покупателей останешься.

Дядя с тетей продолжали пререкаться, а мы с мамой пошли на распродажу на площади.

Мама редко могла позволить себе походы по магазинам. Каждый день она вставала в полшестого утра, штопала и чинила одежду, а потом шла убирать дома или работать в лавку. Благодаря «экономическому чуду» фюрера у нее появилось хоть немного свободного времени в дневные часы, но к вечеру она все равно выбивалась из сил.

Когда мы переходили через дорогу, мама взяла меня за руку, и я почувствовала, какая у нее загрубелая кожа. Я вообще редко смотрела на ее красные и воспаленные от постоянного мытья туалетов и посуды руки. Никакой ланолиновый крем не смог бы сделать их нежными.

Народ на площади наблюдал за тем, как солдаты вермахта сваливают конфискованные вещи в кучи, а более ценные раскладывают на столах. Когда мы подошли ближе, у меня участился пульс. Вещи были рассортированы на мужские и женские и по категориям использования. Обувь и сумки. Коробки с бижутерией. Пальто и платья. Ничего особенного, но, если покопаться, можно было найти вещь модного дома за бесценок. Мама, вдохновленная такой перспективой, приступила к поискам.

– Смотри – «Шанель». – Я показала маме красную шляпку.

– Только не шляпки, – отозвалась она. – Хочешь вшей подцепить? И зачем тебе скрывать волосы? Такая красота – твое богатство.

Это мне польстило, и я бросила шляпку обратно.

Волосы у меня были средней длины – до плеч, – но стопроцентной блондинкой меня бы никто не назвал. Я была скорее платиновой, что очень хорошо. Каждая немецкая девушка хотела быть блондинкой, а пергидроль не одобрялся.

Мы подошли к горе картин и фотографий в рамках. Сверху лежала картина, на которой была изображена пара обнимающихся мужчин, холст снизу грозило проткнуть острие какой-то статуэтки.

– О господи, еврейское искусство, – сказала мама. – Им что, трудно просто повесить на стенку календарь, как это мы делаем?

Тут к нам присоединился отец, он как раз возвращался из аптеки. Морщины на его лице в тот день казались особенно резкими – последствия тяжелой ночи на диване.

Я взяла с одного из столов фотоальбом и полистала. Черно-белые фотокарточки, сделанные на каникулах каким-то семейством.

– Это недостойно, – проворчал отец. – И вы обе считаете себя христианками?

Разумеется, он нас не одобрял. Удивительно, что он вообще решил остановиться и заговорить с нами. Я бросила альбом обратно.

– Антон, ты можешь хоть на минуту расслабиться? – спросила мама.

Я выбрала из кучи картин в рамках ту, на которой были изображены две коровы на выпасе. Хорошая работа, может даже шедевр. Традиционное немецкое искусство. Именно такое одобряет Министерство пропаганды, что-то в этом роде обязана иметь дома каждая культурная женщина.

– Как тебе, мама?

Мама показала пальцем на коров и рассмеялась.

– О, да это же ты, телушка.

Телушка – прозвище, которое дала мне мама. Маленькая коровка. Я напоминала ей коричневую корову, что была у нее в детстве. Конечно, я давно смирилась с тем, что никогда не стану такой же изящной, как мама, и настоящей блондинкой тоже, но прозвище по-прежнему задевало.

– Не называй так Герту, – одернул ее папа. – Ни одна девушка не заслуживает того, чтобы ее называли коровой.

Всегда приятно почувствовать поддержку отца, даже если он правонарушитель, слушает иностранное радио и читает все иностранные газеты, какие только может достать.

Я выбрала две картины и отложила их в нашу кучку.

– Куда отправили хозяев всех этих вещей? – спросила я, хотя уже имела общее представление.

– Думаю, в концлагерь, – отозвалась мама. – Они сами виноваты. Могли же уехать. В Англию, например. Они не работают, в этом вся проблема.

– Евреи работают, – возразил отец.

– Да, разумеется, но кем? Адвокатами? Это не настоящая работа. Они владеют фабриками, но работают ли они? Нет. Я лучше буду вкалывать в десяти местах, чем стану работать на евреев.

Мама достала из кучи вещей мужской халат.

– Антон, как тебе такой?

Нам с отцом было совсем не обязательно искать на рукаве халата вышитую серебряной нитью букву «К», мы и без того знали, кто был его прошлым хозяином.

– Нет, благодарю, – отказался отец, и мама пошла дальше осматривать выставленные на распродажу вещи.

– Ты уверен? – Я взяла халат и протянула его отцу. – Красивая вещь.

Папа отступил от меня на шаг:

– Герта, что с тобой случилось? Куда подевалась моя девочка с добрым сердцем, девочка, которая первой вызывалась собирать пожертвования для нуждающихся? У Каца ты могла бы многому научиться.

– Я не изменилась.

Отец, очевидно, не поддерживал меня и даже не очень-то любил, но не было необходимости демонстрировать это прилюдно.

– Кац сопереживал людям. Доктор без любви в сердце превращается в бездушную машину.

– Разумеется, я сопереживаю людям. Ты хоть знаешь, каково это – изменить жизнь человека вот этими руками?

– При Гитлере ты никогда не станешь хирургом. Неужели ты этого не понимаешь? Вы, нынешние молодые, такие упрямые.

Неприятно это признавать, но папа был прав в вопросе моей перспективы стать хирургом. Я оказалась одной из немногих женщин в институте, кому повезло изучать пусть не хирургию, но дерматологию, а также пройти базовый курс по хирургии.

– Мы все должны чем-то пожертвовать, но Германия изменилась благодаря нашему поколению. Вы нам оставили бедную страну.

– Гитлер несет погибель нам всем, он просто берет то, что хочет…

– Тише, отец.

Вести такие разговоры при людях было крайне опасно. Отец даже отпускал шутки в адрес наших партийных лидеров.

– Гитлер – наша надежда. Очень скоро он избавится от трущоб. И он должен завоевывать новые территории. Германия не может процветать без расширения своих границ. Никто не вернет добровольно земли, которые мы потеряли.

Многие родители опасались вступать в конфронтацию со своими детьми, но не мой отец.

– Он уничтожает Германию ради своих амбиций.

– Эта война закончится через несколько недель. Вот увидишь.

Отец лишь рукой махнул.

– Ступай домой и отдохни перед ужином, – посоветовала я ему.

Отец побрел с площади, едва не натыкаясь на людей. Ему надо было прилечь и немного поспать. Рак одолел его тело. Мог бы Кац облегчить его страдания? Думать об этом – пустая трата времени. Я занялась поиском книг по медицине.

Спустя какое-то время ко мне быстро подошла мама.

– Я нашла розовое мыло… и тостер.

– Мама, тебя отец не беспокоит? На него в любой момент могут донести. Я это чувствую.

Оба моих родителя были чистокровными немцами и могли проследить свою родословную до середины восемнадцатого века, но отец при этом не желал скрывать свое негативное отношение к партии. Он продолжал вывешивать в окне с фасада традиционный полосатый флаг Германии рядом с маминым новым красным флагом партии. Правда, мама всегда перевешивала его в боковое окно. Никто не обращал внимания на папин флаг среди множества флагов со свастикой, но это было делом времени.

– Да, Герта, feind hirt mitt, – согласилась мама. – Враг не дремлет. – Она притянула меня к себе. – Не думай об этом, коровка. Сосредоточься на работе.

– Для меня доступна только дерматология…

Мама крепче сжала мою руку:

– Прекрати сейчас же. Скоро ты будешь работать с самыми лучшими специалистами. Ты сможешь всего добиться.

– Надо как-то укоротить отца.

Мама посмотрела в сторону.

– Что скажут люди, если мы принесем эти вещи в дом? – Она кивнула на тостер, который держала в руке.

Мы расплатились за выбранные вещи. Тостер, альбом и картины. И еще горжетка из норки с уцелевшими стеклянными глазами. Ради этой роскошной вещи мама забыла о риске подхватить вшей. Солдаты подбросили еще докторский диплом в рамке, мама решила, что вставит вместо него сертификат о своем арийском происхождении. А еще взяли спортивные парусиновые тапки для меня. И все это за десять марок! У нас редко бывал хлеб для тостов, и мама не могла позволить себе ходить в места, где носят норковые горжетки, но улыбка на ее лице была достаточным оправданием всех этих покупок.

На следующей неделе мне предстояла поездка в лагерь в качестве старшей группы, так что я очень обрадовалась спортивным тапочкам. Лагерь «Блюм» располагался в сосновом лесу в одном дне езды на поезде от Дюссельдорфа. Его курировала организация «Вера и красота» – в нее принимались девушки от восемнадцати до двадцати одного года, там их готовили к семейной жизни и материнству. Это такое подразделение Союза немецких девушек, а вот сам союз был крылом гитлерюгенда – молодежной организации НСДАП.

Целью похода был прием младших девушек в организацию, а я, как командир отряда, должна была присматривать за девушками из моего домика. Задача не из легких.

Командирам раздали задания на день. Так как я считала рисование любительских акварелей и плетение шнурков бессмысленной тратой времени, для меня подобрали нечто противоположное – мастерскую. К тому же мои способности никак не пересекались с миром искусства. С моей медицинской подготовкой я могла бы возглавить лагерную больницу, но мы служим там, куда нас призывают. Ну хотя бы мастерская была с видом на озеро, в котором отражались красные и желтые кроны деревьев.

Как-то днем ко мне в мастерскую прислали девушку по имени Пиппи. Мы с ней познакомились еще в Союзе немецких девушек и, хотя она на несколько лет младше, подружились. Можно даже сказать, мы были на пути к тому, чтобы стать лучшими подругами, ведь у каждой девушки должна быть верная подруга. В СНД все делали вместе. Зарабатывали значки, лидерские нашивки и шнуры. По очереди носили флаг на собраниях. В лагере мы делились едой и даже вместе наводили порядок на рабочих столах в мастерской.

– Давай живее, – сказала я. – Скоро дождь начнется.

Пиппи собирала со столов ножницы и распихивала их по расставленным в мастерской жестяным банкам. Жуткая копуша.

– Смотри, кто там нас поджидает. – Пиппи кивнула в сторону окна.

На краю леса возле вытащенной из воды лодки стояли два парня, один – блондин, второй – брюнет. Лодка прочертила на берегу глубокую борозду. Я их узнала – то были командиры из расположенного по соседству с нашим лагеря для мальчиков. Оба в форменных шортах и рубашках цвета хаки. Из команды гребцов. И разумеется, оба – красавцы. В лагеря германской молодежи не допускались представители низшей расы, так что все ребята были привлекательными и чистокровными немцами. Нет смысла измерять циркулями и краниометрами черепа и носы: мы все были генетически чистыми.

Парни возились с уключинами и поглядывали в сторону мастерской.

– Пиппи, ты же знаешь, что им нужно, – проворчала я.

Пиппи посмотрелась в зеркало над раковиной. Рядом с зеркалом кнопками прикололи постер: «ПОМНИ, ТЫ НЕМКА! СОХРАНЯЙ ЧИСТОТУ КРОВИ!»

– Ну и что? Я просто хочу попробовать. Это же весело.

– Весело? Да у нас ни одна эстафета не заканчивается без того, чтобы парочки в лес не побежали.

Какой интерес в эстафете, если нет победителя?

На то, что арийские ребята делятся на парочки, персонал лагеря «Блюм» смотрел сквозь пальцы. Если за этим следовала беременность, мать отправляли в спа-клинику СС. Появление ребенка приветствовалось вне зависимости от того, состояла его мать в браке или нет. Такое внимание к детскому вопросу вполне объяснимо, поскольку будущее Германии зависело от численности ее населения. Но я нацелилась стать врачом и не могла позволить себе забеременеть.

Я взяла ножницы из жестяной банки и спрятала их в карман шорт.

У Пиппи округлились глаза.

– А ты когда-нибудь этим занималась? – непринужденно спросила она.

– Это больно. И что бы они там ни говорили, если ты родишь, тебя исключат из СНД и отошлют в Вернигероде, в богом забытую дыру.

Пиппи достала из кармана шорт пачку открыток с видами Дома матери в Лебенсборне. На одной из открыток была изображена окруженная деревьями терраса с флагами СС и склонившаяся над плетеной колыбелькой нянечка.

– Говорят, там как на каникулах. И все самое лучшее. Мясо. Натуральное масло…

– Может быть, но отец привлечен не будет. Как только ребенок появляется на свет, его забирают у матери и отдают на воспитание чужим людям.

– Герта, умеешь ты навести тоску, – проворчала Пиппи и принялась, как веером, обмахиваться открытками.

Закончив с уключинами, парни встали у лодки – руки в карманы. Я пыталась тянуть время и дождаться, когда они уйдут, но в итоге нам все равно пришлось выйти из мастерской.

Мы с Пиппи бок о бок пошли по тропинке к нашему домику. Оглянувшись, увидели, что парни идут за нами, причем быстро, явно хотят догнать. Пиппи закусила губу и улыбнулась.

Я потащила ее за руку:

– Быстрее.

Парни все прибавляли шагу, а мы свернули к лесу. Я сошла с тропинки и рванула через вересковые заросли, Пиппи отстала. Ножницы в кармане укололи ногу, и я почему-то чувствовала из-за этого прилив энергии.

Подбежав с тыла к заброшенному домику у быстрого ручья, я присела на корточки на мшистом берегу и постаралась отдышаться. Потом осмотрела рану на бедре. Рана была поверхностная, но сильно кровоточила. Несмотря на шум воды, я услышала, как парни схватили Пиппи.

– Вы так быстро бегаете, – со смехом сказала она.

Вся троица зашла в домик, а я придушила в себе зависть. Каково это – целоваться с таким красивым парнем? Обязана ли я доложить руководству, если Пиппи не устоит перед искушением?

– Ты так хорошо целуешься, – проворковала Пиппи.

Я услышала, как заскрипели пружины кровати. Снова девичий смех, а потом стон парня.

А где второй? Наблюдает?

Пиппи вроде почувствовала неловкость и начала немного сопротивляться. Я слышала их громкое дыхание.

Как она может?

– Тебе лучше раздеться, – сказал парень.

– Здесь так грязно, – отозвалась Пиппи.

Я сидела не двигаясь, меня мог выдать любой шорох. Пиппи, похоже, все это нравилось, но спустя какое-то время ее настроение изменилось.

– Нет, пожалуйста, не надо, – попросила она. – Мне пора возвращаться…

– Это нечестно, ты уже разрешила…

– Ты делаешь мне больно, – сказала Пиппи и закричала: – Герта!

Друзей надо выручать. Но я ведь ее предупреждала. Почему она не стала меня слушать? Отсутствие дисциплины – вот ее слабая сторона.

– Помогите! – кричала Пиппи. – Кто-нибудь, на помощь!

Я понимала, что, если попытаюсь выручить Пиппи, сама окажусь в опасности, но все равно не могла оставить ее в такой ситуации. Сжав в руке тяжелые холодные ножницы, я крадучись, в полумраке поднялась по прогнившим ступенькам на крыльцо.

Дверь с проволочной сеткой валялась на полу, так что обстановка в доме хорошо просматривалась с порога. Возле одной стены были вертикально составлены несколько ржавых кроватей. На единственной, которая стояла горизонтально, лежала Пиппи. Кровать была прогнутая, а матрасная ткань рваная и вся в пятнах. На Пиппи лежал один из парней, его бледно-голубой зад, гладкий и крепкий, ходил вверх-вниз. Пиппи плакала. Второй парень, брюнет, стоял в изголовье кровати и держал ее за плечи.

Я перешагнула дыру в полу и вошла в дом.

– Прекратите немедленно.

Брюнет, увидев меня, оживился, вероятно, решил, что тоже появился шанс поразвлечься. Я замахнулась ножницами. В темном помещении сверкнула тусклая сталь.

– Она серьезно, – удивился брюнет и отпустил Пиппи.

Блондин, почувствовав, что может лишиться добычи, с удвоенной энергией набросился на девушку.

Я подошла ближе.

– Слезь с нее.

– Идем отсюда, – заволновался брюнет.

Блондин слез с Пиппи, подобрал с пола шорты, и они вместе с приятелем, держась на безопасном расстоянии от моих ножниц, вышли из дома. Пиппи лежала на кровати и тихо плакала. Я сняла шейный платок и положила его на кровать.

– Можешь им подтереться, – бросила я и вышла из дома, убедиться в том, что парни ушли.

К счастью, они и не думали возвращаться. Спустившись к ручью, я оттянула прядь волос, отстригла и сразу почувствовала, как спадает напряжение во всем теле. Так прядь за прядью я стригла волосы, пока не подравняла все до длины меньше большого пальца. Я бросала волосы в ручей и смотрела, как они плывут вниз по течению, скользят по камням и исчезают в темноте.

Затем помогла Пиппи добраться до нашего домика. Она всю дорогу плакала, благодарила меня за спасение и каялась в том, что не послушала моего совета. И еще пообещала написать, как только вернется домой в Кёльн.

Пиппи забрали родители на следующий день. Судя по резкости их манер, сделали они это без особого удовольствия. Я проводила Пиппи, она махала мне в заднее окно родительской машины. Моя единственная подруга уехала.

Весь оставшийся срок пребывания в лагере я держала ножницы под рукой. Но фокус с волосами сработал, и парни оставили меня в покое. Когда смена закончилась, половина девушек из моего отряда уехали домой, скрестив пальцы в надежде, что не забеременели. Мои яйцеклетки, к счастью, остались неоплодотворенными.

Глава 4

Кэролайн

1939 год

После вторжения Гитлера в Польшу царящие во всех консульствах Нью-Йорка предчувствия надвигающейся опасности превратились в панику чистой воды и захлестнули наш офис. Да еще Вашингтон расширил ограничения на получение виз, и попасть в Америку из Европы стало почти невыполнимой задачей. Франция тоже ввела ограничения. К ноябрю некоторые, чтобы оказаться первыми в очереди, несмотря на холод, ночевали в спальных мешках под окнами нашего офиса. Часто к моменту открытия очередь из граждан Франции, жаждущих скорее отбыть на родину, змеилась от нашей приемной через весь холл.

Моя закадычная подруга Бетти Мерчант для визита с пожертвованиями выбрала серый день в конце ноября. Я попросила Пиа приготовить нам чай, который в результате так и не был приготовлен. Бетти в костюме букле цвета индиго от Скиапарелли, в шляпке с алыми и синими перьями и со свернутой в трубочку газетой под мышкой с трудом пробилась в мой кабинет. В одной руке она держала старый свадебный подарок от пары из Нью-Джерси – денежное дерево из шестидесяти долларовых купюр, которые были сложены в форме маленьких вееров и закреплены на деревянном основании. В другой руке у нее покачивалась пирамида из сложенных одна в другую обувных коробок.

– Это для твоих французских детишек. – Бетти поставила денежное дерево на бювар у меня на столе. – Можно накупить консервированного молока.

Приход подруги – всегда радость, но я выбивалась из графика, да и папок с делами был просто завал. По французской традиции наш офис закрывался на ланч с двенадцати тридцати до трех. В это время я ела за рабочим столом консервированного тунца и собиралась с силами перед послеобеденным навалом.

– Спасибо, Бетти. Рада тебя видеть, но…

– И, как обещала, обувные коробки. Я подобрала французские, чтобы детишки почувствовали себя как дома.

Бетти была неравнодушна к обуви, и благодаря этой слабости я знала, что поток коробок для моих посылок никогда не иссякнет.

Подруга закрыла дверь в кабинет.

– Это от мисс Большие Уши в приемной, – пояснила она.

– Пиа?

– Ты не знала? Она всегда подслушивает. Не терпится узнать, куда мы пойдем на ланч.

– Извини, у меня дел невпроворот, и я не голодна.

– Прямо ни крошки проглотить не можешь? Мартини – лучшее средство, мигом аппетит разбудит.

– Как я могу уйти на ланч, когда в приемной ждет толпа народу! У меня сейчас была пара из Лиона, дочь во Франции, они с июня не получали от нее вестей. Оба рыдали.

– Кэролайн, я, честно, не понимаю. Ты – волонтер и не можешь уйти на ланч.

– Я нужна этим людям.

– Этот парень-лифтер, Кадди? Может, мне его в «Двадцать одно» пригласить? Мужчина в униформе… в этом что-то есть.

Бетти посмотрелась в компактное зеркальце. Не обнаружив ни одного изъяна, разочарованно пожала плечами. Бетти часто сравнивали с Ритой Хейворт – из-за пышных волос и форм, при виде которых старик в кресле-каталке впервые за много лет смог встать и пойти своими ногами. Она не всегда была самой красивой в компании, но от нее трудно было оторвать взгляд. Как от крушения поезда или танцующего медведя.

– Тебе нужно сменить обстановку. Предлагаю сыграть на пару партию в бридж.

– Бетти, я не могу. Здесь просто сумасшедший дом какой-то. Гитлер наступает, и половина французов пытается вырваться из страны, а вторая – мечтает вернуться. Мне надо собрать шестьдесят посылок. Если хочешь, можешь помочь.

– Я люблю французов. Как, впрочем, и ты. Вчера видела твоего ухажера для перерывов. В театр как раз шел.

За окном падали редкие снежинки.

У нас в Коннектикуте тоже уже снег выпал?

– Он мне не ухажер.

Увы, это так и было, хотя мы часто встречались в ту осень и в начале зимы. Он заходил в консульство перед репетицией, и мы в любую погоду поднимались в сад на крыше Френч-билдинг и делили на двоих ланч из бумажного пакета.

– Вот для него ты время находишь. Мама говорила, что видела, как вы заходили в «Сорди». «Ланч тет-а-тет с высоким европейцем». Это ее слова. Весь город об этом судачит. Похоже, он теперь твой лучший друг. – Бетти бросила на стол газету. – В «Пост» о вашей парочке расписали. Ты хоть знаешь, что по опросу журнала «Физическая культура» его выбрали самым красивым мужчиной года?

Меня это не удивило, я даже почувствовала себя польщенной. Кто вообще участвует в подобных опросах?

– Только один ланч, – пробормотала я. – Правда. Передала ему записи для его шоу…

Бетти наклонилась ко мне через стол:

– Кэролайн, ты заслужила любовника. Просто делай это по-тихому. Он обязательно должен быть артистом? Или таким, скажем, публичным? Я понимаю, ты еще не отошла после Дэвида. Если бы я знала, что мой братец…

– Бетти, это все в прошлом.

– Я могу решить твои проблемы, но запятнанную репутацию не отмоешь. Эвелин Шиммерхорн просто ужасная. Из дома выйти не может.

– Не могла бы ты оставить ее в покое? Меня не волнует мнение других людей.

– Будет волновать, когда перестанут приглашать на посиделки. Почему ты не желаешь, чтобы я тебя сосватала? Да, Дэвид – мой брат, но у него, видит бог, недостатков хватает. Тебе без него лучше, и не стоит связываться с каким-то французом, только чтобы ему досадить. Знаешь, у каждого мужчины в голове есть образ женщины, с которой он готов связать свою жизнь. Нам просто надо найти мужчину, у которого в голове твой образ.

– Тебе что, больше нечем заняться?

Я всегда могла положиться на Бетти с самого первого дня в школе Чапин[10], которая в ту пору уже была школой совместного обучения. Тогда один мальчик на уроке французского назвал меня «le girafon», а Бетти за это отдавила ему ногу пяткой белого детского ботинка.

– Дорогая, будь моя воля, я бы вас с Полом голышом усадила на Крайслер-билдинг. Но я пытаюсь тебя защитить.

Потом, к моему громадному облегчению, Бетти вспомнила, что ей надо бежать. Я проводила ее в приемную, где она поставила денежное дерево на стол Пиа.

– Надеюсь, вы не ждете, что я это депонирую. – Пиа с сигаретой в руке откинулась в кресле.

– Представляю, как ты будешь смотреться на Пятой авеню. Кстати, Пиа, дорогая, ты носишь лифчик?

– Надо говорить «бюстгальтер».

Бетти бросила ей на стол доллар.

– Вот, возьми, купи себе бюстгальтер. В детском отделе они дешевле.

Как раз когда подруга пошла к выходу, из лифта вышел Пол с коричневым бумажным пакетом в руке и придержал для нее дверь.

Бетти одарила меня взглядом «я тебе говорила» и пошла своей дорогой.

В тот день Пол пришел, чтобы уладить с Рожером свои визовые проблемы, а я посчитала нужным присутствовать при их разговоре и протиснулась следом за ним в кабинет. Мне казалось, что, если я продемонстрирую свою поддержку Полу, Рожер непременно поможет ему остаться.

Рожер установил у себя в кабинете шкаф-кровать и с утра еще ее не поднял. Судя по тому, что простыни были скомканы, как использованные бумажные салфетки, сон у Рожера явно выдался неспокойным.

– Я должен вытащить Рину из Франции, – сказал Пол.

Рожер достал из ящика в столе электробритву и положил ее на бювет.

– Можно попробовать. Визы в Штаты – нарасхват. Вы видели очередь. Даже граждане Франции с визами США не могут выехать. Слишком мало кораблей.

– У Рины отец – еврей, это все усложняет? – спросил Пол.

Я подошла к кровати и начала расправлять простыни.

– С тех пор как Вашингтон за одни сутки изменил иммиграционные квоты, все стало гораздо сложнее, – ответил Рожер.

– Она согласна и на туристическую визу.

Рожер с силой задвинул ящик.

– Кэролайн, не могла бы ты отойти от моей кровати? Пол, каждый в очереди перед офисом согласен на туристическую визу. Рине надо найти двух поручителей.

– Я могу стать поручителем, – сказала я и взбила подушку Рожера.

Это что – помада? Тон красный, как у девочек из «Рокеттс».

– Спасибо, Кэролайн, – с улыбкой поблагодарил Пол.

– Кэролайн, почему бы тебе не помочь Пиа в приемной? – предложил Фортье.

Я подоткнула края одеяла под матрас.

– Рина забронировала билет на пароход? – спросил Рожер.

– Да, но без визы срок на бронь истек. Как только у нее будет виза, она снова забронирует.

Фортье начал бриться. Если бы он не держал бритву в офисе, уже давно бы зарос до ушей.

– Я ничего не обещаю. Со дня на день ждем очередных ограничений по визам.

– Опять?

– Вы же знаете, это не я решаю.

Я подняла кровать и закрепила ее в шкафу.

– А мы не можем упростить процедуру? Это же несправедливо. Пол – выдающийся гражданин Франции, посол мира…

– Кэролайн, перед Госдепартаментом США я бессилен. Так далеко продвинуться поможет только ящик шампанского.

– Я мог бы вернуться во Францию в качестве гостя, – предложил Пол.

– Если вернешься, то уже навсегда, – бросил Рожер.

Я подошла к креслу Пола:

– Почему не подождать до весны?

– Весной ситуация кардинально изменится, – ответил он.

– На вашем месте я бы поехал сейчас. Если вы это серьезно, – посоветовал Рожер.

Пол выпрямился в кресле:

– Разумеется, я серьезно.

Мне показалось это странным. Я два раза давала ему анкеты на повторный въезд, и оба раза он их терял. Не то чтобы я желала его отъезда, но…

– Тогда вы должны подать заявление, – напомнил Рожер.

– Могу заполнить за тебя анкету, – предложила я.

Пол пожал мне руку.

– Вы, вероятно, очень хотите увидеть жену, – буркнул Фортье.

– Естественно, – отозвался Пол.

Рожер встал:

– Решать вам, но, если Гитлер нападет на Францию, а вы все еще будете в своем номере в Волдорфе, о возвращении можете забыть.

Встреча закончена. Пол тоже встал.

– Кэролайн, задержись, пожалуйста, на минуту, – попросил Рожер.

– Увидимся наверху, – бросил Пол и отправился в сад на крыше.

Рожер закрыл за ним дверь.

– Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязываешься.

– Я выступаю поручителем десяти заявителей…

– Ты знаешь, о чем я. О вас с Полом.

– Между нами ничего нет, – возразила я.

Сохраняй спокойствие. С уставшим Рожером лучше не связываться.

– Если бы не ты, Пол уже давно бы уехал. Я вижу, что происходит.

– Рожер, это нечестно.

– Неужели? Кэролайн, у него семья. – Рожер взял со стола папку Пола и полистал. – Разве не странно, что он не торопится вернуться?

– Его новое шоу…

– Важнее жены?

– Я думаю, они, ну, что ли… отдалились друг от друга.

– Так, началось. – Рожер швырнул папку на стол. – Пиа говорит, вы двое обедаете в саду на крыше.

– Не стоит преувеличивать. – Я шагнула к двери.

Это он еще не знал, что мы с Полом исходили весь Манхэттен. Ели чоп-суи[11] на Макдугал-стрит в Гринвич-Виллидж. Прогуливались по Японскому саду в Проспект-парке.

– Кэролайн, послушай, я понимаю, ты одинока…

– Обойдемся без оскорблений. Я просто пытаюсь быть полезной. Будет несправедливо, если они с Риной пострадают. Вспомни о том, что сделал Пол, чтобы помочь Франции.

– Я тебя умоляю. Ты же хочешь, чтобы я вытащил Рину, потому что тогда он сможет остаться. А что дальше? Кэролайн, третий лишний. Угадай, кто этот третий? Он должен вернуться во Францию и таким образом исполнить свой гражданский долг.

– Рожер, мы должны поступить правильно.

– Мы ничего не должны! Будь осторожна в своих желаниях.

Я переступила забытый на полу шар для петанка[12] и поспешила в свой офис. Пол еще ждет или уже ушел?

Слова Рожера не шли у меня из головы. Может быть, меня влекло к Полу? Я надеялась, что Бетти была права, когда рассказывала о женских образах в мужских головах. Нравился ли Полу мой образ? В жизни были вещи и поважнее.

Мы были завалены работой, но мама настояла на том, чтобы я поработала волонтером на thé dansant[13], который она с друзьями организовала в «Плазе». На случай если вы никогда не бывали на thé dansant – это такое давно вышедшее из моды мероприятие, где приветствуются танцы и подаются легкие закуски.

В тот день я бы предпочла оказаться на тысяче других мероприятий, но мамин thé dansant был организован в пользу белых русских – дворян, которые поддерживали царя во время Гражданской войны в России и теперь жили в изгнании. Помощь аристократам-изгнанникам долгие годы была маминой любимой заботой, и я просто не могла ей отказать.

Мама арендовала большой банкетный зал в «Плазе» с интерьером в стиле неорококо, один из лучших в Нью-Йорке, с зеркальными стенами и хрустальными люстрами, а для музыкального сопровождения наняла оркестр русских балалаечников.

Шесть музыкантов, когда-то игравших при царском дворе, с треугольными трехструнными балалайками на коленях сидели на платформе возле стены. Все во фраках, и каждый – словно кол проглотил. Они ждали, когда мама подаст знак. Музыкантам мирового класса по статусу не подобало играть на такого рода мероприятиях, но мне показалось, что они были рады получить эту работу.

Хостес и члены маминого комитета, которых она сумела привлечь, и несколько моих подруг из Лиги юниоров расхаживали по залу в традиционных русских платьях. Мама даже вечно недовольную Пиа уговорила к нам присоединиться.

Я никому, за исключением коллег-хостес, не рассказала о том, что буду принимать участие в этом мероприятии. Мне даже подумать было страшно, что кто-то увидит меня в таком наряде. Как актриса, я могла с удовольствием вырядиться во что угодно, но это было просто катастрофой. Представьте: сарафан – длинное черное платье-трапеция, – отороченный яркими красными и зелеными лентами, и белая блуза с рукавами-буф, украшенными вышитыми шерстяной нитью цветами. Плюс к этому мама настояла на том, чтобы мы надели на голову кокошники. Кокошник – невообразимо высокий головной убор, украшенный самоцветами, стразами и длинными нитками речного жемчуга. Я и без того была достаточно высокой, но в этом головном уборе с бахромой из жемчугов и вовсе напоминала Эмпайр-стейт-билдинг, только чуть пониже.

Для пожертвований мама установила на столе у входа в зал пустую чашу в русском стиле, с позолотой и эмалью. Она положила ладонь на мой вышитый рукав. Я сразу почувствовала волну чудесного аромата. Мамин друг, принц Мачабели, грузинский националист, придумал эти духи специально для нее. В них чувствовались любимые мамой нотки сирени, сандала и розы. Принц и его супруга, актриса принцесса Норина, присылали маме все свои новые ароматы, и в результате на ее туалетном столике образовался целый городок из цветных флаконов в форме короны с навершием в виде креста.

– Публики будет немного, – пробормотала мама. – Я это чувствую.

Мне не хотелось ей об этом говорить, но такой исход нашего thé dansant был неминуем. Американцы все больше склонялись к изоляционизму. Результаты опросов показывали, что наша страна еще не оправилась от огромных потерь в Первой мировой войне и от Великой депрессии и поэтому не хотела ввязываться в новый международный конфликт. Ньюйоркцы не горели желанием участвовать в благотворительном мероприятии, которое было организовано в пользу кого бы то ни было за пределами наших сорока восьми штатов.

– Мама, с началом войны в Европе твои белые русские сдали свои позиции на фронтах благотворительности.

– Да, если подумать о бедных европейцах, которым пришлось покинуть свой дом, – с улыбкой проговорила мама.

Она смотрела на перспективы заняться благотворительностью, словно какой-нибудь любитель сладостей на тарелку с пирожными.

В зале появился наш повар Серж в поварском колпаке гармошкой и в обсыпанном мукой кителе. Он бережно нес серебряную чашу с политым черничным сиропом творогом. Творог – это русское крестьянское блюдо. Серж, урожденный Владимир Сергеевич Евтушенков, происходил из российских дворян, но мама в этом всегда сомневалась. Он жил с нами и вполне мог бы сойти за моего брата, только намного младше, который говорит с жутким акцентом и все свое время тратит на придумывание новых блюд, чтобы произвести впечатление на нас с мамой.

Появление Сержа спровоцировало активность Пиа, она плавно, как крокодил соскальзывает в воду, подошла к нам с хрустальной чашей для пунша в руке.

– Серж выглядит очень аппетитно, – заметила Пиа.

Серж покраснел и вытер ладони о фартук. Долговязый и рыжий, он мог бы закадрить любую девушку в Нью-Йорке, но врожденная патологическая застенчивость удерживала его в кухне, где он предавался тихой радости запекания крем-брюле.

– Мама, возможно, не стоило арендовать зал в «Плазе», – сказала я.

Вероятность того, что зал площадью четыре тысячи квадратных футов заполнит желающая весело провести время публика, стремилась к нулю. Я украла с подноса хачапури, это такой нарезанный треугольниками масляный хлеб.

– Но ты дала объявление в «Таймс», люди должны прийти.

Мамин оркестр с чувством заиграл версию русской народной песни «Липа вековая», абсолютно несовместимую с любым танцевальным шагом.

Мама схватила меня за руку и оттащила в сторону.

– Мы продаем русский чай и сигареты, но ты к ним не прикасайся. Пиа говорит, ты их куришь со своим французским другом.

– Он не…

– С кем встречаться – это твое личное дело, но мы должны собрать деньги.

– Я знаю, что ты не одобряешь Пола, но мы просто друзья.

– Кэролайн, ты не на исповеди, но мы обе знаем, что собой представляют театральные люди. Особенно женатые артисты вдали от дома. Ты – женщина, тебе тридцать пять…

– Тридцать семь.

– Ты не нуждаешься в моем одобрении, но, если спросишь, я скажу, что в оркестре найдется пара музыкантов, которые могут составить хорошую партию. – Мама склонила голову в сторону балалаечников. – Русские аристократы.

– Им всем за шестьдесят.

– Дорогая, разборчивая птичка остается без корма.

Мама удалилась привлекать пожертвования, а я занялась последними штрихами по подготовке зала к thé dansant. И вот когда я, стоя на стремянке, направляла прожектор на оркестр и чувствовала себя при этом выставленной на всеобщее обозрение, в зал вошел Пол.

И сразу направился к стремянке.

– Рожер сказал, что я найду тебя здесь.

Великолепный зал был Полу к лицу – кремовые с золотом стены и красавец-брюнет. Меня накрыла волна la douleur – одно из многих французских слов, смысл которого сложно передать на английском. Означает «острая боль от невозможности обладать тем, кого желаешь получить».

– Просто чудесно, – буркнула я, спускаясь со стремянки и покачивая нитями речного жемчуга. – «Мог хотя бы улыбку сдержать».

– Я, вообще-то, в театр иду, но мне нужна твоя подпись на заявке на визу для Рины. Если тебе сейчас неудобно…

– Конечно удобно.

К нам подошла мама, и оркестр заиграл живее.

– Мама, позволь тебе представить – Пол Родье.

– Рада с вами познакомиться, – сказала мама. – Я слышала, вы заняты в «Улицах Парижа».

Пол одарил маму одной из своих неотразимых улыбок:

– Один из сотни, не более.

Но ему не удалось сразить маму. Для непосвященного она была воплощением радушия, но я не один год наблюдала за ней в светском обществе и могла уловить холодок.

– Извините, но я должна проследить за тем, чтобы принесли свежие хачапури. Похоже, кое-кто уже все съел.

– Хачапури? – заинтересованно переспросил Пол. – Обожаю хачапури.

– Боюсь, это для гостей, которые платят, – отрезала мама. – Но похоже, сегодня таких будет немного.

Пол слегка поклонился маме. С ней он держался очень почтительно.

– Леди, прошу меня извинить, я должен идти.

Пол улыбнулся мне и ушел тем же путем, что и пришел.

«Так скоро?» – мысленно простонала я, а вслух добавила:

– Отличная работа, мама, спровадила нашего единственного гостя.

– Эти французы бывают такими чувствительными.

– Ты не можешь рассчитывать на то, что здесь кто-то задержится. Ньюйоркцы скорее умрут, чем станут есть творог. И знаешь, для привлечения публики неплохо было бы предложить гостям алкоголь.

– В следующий раз будем продавать венские сосиски с фасолью. Если бы ты была устроителем, все закончилось бы пикником с бутылью кукурузного виски на столе.

Я переключилась на оформление зала и стала помогать ворчливой Бетти развешивать над дверями гирлянды из хвойных веток. За этим занятием я мысленно составляла длинный список дел, которые не успевала сделать. Отчеты для Рожера. Мои посылки.

И почему мама такая упрямая? Пора бы уже адаптироваться к двадцатому веку.

Я почувствовала на себе чей-то взгляд, обернулась, и да – мне подмигнул самый старый балалаечник в оркестре.

Спустя час даже мама признала поражение. Нашими единственными потенциальными клиентами были гости «Плазы» – парочка из Чикаго по ошибке забрела в зал и тут же выскочила, как будто мы являли собой колонию нудистов.

– Да, это провал, – констатировала мама.

Я потянула гирлянду со стены:

– Я тебе говорила…

Закончить я не успела – в холле снаружи поднялся такой галдеж, что мы уже не могли услышать друг друга. Двери распахнулись, и в зал хлынула разношерстная толпа, в которой можно было увидеть представителей всех ступенек социальной лестницы. Все были ярко накрашены и одеты по моде двадцатых годов. Женщины с холодной завивкой и в двойках[14]. В платьях с заниженной талией и прической боб, как у Луизы Брукс. Роскошные красотки со стрижкой под мальчика а-ля Жозефина Бейкер, в расшитых бусами и стразами атласных платьях. Мужчины в старомодных костюмах и котелках. Замыкали толпу музыканты в смокингах со скрипками и саксофонами в руках. Мама замахала им, чтобы они присоединялись к оркестру. Мне показалось, что она от радости готова до потолка прыгать.

– У нас для всех приготовлены хачапури, – объявила мама. – Наша дорогая Пиа присмотрит за вашими пальто.

И последним в зал вошел Пол.

– Боже, что здесь происходит? – удивился он, протискиваясь мимо двух женщин в надвинутых на глаза шляпках «колокол», которые тащили на себе барабанную установку.

– Думаю, ты в курсе. Как тебе удалось привести сюда всю труппу? – Разумеется, я всех их узнала.

– Ну ты же знаешь театральный народ. Мы все уже были в костюмах, и тут у Кармэн разыгралась мигрень. Дневное представление отменили, и мы свободны до первого звонка в шесть вечера.

Музыканты из оркестровой ямы «Улиц Парижа» присоединились к оркестру маминых друзей и быстро выяснили, что «Love is Here to Stay» может послужить прекрасным мостиком между народами. Публика, как только узнала мелодию, высыпала на танцпол. Женщины танцевали фокстрот и свинг с женщинами, мужчины с мужчинами.

Мама ринулась к нам, на бегу поправляя прическу.

– Какие симпатичные люди, правда? Я знала, что мы в конце концов привлечем публику.

– Это все Пол. Эти люди из его шоу. Вся труппа.

Мама растерялась, но только на секунду, потом повернулась к Полу:

– Что ж, Американский центральный комитет помощи русским благодарит вас, мистер Родье.

– У меня есть шанс принять благодарность в виде танца? Мне еще не приходилось танцевать под Гершвина на балалайках.

– Мы не можем лишить вас такого шанса, – отозвалась мама.

Как только новость о появлении знаменитого Пола Родье просочилась за двери банкетного зала, все гости отеля устремились на наш thé dansant, и Сержу пришлось три раза выносить новые порции творога. Очень скоро я смогла-таки избавиться от своего головного убора, все отлично проводили время, включая маминых друзей-музыкантов – они принесли с собой русскую водку и добавляли понемногу в чай со льдом.

Когда Пол уходил, его карманы были набиты русскими сигаретами, которые насильно всучила ему мама, а чаша для пожертвований была полна до краев.

Мама остановилась возле меня, чтобы отдышаться между танцами.

– Дорогая, можешь заводить друзей среди французов, сколько твоя душа пожелает. Я так соскучилась по театральным людям, а ты? Смена обстановки всегда так освежает.

Пол помахал мне перед уходом, thé dansant удался, пришло время уводить людей в театр к вечернему представлению. Его доброта сильнее всего отразилась на маме. После смерти отца она еще никогда так не танцевала.

Могла ли я отплатить ему неблагодарностью?

Бетти права, Пол был моим лучшим другом.

Глава 5

Кася

1939 год

Эсэсовец резко опустил лопату на Псину, мама вскрикнула. Из горла Псины вырвался короткий жутковатый клекот, и она затихла, только лапы продолжали скрести по твердой земле. Несколько желто-коричневых перьев взлетели в воздух.

– Вот так мы поступаем у себя дома, – сказал эсэсовец.

Он отбросил лопату, поднял Псину за перебитую шею и швырнул тощему солдату. Я старалась не смотреть, как она все еще дрыгает лапами в воздухе.

– Я забуду об этом, – проговорил эсэсовец, обращаясь к маме и вытирая руки носовым платком. – А вот вы запомните: укрывательство продуктов – серьезное преступление. Вам повезло, сегодня это было предупреждение.

– Да, конечно. – Мама держалась рукой за горло.

– Псина, – вырвалось у меня, и горячие слезы набежали на глаза.

– Слышали, – возмутился тощий солдат и перевернул Псину вниз головой. – «Псина» у поляков – это собака. Они назвали курицу собакой. Тупые поляки.

После этого они ушли, натоптав грязи у нас в доме.

Меня всю трясло.

– Мама, ты дала им убить Псину.

– А ты готова умереть из-за курицы? – отрезала мама, но я видела, что она едва не плачет.

Мы быстро прошли в кухню и стали наблюдать за тем, как немцы отъезжают в своем грузовике от нашего дома. Слава богу, сестра не видела всего этого.

Зузанна всю ночь работала в больнице и вернулась только на следующий день. Доктор Скала, директор больницы и преподаватель Зузанны, был знаменит своим методом по закрытию расщелины нёба. Его арестовали, а Зузанне приказали покинуть больницу, потому как поляки не могут занимать важные должности. Я никогда не видела сестру такой. Она была просто в бешенстве, оттого что ее вынудили бросить больных, среди которых большинство – дети. Позже мы узнали, что нацисты еще в тридцать шестом составили списки поляков, подозреваемых в антигерманских настроениях, и даже пометили гигантскими крестами больницы, чтобы их пилоты могли видеть цели с воздуха. Неудивительно, что им удалось так быстро захватить то, что они хотели.

После трех дней допросов в гестапо вернулся папа. Его не били, но теперь он должен был работать на почте с раннего утра до позднего вечера. Мы обрадовались, что папа жив, а он рассказал нам о том, как тяжело смотреть на то, как нацисты вскрывают письма и посылки поляков и забирают себе все, что захотят. Вечером они посыпали территорию вокруг почты песком, чтобы утром можно было понять – не ходил ли туда кто ночью.

Скоро начало казаться, что в Люблин заявились вообще все нацисты. Наши немецкие соседи выходили на улицу и встречали их с цветами, а мы сидели дома. Русские войска остановились к востоку от нас, дальше Буга они не пошли.

В итоге мы застряли, как мухи, севшие на мед. Мы были живы, но не жили. Нам повезло, что нацисты перевели Зузанну работать в люблинский полевой госпиталь. Они мобилизовали всех докторов, мужчин и женщин. Зузанне выдали документы с ее фотографией и дюжиной штампов с черными нацистскими орлами. С этими документами сестра могла выходить из дома в любое время, даже после комендантского часа. Много наших знакомых поляков исчезало по ночам без всяких объяснений. А мы каждое утро, просыпаясь в собственных постелях, благодарили Бога за то, что все еще дома.

Как-то днем я сидела на кровати, закутавшись в плед, и занималась моим любимым домашним спортом – проходила тест в журнале «Фотоплей». Приятель Петрика расплачивался с ним за нелегальные товары американскими журналами, и я выучила их от корки до корки. В тесте говорилось, что, если влюбишься, почувствуешь щелчок, как будто пудреница закрылась. Я чувствовала этот щелчок каждый раз, когда видела Петрика. У нас всегда совпадали интересы – большая редкость, если верить этому тесту.

И вот в этот день ко мне зашел Петрик. Мне было так хорошо, что я даже не вникала в то, о чем он говорит. Я просто очень хотела, чтобы он задержался подольше.

– Ты посидишь со мной или тебе надо бежать?

Я вырезала из журнала фото Кэрол Ломбард. Она была вся в молочае, где-то в Лос-Анджелесе. Трудно чувствовать щелчок и одновременно вести себя как ни в чем не бывало.

Петрик подошел и сел рядом со мной на кровать. Матрас прогнулся.

– Нет, я ненадолго. Пришел попросить тебя помочь в одном деле. Это для Нади. – Он выглядел таким усталым и не брился уже несколько дней. – Ей надо на какое-то время скрыться.

Я вся похолодела.

– Что случилось?

– Не могу рассказать.

– Но…

– Нет, ради твоей же безопасности. Но ты должна мне верить. Есть те, кто хочет все изменить.

Я ни секунды не сомневалась в том, что Петрик связан с подпольщиками. Пусть он мне ни о чем не рассказывал, но я была уверена, что после прихода нацистов Петрик одним из первых вступил в подполье. Эти встречи поздно вечером. Исчезновения на целый день без всяких объяснений. Мой друг не ходил в больших черных ботинках, как некоторые ребята из подполья. Они не понимали, что эти самые ботинки делают их легкой мишенью для немцев. Он участвовал в подполье по-настоящему.

Я только надеялась, что это не так очевидно для эсэсовцев. Большинство из нас бойкотировали приказы немцев и саботировали все, что могли саботировать, но отечественная армия, она же Армия Крайова, или АК, действовала всерьез. Правда, вначале она представляла правительство Польши в изгнании в Лондоне и не называлась официально АК. Наше правительство передавало для нас информацию по Би-би-си и по польскому радио «Свит» и еще через все семнадцать подпольных люблинских газет.

– Кася, если хочешь помочь, ты можешь сделать для меня одну очень важную вещь.

– Все, что угодно.

– Когда Надя с мамой ушли, им пришлось оставить дома Фелку. Нацисты жуткие вещи делают с домашними животными евреев. Ты можешь пойти и забрать ее?

– А где Надя? Я могу с ней увидеться?

Меня больше не волновало, влюбились Петрик с Надей друг в друга или нет, я лишь хотела, чтобы с ними не случилось ничего плохого.

– Их чуть не арестовали, просто повезло, что они с мамой успели вовремя сбежать. Это все, что я могу тебе сказать.

– Из-за того, что они евреи? Но Надя ведь католичка.

– Она – да. Но ее дед был евреем, а это ставит ее под удар. Наде надо укрыться на время. С ней все будет хорошо, а вот с Фелкой сейчас плохо. – Петрик взял меня за руку. – Ты поможешь? Возьмешь Фелку к себе?

– Ну конечно возьму.

– И еще. Мама Нади оставила кое-что в тумбочке у кровати. Она спрятала это в телефонном справочнике. Желтый конверт.

– Ну, не знаю, Петрик. Надина мама всегда дверь запирает.

– Задняя дверь осталась открытой. Тебе надо взять этот справочник с конвертом. Ты мне очень дорога, и я ни за что не стал бы тебя об этом просить, но больше некого.

– Да, конечно, ты же знаешь, я все сделаю, – произнесла я вслух, а тем временем в голове крутилось: «У него слезы на глазах или мне кажется?» «Ты мне очень дорога»?

Петрик взял мою руку и поцеловал ладонь. У меня было такое ощущение, что я вот-вот растаю, превращусь в лужицу и протеку через дощатый пол в подвал. На секунду даже забыла обо всем ужасе, который происходил вокруг.

– Завтра утром сразу после десяти принеси справочник в двенадцатый дом по Липовой улице. Позвонишь в звонок. Тебя спросят: «Кто там?» Ответишь: «Ивона».

– Это мое кодовое имя?

Ивона – это тисовое дерево. Мне хотелось что-нибудь более сексуальное, например Гражина, это значит «прекрасная».

– Да, это твое кодовое имя. Виола тебя встретит. Ты просто передашь ей справочник и скажешь, что это для Конрада Жегота. После этого уходи, но домой иди через Людовый парк.

Уже потом, прокручивая в голове этот разговор, я не была так уверена, что Петрик действительно сказал: «Ты мне очень дорога». Но может, тест для влюбленных в «Фотоплей» был не так уж далек от истины.

На следующее утро я отправилась к Наде домой, в их чудесную квартиру на первом этаже двухэтажного дома в пяти минутах ходьбы от нашего.

Мне очень хотелось на задании Петрика проявить себя как настоящий подпольщик.

По пути я остановилась у стены неподалеку от дома Нади. В этой стене был тайник, где мы оставляли друг для друга секретные записки и любимые книжки. Я достала камень, за которым был тайник. Края камня за все годы, когда мы доставали его и ставили обратно, обтесались. В тайнике лежала книжка Корнеля Макушинского «Сатана из седьмого класса». Мы много раз обменивались этой книгой. Будет ли у Нади шанс заглянуть в наш тайник? Я не стала трогать книжку и поставила камень на место.

Дальше я шла совершенно спокойно, а вот ближе к дому Нади задергалась. Когда я увидела знакомую оранжевую дверь, у меня начали дрожать колени.

Дыши глубже. Вдох. Выдох.

Я обошла дом и заглянула во двор через щель между досками невысокого забора. На заднем крыльце, свернувшись калачиком, лежала Фелка. Я даже через густую шерсть хорошо видела выпирающие ребра. Маленький, меньше нашего, двор Нади был весь усажен розовыми кустами, и единственным его украшением была ржавая детская коляска.

Я легко перелезла через забор и подошла к Фелке.

Может, она ждет Надю?

Когда я погладила Фелку по груди, собака попыталась завилять хвостом и с трудом приподняла голову. Она была теплой, но дышала прерывисто. Бедная девочка, наверняка изголодалась.

Переступив через Фелку, я открыла заднюю дверь и проскользнула в кухню.

Судя по виду яблочного пудинга, который остался на столе, Надя с мамой ушли из дома не меньше недели назад. Молоко в стаканах загустело, превратилось в настоящие сливки и манило мух. Я прошла через кухню в комнату Нади. Ее кровать, как всегда, была аккуратно застелена. В комнате Надиной мамы присутствовали следы поспешных сборов. Большую часть комнаты занимала металлическая, покрашенная в белый цвет кровать с пуховой периной. В изножье кровати лежало вышитое тамбуром покрывало, а в центре осталась вмятина от чемодана. На прикроватном столике – книжка «Унесенные ветром». На стене висели два гобелена с сельскими пейзажами, небольшое распятие и календарь, на котором была изображена элегантная женщина с букетом желтых цветов. Она стояла на фоне паровоза, а поверху было напечатано: «ГЕРМАНИЯ ЖДЕТ ТЕБЯ». А еще на календаре была реклама туристического агентства миссис Ватроба: «Ватроба трэвел. Мы вас довезем».

Я достала из ящика прикроватного столика телефонный справочник и убедилась, что в нем есть конверт. Он оказался пухлым. Кто-то тонким, неразборчивым почерком написал на нем «Жегота». Конверт был заклеен, но сквозь бумагу просвечивали денежные купюры. Я взяла справочник и прихватила покрывало с кровати, потом прошла обратно в кухню и там стащила со стола плетенку сдобного хлеба. Хлеб был твердый как камень, но это не снижало его ценности.

На заднем дворе я переложила Фелку в коляску. Бедняжка даже не скулила. Я положила рядом с ней телефонный справочник и накинула сверху покрывало. По дороге на Липовую улицу, чтобы не наткнуться на патруль, я старалась держаться боковых улиц. Когда до места оставалось совсем чуть-чуть, я пошла быстрее, и коляска с грохотом запрыгала по брусчатке.

– И кто это у нас тут?

Неожиданно появившийся из переулка эсэсовец напугал меня до полусмерти. Я увидела у него за спиной девушку из моей гимназии, но она быстро отошла в тень. У меня так ослабли колени, что я чуть не упала.

– Просто иду домой, – сказала я по-немецки.

Слава богу, я знала немецкий, ведь по-польски говорить было запрещено.

– Так ты немка? – Эсэсовец приподнял своей полицейской дубинкой покрывало.

– Нет, полячка.

Офицер проигнорировал мой ответ и шагнул ближе к коляске.

– А это что? Дохлая собака?

У меня так громко колотилось сердце и шумело в ушах, что я его почти не слышала.

– Нет, больная. Надеюсь, это не заразно.

Эсэсовец быстро убрал дубинку.

– Не стой тут, отвези больное животное домой, – велел он и снова исчез в переулке.

Это была трудная дорога – к офису на Липовой я пришла вся взмокшая от пота. Фелку я оставила в коляске под одеялом, а сама поднялась на крыльцо. Ноги у меня дрожали, как мамино желе на рыбном бульоне. Я стала самой настоящей подпольщицей! Мне всего шестнадцать, но я враг нацистов. Осознав это, я почувствовала такой прилив сил! Расправила плечи, нажала звонок и постаралась вспомнить кодовое имя девушки, которая должна была забрать у меня посылку.

Виола.

– Кто там? – спросили из-за двери.

– Это Ивона.

Я оглянулась. По улице ехали машины и запряженные лошадьми телеги, шли по своим делам люди.

Ну скорее, Виола, стою тут у всех на виду, да еще с этим справочником!

Дверь открылась, я быстро вошла и закрыла ее за собой.

Девушкой с подпольным именем Виола оказалась Янина Грабовски, мы вместе были в скаутах. Она стояла, растопырив пальцы на обеих руках – красный лак на ногтях явно не высох.

– Извини, что сразу не открыла, – сказала Янина.

Я протянула ей телефонный справочник:

– Виола, это для Конрада Жеготы.

Крашенная в рыжий цвет, крепкая, как фермерша, Янина была неплохой девчонкой, но свою жизнь я бы ей не доверила. Она не заработала ни одного серьезного скаутского значка, например, за оказание первой помощи или по ориентированию, и все понимали, что значок за творчество она получила, потому что умела хорошо делать макияж.

Янина зажала справочник между ладонями.

– Спасибо, Ивона.

Явку организовали в многоквартирном доме. Высокие окна с видом на улицу прикрывали прозрачные белые занавески. Из мебели в комнате обнаружились только покрытый слоем пыли металлический стол и два легких стула. На столе стояла допотопная пишущая машинка, лежали прошлогодние модные журналы, а еще кто-то принес и поставил сюда же банку с золотой рыбкой. Она зависла на месте, шевелила плавниками и смотрела на меня с открытым, как будто от удивления, ртом. Казалось, даже она понимает, что офис не настоящий.

Янина небрежно бросила справочник на стол. На ее лице появилась ерническая улыбка, и она вдруг громко рассмеялась.

– Кася, то есть Ивона, надеюсь, ты не ждешь, что я буду делать морду лопатой? Это все так смешно.

Петрик выбрал для нее имя Виола. Виола – значит фиалка. Янине, высокой девице с запястьями толстыми, как ножки стола, такое имя совсем не подходило.

– Говори тише. Вдруг за нами следят?

Лампа под потолком казалась слишком яркой.

«Это специально, чтобы нас каждый нацист с улицы мог увидеть?» – возмущенно подумала я.

– Единственный нацист подошел к этому дому, увязавшись за Анной Садовски. Та переносила в лифчике гранаты. Всю дорогу с ней заигрывал. У некоторых девочек бывают веселые задания. – Янина шагнула ко мне и предложила: – Сыграем в картишки?

Картишки?!

– Там в справочнике деньги. Может, спрячешь куда-нибудь? Или хочешь, чтобы нас расстреляли?

– Да ладно тебе, оставайся. Я сделаю тебе прическу.

– Я должна вернуться домой до темноты.

Янина сцепила пальцы на груди:

– Начес?

Она работала на неполную ставку в лучшей люблинской парикмахерской.

– Петрик сказал, чтобы я сразу уходила.

– А у вас с ним шуры-муры?

– Мне надо идти…

– Все говорят, ты ему нравишься…

– Мало ли что болтают. Это все слухи. – Я быстро пошла к двери.

Янина взяла журнал и села на стол.

– И тебе совсем не интересно?

Я обернулась.

– Даже слухи, например, про Надю Ватроба?

Я шагнула обратно к столу.

– Что ты о ней знаешь?

Янина задумчиво посмотрела в потолок:

– Теперь ты решила задержаться.

– Надя – моя лучшая подруга.

– Неужели? – притворно удивилась Янина и принялась листать журнал.

– Слушай, хватит уже. Там на улице ждет ее собака. Она очень серьезно больна.

Янина захлопнула журнал.

– Фелка?

Надину Фелку все знали.

– Янина, если ты мне не расскажешь…

– Ладно, ладно. Я знаю только, что Петрик, то есть я думаю, что это он, укрыл Надю с ее мамой на безопасной квартире.

– Далеко?

– Точно, что в Люблине. Но больше ничего знаю.

– И больше ничего?

– Я слышала, что она прячется прямо под носом у нацистов.

Совершенно обалдев, я вышла из дома, спустилась с крыльца и отправилась домой через парк, как мне и велел Петрик.

Надя в безопасности!

Я как на крыльях летела с коляской домой и думала о том, как бы поскорее покормить Фелку.

Надя с мамой в Люблине!

Все, что я могла сделать для подруги, – это позаботиться о Фелке и продолжать работать на подполье.

В общем, мое первое задание, несмотря на все насмешки Янины, я выполнила. Стала ли я частью Сопротивления? Я передала посылку с деньгами и была готова хоть на следующий день дать присягу, чтобы стать подпольщицей по-настоящему.

На полпути к дому хлынул ливень, и мы с Фелкой вымокли до нитки.

«Тебе просто повезло, – ритмично чавкали мои туфли, – но не рассчитывай, что так будет всегда».

Глава 6

Герта

1939–1940 годы

В поезде по дороге домой из «Блюма» я постаралась забыть о лагере и мысленно сосредоточилась на том, как найти работу врача.

В дорогу я надела форму СНД и почти сразу об этом пожалела. Как было бы хорошо смотреть в окно на пролетающие мимо пейзажи и составлять в голове список клиник, которые следует посетить в поисках работы. Но, увы, такой возможности мне не представилось – каждый пассажир считал своим долгом остановиться и выразить восхищение моей формой.

– Фройляйн, можно я потрогаю вашего орла? – попросил маленький мальчик.

Он стоял прямо напротив меня – спина ровная, руки по швам, только слегка покачивался в ритм поезду. Рядом застыла его мама. Она приложила два пальца к губам и смотрела на меня так, как будто самого фюрера увидела.

Да, можно сказать, что быть представителем СНД обременительно, но в то же время форма вызывала уважение у людей и повышала самооценку. Мы, молодые, чувствовали свою силу.

– Хорошо, потрогай, – разрешила я.

Мальчик прикоснулся к моему значку так осторожно, будто к крылу бабочки, и у меня от умиления слезы навернулись на глаза.

Ничто не может растрогать больше, чем неиспорченное дитя Германии.

В том, что моя униформа привлекала всеобщее внимание, не было ничего удивительного: девушка с полным комплектом значков СНД – большая редкость. Гитлерюгенд – союз, в который принимались только мальчики. У них значками и нашивками награждали за любую активность, вплоть до пересадки горшечных растений, а у нас в СНД вариантов меньше, и, соответственно, получить значок было сложнее. Мой синий пиджак лидера украшали: Красный крест, серебряная пряжка медсестры и значки за мастерство в оказании первой помощи и физическую подготовку.

Но предметом всеобщего внимания был золотой орел с расправленными крыльями, который крепился к пиджаку над сердцем. Это высший знак отличия лидера. Мама расплакалась, когда я в первый раз пришла домой с этим значком на груди. Из-за войны орел впечатлил ее куда больше, чем мой диплом об окончании медицинского института.

По возвращении домой я первым делом попыталась найти работу по специальности. К сожалению, даже притом что я была второй выпускницей на курсе, врачи частной практики не горели желанием нанимать меня. Видимо, риторика партии о том, что настоящая немка должна вести дом и растить детей, прочно засела в головах пациентов, и они предпочитали врачей-мужчин. А мне, выпускнице университета, после настоятельных рекомендаций пришлось закончить курсы рукоделия, и в итоге я подрабатывала шитьем.

Со временем мне все-таки удалось устроиться в кожную клинику в Дюссельдорфе. Там мне по минимальной ставке платили за каждого пациента. Работа скучная, если что и нарушало ежедневную рутину – это вскрытие фурункулов. Я начала опасаться, что утрачу приобретенные в институте навыки, ведь без постоянной практики хирург не может оставаться профессионалом.

К тридцать девятому году наша экономика заметно улучшилась, и это, соответственно, привело к уменьшению пациентов, которые нуждались в помощи дерматолога. Даже источник нашего надежного заработка – «руки судомойки» – перестал быть проблемой для большинства немецких домохозяек. Рейх поставлял с востока рабочую силу, и теперь судомойками трудились полячки. В результате мой заработок превратился в сущие гроши. Состояние отца перешло из серьезной стадии в критическую, и мама вынуждена была сидеть с ним дома. Я стала единственной кормилицей в семье и очень скоро – единственным недоедающим доктором в Дюссельдорфе. Поэтому я продолжила работать неполный день в лавке дяди Хайнца.

После тишины леса в лагере «Блюм» и монотонной работы в клинике сутолока у входа в лавку и толчея у прилавка были неплохим развлечением. Хотя домохозяйки сами напоминали послушное стадо коров.

В лавке, чтобы отвлечься от своих проблем, я отрывала от рулона большие куски белой бумаги и отрабатывала хирургические узлы, завязывая бечевку на коробках.

Как-то в воскресенье, когда лавка была закрыта для покупателей, я пришла на работу. В этот день дядя вызывал только меня, чтобы никто не мог увидеть, чем мы занимаемся. Его специальный проект.

– Поторопись, – велел Хайнц. Он стоял, прислонившись к разрубочной колоде, которая просела от его топора, а еще раньше – от ударов топора его отца. То, что дядя возбужден, не мог скрыть даже затвердевший от высохшей крови фартук.

Как я могла вляпаться в такое? Годами боялась сказать хоть слово – вот как.

Хайнц наблюдал за тем, как я выбираю самую тугую из разложенных на столе кишок барашка. Для него ожидание было одновременно самой приятной и самой мучительной частью процесса. Я вывернула кишку, замочила ее в отбеливателе, а потом аккуратно, чтобы не повредить брюшину и мышечную ткань, удалила слизистую оболочку. Дядя меня подгонял, но я не спешила – любой случайный надрез или прокол мог обернуться катастрофой.

– Быстрее не получится, – огрызнулась я.

Тянуть время было лучшим вариантом, потому что иначе дело не обходилось одним разом.

В процессе подготовки я изводила себя малоприятными вопросами: почему я в лавке, а не дома? Почему не ищу новую работу?

Я сама во всем виновата. Боялась, что Хайнц разгласит наш секрет, и угодила в его капкан. Надо было с самого начала поставить его на место, но тетя Ильза, узнав обо всем, вряд ли стала бы платить за мое обучение.

А мама? Я бы ей, конечно, никогда не рассказала. А папа, пусть даже смертельно больной? Он бы убил дядю Хайнца, если б узнал.

Такой была плата за мое обучение. Дядя считал, что я сама этого хотела, другой причины для молодой женщины оставаться с ним в лавке не было.

Хайнц подошел ко мне и поднял юбку. Я в который раз почувствовала, как его загрубелые пальцы прикасаются к моим бедрам.

– Почему ты всегда так долго с этим возишься? – спросил он.

Я ощутила сладковатый запах перегара и оттолкнула от себя его руку.

– Не все быстро делается.

Хайнц был далеко не лучшим представителем высшей расы. С уровнем интеллекта где-то на границе между слабоумием и заторможенностью, он с трудом воспринимал предложения, в которых было больше двух слов. Я смахнула капли с тонкой пленки, отмерила и отрезала нужный кусок. Когда раскатала гладкую, как шелк, кишку, физиономия Хайнца уже стала красной.

Дальше я и без его указаний знала, что делать. Взять жестяную банку со свиным смальцем и идти в мясохранилище. Странно, но однообразие этих жутких действий меня успокаивало. Я дернула за шнур, который включал голую лампочку под потолком, и легла на холодную деревянную полку. Даже с мешком из-под муки на лице я могла точно описать, что будет дальше. Сладковатый запах муки перебивал исходящие от Хайнца запахи крови забитой скотины, сигар и белизны. Главное – не плакать. Это его разозлит, и процесс затянется. Он натянул мое изделие на член, обмакнул руку в жир, смазал и приступил к делу.

А я мысленно повторяла характеристики костей руки.

Первая: ладьевидная, от греческого «скафос», что значит «ладья».

Складки живота Хайнца с каждым его тычком хлопали по мне, как волосатый фартук. Он задышал чаще – верный признак того, что надолго это не затянется.

Вторая: полулунная, имеет форму полумесяца.

Я давно перестала мечтать о внезапном сердечном приступе. Хайнц годами жрал жирное мясо, так что бляшки у него наверняка были толщиной с палец, но это не свело его в могилу.

Третья: трехгранная.

Четвертая: гороховидная, от латинского «pisiform» – «горох».

Хайнц, как обычно, не смог себя контролировать и начал стонать. У меня от его дыхания запотела шея. Он удерживал свою тушу, опираясь на полку. Мощные руки мясника задрожали от напряжения.

Дверь холодильной комнаты без стука открылась. Мешок соскользнул у меня с лица. На пороге стояла Ильза. Одной рукой она придерживала дверь, во второй держала банку с вареньем. Наверное, услышала стоны Хайнца, даже не стоны, а звуки, очень похожие на визг недорезанного хряка.

– Закрой дверь, женщина, – приказал Хайнц с портками на щиколотках и красной от возбуждения мордой.

Я не поняла, что выражало лицо тети – отвращение или усталость? Она просто поставила банку на полку, развернулась и вышла.

Щелкнул замок, и Хайнц вернулся к своему делу.

В один из ничем не примечательных дней я сидела за своим рабочим столом в клинике и думала о том, как докатилась до такой жизни. Я только завершила осмотр последнего пациента, пухлого четырехлетнего карапуза. Выдала его мамаше мазь от чесотки и отослала домой. С моей подготовкой я могла бы занимать спокойную должность в университете, но на зарплату преподавателя семью не прокормить.

Я полистала журнал «Медицина», и мне на глаза попалось объявление с вакансией в исправительном лагере для женщин. Лагерь находился в девяноста километрах к северу от Берлина, недалеко от городка Фюрстенберг на берегу озера Шведт. Тогда появилось много таких лагерей, в них обычно отправляли тунеядцев и мелких преступников. Идея сменить обстановку пришлась мне по душе.

Курортный городок?

Я буду скучать по маме, но по Хайнцу – точно нет.

Единственное, что я знала об этом лагере, – это то, что там работал мой однокурсник по медицинскому институту Фриц Фишер, но зато у него было очень благозвучное название – Равенсбрюк.

Глава 7

Кэролайн

Декабрь 1939 года

В сочельник мы с Полом решили пойти на каток в Центральном парке. Я любила кататься на коньках – научилась еще на пруду Бёрд неподалеку от нашего дома в Коннектикуте, но практиковалась мало, поскольку избегала любой обуви, которая делала меня выше. К тому же до этого дня мне просто не с кем было пойти на каток. Бетти скорее согласилась бы проглотить пчелу, лишь бы ее никто не увидел на коньках. А я дала себе слово, что, пока Пол в Нью-Йорке, использую это время на полную катушку.

Погода выдалась идеальной для катания. День ясный, холодный, с кусачим ветром, так что к вечеру лед был гладким, как отшлифованный бильярдный шар. В итоге на замке Бельведер подняли долгожданный для всех любителей коньков флаг – красный круг на белом поле. Весть о том, что лед готов, пронеслась от швейцара к швейцару по всей Пятой авеню, и в результате вокруг катка образовалась толпа.

Когда мы с Полом пришли, первую группу уже выпустили на лед. Мужчины почти на профессиональном уровне демонстрировали «волчок» и опускались на колено. За ними попарно или по трое выкатывались женщины, их тяжелые пальто развевались, как паруса. Пол, притом что не имел большого опыта, оказался надежным партнером. Мы рука об руку скользили от одного пруда к другому. Ни за что не стала бы кататься на коньках при таком скоплении народа, но с Полом все было иначе – я энергично отталкивалась ото льда, и очень скоро мы с ним нашли общий ритм. У меня вдруг возникло ощущение, будто я впервые пробую жить.

Мы скользили под арочными мостами. Никогда не слышала, чтобы «Лунная соната» Бетховена и вальс Эмиля Вальдтейфеля «Конькобежцы» звучали так восхитительно, даже притом что их транслировали через установленные на кабинках динамики.

Народ все прибывал, на катке стало тесно, и мы решили закончить. В воздухе пахло теплыми каштанами. Мы уже собрались сесть и снять коньки, но тут я услышала, как кто-то зовет меня по имени.

– Кэролайн! Подожди.

Это был Дэвид Стоквелл. Он подкатил к нам, резко затормозил, поправил полу пиджака рукой в перчатке и улыбнулся, как в рекламе «Брук бразерс». Для меня оставалось загадкой, как у Дэвида получалось вести себя с такой легкостью, будто между нами никогда ничего не было. Словно жениться на моей приятельнице после десяти лет близкого знакомства со мной – абсолютно естественный поступок.

– Привет, Кэролайн. Кто это с тобой?

Что это с ним? Неужели ревнует?

В росте Дэвид действительно проигрывал. А вот заподозрить нас с Полом в романтической связи мог вряд ли. Пол держал дистанцию и вел себя как друг, не более того. А может, он все-таки каким-то образом дал знать Дэвиду, что мы вместе? Если так, это было бы очень здорово.

Пол протянул Дэвиду руку и представился:

– Пол Родье.

Дэвид пожал ему руку:

– Дэвид Стоквелл. Мы с Кэролайн знакомы еще с…

– Нам в самом деле пора уходить, – отрезала я.

– Салли там зашнуровывает коньки. Она очень расстроится, когда узнает, что упустила возможность с тобой познакомиться.

Бетти, естественно, предупредила меня о существовании Салли. Ее новая невестка – миниатюрная девушка, которую миссис Стоквелл завалила приданым от-кутюр. На средства от продажи этого приданого можно было бы целый год кормить пол-Нью-Йорка.

Я взглядом очень выразительно повторила Дэвиду: «Нам пора уходить».

А он решил обратиться к Полу:

– Я работаю на Госдепартамент. Наша цель – постараться не ввязываться в войну. Судя по тому, что я слышал о вашей речи на приеме, ваша цель – обратная.

– Всего-то сказал правду, – бросил Пол.

– Это был самый успешный прием на моей памяти, – вставила я.

Пол подкатил ближе и взял меня под руку.

– Да, дорогая, это было незабываемо.

«Дорогая?!» – изумилась я.

Дэвид захлопал глазами, а я придвинулась к Полу.

– Да, успех был оглушительный. И пожертвования. Теперь все за Францию.

Салли Стоквелл катилась к нам через толпу. Ее трудно было не заметить – миниатюрная, примерно пять футов и два дюйма ростом, в костюме фигуристки: расклешенная юбочка, прилегающий стеганый тирольский жакет и коньки с белой опушкой на ботинках. Под аккуратным подбородком Салли покачивались помпоны на ленточках от вязаной шапочки.

– Вы, должно быть, Кэролайн! – Подъехав, она протянула мне ладошку в белой рукавичке из ангоры.

Я тряхнула ей руку.

Салли по типажу была ближе к Оливии де Хэвилленд, чем к Бэт Дэвис. Искренность ее обезоруживала настолько, что даже говорить банальности при ней было как-то неловко.

– Дэвид мне все о вас рассказал. «Кэролайн помогает французским деткам». «Мы с Кэролайн вместе играли в нашей первой постановке»…

– Я был первым партнером Кэролайн, когда она получила главную роль, – подтвердил Дэвид. – Оливия и Себастьян.

Пол улыбнулся:

– Насколько я помню, у них есть сцены с поцелуем. И какие были отзывы?

– Теплые, – ответила я.

Салли подкатила ближе.

– Иногда я думаю, что вам с Дэвидом стоило пожениться.

– Было очень приятно повидать вас обоих, – сказала я. – Простите, но нам пора уходить.

– Да, сегодняшний день только для нас двоих, не так ли, дорогая? – проговорил Пол.

Тут он хватил через край, можно сказать – дал отличный повод для сплетен. Но мне было плевать – так хорошо почувствовать себя любимой, пусть даже и не по-настоящему.

Салли с Дэвидом присоединились к парам на катке, а мы помахали им на прощанье. Пол повел себя так, будто он мой кавалер. Разумеется, я не хотела пускать пыль в глаза, но, с другой стороны, замечательно, что он решил выступить в этой роли. Особенно перед Дэвидом, который так старательно топтался по моему самолюбию.

После катка Пол отправился в «Уолдорф» переодеться, а мне еще надо было украсить пышную голубую елку, которую привез из пригорода мамин старинный друг, и приготовить курицу в вине. Серж прислал из Коннектикута зимний суп со сладким пастернаком, морковью и чудесным итальянским фенхелем, который должен был стать первым блюдом на нашем столе.

В тот вечер снегопад обрушился на Коннектикут, а потом добрался и до Манхэттена, и в результате мама с Сержем застряли в нашем загородном доме.

Пол появился у меня на пороге весь в снегу. Наклонился и поцеловал меня в щеку, а я почувствовала, какой холодной была его кожа, и еще аромат «Сумарэ»[15] – любимый парфюм отца. Как-то в номере Пола я воспользовалась его туалетом и заглянула в аптечку, а там увидела рядом с синей баночкой «Нокзима» флакон «Сумарэ».

Пол держал в руках бутылку бургундского и закутанный в белую бумагу букет темно-красных роз. В такой обстановке нужно быть начеку и следить за количеством выпитого. Я очень порадовалась тому, что он решил прийти в пиджаке цвета баклажана, который сочетался с моим платьем.

Пол передал мне тяжелую прохладную бутылку.

– Joyeux Noël[16]. Эта – последняя из ящика, что мне прислал кузен со своего виноградника. Я оставил твой номер оператору в «Уолдорфе», на случай если со мной попытаются связаться. Надеюсь, ты не возражаешь?

– Разумеется, нет. Беспокоишься о Рине?

– Я всегда о ней беспокоюсь, но в данном случае это обычная мера предосторожности. Я говорил с Риной сегодня утром и передал ей всю информацию по визе. Рожер сказал, что все выяснит в течение ближайших нескольких дней.

Рина. У меня было такое чувство, будто она стоит рядом с нами.

Пол прошел в гостиную.

– У вас тут самолет можно посадить. Сегодня только мы вдвоем?

– Мама с Сержем остались в Коннектикуте – подъездную аллею снегом завалило, не проехать.

– Значит, мне одному тебя развлекать? Это вызов.

После ужина я оставила посуду в раковине и устроилась с Полом на солидном диване с обивкой из плотной ткани. Мы открыли бутылку отцовского коньяка. Этот диван принадлежал еще моей бабушке по маминой линии, которую все звали Мама Вулси. Она специально приобрела его, чтобы маминым кавалерам было неудобно засиживаться в гостях.

Регулятор отопления в нашей квартире был установлен на самый низкий уровень, и, как только огонь в камине погас, в гостиной стало заметно прохладнее. Пол положил березовое полено на каминную решетку, пламя сразу принялось с такой страстью облизывать стены камина, что у меня даже щеки покраснели.

Я скинула туфли, поджала под себя ноги и взглянула на содержимое бутылки против огня в камине.

– Похоже, к ней уже кто-то приложился.

– Не исключено, что это просто «доля ангела», – заметил Пол. – Так называют долю коньяка, которая испаряется еще в погребах.

Он с мрачным выражением лица потыкал кочергой полено.

Почему мужчины всегда так серьезно относятся к поддержанию огня?

Пол снова сел на диван.

– Когда я сижу вот так у камина, мне кажется, что все еще впереди, – сказал он. – Как в детстве.

– Где-то в глубине души мы навсегда остаемся двадцатилетними, – поддержала я.

Интересно, сколько раз я слышала это от мамы?

Пол налил по капле коньяку в наши бокалы.

– Твой бывший – красивый мужчина.

– Тут он не стал бы с тобой спорить, – согласилась я и протянула бокал за добавкой.

Пол явно колебался.

– Разумный человек обычно пьет, – процитировала я.

И чего меня вдруг потянуло на Байрона? Прямо как древняя старуха какая-нибудь.

– Что в нашей жизни лучше опьяненья?[17] – подхватил Пол и подлил коньяку в мой бокал.

Он цитирует Байрона?

– А почему ты никогда не спрашиваешь меня о Рине?

– А почему я должна о ней спрашивать?

Меньше всего мне хотелось заводить разговор на эту тему.

– Ну, не знаю. Подумал, тебе может быть интересно, как мне удается так долго жить в разлуке с женой.

– Не сомневаюсь, что все дело в твоем шоу, – сказала я.

Янтарный коньяк в моем бокале отражал языки пламени.

– Мы давно уже не живем как муж и жена.

– О, Пол, какое клише.

И почему я вечно обращаюсь с мужчинами менторским тоном? Смерть старухи по эскимосской традиции в одиночестве на плавучей льдине – это именно то, чего я заслуживаю.

– Рина так молода. С ней не соскучишься. Уверен, она бы тебе понравилась. Но мы никогда не сидели вот так вместе и не говорили о жизни.

– А какие у нее интересы?

Пламя в камине запищало, проглотив каплю смолы с горящего полена.

– Танцы, вечеринки. Она во многом еще ребенок. Мы поженились, едва познакомившись. Сначала нам было весело вместе, а в постели – так просто великолепно. Но очень скоро мы почувствовали отчужденность. Я узнал, что у нее появились весьма привлекательные поклонники.

С ним великолепно в постели? Господи, кто бы сомневался.

Я щелчком сбила пылинку у себя с рукава.

– Кстати, в этой стране мужчины не рассказывают о своих подвигах в постели.

– В этой стране мужчинам вообще поговорить не о чем, – парировал Пол. – Они женятся, и все их подвиги скукоживаются и отпадают. Рина – чудесная девушка, но просто она считает, что мы с ней несовместимы. Поверь, я старался это исправить.

Пол снова занялся поленьями в камине, потом вернулся и сел уже ближе ко мне. Для мужчины его возраста у него были очень красивые губы.

– С той поры ты встретил хоть одну совместимую девушку? Я в своей жизни знаю только одну идеально совместимую пару. Это мои родители.

– Как умер твой отец?

– Я ни с кем раньше это не обсуждала. Мне было одиннадцать, а в то время на такие темы говорить не полагалось.

– Он был хорошим отцом?

– По выходным папа возвращался в наш загородный дом в Коннектикуте. Как-то он обменял свой крахмальный воротничок и жилет на хаки и без устали подавал нам на бейсбольном поле, которое мама устроила для нас в дальнем конце поместья.

– Он часто болел?

– Вообще не болел. Но как-то весной в четырнадцатом вдруг перестал выходить из своей комнаты. И входить к нему разрешалось только доктору Форбсу и маме. К тому времени, когда меня отослали с вещами к родственникам, я уже понимала, что происходит нечто страшное. При моем появлении в комнате горничные сразу замолкали. У мамы было жутко измученное лицо, никогда ее такой не видела.

– Сочувствую.

Пол взял мою руку и через секунду отпустил.

– Прошло пять дней, и мне разрешили вернуться домой. Только никто не смотрел мне в глаза. Я, как всегда, добывала самую важную информацию, спрятавшись в подъемнике за кухней. Сидела там и подглядывала в щелку. У нас в то время жили четыре горничные. Все из Ирландии. Как-то они лущили горох, и старшая, Джулия Смит, делилась информацией с другими. До сих пор помню каждое ее слово. «Я знала, что мистер Ферридэй не сдастся без боя».

Мэри Моран, новенькая тощая служанка, терла шваброй с намотанной на нее серой тряпкой кафельный пол, выложенный черно-белыми шашечками. Она сказала: «Умирать от пневмонии – врагу не пожелаешь. Как будто тонешь, только это никак не кончается. Вы заходили в комнату? Лучше было его не трогать».

Потом другая, Джулия, добавила: «Он то смеялся как сумасшедший, то раздирал себе грудь, говорил, что ему жарко, и умолял доктора Форбса открыть окно. А потом еще просил позвать дочку. У меня прямо сердце разрывалось от этой картины. Миссис все повторяла: „Генри, дорогой, не покидай меня“. Но он, видно, к тому моменту помер, потому что доктор Форбс выглянул за дверь и велел мне бежать в похоронное бюро и привести хозяина».

Потом Лили Клиффорд, младшая из четырех, сказала: «Я только одним глазком видела миссис Ферридэй. Она сидела на кровати, обнимала мужа и говорила, что не может жить без него. У нее был такой грустный голос, что я сама чуть не расплакалась».

В тот вечер мама мне все рассказала. А я смотрела на папин хьюмидор[18] и думала о том, что будет с его сигарами теперь, когда его не стало. Мы с мамой больше почти никогда не говорили о смерти отца, а она с того дня больше при мне не плакала. Вообще ни при ком не плакала.

– Кэролайн, это ужасно, – проговорил Пол. – Ты была так юна.

– Прости, что испортила тебе праздничное настроение.

– Смерть отца – тяжелая ноша для ребенка.

– Давай поговорим о чем-нибудь более веселом.

– У тебя доброе сердце.

Пол протянул ко мне руку и убрал выбившуюся прядь волос за ухо. Я чуть не подпрыгнула от этого теплого прикосновения.

– Хватит о смерти, – сказала я. – О чем бы еще поговорить?

Какое-то время мы молча смотрели на огонь и слушали, как трещат поленья.

Пол повернулся ко мне:

– Знаешь, я должен кое в чем тебе признаться.

– Мне казалось, добрый католик обычно исповедуется своему священнику.

Он провел пальцем по моей ступне.

– Дело в том, что шелковые чулки выбивают меня из колеи.

Он хоть понимает, какая сила таится в кончике его пальца?

– В юности меня до смерти напугал один школьный друг.

Я выпрямила спину.

– Может, мне лучше об этом не знать?

– У него под кроватью стояли коробки со старыми фотографиями.

– Натурные съемки?

– В своем роде – да. В основном с женщинами в шелковых чулках. Практически в одних только чулках. – Пол закрутил коньяк в снифтере. – Эти снимки изменили меня навсегда. Это как-то связано со швами на чулках. После того как я увидел, как Марлен Дитрих поет «Безрассудную Лолу» в «Голубом ангеле», мне пришлось подождать, пока вся публика не выйдет из зала, и только после этого я осмелился встать.

– Марлен там пела в обычных черных чулках.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом. Эта тема меня излишне возбуждает.

– Ты сам ее поднял.

– Думаю, меня всегда тянуло к сильным женщинам, – признался Пол.

– Мама познакомила тебя с Элеонорой Рузвельт?

Пол улыбнулся и поставил снифтер на пол.

– Кэролайн, ты уникальная женщина. Есть в тебе что-то такое, что хочется открыть душу. – Он секунду молча смотрел мне в глаза. – Я привязался к тебе. И возможно, тебе уже от меня не избавиться.

– Как от репея, – сказала я.

Пол снова улыбнулся и придвинулся ближе.

– Называй как хочешь.

Я встала и поправила платье. Нужно было сбросить скорость, пока мы не зашли слишком далеко.

– Подожди здесь, у меня кое-что для тебя есть, – сказала я. – Не бойся, это ни к чему не обязывает.

– Ты такая загадочная. Прямо как Марлен.

Я ушла в свою спальню.

А вдруг я зря это затеяла? Могут ли мужчина и женщина дарить друг другу подарки, если они только друзья? Мне-то он ничего не подарил.

Я вручила Полу коробку, обернутую в серебряную бумагу. Причем до этого я несколько раз упаковывала и распаковывала свой подарок, чтобы он не выглядел слишком серьезно.

– Что это? – спросил Пол.

Я заметила, что у него слегка порозовели щеки.

Смутился? Или это от коньяка?

Пол запустил пальцы под бумагу и разорвал целлофановую ленту.

– Ничего особенного, просто подарок друга. Мы с Бетти постоянно обмениваемся подарками. Обычное дело.

Пол развернул на коленях мой подарок, удивленно посмотрел на сложенный в треугольник шарф цвета бордо и, как мне показалось, потерял дар речи.

– Это отцовский, – сказала я. – У него их дюжины. Он их, естественно, никогда не носил. Возможно, если бы носил…

Пол поднял шарф из мериносовой шерсти на шелковой подкладке и погладил кончиками пальцев.

– Просто нет слов.

У меня пересохло во рту.

Может, я все-таки поторопилась с подобным личным подарком?

– А твоя мать не станет возражать? – спросил Пол.

– Будь ее воля, она бы давно избавилась от всех вещей отца, но я ей не разрешаю.

– Возможно, ей тяжело их видеть.

– Как-то мама чуть не отдала отцовское пальто из шерсти вигони одному бедно одетому посыльному.

– Кэролайн, он такой красивый. – Пол наклонил голову и медленно обернул шарф вокруг шеи, затем поднял руки с раскрытыми ладонями. – Ну как?

Он напомнил мне румяных мальчишек, которые катались на санках по пруду Берд в Вифлееме.

Мне захотелось его поцеловать. Но я подумала, что потом мы можем об этом пожалеть. Ведь он женат, не важно, насколько совместимым был этот брак. И его жена скоро проснется во Франции в ожидании его звонка.

Да, конечно, мы об этом пожалеем.

У меня слегка закружилась голова. Я встала.

– Хочешь посмотреть? То есть я могу показать тебе гардероб отца.

Я провела Пола в папину комнату. У родителей были разные спальни – традиция того времени.

Тени от настольной лампы в углу убегали вверх по стене. Прислуга все еще убиралась в комнате: обметала пыль, каждую весну стирала занавески из органзы и перестилала постельное белье с греческим орнаментом, как будто отец мог вернуться в любой день и с криком «Всем привет!» бросить саквояж на кровать.

В нише эркерного окна стоял небольшой диван, небрежно зачехленный в давно поблекший мебельный ситец. Я открыла гардероб отца и включила свет. В комнате сразу запахло табаком и бальзамом «Викс вапораб».

– О, Кэролайн!

В гардеробе с двумя рядами вешалок все осталось как при жизни отца. Брюки хаки, брюки из кроссбредной шерсти и белые фланелевые брюки. Пиджаки самых разных фасонов – от спортивных норфолков с ремнем и пиджаков из сержа до визиток. На полу – ряды набитых оберточной бумагой двухцветных ботинок и одна пара лакированных слиперов. Фуляровые платки соседствовали с подвешенными за пряжки ремнями. На верхней полке лежала мамина черная ткань с похорон. В силу возраста я не была в тот день в церкви Святого Томаса, но в «Нью-Йорк таймс» писали: «Женщины Вулси молились на первой скамье». Я взяла и пропустила между пальцами ремень из тюленьей кожи на замше.

– Твой отец был очень аккуратным.

– Вообще-то, нет, это мама им занималась.

Пол взял с верхней полки серую, плотно набитую желтой оберточной бумагой шляпу федору, повертел в руках, как ученый – редкий метеорит, и положил обратно. Он вдруг помрачнел.

Я испортила ему настроение?

– Видишь ли, папа был дальтоником, – объяснила я.

Пол молча посмотрел на меня.

И почему я никак не могу замолчать?

– Да еще не желал, чтобы его одевал слуга.

Пол и не думал меня перебивать, просто смотрел с каким-то странным выражением во взгляде. Жалел бедную старую деву, которая тосковала по своему отцу?

– Отец настоял на том, что будет одеваться сам, поэтому мама покупала ему одежду только базовых цветов. Коричневый и синий. – Я выключила свет в гардеробе. – Видел бы ты, как он наряжался до этого.

Закрывая дверцу, я с трудом сдерживала слезы.

– Как-то вышел к завтраку в желтом пиджаке с лиловым галстуком, в оранжевых брюках и красных носках. Мама так смеялась, что чуть не задохнулась. – Я прислонилась лбом к холодной окрашенной двери. – Извини, Пол, что-то я расклеилась.

Пол взял меня за плечи, развернул и притянул к себе. Он откинул мои волосы и поцеловал в щеку. Его губы сначала задержались, а потом проделали неспешный путь к моим губам, и я сразу почувствовала вкус французских сигарет и кок-о-вен[19].

Пол снял шарф и освободил аромат «Сумарэ».

Сосна. Кожа. Мускус.

Мы переместились к дивану. Ледяной снег барабанил по окнам, словно песок в ураган. Пол коснулся рукой внутренней стороны моего бедра. У меня слегка участился пульс. Он двумя пальцами потянул шелковый чулок. Я расстегнула верхнюю пуговицу на его рубашке. Потом еще одну. Скользнула ладонями под рубашку и провела вниз по гладкому, как внутренняя сторона раковины, телу.

– Мне кажется, ты выпила больше чем «доля ангела», – шепнул мне на ухо Пол.

Он расстегнул верхнюю пуговицу моего платья. При слабом освещении его лицо было особенно красивым и таким серьезным.

Мы действительно занялись этим.

Я прогнала все мысли о Рине.

Вторая пуговица. Третья. Так медленно.

Пол потянул платье вниз и поцеловал мое голое плечо.

– Не могу поверить. Ты так прекрасна, – бормотал он, не спеша опускаясь все ниже к моей груди. – Думаю, кровать подойдет лучше.

Я только кивнула в ответ, сил говорить у меня не было.

Моя кровать с балдахином и розовым атласным покрывалом? Она не видела никого даже отдаленно похожего на Пола.

Мы зигзагом перешли в мою спальню, по пути избавляясь от моего белья.

– Подними руки, – шепнул Пол, как только мы добрались до кровати.

Я подняла руки, как будто собиралась нырнуть, а он одним движением снял с меня комбинацию и платье. Потом сбросил пиджак и привлек меня к себе. Я дрожащими пальцами потянулась к его ремню. Пол целовал меня, когда я расстегнула ремень и целиком вытащила из шлевок. Расстегнула молнию. Пол перешагнул через брюки, и мы упали на гладкий атлас. Кровать заскрипела под непривычным весом.

– Ты еще в носках? – спросила я.

Пол поцеловал меня в шею.

– Ты ничего не слышишь? – уточнил он и продолжил целовать все ниже.

– Что? – Я приподнялась на локте. – Кто-то пришел?

Пол опустил меня обратно и шепнул на ухо:

– Нет никого. – Его шершавый подбородок приятно касался моей щеки. – Не думай об этом.

Так чудесно было лежать с Полом в постели и чувствовать, что он только мой и ничей больше.

Пол навалился на меня сверху и поцеловал в губы. На этот раз настойчиво.

Внезапно и я услышала какой-то посторонний звук. Стук в дверь. Но как можно было пройти мимо привратника? Я замерла. Губы Пола путешествовали по моему телу все ниже. Меня начала бить дрожь.

– Кто-то пришел, – проговорила я в темноте.

Глава 8

Кася

1940–1941 годы

Нужно понимать, какой объединяющей силой было для молодых поляков подполье. После вторжения немцы объявили скаутов преступной организацией, а мы стали соблюдать конспирацию, и теперь нас называли «Серые шеренги». Мы подчинялись польскому правительству в изгнании, которое нашло убежище в Лондоне.

Зузанна дни напролет работала в люблинском полевом госпитале и почти не бывала дома, так что я общалась только с девчонками из нашей восстановленной группы. К тому же участие в подполье придавало смысл существованию под властью немцев.

В герлскаутах мы прошли отличную подготовку по оказанию первой помощи, но в «Серых шеренгах» продолжили тайно посещать медицинские курсы. Старшие девушки сражались бок о бок с парнями, работали санитарками, шили одежду и присматривали за сиротами. Некоторые даже помогали освобождать людей из немецких тюрем, взрывали мосты и добывали вражеские военные планы.

Я входила в группу из семи человек, где были девушки помладше. Мы прятали польские книги, чтобы их не уничтожили немцы, и учили детей в подпольных классах. Еще обучались дешифровке, изготавливали фальшивые удостоверения личности и донесения. Мы участвовали в саботаже – переставляли уличные знаки, чтобы эсэсовцам было сложнее найти нужную дорогу. По ночам подключались к немецким динамикам и передавали польский гимн. И чем больше нам удавалось, тем сильнее хотелось поучаствовать в чем-то еще. Как наркотик. Однако нельзя было забывать о конспирации. Нацисты не только решили расположить в Люблине свои штабы, они по всей Польше распространили шпионов – они выявляли и арестовывали лидеров герлскаутов.

Плюс ко всему участились внезапные облавы-лапанки, которые устраивали эсэсовцы. Мама жила в постоянном страхе, что мы попадем в такую облаву. И немцы уже не ждали наступления темноты, они хватали всех без разбору в самых неожиданных местах: в церквях, в поездах, в очередях за продуктами. Чуть не повезет, тебя схватят и отправят в тюрьму. Большинство переправляли в Германию, где люди работали и умирали в жутких условиях. Польские дети с арийской внешностью тоже были в группе риска – иногда они исчезали. Однажды их всех согнали в поезд и куда-то повезли, а немецкие солдаты стреляли в матерей, которые бежали за поездом.

Страдали и крестьяне. Если деревня выделяла слишком мало работников, в наказание сжигали все дома.

Петрик не рассказывал, но я знала, что его отца, капитана польской армии, арестовали вместе с сослуживцами, и теперь Петрик был единственным мужчиной в семье. До войны у нас все мужчины с университетским дипломом зачислялись в армию как офицеры запаса, поэтому новые власти, арестовав офицеров, легко избавились от самых образованных поляков.

Я упрашивала Петрика доверить мне более серьезные задания, как старшим девушкам, но он, лидер нашей группы, вечно находил отговорки.

Как-то раз Петрик помогал мне мыть мамины кисточки, которые мы не закопали во дворе. Мама хранила их под половицей и поэтому могла иногда рисовать по ночам. То были не какие-то простые кисточки, а колонковые, и промывать их мама доверила бы не каждому. Эти «страдивариусы» мира кисточек перешли маме по наследству от бабушки, и каждая стоила целое состояние. Они укладывались по красным фланелевым чехольчикам, а сделаны они были из шерсти русского соболя (причем только самца), который за фунт стоил в три раза дороже, чем золото.

– Ну попробуй сказать, что я плохо справляюсь с заданиями, – уговаривала я Петрика. – Вспомни, как я хорошо выполнила все, когда ты послал меня в дом Нади.

– Кася, у меня для тебя ничего нет, – ответил Петрик. – Сейчас пока затишье.

Для парня с такими большими руками он очень нежно обращался с кисточками – окунул одну в мыльную воду, аккуратно потер пальцами никелированный ободок, а потом провел вниз по кисточке.

– Если еще один день просижу дома, точно сойду с ума, – проворчала я.

Петрик положил свою кисточку на тряпочку рядом с моей.

– Тебе известны правила. Ты еще слишком молода. Почитай книжку.

– Я способна на большее…

– Кася, нет.

– Петрик, я так хочу участвовать в борьбе с этими гадами. Можешь послать меня на любое задание. Пусть даже и не очень важное.

– То, что ты красивая девушка, тебя не защитит. Если поймают, то расстреляют, как всех остальных.

Красивая девушка? Я?

– Если ты не дашь мне задание, я пойду работать в «Свободную прессу».

– Со мной тебе безопаснее.

– Ну вот, началось.

Хоть какой-то прогресс!

Петрик повернулся ко мне. Лицо у него было серьезное.

– Хорошо. Есть одно дело. Задача сложная, так что слушай меня внимательно.

– В гетто?

Петрик кивнул.

Тут я испугалась, причем и задания, и того, что Петрик заметит мой страх. Один испуганный взгляд, и он передумает.

– Пойдешь в аптеку к Зету. – Петрик замолчал на секунду и продолжил: – Хотя нет, ты не справишься.

– Интересно, кто лучше меня справится? Мы с Надей всегда покупали у него шоколадное мороженое. И мистер Зет – прихожанин нашей церкви.

Хотя аптека была в гетто, христианам не запрещалось отовариваться у Зауфаныма. К нему все ходили, даже эсэсовцы. Владельца и фармацевта Зауфаныма большинство горожан знали как мистера Зета. Он был почти доктором, и каким-то образом даже в такие времена у него имелись в наличии все необходимые лекарства.

– Сможешь быть у него завтра ровно в два?

– Я когда-нибудь опаздывала?

– В это время смена у патрулей, так что у тебя будет всего пять минут, когда тебя никто не сможет остановить. И постарайся не попадаться на глаза чернорубашечникам. Они усилили надзор.

Я улыбнулась, хотя у меня возникло такое ощущение, будто кровь в жилах застыла.

– Понятно.

Внутренний голос шепнул: «Еще не поздно отказаться» – но я заставила его заткнуться.

– Входишь и сразу иди к задней двери, – продолжил Петрик.

– В полуподвал?

– Да. Спустишься туда. – Петрик взял меня за руку и посмотрел в глаза. – После того как установишь контакт, остаешься там не дольше пяти минут. Кася, тебе передадут важный пакет. Ты все поняла?

Я кивнула и как можно спокойнее спросила:

– Пакет может взорваться?

– Нет, но, после того как уйдешь, ни с кем не заговаривай. Сразу возвращайся на смену в кинотеатр. Твое прикрытие: «Ходила за аспирином».

Петрик говорил очень серьезно. «Прикрытие». Это было настоящее задание, и пусть у меня тряслись руки, я была уверена в том, что сделаю все как надо. Пять минут на то, чтобы забрать какой-то пакет, – это целая вечность.

В ту ночь я почти не спала – прокручивала в голове, что может пойти не так во время задания. Гетто. Арестовать могли просто потому, что ты оказалась не в том месте. Каждый день мы слышали о том, что кого-то из друзей или соседей забрали в гестапо, «Под часы» – это была такая скромная контора в полуподвальном помещении. Но совсем плохо, если забирали в Люблинский замок, там заключенных расстреливали прямо во дворе.

На следующий день я вышла из дома и на дрожащих ногах отправилась в аптеку мистера Зета. Погода была пасмурная, ветер рвал в небе тяжелые серые тучи.

А я гнала от себя страх. Именно из-за него можно было попасться. Нацисты чуяли страх.

На полпути к Городским воротам, которые официально служили входом в гетто, меня кое-что отвлекло от цели. Мама выходила из «Дойче хауса». «Дойче хаус» – это ресторан, где питались все немцы Люблина. На дверях висела табличка: «FÜR POLEN VERBOTEN!» – «Полякам вход запрещен!» Эсэсовцы особенно любили это заведение – там они чувствовали себя в полной безопасности, еда для них была практически бесплатной, и они знали, что за соседним столиком не будет ни одного поляка. По городу ходили слухи, что там очень накурено, а порции такие большие, что их редко доедали. Но никто из моих знакомых там ни разу не был, во всяком случае, я так думала. Никто под страхом смерти не стал бы о таком рассказывать. «Полякам вход воспрещен!» Всего за неделю до этого нашего зеленщика застукали в кухне ресторана. Он поставлял им картошку. Зеленщика схватили, и больше его никто не видел.

Аресты стали обычным делом. В то утро я прочитала в подпольной газете Зузанны, что всего за три месяца с начала войны было убито и арестовано пятьдесят тысяч поляков и около семи тысяч из них – евреи. Арестовывали всех самых уважаемых людей в городе – адвокатов, профессоров, религиозных лидеров и всех, кто нарушал новый порядок или пытался противостоять оккупантам. Нацисты воспринимали католическую церковь как опасного врага, поэтому схватили очень много священников. Горожан часто обвиняли в преступлениях, которых они не совершали. Людей увозили или казнили на городских площадях. Звуки выстрелов будили нас по ночам.

Когда я увидела, как мама, прижимая к груди коричневый пакет размером с небольшую буханку хлеба, выходит из «Дойче хауса», я сразу поняла, что она там делала. Время было обеденное, люди шли, опустив из-за ветра голову. Мама направлялась в сторону дома.

Я повернула против «течения» и позвала:

– Мама!

Она оглянулась, и лицо у нее стало такое, словно ледяная рука за горло схватила.

– Кася. Ты не в кинотеатре? Я вот собралась принести тебе сандвич.

– У меня сегодня поздняя смена.

Я работала билетером в кинотеатре недалеко от дома, это место мне «по наследству» оставила Зузанна.

Мы отошли от трубы для распределения воды, которая тянулась вдоль квартала.

– Ты была в «Немецком доме»? Туда же поляков не пускают.

– Для них я – немка.

Меня даже затошнило, когда я представила, что мама была в этом месте. И про сигареты все – правда! Я чувствовала, что от нее пахнет табаком.

– Как ты могла?!

– Кася, давай без истерик. Я просто зашла…

Мы освободили тротуар, уступая дорогу проходящей мимо немецкой парочке. Все как предписано новыми правилами.

– Зашла зачем?

Она еще сильнее сжала бумажный пакет и буквально выдавила из него чудесный аромат. Густой, экзотичный. Пальмы, солнечная Бразилия. Кофе.

– Просто объясни – зачем? – Я, чтобы не сорваться, сделала глубокий вдох и выдохнула. – Это новая туалетная вода?

Мама вернулась на тротуар и пошла вперед.

– Кася, не бери в голову.

Я уже видела эти новые шелковые чулки, похожие на сброшенную змеиную шкуру, под юбками в нижнем ящике комода. От понимания ситуации у меня перехватило дыхание.

– Ты не можешь… Ты должна исповедаться.

Мама снова остановилась и бросила, понизив голос:

– Господи, прости, я пила кофе с эсэсовцем. Леннарт…

Я рассмеялась:

– Леннарт? Мама, Леннарт – значит храбрый. Этот Леннарт Храбрый убил лопатой нашу Псину.

Лучи солнца пробились сквозь тучи, и я заметила, как начали переливаться всеми цветами радуги темные пятна на впалых щеках мамы. Уголь.

– Ты их рисовала…

Еще один глубокий вдох.

Мама притянула меня к себе.

– Кася, тише. Им нравится, как я работаю, это позволяет мне стать ближе…

– Это опасно.

– Думаешь, я ради удовольствия? Это все из-за папы. Они могли его расстрелять!

– Если бы я была женой такого человека, как папа, я бы скорее умерла, но осталась бы перед ним честной.

Мама пошла дальше, а я, натыкаясь на людей, следовала за ней.

– Ты еще не доросла, тебе не понять.

Я потянула ее за рукав жакета.

Она оттолкнула мою руку.

– Мама, они называют это осквернением. Полячка и немец. Вместе.

Мама круто развернулась лицом ко мне:

– Ты можешь не кричать? Что на тебя нашло?

От нее пахло кофе и грушевым печеньем.

Я готова была расплакаться. Как можно быть такой легкомысленной?

– Они всех нас заберут. И папу тоже.

– Иди на работу, – сердито ответила мама.

Она пошла через улицу и чуть не угодила под красивую машину с открытым верхом, в которой ехала молодая пара. Парочка начала сигналить и что-то кричать по-немецки. Мама выбралась на тротуар и обернулась.

Почувствовала вину из-за того, что так резко со мной говорила?

Она поднесла руку ко рту и крикнула:

– Сандвич принесу в кинотеатр! Зайду пораньше!

Я промолчала, а мама прижала свой кофе к груди и пошла дальше. Очень скоро ее проглотила толпа.

Меня трясло. Кому об этом рассказать? Только не папе. Он убьет Леннарта, и нас всех расстреляют. Я оглянулась на «Дойче хаус» и увидела, как Леннарт, ковыряясь зубочисткой в зубах, в компании еще троих эсэсовцев спускается с крыльца. Как она могла встречаться с таким типом?

Я переключила все мысли на выполнение задания. Вспомнила девиз скаутов: «Будь готов!» Главное – быть внимательной, и тогда я смогу все сделать без сучка без задоринки. А уже потом расскажу обо всем этом Зузанне. Она поможет маме.

Я прошла через Городские ворота и спустилась к аптеке Зауфаныма точно по графику. Это было просто. Мы с Надей заходили туда миллион раз. Но в этот день, когда я шла по мощенной булыжником мостовой, меня преследовало ощущение, что я спускаюсь в ад Данте.

Когда-то Старый город был самым оживленным торговым районом Люблина. Мы с Надей иногда проводили там целый день – глазели на витрины магазинов и лакомились посыпанными сахарной пудрой пышками. На улицах стояли телеги с горами репы и картошки, играли дети, владельцы магазинов в черных шляпах и длиннополых черных сюртуках с рукавами колоколом разговаривали, стоя на крыльце, с покупателями. Двери магазинов распахнуты, так чтобы товар можно было разглядеть с улицы. Туфли и шлепанцы. Грабли и вилы. Клетки с кудахчущими курицами и крякающими утками.

Тогда мужчины в черно-белых талисах входили и выходили из большой синагоги Хевра Носим. Другие же шли из бани домой, а за ними по улице стелился пар.

Но после прихода немцев любому, кто входил в гетто, становилось грустно и страшно. Люблинский замок, который немцы превратили в тюрьму, взирал со своей высоты на петляющие мощеные улочки, но толпы покупателей и стайки играющих детей исчезли. Большинство молодых людей немцы угнали на свои строительные работы. К югу от Люблина они расчищали землю и строили новый трудовой лагерь, который назвали Майданек.

Многие магазины закрывались, а в тех, что остались, товар оскудел. По улицам расхаживали патрули эсэсовцев, а подростки, которых по возрасту не угнали на работы, сбивались в группки, и в них чувствовалась тревога. Я видела женщин – они столпились вокруг поставленного на землю подноса с мясными отходами. Какой-то мальчишка торговал белыми повязками со звездой Давида, и такая же была у него на рукаве. Синагогу заколотили, а на двери прибили таблички с немецкими надписями. Баня погрузилась в тишину и больше не выпускала пар на улицу.

Подойдя к аптеке, я почувствовала некоторое облегчение. Это одно из немногих мест в гетто, которое еще не закрылось, и днем здесь было довольно людно. Мистер Зет оказался единственным в гетто владельцем магазина не евреем. Говорили, что он подкупил всех нацистов, от которых зависел его бизнес.

Через фасадную витрину я разглядела мужчин в черных шляпах, которые играли в шахматы за столиками в аптеке. Мистер Зет стоял возле деревянной стойки и помогал паре покупателей выбрать нужное лекарство.

Я повернула круглую стеклянную ручку. Дверь со скрипом открылась. Несколько мужчин оторвались от своей игры и не без любопытства посмотрели на меня. Я немного знала мистера Зауфаныма, мы ведь ходили в одну церковь, но он не подал виду, что узнал меня. Проходя между столиками, я уловила обрывки разговоров. Говорили в основном на идише, и лишь немногие – на польском. У задней двери я взялась за ручку и повернула, но она не поддалась.

Заперта?

Я попробовала снова. Опять без толку.

Что теперь делать? Уходить?

Я обернулась и посмотрела на мистера Зета. Он извинился перед покупателями и пошел в мою сторону.

И как раз в этот момент нацистский коричневорубашечник, обычный гитлеровский штурмовик с портупеей, приложил для удобства ладони к витрине и смотрел внутрь аптеки.

Меня высматривает!

Даже игроки в шахматы заметили штурмовика и сели прямее.

Я мысленно повторила клятву «Серых шеренг»: «Клянусь хранить тайны организации, подчиняться приказам и без колебаний пожертвую своей жизнью».

Последняя часть в этот момент оказалась близка к реальности.

Мистер Зет подошел ко мне и провел обратно к прилавку. Я едва дошла – ноги стали как тряпочные.

– Желаете купить аспирин? – предложил мистер Зет.

– Да. Очень болит голова.

Как только коричневорубашечник отлип от витрины и пошел дальше, мистер Зет провел меня к двери, качнул ручку и совершенно спокойно позволил мне пройти внутрь.

Я спустилась. Над деревянной дверью горела голая лампочка. Я постучала костяшками пальцев. Внутри все похолодело.

Наверное, скажу Петрику, что это мое последнее задание.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Это Ивона.

Дверь открылась.

– Они прислали ребенка? – удивилась женщина, но в полумраке я ее не разглядела.

Я вошла, а она закрыла за мной дверь.

Ребенка? Да мне уже восемнадцать. И вообще, мне часто говорят, что я выгляжу старше своих лет.

– Я пришла за аспирином, и у меня только пять минут.

Женщина смерила меня долгим взглядом, так смотрят на последнюю рыбу на рынке, и направилась в смежную комнату. Я прошла чуть дальше от двери. Помещение по площади было раза в два больше нашей квартиры. Окна заклеены черной бумагой, отсюда и темнота. Сильно пахло плесенью и грязными носками, но обстановка вполне приличная: длинный диван, кухонный стол со стульями, над столом лампа с красно-синим абажуром, а у дальней стены – раковина. Из крана капала вода, сверху доносился звук тяжелых шагов и скрежет ножек стульев по полу.

Куда подевалась эта женщина?

Она вернулась с толстым пакетом в руках. Я затолкала пакет в свой рюкзак и посмотрела на наручные часы. Уложилась меньше чем за минуту, даже несмотря на миссис Копушу. И только тогда я заметила на диване девушку. Она, склонив голову, сидела в тени.

– Кто это? – спросила я.

– Не твое дело. Тебе пора уходить.

Я подошла ближе.

– Вы ее побили?

– Естественно – нет. Анна будет жить в семье католиков. Ее родители считают, что так для нее будет безопаснее.

– Безопаснее в таком виде?

На девушке было черное пальто поверх вязаного свитера, черные ботинки и чулки, да еще волосы подоткнуты под тюрбан из красно-черного шарфа. Естественно, я знала, как одеваются девочки-католички, ведь сама была такой и благодаря маме каждое воскресенье первой приходила на мессу.

У этой девушки в такой одежде не было шансов сойти за католичку.

– Девочки-католички так не одеваются, – заметила я и повернулась, чтобы уходить.

– Ты не могла бы задержаться на минутку и рассказать ей, как надо одеваться? – попросила женщина.

– Ну, не знаю…

Теперь, когда ей что-то надо, она вдруг стала такой вежливой. А у меня своих проблем хватает: нужно пронести через город секретный пакет.

– Для нее это очень важно, – сказала женщина. – Она совсем одна.

– Это заметно.

Я села на диван рядом с девушкой.

– Меня зовут Кася. – Я накрыла ладонью ее руки. Руки у нее были еще холоднее моих. – Анна, такое красивое имя. Ты знаешь, что оно означает? «Избранная Богом».

– На самом деле меня зовут Ханна, – буркнула девушка, даже не взглянув на меня.

– Если ты собираешься жить в семье католиков, первым делом тебе надо избавиться от этого шарфа.

Она посмотрела на меня, но снять шарф не спешила. Я не могла просто уйти и оставить ее одну.

Ханна медленно стянула с головы шарф, и темные волосы упали ей на плечи.

– Вот и хорошо, – похвалила я. – А еще тебе лучше не ходить в черных чулках и ботинках. Давай поменяемся.

Девочка даже не пошевелилась.

– Я не могу, – сказала она.

– Ханна…

– Осталось три минуты, – напомнила женщина от двери.

– Тебе лучше поторопиться, – настаивала я.

– Я передумала, – ответила девочка.

Я встала и поправила юбку.

– Хорошо. Тогда я ухожу.

– Мой парень сказал, что если я это сделаю, то перестану для него существовать.

Я снова села на диван.

С парнями вечно столько проблем!

– Не сваливай все на него. Ты сама должна принять решение.

– Он все равно теперь меня ненавидит. Говорит, что я бросила родителей.

– Твои родители хотят этого. А твой парень потом поймет, что так для тебя лучше.

Женщина шагнула от двери в нашу сторону.

– Давайте уже заканчивайте.

– Они же только мужчин забирают, – упрямилась Ханна. – Может, мне дома остаться…

– Тебя могут угнать, так что лучше жить в новой семье. Если все получится, ты сможешь передавать родным продукты…

– Ничего не получится.

– Многие так делают, и все нормально. А сейчас – выше нос. Эсэсовцы сразу замечают тех, кто сник.

Ханна провела рукой по лицу и расправила плечи. Хорошее начало! Она была симпатичной девушкой с веснушчатым носом.

– Возьми мои туфли. Шевелись.

– Две минуты, – считала женщина.

– О нет, я не могу.

– Ты должна. Эти ботинки тебя сразу выдадут. Давай поменяемся.

А вдруг меня остановят? У меня настоящие документы, и папа, если что, выручит.

Ханна стянула черные чулки и поменяла на мои белые гольфы. Я надела ее ботинки, размером чуть меньше моих.

– А теперь повернись. – Я быстро-быстро заплела ее темные волосы в толстую косу. – Незамужние девушки-католички заплетают только одну косу. Знаешь «Отче наш»?

Ханна кивнула.

– Хорошо. И выучи польский национальный гимн. Они теперь часто спрашивают. Если кто предложит водку, не цеди, пей одним глотком или отказывайся.

– Пора, – вмешалась женщина.

Я оценила свою работу и осталась довольна.

На столе лежала Библия в белом переплете.

Я протянула ее Ханне:

– Красивая Библия. Только поразгибай переплет туда-сюда, как будто ты часто ее читала. А в церкви опускайся на правое колено. Вот так. И крестись… – я показала, – вот так. Нет, правой рукой. Правильно. Просто повторяй все за другими. И не жуй облатку. Она должна растаять во рту.

Ханна схватила меня за руку:

– А мне обязательно есть свинину?

– Ты скажи, что как-то сильно отравилась и теперь даже смотреть на нее не можешь…

– Спасибо, – сказала Ханна. – Жаль, мне нечего тебе дать.

– Ивона, пожалуйста, – взмолилась женщина.

– Это не важно. Главное – ничего не бойся. Твой польский не хуже, чем у поляков. И вот еще – последний штрих. – Я сняла цепочку с серебряным крестиком и надела ее Ханне на шею.

Она посмотрела вниз на крестик.

– Понимаю, тебе трудно с ним ходить, но все католички носят крестики.

Петрик бы понял.

Я подошла к двери и оглянулась на прощание. Ханна стояла с Библией в руке – типичная девушка-католичка собралась пойти на воскресную мессу.

– Пять минут прошло, – заметила женщина и предложила: – Может, тебе лучше остаться до темноты?

– Со мной все будет в порядке.

Меня ждал Петрик.

Я поднялась по лестнице, прошла через аптеку и оказалась на улице.

Как же было хорошо снова оказаться на свежем воздухе. И дело я сделала.

«Не буду-ка я пока выпрашивать себе задания», – думала я на пути в кинотеатр.

Взглянув на часы, я поняла, что на смену приду рано. То-то босс обрадуется.

Все, чего я хотела, – это без приключений добраться до места, а там, если понадобится, Петрик всегда поможет.

Я прошла большую часть пути, но еще в Старом городе у меня возникло такое чувство, будто меня кто-то преследует. Я наклонилась, чтобы затянуть шнурок на ботинке Ханны. В рюкзаке зашуршал секретный пакет. Я мельком глянула назад. Тот самый штурмовик, которого я заметила у аптеки, разгонял группу подростков.

Видел он, как я спускалась в полуподвал или не видел?

Я отогнала прочь дурные мысли и быстро пошла дальше.

К кинотеатру я подошла за пять минут до начала моей смены.

Над входом была вывешена афиша: «Вечный жид»[20]. С того дня, как нацисты заняли кинотеатр, все фильмы присылались из их штаба «Под часами». Поляков в кинотеатр не пускали, но мы по названию понимали, что этот фильм – нацистская пропаганда.

Возле кассы уже образовалась очередь. Немцы стояли с этим особенным выражением ожидания начала сеанса на лице. Одной из новинок, которые внедрили у нас нацисты, была патриотическая музыка. Ее без конца передавали через динамики на фасаде кинотеатра. «Хорст Вессель», гимн НСДАП, погребальный марш с духовыми гремел над площадью весь вечер и даже во время сеанса. «Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых, СА идут, спокойны и тверды», – пел хор немцев.

Я прошмыгнула в дверь кассы и перевела дыхание. Помещение было маленьким, размером где-то с ванную комнату. Высокий табурет и завешенное бумагой окно – вот и все.

Следили за мной?

Я включила свет и дотронулась до кассы. Прохладная и гладкая поверхность успокаивала. Надо взять себя в руки и заняться делом – рассортировать деньги, но шторы пока не поднимать.

Где мама? Пора бы ей уже принести мне еду.

У мамы был опыт работы медсестрой, и немцы заставили ее помогать в больнице Старого города.

Почему она опаздывает именно тогда, когда я умираю от голода?

Запах немецких конфет сводил с ума.

Я чуть-чуть отодвинула шторы и выглянула из будки. Меня словно током ударило. Этого просто не может быть! Штурмовик, которого я видела у аптеки мистера Зета, стоял в очереди и беседовал с двумя домохозяйками.

Как же я обрадовалась, когда Петрик ворвался в будку и сел на свое привычное место на полу под окном. Щеки у него раскраснелись, и голубые глаза из-за этого казались особенно яркими. Сразу за Петриком в будку проскочила его младшая сестра Луиза. Она соскользнула по стене и устроилась рядом с братом. Они были совсем разные. У Петрика светлые глаза, у Луизы – темные. Он – серьезный, она – хохотушка. В свои пятнадцать Луиза была в два раза меньше брата.

– Как прогулялась? – спросил Петрик.

Я поправила юбку, чтобы ноги при взгляде с пола на высокий табурет смотрелись максимально выгодно.

– Очень даже хорошо, только вышла одна заминка…

Петрик дал мне понять, что при Луизе распространяться об этом не следует.

– А я вот хочу разобраться, в чем мой самый главный талант, – сообщила Луиза. – Кася, как ты думаешь?

И почему она в такой момент пристает с дурацкими вопросами?

Я снова отодвинула шторку и посмотрела на очередь – штурмовик в коричневой рубашке никуда не делся. Теперь он оживленно разговаривал с двумя мужчинами в очереди.

Обо мне?

– Луиза, не знаю, – ответила я. – Ты хорошо печешь…

– Ну это любой умеет. Вот бы узнать про какие-то свои особенности.

Я снова выглянула в окно. Что-то там было не так.

Только не паникуй!

Я отсортировала купюры и мысленно пробежалась по списку.

Ценники на конфеты поставила? Поставила. Купюры разложила по номиналу? Разложила.

Теперь, когда публика в кинотеатре в большинстве своем состояла из немцев, надо было работать очень четко. Мой начальник от страха бы уделался, если бы на меня поступила хоть одна самая мелкая жалоба.

В будку вошла Зузанна и закрыла за собой дверь.

– Кася, ты почему такая бледная? – спросила она.

– Видела в очереди штурмовика?

Зузанна забросила свою сумку в угол будки.

– Замечательно поздоровалась. Я, сестричка, на окраине обходила больных, чтобы у тебя на завтрак была парочка яиц.

Я снова отодвинула шторку. Он был там. Теперь разговаривал с молодой женщиной в очереди.

– Подозреваю, он с самого начала шел за мной. От аптеки мистера Зета. Уходите. Все. Сейчас. – Я повернулась к Петрику. – И ты с Луизой тоже. Если они застукают вас здесь со мной, нас всех заберут.

Зузанна рассмеялась:

– Насколько мне известно, мистер Зет всегда был неприкасаемым. Хотя теперь новые порядки…

Я опять выглянула в окно. Женщина, с которой разговаривал тот коричневорубашечник, закивала и показала пальцем в сторону кассы.

Я похолодела от макушки до пяток. Огромная воронка начала засасывать меня на дно.

– Он там обо мне выспрашивает. Ему рассказали, что я здесь.

Мое сердце забухало от того, что я увидела.

Мама в конце очереди. Пробирается вперед с корзинкой в руке.

Зузанна отдернула мою руку от шторки.

– С таким виноватым лицом всегда будешь виноватой.

Мне показалось, что я тону.

Мама, не надо. Прошу тебя, пока не поздно, уходи отсюда.

Глава 9

Герта

1940 год

Я вышла на станции Фюрстенберг, а Фриц опаздывал – прекрасное начало для моего первого дня в качестве медика в лагере Равенсбрюк.

Узнает ли он меня? Сомнительно. В университете вокруг него всегда вились студентки-красотки.

Пять минут в одиночестве на платформе я с удовольствием любовалась небольшим вокзалом в баварском стиле.

Смогу ли я получить ответственную должность? Появятся ли у меня друзья среди коллег?

Погода для осени была теплой, и шерстяное платье неприятно кололо тело. Мне не терпелось переодеться в легкое платье и накинуть прохладный и гладкий лабораторный халат.

Наконец появился Фриц. Он приехал на зеленом четырехместном «Кюбельвагене-82» с открытым верхом. Служебный автомобиль лагеря Равенсбрюк остановился, и Фриц положил руку на спинку пассажирского сиденья.

– Вы опоздали, – попеняла я. – У меня встреча с комендантом в пятнадцать минут одиннадцатого.

Фриц поднялся на платформу и взял мой багаж.

– Герта, даже не поздороваешься? Целый год тебя не видел.

Все-таки он меня запомнил.

Фриц вел машину, а я украдкой поглядывала на него. Он по-прежнему был привлекательным, что отмечали все представительницы женского пола в университете. Высокий голубоглазый пруссак с ухоженными черными волосами. Тонкие черты лица говорили о его аристократическом происхождении. Впрочем, выглядел он усталым. Я обратила внимание на темные круги под глазами и подумала о том, насколько изматывающей может быть работа в женском исправительном лагере.

Мы съехали на Фриц-Ройтер-штрассе и поехали через небольшой городок Фюрстенберг. Ветер шевелил мои короткие волосы, и это было приятно. Вдоль улиц стояли коттеджи с крышами из дерна. Типичная старая Германия. Как сценки на шварцвальдских часах с кукушкой.

– Гиммлер, когда приезжает, а он приезжает часто, останавливается в Фюрстенберге. Знаешь, он ведь продал рейху землю под Равенсбрюк. Озолотился на этой сделке. Видишь лагерь, вон там за озером Шведтзее? Его совсем недавно построили… Герта, ты что, плачешь?

– Нет, это от ветра.

Фриц оказался наблюдательным. Трудно было сдержать эмоции, проезжая по Фюрстенбергу, – когда я была ребенком, родители возили меня точно в такой же городок на рыбалку. Он был таким красивым и неиспорченным. Квинтэссенция Германии, то, за что мы сражались.

Я вытерла глаза – не хватало еще, чтобы комендант счел меня размазней.

– Фриц, который час? Я не могу опоздать.

Фриц выжал газ и повысил из-за рева двигателя голос:

– Кёгель, в общем-то, неплохой человек. До войны держал в Мюнхене ювелирный магазин.

Мы поехали вдоль озера, и вслед за нами неслось облако пыли. Когда Фриц свернул, я оглянулась на озеро и еще раз восхитилась красотой оставшегося позади Фюрстенберга и силуэтом церкви с высоким шпилем.

– Ты будешь пользоваться успехом у врачей, – заметил Фриц. – Доктор Розенталь любит блондинок.

– Я не блондинка, – возразила я, хотя мне было приятно, что он так считает.

У меня поднялось настроение: я ехала вместе с Фрицем и у меня вот-вот должна была начаться новая полоса в жизни.

– Скоро прибудем. Чистокровная немецкая девушка здесь редкость. Славянками уже все пресытились.

– Обожаю своих сифилитиков.

Фриц улыбнулся:

– Я всего лишь вношу свой вклад в репопуляцию Германии.

– И так ты кадришь девиц?

Фриц на секунду дольше, чем требовалось, задержал на мне взгляд и этим выдал свой фривольный настрой. Я подумала о том, как мне повезло, что я одна из очень немногих женщин-докторов рейха. Это давало мне особый статус. Фрицу Фишеру не пришло бы в голову подобным образом флиртовать с какой-нибудь домохозяйкой из Дюссельдорфа.

Пожалуй, стоит отрастить волосы. Он точно будет сражен, если я стану самым квалифицированным врачом в лагере.

Мы проехали мимо группы исхудалых женщин в полосатых платьях. У всех наблюдалась прогрессирующая стадия мышечной атрофии. Женщины всем своим жалким весом наваливались на металлические тросы и, словно больные волы, тащили за собой массивный бетонный каток. Надсмотрщица в серой форме удерживала на поводке кидающуюся на женщин овчарку.

Фриц на ходу помахал надсмотрщице, та набычилась в ответ.

– Меня здесь любят, – похвастался Фриц.

– Это заметно.

Машина затормозила в облаке пыли напротив кирпичного здания администрации, у которого закончился мой путь в лагерь. Я вышла из «вагена» и огляделась. Первое, что произвело на меня впечатление, – это качество. Газон с густой зеленой травой, вдоль фундамента здания – красные цветы. Слева на холме с видом на лагерь – четыре дома руководства, построенные в стиле «Heimatschutzstil»[21], в наибольшей степени отвечающем отечественным традициям, с колоннами из натурального камня и фахверковыми балконами. Смешение нордического и германского начал всегда радует глаз. Это место было просто великолепным, кто-то мог бы назвать его даже престижным.

– На холме, с видом на лагерь – дом коменданта, – прокомментировал Фриц.

Если бы не высокий каменный забор с колючей проволокой поверху за зданием администрации, лагерь можно было бы принять за санаторий.

Я отчаянно хотела, чтобы мне понравился комендант Кёгель. Начальство чувствует, когда подчиненные от него не в восторге, а это, соответственно, может оказаться фатальным для карьеры самого работника.

Сразу за воротами вдоль дороги стояли вольеры с обезьянами, попугаями и разными экзотическими птицами. Они были единственным элементом, который не вписывался в окружающую обстановку. Животные снижают стресс, но какой смысл содержать такую коллекцию?

– Герта, ты ждешь дворецкого? – окликнул меня с порога Фриц.

Секретарь проводила меня по паркетным полам к лестнице и дальше наверх – в кабинет коменданта. Кёгель сидел за своим столом под прямоугольным зеркалом, в котором отражалось горшечное растение высотой с человека, стоявшее в углу кабинета. Трудно было сохранить уверенность в себе, попав в такую роскошную обстановку: ковры от стены до стены, канделябры и шторы из дорогих тканей. У коменданта была даже собственная фарфоровая раковина.

Я вдруг пожалела, что не начистила туфли.

Кёгель встал, и мы обменялись нацистским приветствием.

– Доктор Оберхойзер, вы опоздали, – отчитал меня Кёгель.

Шварцвальдские часы на стене пробили половину двенадцатого. Танцующие девушки в национальных баварских костюмах под мелодию «Счастливый путник»[22] выплыли из арки, чем торжественно отметили мое появление в кабинете Кёгеля.

– Доктор Фишер… – начала я.

– Вы всегда вините других в своих промахах?

– Господин комендант, прошу прощения за опоздание.

Кёгель скрестил руки на груди:

– Как прошло ваше путешествие?

Он был массивным мужчиной, мне такие не нравятся, но я постаралась улыбнуться.

Из кабинета Кёгеля открывался панорамный вид на лагерь, а окна выходили непосредственно на широкий плац, где в тот момент в шеренгах по пять человек стояли по стойке смирно заключенные. Дорога, посыпанная черным шлаком, делила лагерь пополам. Шлак блестел на солнце. Перпендикулярно дороге к самому горизонту уходили аккуратные ряды бараков. А вдоль дороги через равные интервалы были высажены чудесные молодые липы, воспетые в немецком фольклоре как «деревья влюбленных».

– Господин комендант, путешествие было весьма комфортным, – ответила я, приложив все силы, чтобы скрыть свой рейнский акцент. – Благодарю за билет в вагон первого класса.

– Комфорт имеет для вас значение? – поинтересовался Кёгель.

У него была довольно суровая внешность, короткие ноги и желчный характер. Возможно, его раздражительный нрав частично был следствием жесткого воротничка коричневой форменной рубашки и галстука. Они настолько туго стягивали его толстую шею, что жировые ткани вокруг стали похожи на шарф. Из-за постоянного трения на шее появилось множество папиллом, которые бахромой спускались на воротничок. Грудь коменданта украшали медали в несколько рядов. В любом случае он был патриотом.

– Вообще-то, нет, господин комендант. Я…

Кёгель махнул рукой:

– Боюсь, произошла ошибка. Мы не сможем принять вас.

– Но я получила письмо из Берлина…

– Вы будете единственной женщиной-врачом в лагере. Из-за этого возникнут проблемы.

– Я не думаю…

– Доктор, это трудовой лагерь. Здесь нет салонов красоты и кофеен для пустой болтовни. Как среагируют мужчины на ваше появление в офицерской столовой? Одна женщина в обществе мужчин, это определенно приведет к неприятностям.

Он бубнил, а я почти видела, как от меня уплывает мое жалованье.

Подвезет ли меня Фриц на следующий поезд на Берлин? Маме теперь снова придется работать полный день.

– Господин комендант, мне не привыкать жить скромно. – Я разжала кулаки и увидела на ладонях следы от ногтей, такие тонкие красные улыбочки. Так мне и надо. Нельзя быть такой самонадеянной. – Уверяю вас, я справлюсь с любой жизненной ситуацией. Сам фюрер говорит, что жить надо просто.

Кёгель оценивающе посмотрел на мою короткую стрижку.

Смягчился?

– Вы дерматолог? Нам здесь дерматологи не нужны.

– Я дерматолог-инфекционист.

Кёгель замер с рукой на животе.

– Понятно, – протянул он, немного подумав, и повернулся к окну. – Что ж, доктор, наша работа в лагере носит закрытый характер.

Пока он говорил, мое внимание привлек доносившийся снизу звук ударов кнутом. Надсмотрщица стегала одну из построенных на плацу заключенных.

– Мы требуем соблюдения полной секретности. Вы готовы подписать акт? Вы никому не можете рассказывать о своей работе. Даже матери или подругам.

Тут волноваться не о чем, подруг у меня нет.

– Одно нарушение секретности – и ваша семья окажется в тюрьме, а вас, скорее всего, приговорят к высшей мере наказания.

– Господин комендант, я умею держать язык за зубами.

– Эта работа, э-э, не для брезгливых. Наша медицинская структура находится, мягко говоря, в ужасающем состоянии. – Кёгель не обращал внимания на то, что происходило внизу. Заключенная упала на землю и закрыла голову руками, а надсмотрщица принялась стегать ее еще сильнее. Вторая надсмотрщица с трудом удерживала овчарку, которая, оскалившись, рвалась к упавшей заключенной. – Что ж, Берлин будет доволен.

– Господин комендант, какой будет моя роль в перевоспитании заключенных?

Надсмотрщица на плацу ударила лежащую заключенную ногой в живот. Та закричала. Такое трудно было не услышать. Жестокая форма перевоспитания.

– Вы войдете в элитную группу. Будете с лучшими врачами Германии оказывать медицинскую помощь персоналу лагеря, их семьям и женщинам, которых переместили сюда, чтобы они трудились на благо фюрера. Кроме того, доктор Гебхардт работает у нас над несколькими проектами.

На плацу надсмотрщица убрала свой кнут, а две заключенные оттащили окровавленную товарку в сторону, пока другие продолжали стоять по стойке смирно.

– После трех месяцев обучения прошение об отставке не принимается ни под какими предлогами.

– Понимаю, господин комендант.

Кёгель вернулся к столу.

– Жить будете в одном доме с Доротеей Бинц. Это наша старшая надзирательница. Парикмахерская у нас не высшего класса, но вполне приличная. Находится на первом этаже. Там работают наши «Исследовательницы Библии». Свидетельницы Иеговы. Они посвятили себя тому, чтобы превратить мою жизнь в ад, но ножницы им можно доверить.

– Буду иметь это в виду, господин комендант, – ответила я и, отдав салют, вышла из кабинета.

Я была рада, что Кёгель смягчился, но в то же время не была уверена в том, что хочу остаться в Равенсбрюке. У меня в душе поселилась какая-то смутная тревога.

Может, лучше вернуться на станцию и поехать домой? Если понадобится, я и на трех работах могу работать.

Новый коттедж для надзирательниц выстроили всего в нескольких шагах от ворот лагеря. Комната меня просто сразила. По площади она оказалась больше, чем вся наша квартира в Дюссельдорфе. Широкая кровать застелена стеганым пуховым одеялом, рядом – туалетный столик. Косметикой, согласно правилам, пользоваться нельзя, но столик вполне сойдет за письменный. А в общей ванной комнате, кроме купели, был еще и душ. Но самое главное – в коттедже имелось центральное отопление. Чистая, обставленная новой мебелью комната с личным балконом. Мама бы только головой покачала, увидев, какое мне выделили жилье.

На обед я прошла в главный лагерь через служебный вход. В небольшой офицерской столовой было очень шумно. В это время там собрались врачи и охранники, включая многих из пятидесяти докторов СС, которых перевели в Равенсбрюк. Все – мужчины. На обед подали жареную свинину, картофель с маслом и говядину разных видов. Я надеялась завести знакомство с лучшими медиками Германии, о которых упомянул Кёгель. Хотя так как соотношение мужчин и женщин в составе врачей равнялось сорок девять к одному, то торопиться в этом смысле мне было некуда.

Когда я приблизилась к столу, во главе которого сидел Фриц, разговоры сразу прекратились и все повернули головы в мою сторону. Я привыкла к обществу мужчин в медицинском университете, но коллеги единственной женщины могли бы выглядеть и получше. Фриц и его три компаньона сидели, выпятив животы, и делились «посткоитальными» сигаретами.

– О, Герта, – приветствовал Фриц. – Желаешь отобедать?

Он указал на тарелку с горой жирных свиных отбивных, и я сразу почувствовала прилив тошноты.

– Я вегетарианка, – ответила я.

Сидевший рядом с Фрицом мужчина сдавленно хохотнул.

Фриц встал.

– Где мои манеры? Позволь тебе представить: в конце нашего стола – доктор Мартин – гордость СС в мире стоматологии.

Доктор Хеллингер – мужчина с густыми бровями в очках в тонкой металлической оправе – был эндоморфного телосложения. Содержание сахара у него в крови, очевидно, упало так низко, что он едва ли меня заметил и продолжал вписывать карандашом ответы в кроссворд в газете.

– Далее – доктор Адольф Винкельманн. Приехал к нам из Аушвица.

Полный Винкельманн не сидел, он расплылся на стуле, его кожа походила на изъеденную червями древесину.

– А это – наша знаменитость, доктор Рольф Розенталь. – Фриц указал на брюнета скользкой наружности, который развалился на стуле слева от него. – В прошлом врач военно-морского флота, наш чудо-гинеколог.

Розенталь потянулся за сигаретой и посмотрел на меня – так торговец скотом смотрит на корову.

Хлопнула дверь-сетка, и все доктора повернулись на звук. В столовую вошла светловолосая надсмотрщица, которую я видела из окна Кёгеля. В таком ракурсе она оказалась выше.

Наконец-то женщина.

Надсмотрщица, тяжело ступая по деревянному полу, подошла к нашему столу. Без головного убора, кнут заткнут в сапог, челка по последней моде завита надо лбом. Несмотря на то что ей было лет девятнадцать или чуть больше, на ее лице, кроме россыпи веснушек, уже выступили пигментные пятна.

Следствие работы на ферме?

Фриц положил руку на спинку своего стула:

– Глазам не верю, великолепная фройляйн Бинц! Гордость «Школы хороших манер» Равенсбрюка.

Фриц не встал, чтобы ее поприветствовать, другие мужчины за столом заерзали, как будто почувствовали холодок от сквозняка.

– Привет, Фриц, – бросила Бинц.

– Ты не забыла – тебе запрещается входить в офицерскую столовую без особого разрешения? – напомнил Фриц и прикурил сигарету от золотой зажигалки.

Руки у него были белые, словно он их в молоко обмакнул, такие кисти обычно встречаются у знаменитых пианистов. Руки человека, который никогда не притрагивался к лопате.

– Кёгель хочет организовать встречу вашего медперсонала с моими девочками.

– Еще один пикник, – предположил Розенталь.

– Он предлагает танцы… – добавила Бинц.

Я любила танцевать, и это меня заинтересовало.

Розенталь застонал.

– Только если Кёгель выставит ящик кларета, – сказал Фриц. – И если вы привлечете симпатичных полячек. Эти любительницы Библии вечно молчат.

– И при условии, что все надзирательницы будут весить меньше ста кило, – добавил Розенталь.

Бинц прикурила сигарету.

– Фриц, ты придешь?

Он махнул рукой в мою сторону:

– Бинц, поздоровайся со своей новой соседкой. Доктор Герта Оберхойзер, позвольте представить: Доротея Бинц – глава бункера наказаний. Также готовит большую часть всех надзирательниц для нужд рейха.

– Женщина-врач? – Бинц глубоко затянулась и оценивающе посмотрела на меня. – Это что-то новенькое. Рада знакомству, доктор. Удачи тебе в новом коллективе.

Девушка обращалась ко мне на «ты», мне показалось такое неприемлемым, но мужчины за столом не обратили на это внимания.

– Благодарю, фройляйн Бинц, – ответила я, давая тем самым понять, что разговор закончен.

– Доктор, никогда не благодарите надзирательниц, – посоветовал Фриц. – Нежелательный прецедент.

Бинц, не придержав за собой дверь, вышла из столовой и зашагала по плацу. Я видела, как она щелчком избавилась от сигареты, даже не докурив ее до половины. Было очевидно, что Бинц не та подруга, которую я рассчитывала встретить в Равенсбрюке.

После обеда я в компании Фрица и доктора Хеллингера пошла к хозяйственно-бытовому блоку, куда заводили вновь прибывших заключенных. По пути заметила, что на рукаве всех заключенных, прямо под номером, пришит цветной треугольник.

– Что означают эти цветные нашивки на рукавах? – спросила я у Фрица.

– Зеленый треугольник – осужденные за криминальные преступления. Этих по большей части привозят из Берлина. Грубая публика, хотя большинство направили сюда за незначительные нарушения порядка. Такие нашивки у многих старост блоков. Лиловые треугольники – это «Исследовательницы Библии», свидетельницы Иеговы. Им лишь надо было письменно признать, что Гитлер превыше всего, и тогда бы их отпустили на все четыре стороны, но они отказались. Сумасшедшие. Красные треугольники – политические. В основном полячки. Черные – асоциальные элементы: проститутки, алкоголички, пацифистки. Буква, вышитая внутри треугольника, означает национальность. У евреек два треугольника наложены друг на друга в форме звезды. Идея Гиммлера.

Мы шли вдоль очереди голых женщин – те ожидали, когда их запустят в блок. Внешность у всех была славянская, комплекция и возраст – самые разные. Некоторые были явно беременны. Увидев мужчин-докторов, кое-кто из заключенных взвизгивал, и все пытались закрыться руками.

– Фриц, этих женщин следовало бы одеть, – заметила я.

Уже внутри блока мы нашли тихий уголок, чтобы переговорить.

– Здесь мы проводим селекцию, – объяснил Фриц. – Первым выступает Хеллингер. Он в письменном виде фиксирует обнаруженные при осмотре серебряные и золотые коронки, а также протезы. Затем мы отбираем тех, кто годен для физической работы. Те, кто проходит обе проверки, – выбраны. Слишком слабые и с полным ртом металлических коронок заносятся вот в этот список. Мы говорим им все, что угодно, кроме правды.

– А в чем заключается правда?

– Автобус на небеса. Или газенваген, или эвипан. Ну или в крайнем случае газолин. После этого Хеллингер изымает «взносы» в пользу рейха. Сегодня у нас эвипан.

Я обхватила себя руками за талию.

– Мне казалось, что заключенные нужны для выполнения работ.

– Герта, старухи не потянут бетонный каток.

– Старух среди них совсем мало, их можно было бы занять вязанием. А беременным вообще противопоказаны физические нагрузки.

– В лагере не должно родиться ни одного ребенка. Таков закон Германии. Иначе определенный процент заключенных потребует особого ухода, и лагерь в результате будет переполнен. Не знаю, как ты, но я не фанат тифа. Кроме того, часть из них – еврейки.

Исправительный лагерь – это вывеска. Какая же я наивная!

Тошнота вернулась.

– Мне надо в коттедж, распаковать вещи, – сказала я.

– В кадаверной лаборатории университета ты чувствовала себя прекрасно.

– Там они не дышали. Мне бы не хотелось в этом участвовать.

– Не хотелось бы? С таким подходом ты здесь долго не продержишься.

– Просто мне от всего этого как-то не по себе. Тут ведь будет личный контакт.

Одна мысль о том, что придется делать кому-то смертельную инъекцию, вызывала у меня омерзение.

Колоть будем в руку?

Летальные инъекции – варварство, и у тех, кто в этом участвует, может пострадать психика.

Я тронула Фрица за руку:

– Цианид действует быстро и тихо. Если подмешать в апельсиновый сок…

– Ты думаешь, мне это нравится? – Фриц притянул меня к себе. – Здесь все делают то, что должны делать. В противном случае – уничтожение через работу.

Уничтожение через работу. Спланированная голодная смерть.

– Таков приказ. Прямой приказ Гиммлера. Все заключенные получают ту порцию калорий, которой достаточно, чтобы они оставались живы и могли работать три месяца. Медленное уничтожение.

– Я не уверена…

Фриц пожал плечами:

– Они в любом случае умрут. Просто не думай об этом.

Фриц вышел к очереди голых женщин и хлопнул в ладоши. Они жались друг к другу, как лошади в стойле.

– Дамы, добрый день. Сейчас все, кто старше пятидесяти, у кого температура выше сорока градусов, и беременные выйдут из очереди. Мы сделаем вам прививку от тифа и проследим за тем, чтобы вы хорошенько отдохнули. Я могу взять только шестьдесят пять человек, так что поторопитесь.

Женщины начали переговариваться. Некоторые переводили инструкции Фрица на другие языки. Вскоре вызвались и первые добровольцы.

Одна девушка вывела пожилую женщину.

– Это моя мама, она не может работать – ее мучает сильный кашель.

– Хорошо, – сказал Фриц.

Потом вперед вышла смуглая девушка с густыми, как у дойной коровы, ресницами. Она была на позднем сроке беременности. Девушка положила руки на живот и улыбнулась Фрицу. В считаные минуты у него набралось шестьдесят пять кандидаток. Фриц приказал охраннику провести их в Санчасть.

Они спокойно подчинились.

– И когда у нас появилась вакцина от тифа? – уточнила я шепотом на случай, если кто-то из заключенных понимает по-немецки.

– Естественно, никакой вакцины не существует. Больные здесь в среднем живут не дольше двух недель, так что мы всего лишь ускоряем процесс. Такой способ намного гуманнее других.

Фриц проводил меня на новое место работы. Санчасть для заключенных располагалась в низком блоке, который ничем не отличался от остальных. Зона приема, затем – помещение с койками и двухъярусными нарами. Ни одного свободного места. Одна заключенная так завшивела, что ее короткие волосы стали белыми от этой гадости. Она расчесала себя до крови – неграмотное поведение.

Нас встретила медсестра Герда Квернхайм. Эта симпатичная молодая шатенка окончила школу акушерок в Дюссельдорфе. Герда была отличной медсестрой, но даже она не смогла бы управлять санчастью.

Потом мы прошли по коридору мимо мясохранилища, совсем как в лавке у Хайнца.

– А здесь что? – спросила я, прикоснувшись к холодной и влажной от конденсации двери.

– Холодильная камера, – пояснил Фриц. – Владения Гебхардта.

Фриц провел меня в заднюю комнату. Стены в этой комнате были окрашены в бледно-зеленый цвет. Из обстановки – два табурета и высокий лабораторный стол. Свет упал на серебристый шприц на столе. Всего их было три, и все, естественно, нестерильные. Когда мы вошли, от сквозняка покачнулся висевший на крючке серый прорезиненный фартук. Окна в этой части блока были закрашены мутно-белой, как катаракта, краской. Создавалось такое впечатление, будто нас замело снегом.

– А зачем окна закрасили? – удивилась я.

– Гебхардт помешан на секретности.

– Фриц, серьезно, я не готова, надо отдохнуть после поезда.

– Если устала, прими половинку петидина. – Фриц наморщил лоб. – Или тебе ближе последний вариант? Расстрельная стена, по-твоему, лучше?

– Расстрельная стена? Нет, пожалуй, этот способ будет лучше.

– И намного аккуратнее. Поверь мне, главное – сделать первый шаг. Это как прыжок в холодное озеро.

Две надзирательницы привели первую из отобранных Фрицем заключенных. Это была на удивление бодрая старушка с кривыми зубами. На плечи накинуто одеяло, на ногах – деревянные сабо. Она попыталась заговорить с Фрицем на польском.

Фриц улыбнулся.

– Да, да, проходите. Мы как раз готовим вакцины. – Он надел фартук. – Убивать надо доброжелательно. Так легче для всех.

Надзирательницы подвели старушку к табурету. Я через плечо наблюдала за тем, как Герда набирает эвипан в шприц на двадцать миллилитров.

Такая доза и быка с ног свалит.

– Мы покрасили стены в бледно-зеленый цвет, потому что он успокаивает заключенных, – пояснил Фриц.

Надзирательница сняла со старушки одеяло и завязала ей лицо полотенцем. Затем выставила левую руку заключенной вперед, как будто бы для вакцинации.

– В университете инъекции никогда не были моей сильной стороной, – пробормотала я.

Одна из надзирательниц уперлась коленом старушке в спину и выгнула ее грудью вперед.

Фриц вложил мне в руку тяжелый шприц.

– Послушай, мы делаем им одолжение, – убеждал он. – Думай о них как о больных собаках, которых необходимо усыпить. Сделаешь все как надо, избавишь от страданий.

Старуха, должно быть, увидела шприц. Она начала вырываться от надзирательницы и даже смогла освободить одну руку.

Только этого мне не хватало. Теперь Фриц доложит Кёгелю, что я не умею делать инъекции.

Я отступила на шаг. На кончике иглы появилась капля молочного цвета.

– Я завтра попробую.

– Давай, – Фриц обнял меня со спины, – мы сделаем это вместе.

Он взял мою руку со шприцем, а ладонь второй руки положил на грудную клетку старухи. Надзирательницы скрутили ей руки, как рукава смирительной рубашки. Фриц провел моими пальцами до пятого ребра старухи.

– Закрой глаза, – проговорил он. – Чувствуешь? Прямо под левой грудью.

Я вдавила пальцы в дряблую кожу.

– Да.

– Хорошо. Осталось совсем немного.

Фриц приложил свой большой палец к моему на поршне шприца, направил иглу в нужную точку и слегка надавил. Я почувствовала, как лопнула кожа под ребром старухи.

– А теперь стой спокойно, – прошептал Фриц мягкими губами мне в ухо. – Дыши.

И он уверенно надавил нашими двумя пальцами на поршень шприца. Эвипан ушел прямо в сердце. Старуха отпрянула, но надзирательницы удержали ее на месте.

– Теперь ждем, – шепнул Фриц. – Всего четырнадцать секунд. Начинай обратный отсчет.

– Четырнадцать, тринадцать, двенадцать…

Я открыла глаза и увидела, что полотенце упало с лица старухи. Ее нижняя губа выпятилась, лицо превратилось в уродливую гримасу.

– Одиннадцать, десять, девять…

Старуха задергалась, я сделала глубокий вдох, чтобы побороть тошноту.

– Восемь, семь, шесть…

Старуха изогнулась, как при сердечном приступе, а потом обмякла.

Фриц отпустил меня.

– С этой быстро прошло, – бросил он. – А ты вся взмокла.

Одна из надзирательниц оттащила старуху к стене. Герда вышла за следующим пациентом.

– Герда – подружка Розенталя, – сообщил Фриц, внося пометки в планшет. – Он сделал ей аборт. Держит это в банке в холодильнике. Она отбирает самых симпатичных заключенных и, перед тем как привести сюда, моет их в теплой ванне с цветами, расчесывает им волосы и рассказывает красивые истории.

Я подошла к двери, чтобы проветриться.

– Фриц, как ты с этим справляешься? Это так…

– Работа, конечно, не самая привлекательная, но, если ты уйдешь, завтра же найдется замена. У нас определенная норма на каждый месяц. Приказ из Берлина. Ничего не поделаешь.

– Как это – ничего не поделаешь? Мы можем отказаться.

Фишер заново наполнил шприц.

– Хочешь отказать Кёгелю? Удачи тебе в этом славном деле.

– Я просто не могу этим заниматься.

Как я оказалась в этом жутком месте?

В комнату вошел Хеллингер с кожаной скаткой с инструментами. Я постаралась не слышать, как он вытаскивает металлические коронки изо рта старухи. Закончив, Хеллингер поставил ей на щеку штемпель в форме звезды.

– Герта, у тебя все получится, – заверил меня Фриц. – Просто надо привыкнуть.

– Я не останусь. Я не для этого оканчивала медицинскую школу…

Хеллингер рассмеялся и положил хлопчатобумажный мешочек с золотом в карман халата.

– Я тоже так говорил.

– И я, – подхватил Фриц. – А потом сам не заметил, как пролетело три месяца. А после ты уже не можешь уйти. Так что решай поскорее.

Нечего тут решать. На рассвете я уеду.

Глава 10

Кэролайн

1939–1940 годы

В темной спальне я буквально на ощупь нашла комбинацию, быстро нырнула в нее. Потом в поисках своей одежды наткнулась на пиджак Пола и надела. Атласная подкладка охладила голые плечи. Я терялась в догадках – кто мог так ломиться в мою квартиру?

– Пол, не вставай, я сама посмотрю.

Он лежал, откинувшись на мою атласную подушку. Руки за головой, на губах – улыбка Чеширского кота.

Ему смешно? А вдруг это мама? У меня в постели самый красивый мужчина в мире в полуобнаженном виде. Что я ей скажу? Но у мамы есть ключи. Забыла дома?

Я тихо прошла по коридору.

Кто же это?

Дальше через темную гостиную. В камине еще не остыли угли.

– Кэролайн, – вопил кто-то за дверью, – мне надо с тобой поговорить!

Дэвид Стоквелл.

Я подошла ближе и положила ладонь на крашеную дверь. Дэвид продолжал колотить, дверь вибрировала у меня под пальцами.

– Дэвид, что ты здесь делаешь? – спросила я через дверь.

– Открой, это важно.

Даже через пять дюймов дубовой двери я понимала по его голосу, что он пьян.

– Я не одета…

– Кэролайн, мне надо с тобой поговорить. Дай мне всего одну минуту.

– Давай завтра.

– Это по поводу твоей матери. Мне надо с тобой поговорить. Это очень важно.

Мне уже приходилось сталкиваться с «очень важно» от Дэвида, но я не могла рисковать.

Я включила свет в холле и открыла дверь. Дэвид в помятом фраке стоял, прислонившись к косяку. Он неверной походкой прошел в прихожую, а я плотнее запахнула пиджак Пола.

– Ну наконец-то, – сказал Дэвид. – Что это на тебе?

– Как ты проскользнул мимо консьержа?

Дэвид взял меня за плечи:

– Кэролайн, прошу, не злись на меня. Ты так хорошо пахнешь.

Я попыталась его оттолкнуть.

– Дэвид, прекрати. Что с мамой?

Он притянул меня к себе и поцеловал в шею.

– Ки, я скучаю по тебе. Я совершил страшную…

– От тебя разит.

Не успела я вывернуться из объятий Дэвида, у меня за спиной появился Пол в трусах и наскоро надетой рубашке. Даже при невыгодном освещении от лампы под потолком в коридоре он был неотразим: рубашка нараспашку и следы моей помады на планке.

– Кэролайн, тебе помочь?

Дэвид, хоть и был пьян в стельку, повернулся на голос Пола.

– Это кто? – спросил он так, будто увидел привидение.

– Пол Родье, вы познакомились сегодня в парке.

– Так-так. – Дэвид расправил плечи. – И как твоя мать отнесется к…

Я взяла его за руку:

– Дэвид, тебе лучше уйти.

Он перехватил мою руку:

– Ки, идем со мной. Даже моя мама по тебе скучает.

Весьма сомнительное утверждение: после многих лет я оставалась для миссис Стоквелл «этой актрисой».

– Не называй меня Ки! Ты женат, не забыл? «Свадьба десятилетия», – кажется, так писали в газетах?

Дэвид посмотрел на Пола, как будто только что его заметил.

– Господи, приятель, ты бы оделся, – бросил он и повернулся ко мне. Вокруг его голубых глаз появился красный ободок. – Кэролайн, неужели ты думаешь, что он тебе подходит…

– Дэвид, не лезь в мою жизнь. Ты упустил свой шанс, когда прилюдно преклонил колено в Бадминтон-клубе. Обязательно было делать предложение в отцовском клубе?

Пол вернулся в спальню.

Если повезет – снова ляжет в постель.

– Это место много для нас значит. Там мы с Салли выиграли микст.

О триумфальной победе Салли и Дэвида писали в «Сан», и раструбила эту новость Джинкс Уитни – моя давняя соперница еще со времен учебы в Чапин. Я не любила Бадминтон-клуб, он мне не нравился, даже когда был жив отец. Ни один клуб с воланом на гербе нельзя воспринимать всерьез.

Пол вернулся в прихожую, но теперь в брюках и застегнутый на все пуговицы.

– Может, вы закончите этот разговор в следующий раз? – предложил он и надел пальто.

– Ты уходишь? – как можно спокойнее спросила я.

– Дэвида надо проводить, а у меня завтра утром репетиция. – Пол поцеловал меня в щеку, я вдохнула его запах, а он поцеловал меня во вторую щеку и шепнул: – Лиловый тебе к лицу.

После этого он выволок нашего нежданного гостя за дверь и потащил его вниз по лестнице. Дэвид протестовал, используя весь свой багаж бранных слов.

Мне, конечно, было больно оттого, что Пол ушел. Жаль, мое целомудрие так и не пострадало. Но я успокоила себя тем, что это не последний шанс, а на месте Дэвида могла оказаться мама.

В новогодние праздники я неприлично много времени проводила в обществе Пола. Мы заслушивались джазом в Гарлеме, сидя бок о бок при свете свечи. У Пола появился сосед – актер вспомогательного состава из «Улиц Парижа», да и моя мама вернулась в Нью-Йорк, так что у нас практически не было возможности устроить свидание один на один. Я семь раз ходила на его постановку и выучила все роли наизусть. Пол не только играл ведущую роль, он еще и пел, и танцевал, причем мастерски. Казалось, ему подвластны все жанры. На афише крупным шрифтом было заявлено, что в постановке участвуют пятьдесят парижских красоток. Для меня было загадкой, почему при таком обилии доступных красоток Пол предпочитает проводить свободное время в моем обществе.

Весной сорокового работы в консульстве стало невпроворот, и я практически поселилась в офисе. А когда Гитлер девятого апреля вторгся в Данию и Норвегию, консульство накрыла очередная волна паники. Мир замер в ожидании худшего.

Как-то в прохладный апрельский день мы с Полом договорились встретиться после работы на смотровой площадке Ар-си-эй-билдинг. Он сказал, что хочет кое о чем меня попросить. О чем? Этот вопрос мучил меня весь день. Я уже вызвалась выступить в качестве поручителя для Рины, так что речь шла явно не о визе. Мы часто встречались на площадке, чтобы полюбоваться звездами в телескоп, но я чувствовала, что на этот раз Пол не станет рассказывать мне о Малой Медведице. Он уже намекал, что неплохо бы нам сыграть на одной сцене.

Может, подвернулась одноактная пьеса? Что-нибудь на Офф-Бродвее? Я бы рассмотрела такое предложение.

На площадку я, как обычно, поднялась раньше Пола.

Три медсестры, съежившись, сидели на садовых стульях в центре площадки. Потом они по очереди фотографировали друг друга на фоне вывески: «Фото на смотровой площадке – доказательство вашего визита на Ар-си-эй-билдинг». По периметру шла металлическая ограда высотой всего в один локоть. Под нами лежал Манхэттен, к востоку протекала Ист-ривер, а Центральный парк на севере напоминал бурый бугорчатый ковер сарух. К югу от нас возвышался Эмпайр-стейт-билдинг, а на западе доки Пятнадцатой улицы врезались в Гудзон, пришвартованные корабли ожидали своего выхода в море. Ниже смотровой площадки на фоне черной крыши «Мейсиса» в сумерках отчетливо читался написанный белыми буквами лозунг: «Мейсис. Разумно быть экономным».

Появился Пол с букетом ландышей.

– Сейчас еще рано, но я подумал, ты не будешь против.

Естественно, я поняла, что он имеет в виду французскую традицию дарить любимым ландыши на первое мая. Я взяла букет и вдохнула сладкий цветочный аромат.

– Надеюсь, следующий май мы вместе встретим в Париже, – добавил Пол.

Я заправила букетик в декольте платья. Холодные стебли прикоснулись к груди.

– Нью-Йорк в начале мая прекрасен…

Я запнулась.

Как можно было не заметить? Его костюм. Он одет строже, чем обычно. Темно-синий пиджак, в кармане красный шелковый платок. Он уезжает?

– Шикарно выглядишь, – сказала я. – Белые фланелевые брюки. Некоторые так одеваются перед отъездом.

Теперь уже поздно умолять его остаться. И почему я раньше не заговорила об этом?

Пол показал на гавань.

– Отплываю на «Грипсхольме». В семь тридцать.

От слез защипало глаза.

– Это шведский корабль?

– Международный Красный Крест согласился захватить меня с собой. Все благодаря Рожеру. Сначала зайдем в Гётеборг, а потом возьмем курс на Францию. Следовало бы раньше тебе сообщить, но я сам только недавно узнал.

– Ты не можешь сейчас уехать. Там ведь кругом немецкие подводные лодки. Это определенно небезопасно. Вы для них – легкая мишень. А как же виза для Рины?

– Рожер сказал, можно с таким же успехом прождать еще месяц.

– Но если он позвонит в Вашингтон…

– Ки, не стоит рассчитывать на чудо. Ты же понимаешь – ситуация ухудшается.

– Ты нужен мне. Это разве не важно?

– Кэролайн, я хочу поступить правильно. Это нелегко.

– Может, все-таки подождешь, вдруг ситуация переменится?

– Рожер сказал, что будет продолжать попытки. Отсюда действовать легче, но мне нужно уехать. Половина родственников Рины уже покинули Париж.

Я прижалась щекой к пиджаку Пола:

– Ты все еще ее любишь…

– Дело не в этом. Я бы остался с тобой, но разве я смогу спокойно сидеть в своем номере в «Уолдорфе», когда у меня на родине ад кромешный? Ты бы не смогла.

Неужели действительно уезжает? Нет, это все шутка какая-то. Сейчас он засмеется, и мы пойдем есть пироги в «Автомат».

Солнце ушло за горизонт, сразу похолодало, и Пол обнял меня. Его тепло – это все, что мне было нужно, чтобы не замерзнуть.

Даже с высоты семидесятого этажа можно было подробно разглядеть корабли в доках на Пятнадцатой улице. «Нормандия» все еще стояла на своем месте. «Иль-де-Франс». Только «Грипсхольм» с поднятым флагом Швеции приготовился выйти в море. Ветер гнал вверх по реке рваный дым из труб корабля.

Я посмотрела на восток. Атлантика – самая опасная часть пути, там у них не будет защиты с воздуха. Война только началась, а немецкие подводные лодки, получившие приказ не допустить помощь в Англию, уже затопили несколько союзных кораблей. Я живо представила, как они, будто барракуды, подстерегают своих жертв посреди океана.

Пол взял мои руки:

– Но я тебя вот о чем хочу спросить: когда все это закончится, ты приедешь в Париж?

У меня в мозгу замелькали картинки: мы в «Два Маго» на Сен-Жермен-де-Пре. Сидим за столиком под зеленым навесом и наблюдаем за проходящими мимо парижанами. Он заказал кофе по-венски, я – со сливками. Вечереет, и мы заказываем по рюмочке «Хеннесси». Или шампанское с малиновыми пирожными. И болтаем о его театральной карьере. Наша одноактная пьеса.

– А Рина как к этому отнесется?

Пол улыбнулся:

– Она будет в восторге. Может, даже присоединится к нам с одним из своих кавалеров.

Ветер отхлестал по щекам и вихрем поднял волосы.

Пол поцеловал меня в губы.

– Обещай, что приедешь. Больше всего я жалею, что не успел сокрушить твои моральные устои. – Он улыбнулся и обнял меня за талию. – Это надо исправить.

– Да, конечно приеду. Но только если ты будешь писать. Длинные подробные письма с описанием каждой минуты твоего дня.

– Я не мастер писать, но буду стараться.

Он снова поцеловал меня. Я забыла обо всем на свете и пребывала вне времени и пространства, пока Пол не отпустил меня.

– Проводишь?

– Нет, постою еще тут.

Просто уходи. Не мучай меня.

Пол прошел к выходу с площадки, оглянулся и, махнув рукой, скрылся за дверью.

Не знаю, сколько еще я простояла, облокотившись на перила и глядя на закат.

Я представляла, как Пол в такси подъезжает к большому лайнеру. Люди досаждают ему просьбами об автографе. Хотя он, скорее, будет раздосадован, если там никого не окажется. Шведы вообще знают, кто такой Пол Родье? Не будет у нас никакой одноактной пьесы. Во всяком случае, в обозримом будущем.

– Мы закрываемся, – крикнул от дверей охранник, потом подошел ко мне и участливо спросил: – Куда уезжает ваш парень, мисс?

– Домой во Францию.

– Во Францию? Хм. Надеюсь, доберется.

Мы оба посмотрели в сторону океана.

– Я тоже.

Утро десятого мая ничем не отличалось от всех предыдущих. К десяти, судя по шуму за дверью, стало понятно, что в приемной полно посетителей. Я готовилась – наводила порядок в ящиках своего стола. Все, что угодно, только не думать о Поле.

– Вот еще открытки от твоих друзей по переписке. – Пиа бухнула на стол пачку писем и открыток. – И прекращай таскать у меня сигареты.

День выдался чудесный, но даже легкий бриз, который шуршал за окном листвой вязов, не мог поднять мне настроение. Самые чудесные дни было еще тяжелее прожить без Пола. Я просмотрела почту в надежде наткнуться на его письмо. Доставка почты через океан занимала как минимум неделю в один конец, так что шансы, естественно, были невелики, но я все равно просматривала почту, как гончая, напавшая на след лисы.

– Ты читаешь мои письма? – возмутилась я.

– Кэролайн, это открытки. Открытку кто угодно мог сто раз прочитать. Если кого-то вообще интересуют сиротские приюты во Франции.

Я просмотрела открытки. Замок Шомон. Замок Масжелье. Вилла Ла-Шене. Все некогда величественные особняки и замки Франции были отданы под сиротские приюты. Они присылали мне подтверждения о получении моих благотворительных посылок. Я тешила себя мыслью, что брусок ароматного мыла, пара чистых носков и пара сшитых мамой вещей, аккуратно упакованные в коричневую бумагу, порадуют осиротевшего ребенка в приюте.

Открытки я приколола к моей информационной доске, на которой уже красовалось множество фотокарточек французских детишек. На одной темноволосая девочка с ангельским личиком держала листок бумаги с надписью: «MERCI BEAUCOUP, CAROLINE!» На другой дети позировали на пленэре. Один стоял у мольберта, остальные, все примерно одного возраста, сидели на складных стульчиках под липой и делали вид, что читают книжки. Я решила, что это фото сделала директриса приюта Сент-Филипп – мадам с мелодичным именем Бертильон. Приют находился в Медоне в десяти километрах к юго-западу от Парижа. Мы с мадам Бертильон стали друзьями по переписке. Она баловала меня забавными историями о детях и рассказами о том, как они благодарны за мои посылки. В этот раз тоже пришло письмо от мадам Бертильон. К нему прилагался рисунок цветными мелками: замок Сент-Филипп с внушительным каменным фасадом золотисто-красного цвета, а над трубой – завитки дыма, похожие на глазурь на кексе. Я приколола рисунок к своей доске.

А что, если усыновить одного из этих сирот? Или удочерить?

Наш дом в Коннектикуте, который мы называли «Хей», был настоящим раем для детишек. Мама до сих пор поддерживала порядок в моем игровом домике на лугу, в котором была даже дровяная печка. Если в моей жизни появится ребенок, мне будет кому передать свое богатство. Любимую круговую чашу прабабушки Вулси. Наш чудесный стол на утиных лапках. Мамино серебро. Но я отказалась от этой мысли, потому что понимала, что не стану растить ребенка одна. Я слишком хорошо знала, каково это – расти без отца, и не забыла мучительную пустоту, которую так отчаянно старалась заполнить моя мама. Когда в школе проводили День отца, я всегда притворялась, будто заболела. Боролась со слезами, видя, как папы с дочками, держась за руки, идут по улице. И еще постоянно изводила себя за то, что не попрощалась с отцом.

Последним в стопке лежало письмо, написанное на тонкой почтовой бумаге. Красивый почерк, на штемпеле можно было разобрать: «Руан».

Пол.

Как я узнала, что письмо от Пола, если никогда не видела его почерк? Наверное, ему просто подходил именно такой почерк.

Дорогая Кэролайн,

раз уж ты сказала, что не мастер ждать, пишу тебе не откладывая. Здесь столько всего происходит. Руан на удивление трезво отнесся к этой «Странной войне», но многие уже уехали, включая наших соседей, которые накануне вечером увезли свою бабушку в детской коляске. Те, кто остался, надеются на лучшее. Я веду переговоры о новой постановке в Париже. «Конец – делу венец». Можешь в это поверить? Шекспир. Думаю, сказывается твое благотворное влияние.

Рине, видимо, придется закрыть магазин – мало тканей и галантереи. Но с ней все будет хорошо. Отец Рины курит листья подсолнуха, табака просто не достать.

Надеюсь, ты сочтешь это письмо подробным. Мне пора идти собирать диппочту. Замолви за нас словечко перед Рожером. Часто думаю о тебе. О том, как ты там работаешь. Не позволяй Рожеру давить на себя. Помни – ты ему нужна.

Люблю и жду встречи,

Пол.

P. S. Сегодня во сне видел тебя на сцене. Здесь, в Париже. В самой «горячей» версии «Сон в летнюю ночь», и ты играла ангела. Это о твоей театральной карьере? Или о том, как я по тебе скучаю? Мои сны всегда сбываются.

Пол добрался до дома. Он в Руане. Он уцелел – это главное.

Для человека, живущего сценой и словом, Пол написал очень краткое письмо, но это лучше, чем ничего.

«Новая постановка? Может, во Франции еще все уляжется. Может, их продюсеры видят ситуацию лучше, чем мы тут, на другом конце света. И сон! Он действительно по мне скучает».

Среди французских газет, которые передавал мне Рожер, я отыскала «Лё петит паризьен». Газета была старая, но это не уменьшало ее ценности.

На первой странице главная новость дня: «РЕЙХ В СКАНДИНАВИИ! БРИТАНСКИЕ ВОЙСКА СРАЖАЮТСЯ НА СУШЕ И НА МОРЕ. НЕСМОТРЯ НА БОЛЬШИЕ ТРУДНОСТИ, ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ УСПЕХИ В НОРВЕГИИ».

У меня улучшилось настроение. Да, Америка не хотела ввязываться в войну, но зато британцы не отступали, даже несмотря на бомбардировки люфтваффе. Возможно, Гитлер все-таки не войдет во Францию.

В надежде найти хоть какое-то объявление о новой постановке Пола, я внимательно изучила театральную страницу. Ничего о Шекспире, зато обнаружилось маленькое объявление о магазинчике Рины. Простенький черный квадрат в рамке из жемчужин: «Les Jolies Choses. Lingerie et sous-vêtements pour la femme de discernement». Магазин нижнего белья для искушенных женщин?

В дверях появился Рожер. Галстук скособочен, на рубашке кофейные «пятна Роршаха».

– Ки, плохие новости. Гитлер напал на Францию, Люксембург, Нидерланды и Бельгию одновременно. Только что передали. Боюсь, дальше – хуже! – выпалил он и исчез.

Я кинулась за ним. Рожер метался из угла в угол в своем кабинете.

– Рожер, господи! Ты звонил в Париж?

Вращающийся вентилятор прогнал струю воздуха сначала по одной половине комнаты, потом по второй. Кто-то привязал к нему красную ленточку, и она трепыхалась, как нацистский флаг.

– Телефоны отключены, – ответил Рожер. – Нам остается только ждать.

Никогда прежде не видела, чтобы ему было страшно.

– А как же Линия Мажино?

– Похоже, Гитлер ее обошел. Или перешагнул. Он вторгся через Бельгию.

– И что будет делать Рузвельт?

– Вероятнее всего – ничего. У президента нет выбора. Он будет вынужден признать любое правительство, которое представит ему Франция.

Пиа с наушниками на шее подошла к двери в кабинет Рожера.

– Я пыталась дозвониться отцу в Париж, но не смогла пробиться. Мне надо домой.

– Пиа, сейчас ты никуда не можешь поехать, – возразил Рожер.

– Я не могу здесь оставаться.

– Не глупи, сейчас нельзя просто взять и уехать, – вмешалась я.

Пиа стояла, безвольно опустив руки, и вдруг разрыдалась.

Я обняла ее за плечи:

– Дорогая, все будет хорошо.

К моему немалому удивлению, Пиа обняла меня в ответ.

Четырнадцатого июня немцы заняли Париж, и спустя восемь дней Франция капитулировала.

Мы с Пиа стояли в кабинете Рожера и слушали радиорепортаж о том, как нацисты маршируют под Триумфальной аркой. Франция была разделена на две зоны: северная, оккупированная солдатами вермахта, и так называемая свободная зона на юге. Маршал Филипп возглавил новую Французскую республику, или «режим Виши», в южной зоне, которую большинство считало марионеточным государством нацистов.

– Что теперь будет с нашим офисом? – спросила Пиа.

– Не знаю, – ответил Рожер. – Остается запастись терпением и делать для наших людей здесь, в Америке, все, что в наших в силах. Связи у нас нет.

– А британцы могут помочь?

– Уже помогают, – отрезал Рожер. – Только что передали – немецкие бомбардировщики усилили активность над Ла-Маншем.

Нам повезло, что Рожер поддерживал хорошие отношения с нашими соседями по Рокфеллер-центру в Интернешнл-билдинг и Бритиш-билдинг, или, как их называла Пиа, с «британскими друзьями-шпионами». А те, в свою очередь, щедро делились с ним секретными сведениями.

Прошел звонок по персональной линии Рожера. Пиа сняла трубку:

– Кабинет Рожера Фортье. О да. Она здесь. Оставайтесь на связи.

Пиа протянула мне трубку:

– Это Пол.

– Как ему это удалось? – удивился Рожер.

Я схватила трубку:

– Пол?

У меня перехватило дыхание.

– У меня всего минута, – сказал он.

Голос его звучал так отчетливо, словно он говорил из соседней комнаты. Я заткнула пальцем свободное ухо.

Неужели действительно он?

– Кэролайн, как же приятно слышать твой голос.

– Пол, господи! Мы только что узнали. Как тебе удалось дозвониться?!

– Мой друг в посольстве посодействовал. Ты не представляешь, что тут творится. Гитлер будет здесь, это вопрос времени.

– Я могу попросить Рожера поторопиться с визами.

– Даже не знаю. Тут скоро все накроется.

– Что еще я могу для тебя сделать?

– Мне надо спешить. Я просто хотел, чтобы ты… – В трубке что-то защелкало. – Кэролайн? Ты меня слышишь?

– Слышу, Пол.

– Кэролайн?

– Пол, не бросай меня!

Связь прервалась.

Я секунду послушала зуммер и положила трубку. Мы ждали, когда снова зазвонит телефон. Рожер и Пиа стояли руки по швам и не сводили с меня глаз. Я хорошо помнила такие взгляды. Жалость. Как в тот день, когда умер папа.

– Если он еще дозвонится, сразу переключу на тебя, – пообещала Пиа.

Пока я шла обратно к себе, меня преследовало жуткое чувство, что это был последний раз, когда я разговаривала с Полом.

Глава 11

Кася

1940–1941 годы

Я не успела ответить Зузанне, дверь ударом ноги сорвали с петель, и три чернорубашечника перешагнули через нее и ворвались в будку. Один рывком поднял Петрика с пола, другие за руки вытащили меня наружу. Монеты из кассы разлетелись по всей будке.

– Мы просто заглянули на минутку, – пытался объяснить эсэсовцам Петрик. – Она моя девушка. Вы что-то перепутали!

Его девушка?

Эсэсовцы молча потащили нас за собой. Я высматривала в толпе маму.

Где же она?

– Пожалуйста, отпустите, у меня есть деньги, – просил Петрик.

Эсэсовец ударил его дубинкой по скуле. Петрика! По его прекрасному лицу!

Эсэсовцы волокли нас вдоль очереди, люди глазели на эту картину и перешептывались. Я оглянулась и увидела эсэсовца, который следил за мной до кинотеатра. Он вел Зузанну и Луизу.

Мама прорвалась сквозь толпу и побежала за нами. Ее лицо испугало меня даже больше, чем все происходящее. Я лишь один раз в жизни видела такой обезумевший взгляд – трамвай сбил лошадь, и она умирала прямо на улице. Мама прижимала к груди пакет с моим бутербродом.

– Мама, иди домой! – крикнула я.

– Прошу вас, вы взяли не тех людей, – умоляла мама эсэсовцев.

– Преступники, – констатировала одна женщина в очереди.

– Они ничего не сделали! – возразила мама толпе, и глаза у нее были как у той лошади. – Это моя дочь. Я работаю медсестрой в больнице.

Мама попыталась еще что-то объяснить, а потом побежала за нами и на бегу умоляла эсэсовцев отпустить нас.

Им это надоело, и один из них сказал:

– Если ей так хочется, пойдет с нами.

Он схватил маму за руку, отобрал у нее бутерброд и кинул его какой-то немке в очереди.

– А кто же будет продавать нам билеты? – спросила еще одна фройляйн.

– Зачем вам билеты? Идите в зал, сегодня сеанс бесплатный, – ответил ей эсэсовец.

Немцы в очереди неуверенно топтались на месте, эсэсовцы потащили нас дальше, а в вечернем воздухе трубы грянули «Хорста Весселя».

В Люблинском замке нацисты разделили женщин и мужчин, а на следующий день отвезли нас в грузовиках на станцию. Многие арестанты совали конвоирам письма и деньги. Мама тоже сунула одному письмо.

– Прошу вас, я немка. Вы можете передать это обершарфюреру Леннарту Флейшеру?

Она дала конвоиру какие-то деньги, а тот, не глядя, сунул их и письмо в карман. У конвоиров не было времени на такие мелочи, они просто гнали нас вперед.

Фамилия Леннарта Храброго – Флейшер? Флейшер – значит мясник. Что ж, ему подходит.

Меня, маму, Зузанну, Луизу и еще как минимум сотню женщин загрузили в вагон-ресторан – только теперь там отсутствовали столы – и заперли двери. Окна были зарешечены, а в углу вместо туалета стояло жестяное ведро.

Я узнала несколько девушек из моего старого скаутского отряда, а среди них и совершенно ошалевшую Янину Грабовски.

Гестаповцы пришли за ней на Липовую улицу?

У меня сердце упало, когда я увидела миссис Микелски с маленькой дочкой на руках. Их забрали после того, как гестаповцы поймали мистера Микелски, когда он распространял подпольные газеты. Их дочке Ягоде было всего два годика. Имя очень шло малышке, потому что она действительно была похожа на белокурую ягодку.

Через несколько часов пути поезд сделал короткую остановку в Варшаве, а потом, постепенно набирая скорость, поехал дальше. Ситуация была настолько кошмарной, что все молчали.

Когда стемнело, я пробралась на место у окна и принялась разглядывать сквозь решетку пролетающий мимо лес и залитые лунным светом поля. Деревья стояли очень близко друг другу, и эта картина почему-то вселяла в душу тревогу.

Миссис Микелски заснула, а мы с Луизой по очереди держали на руках Ягоду. Малышка была в одной пижамке, и мы прижимали ее к себе, чтобы поделиться теплом. Забота о девочке не смогла отвлечь Луизу, и она начала себя накручивать.

– Как теперь мама без меня? Я всегда помогаю ей с выпечкой.

– Не волнуйся. Ты скоро вернешься домой. Нас долго не продержат.

– А Петрик? – не унималась Луиза. – Он тоже в этом поезде?

Вагон накренился направо, и экскременты перелились через край ведра. Две женщины, которые сидели на полу рядом с ведром, завизжали и вскочили на ноги.

– Откуда мне знать, – проворчала я. – Говори тише – люди спят.

– А нам разрешат писать письма?

– Лу, не знаю. Там посмотрим. Все будет хорошо.

Миссис Микелски подошла забрать дочку. Поезд раскачивался, словно какая-то жуткая люлька, и большинство наших товарок уснули. Луиза пристроилась ко мне возле окна. Мама с Зузанной спали на полу в углу вагона. Сестра, как ребенок, положила голову маме на плечо и поджала под себя ноги. Это было так мило, я даже ими залюбовалась.

Спустя какое-то время Луиза поменялась местами с Зузанной и наконец заснула. Поезд мчался в Германию, а меня одолевали мои личные демоны.

Как я могла допустить, чтобы нас всех арестовали?

Одно дело – пострадать из-за собственной глупости, но потащить за собой всех, кого любишь, – это совсем другое.

И зачем я пошла в кинотеатр? Нас всех взяли из-за того, что я расслабилась. Нас отдадут под суд? Если да, то осудят только меня, понятно же, что другие ничего не сделали. А Петрик? Его уже расстреляли?

Все знали, что нацисты расстреливали людей во дворе замка.

Меня всю трясло.

А где сейчас папа? Надо прямо сейчас выбраться из этого поезда. Потом точно будет поздно.

Я отодвинула защелки на оконной раме. Несмотря на то что была ночь, я хорошо видела очертания пролетавших мимо елей. По мере того как мы уезжали дальше на запад, воздух становился холоднее.

– Твоя очередь спать, – прошептала Зузанна.

– Надо выбираться отсюда.

– Кася, держи себя в руках.

Но я уже не могла успокоиться.

– Здесь нечем дышать. Мне надо на воздух.

У меня было такое чувство, будто кто-то схватил меня за горло и начинает душить.

– Прекрати, ты разбудишь Луизу, – одернула меня сестра. – Ей и так плохо.

Я согнулась пополам.

– Я умираю.

Зузанна взяла меня за руку и нащупала кончиками пальцев запястье.

– Пульс учащенный. У тебя приступ паники. Дыши. Глубокий вдох. И выдох.

Я набрала полную грудь воздуха.

– Кася, посмотри на меня. Продолжай дышать. Не останавливайся. Это может занять минут десять.

Все-таки хорошо, когда у тебя сестра разбирается в медицине. Приступ паники действительно пошел на спад через десять минут.

Спустя еще несколько часов мы проехали через Познань и плавно свернули на север. Утреннее солнце подсвечивало деревья, листва, чем дальше мы ехали, все больше окрашивалась в красный и желтый цвета. Я задремала, прислонившись щекой к холодной решетке, но, когда поезд начал тормозить, сразу проснулась.

К окну подошла Луиза и еще несколько женщин.

– Что там? – спросила Луиза.

Поезд въехал на станцию. Долго и пронзительно просвистел свисток.

Мама протолкалась ближе ко мне.

– Что ты видишь?

Я взяла ее за руку:

– Написано «Фюрстенберг-Мекленбург».

На платформе стояли здоровенные блондинки в черных плащах с капюшоном поверх серой формы. Одна бросила под ноги окурок и раздавила его сапогом. Некоторые держали на поводке овчарок. Собаки явно ожидали наш поезд, они смотрели на проезжающие мимо вагоны, как будто хозяина встречали после долгой разлуки.

Не первый раз встречают поезд с заключенными?

Женщина у меня за спиной вытянула шею, чтобы лучше разглядеть платформу.

– Германия.

Свисток просвистел во второй раз. Луиза вскрикнула, а у меня снова возникли проблемы с дыханием.

Мама крепче сжала мою руку.

– Наверное, трудовой лагерь.

– Вон, виден церковный шпиль, – сказала я.

Мысль о том, что местные немцы по воскресеньям распевают гимны в церкви, успокаивала.

– Богобоязненные люди, – пробормотала какая-то женщина.

– Фюрстенберг? – переспросила миссис Микелски. – Я слышала о таком. Это курорт!

– Будем хорошо работать, и с нами ничего не случится, – добавила мама.

Поезд остановился, и я, чтобы не потерять равновесия, двумя руками схватилась за решетку.

– По крайней мере, они знают заповеди.

Мы и представить себе не могли, насколько далеки от истины. В то утро, спускаясь из вагона на платформу, мы спускались прямиком в ад.

Глава 12

Кэролайн

1941 год

Ситуация во Франции становилась все безнадежней. С начала весны каждое утро к десяти в приемной консульства народу было битком, а в моем расписании – ни одной свободной минуты. Нацисты заняли Париж, а французы в Нью-Йорке погрузились в бездну отчаяния и зачастую испытывали серьезные финансовые затруднения, от которых мы были не в силах их избавить. Рожер заставил меня поклясться, что не буду оказывать им помощь из своих средств, так что максимум, что я могла предложить, – шоколадную плитку и «жилетку», чтобы поплакаться.

Как-то утром я начала собирать посылку для сирот, поставив одну из обувных коробок Бетти на стол. Вестей от Пола больше не приходило. Чтобы отогнать мрачные мысли и заглушить боль в груди, я старалась занять себя по максимуму.

– У тебя все расписание забито, – сообщила Пиа и бухнула стопку папок на мой стол. – Первыми идут твои друзья из высшего общества, которые не понимают слова «нет».

– Подобная характеристика не поможет опознать, кто там.

– Не знаю. Прис какая-то там и ее мать.

Присцилла Хафф. Длинноногая блондинка, училась в Чапине на класс младше меня. Безупречная в синем костюме от Мейнбохера, она была на редкость приветлива. Электра Хафф – чуть менее нарядная копия дочери – вошла следом и закрыла за собой дверь.

– Кэролайн, дорогая, какой у тебя элегантный маленький кабинет, – защебетала миссис Хафф.

– Я хочу усыновить французского ребенка, – заявила Присцилла таким тоном, будто заказывала «Шатобриан» в «Сторк клаб». – Я бы даже двойняшек взяла.

– Присцилла, у нас существует список желающих усыновить детей, ожидающих усыновления. Но Пиа поможет тебе с бумагами, и от тебя потребуется подпись мужа.

– Как поживает Рожер Фортье? – полюбопытствовала миссис Хафф. – Ваш босс – такой милый мужчина.

– Кэролайн, в том-то все и дело, – объяснила Присцилла, – я не замужем.

– Пока, – вставила миссис Хафф, разглядывая фотокарточки в серебряных рамках на каминной полке. – Рассматриваются две кандидатуры.

– Присцилла, для усыновления требуются два родителя.

– У мамы великолепный французский. И я бегло разговариваю.

Присцилла отвечала требованиям касательно французского языка. Она ежегодно обходила меня на конкурсе французских эссе. Немалую роль сыграл и тот факт, что их повар на каждое Рождество готовил для нашего класса изысканный bûche de Noël[23], а единственная судья на конкурсе – наша «француженка» мисс Бенгоян – была известной сладкоежкой.

И почему мне так хочется закурить?

– Понимаю, Присцилла, но правила не я устанавливаю. Ты ведь догадываешься, что каждый из этих детей пережил трагедию? Даже двоим родителям с ними придется непросто.

– Значит, ты посылаешь сироткам посылки, но отказываешь им в идеальном доме? Я могу предложить ребенку все самое лучшее.

Возможно. Пока на горизонте не замаячит что-то более интересное.

– Извини, Присцилла, но у меня на утро назначено еще несколько встреч. – Я подошла к шкафу с документами.

– Я слышала, ты сама усыновляешь ребенка, – не сдавалась Присцилла.

– Сейчас такие времена – много чего можно услышать.

– Похоже, некоторые могут позволить себе не соблюдать правила, – заметила миссис Хафф и подтянула перчатку.

– Миссис Хафф, я потеряла отца в одиннадцать лет. Расти без отца – тяжелое испытание. Я бы так с ребенком не поступила.

– Тяжелее, чем вообще без родителей? – спросила Присцилла.

Я резко задвинула ящик с папками.

– Боюсь, это бессмысленный спор. Не так уж и много французских детей ждут усыновления.

Присцилла надула губы, а я с трудом подавила желание придушить ее на месте.

– А я думала, в Америку каждый день прибывают корабли с сиротами, – проговорила она.

– Вообще-то, это не так. После того как «Бенарес»…

– Что еще за Бенарес? – перебила меня Присцилла.

Миссис Хафф потянулась к своей сумочке:

– Если дело в деньгах… Я слышала, вам с матерью пришлось уйти из «Мидоу-клаб»…

Я снова села за стол.

– Миссис Хафф, мы продали дом в Саутгемптоне и проводим лето в Коннектикуте, так что членство в клубе нам теперь ни к чему. И, Присцилла, ты не сможешь просто купить ребенка за деньги. Если ты иногда читаешь газеты, то должна знать, что «Город Бенарес» – британский пассажирский корабль. Он перевозил сто английских детей, которых родители отправили в Канаду, чтобы уберечь от бомбардировок Лондона. На пути из Ливерпуля в Галифакс, Новая Шотландия…

Миссис Хафф уперлась руками в стол и подалась вперед.

– Кэролайн, нас интересуют французские дети.

– На четвертый день пути дети в возрасте от четырех до пятнадцати лет переоделись в пижамы и готовились лечь спать… – Я почувствовала, что вот-вот разревусь.

Присцилла скрестила руки на груди:

– Какое отношение это имеет к усыновлению ребенка из Франции…

– Присцилла, корабль затопила немецкая подводная лодка. Семьдесят семь детей из ста утонули. В связи с этим на данный момент программы по эвакуации детей приостановлены. Так что, леди, вы уж извините, но сегодня вы себе ребенка не купите. А теперь я вынуждена просить вас покинуть мой кабинет. На случай, если вы не заметили, я занята, а в приемной – очередь.

Присцилла проверила швы на чулках.

– Кэролайн, ни к чему грубить. Мы просто хотим помочь.

Тут в дверь очень вовремя постучалась Пиа. Она проводила мать и дочь Хафф, так что они счастливо разминулись с Рожером, который появился у меня на пороге сразу после их ухода.

– Кэролайн, радуйся, я выбил для тебя допуск к информации повышенной секретности.

Я выдвинула ящик стола и начала укладывать в ряд новые батончики «Хершис». Мне очень не хотелось, чтобы он заметил, как у меня дрожат руки.

– Зачем?

– Мы знаем, что по всей свободной зоне организованы транзитные лагеря для иностранных граждан. В основном туда сгоняют евреев, но не только. Теперь поступила информация о том, что их перемещают в лагеря на территории Польши и в другие места. Я и подумал, может, ты этим займешься.

Я развернулась и посмотрела на Рожера:

– Чем именно?

– Нужно выяснить, куда их перемещают. Кого. В каком количестве. И за что они были арестованы. Я устал говорить людям, что не в курсе, где их родные и близкие.

– Рожер, разумеется, я этим займусь.

Это означало, что я получу место в первом ряду. Теперь я и без «Нью-Йорк таймс» смогу узнавать новости о событиях в Европе, и, возможно, среди прочего всплывет какая-то информация о Поле.

– Неудобно просить тебя, мы ведь тебе не платим.

– Даже не думай об этом. Мы с мамой в полном порядке.

Правда заключалась в том, что, хоть папа и оставил нам средства, мы все равно вынуждены были жить экономно. У нас имелись кое-какие доходы и кое-какие активы, которые можно было продать. И потом – у нас еще оставалось мамино серебро.

В тот день, как только мы закрылись на обед, я бегом спустилась в книжный магазин «Librairie de France» неподалеку от Ченнел-гарденс и взяла у них на время все атласы, какие смогла найти. После чего вернулась в офис и погрузилась в абсолютно новый для меня мир секретных данных: фотографий британской разведки и не подлежащих оглашению документов.

Пиа завалила мой стол папками, и я начала собирать информацию о лагерях. Транзитные лагеря в свободной зоне. Гюрс. Ле-Верне. Аржель-сюр-Мер. Агд. Де Миль. Подробные фотографии лагерей вселяли тревогу, разглядывая их, я чувствовала себя какой-то извращенкой, которая подглядывает за соседями на заднем дворе.

Раскладывая информацию о лагерях по папкам, я вскоре обнаружила, что, кроме транзитных, существуют лагеря совершенно другого назначения.

Концентрационные.

Я прикрепила на стену в офисе карту и втыкала булавки в те места, где мы находили новые лагеря. Рожер снабжал информацией, а я переносила ее на карту. Вскоре красные булавочные головки на территории Южной Австрии, Польши и Франции стали похожи на сыпь от пурпурной лихорадки.

Проходили недели, месяцы, а вести от Пола отсутствовали. Во Франции хозяйничали нацисты, так что нетрудно было представить самый худший вариант из возможных. Рожер получал новости из-за границы. Поначалу французы заняли выжидательную позицию. Лучшие столики в ресторанах предоставлялись только офицерам вермахта. Парижане решили этого не замечать. Париж уже бывал оккупирован, и они, похоже, надеялись, что и в этот раз все закончится без особых потерь.

А нацисты, недолго думая, подмяли под себя лучшие мясные и винные магазины и объявили о своих планах передислоцировать всю модную индустрию Парижа в Гамбург. И вот после этого и после того, как нацисты принялись проводить облавы и задерживать ни в чем не повинных французов, мы стали получать донесения о том, что в Париже начали возникать группы сопротивления. Участники Сопротивления распространяли антифашистские листовки и организовали подпольную сеть для эффективной разведки. Меньше чем через неделю после первых донесений пошли сообщения об активной подпольной деятельности по всей Франции.

Я ни на день не забывала о своем плане помощи детям-сиротам и всегда могла положиться на маму в этом деле. Как-то вечером я вытащила все содержимое гардеробов из гостевых комнат с целью найти то, что можно распороть и перекроить в детские вещи. А мама тем временем использовала немногие отрезы ткани, которые были у нас в наличии.

Обстановка в комнате для гостей являла собой забавную комбинацию стилей от мамы и от папы. Дело в том, что когда-то эта комната была кабинетом отца, и, соответственно, в ней сохранилась мужская атмосфера – обои в полоску и крашенный под черное дерево стол. Но после отца комнату заняла мама, и в ней сразу появились все признаки пошивочной мастерской: кругом разбросаны выкройки на кальке, стоят манекены разных размеров, хотя, увы, с годами исчезли манекены с осиной талией.

Я притащила в комнату кучу сумок и шерстяные вещи с благотворительных базаров. Сама я шить никогда толком не умела, что хорошо хотя бы для осанки, а вот мама всегда была рукодельницей. Она сидела, склонив голову над швейной машинкой, и свет настольной лампы подчеркивал белизну ее волос на фоне старой черной машинки «Зингер». Когда умер папа, мамины волосы палевого оттенка буквально за ночь обрели цвет английской соли. Мама коротко подстриглась, отказалась от косметики, а в одежде отдавала предпочтение костюмам для верховой езды. Вообще-то, она всегда любила лошадей и со скребницей в руке чувствовала себя комфортнее, чем с серебряным гребнем, но мне было грустно оттого, что такая красивая женщина поставила на себе крест.

Мы занимались делом и слушали новости по радио.

Девятнадцатое апреля 1941 года. Пока Белфаст и Северная Ирландия приходят в себя после налетов люфтваффе, Лондон подвергся самой массированной с начала войны бомбардировке. Германские войска вошли в Грецию. Премьер-министр Греции Александрос Коризис покончил с собой. Британия начала эвакуацию греков.

– О, выключи ты это, Кэролайн! Сейчас так мало хороших новостей.

– Ну, мы хоть чуть-чуть да ввязались в эту войну.

Соединенные Штаты официально сохраняли нейтралитет, но наконец-то начали патрулировать Северную Атлантику.

– Подумать только – Гитлер разгуливает по руинам Парфенона, – проворчала мама. – И когда все это кончится?

Я поставила вспарыватель швов в жестяное ведерко, которое мама использовала для хранения ножниц и катушек, и почувствовала, как заскрипел металл. На дне ведерка еще оставался песок с пляжа в Саутгемптоне, где когда-то у маминой семьи был коттедж. Я живо представила картинку: мама и папа на этом чудесном пляже. Она – в черном купальнике, он, в костюме с галстуком, борется с газетой, которая складывается от ветра. А я вдыхаю соленый воздух. По вечерам в просторной гостиной, где на контрасте играют свет и тени, я лежу на диване, чувствую щекой прохладную обивку. Притворяюсь, будто читаю, а сама наблюдаю за тем, как они перекидываются в джин рамми, смеются и не сводят друг с друга глаз.

– Мама, давай съездим в Саутгемптон. Перемена обстановки – как раз то, что нам нужно.

Коттедж «Джин Лейн» к тому времени мы уже продали, но у Бетти там был дом.

– О нет, там теперь полно ньюйоркцев.

– Мама, ты сама из Нью-Йорка.

– Дорогая, давай не будем препираться.

После смерти отца мама перестала ходить на пляж – слишком много воспоминаний.

– Думаю, мы сейчас в любом случае не можем позволить себе уехать куда бы то ни было. Скоро похолодает, и сиротам понадобятся теплые вещи.

– А ты еще можешь посылать свои посылки по почте?

– Немцы агитируют за оказание помощи сиротам, и даже тем, кто в транзитных лагерях. Снижают свои издержки.

– Какие добрые эти боши.

Мама презрительно называла немцев на французский манер бошами, в переводе – башка. Это был ее маленький акт сопротивления.

Я вернулась к кровати и собрала охапку папиных шерстяных пиджаков.

Мама потянула один за рукав.

– Этот можно отрезать…

Я потащила пиджак к себе.

– Мама, мы не будем распарывать папины вещи. И потом, мы шьем вещи для детей, нам нужна ткань, которая не колется.

– Кэролайн, после смерти отца прошло больше двадцати лет, а верблюжья шерсть для моли – просто мечта.

– Вообще-то, я папины пиджаки для себя приберегаю.

Мне действительно шли отцовские пиджаки. Все из двухслойного кашемира, вигони или «ломаной саржи», а кожаные пуговицы – произведение искусства. И карманы с атласной подкладкой такие плотные, что рука в них погружается, как в воду. Плюс ко всему в пиджаке отца я чувствовала себя ближе к нему. Бывало, стоя на переходе в ожидании зеленого сигнала, нащупывала в швах крошки табака. А как-то раз нашла в потайном кармане мятный леденец в помутневшем целлофановом фантике.

– Кэролайн, ты не можешь хранить все его вещи.

– Так экономнее.

– Мы пока еще не в работном доме. Тебя послушать, так нам пора взяться за руки и распевать «Ближе, Господь, к Тебе». До сих пор мы как-то справлялись.

– Возможно, стоит сократить прислугу.

После смерти отца мама собирала нуждающихся, как иной маньяк коллекционирует ложки или китайский фарфор. Для меня стало обычным делом обнаружить в гостиной какого-нибудь бродягу, который почитывает «Гроздья гнева» с бокалом сладкого шерри в руке.

– Но, дорогая, у нас же нет ливрейных лакеев. Если ты имеешь в виду Сержа, то он член семьи. К тому же Серж – лучший повар в этом городе и, в отличие от многих, не пьет.

– А мистер Гарденер? – спросила я.

Наш садовник, с такой удивительной по совпадению фамилией[24], тоже был членом семьи. Гарденер, с его добрыми глазами, с коричневой и гладкой, как конский каштан, кожей, был с нами с той поры, как мы разбили сад в Вифлееме, незадолго до смерти папы. По слухам, его семья бежала в Коннектикут из Северной Каролины по «Подпольной железной дороге» с остановкой на «станции», которая когда-то располагалась в старой таверне «Бёрд» аккурат напротив нашего «Хей». Помимо природного дара выращивать античные розы, Гарденер обладал еще одним достоинством – он, не раздумывая, закрыл бы собой маму от пули. А мама закрыла бы его. Так что Гарденер был с нами навсегда, и мой вопрос носил риторический характер.

– Пара горничных нас не разорит, – продолжила мама. – Если хочешь сэкономить несколько пенни, пусть консульство оплачивает пересылку твоих посылок.

– Рожер со мной скидывается. Да и посылать мне в последнее время особенно нечего. Материала на одежду просто не купить.

– Дорогая, можно устроить благотворительное представление. Тебе наверняка понравится снова выйти на сцену, и костюмы у тебя есть.

Костюмы. Ярды ткани без проку рассыпаются в прах в старых кофрах, а ведь из них можно шить самую разную детскую одежду.

– Мама, ты – гений.

Я побежала в спальню и вытащила из гардероба чемодан с наклейками из городов, где я в свое время выступала. Бостон. Чикаго. Детройт. Питтсбург. Притащила чемодан в гостиную. Запыхалась.

Пора прекращать таскать сигареты у Пиа.

Мама при моем появлении расправила плечи:

– О нет. Кэролайн, только не это.

Я открыла чемодан и впустила в гостиную запахи кедра, старого шелка и театрального грима.

– Мама, это гениально.

– Дорогая, как ты можешь?

Мы постоянно собирали реквизит и костюмы. Шелковое боди, веер из китового уса от Тиффани. Но на деле мама шила все костюмы, в которых я выходила на сцену, – от «Двенадцатой ночи» в Чапине до «Виктории Реджины» на Бродвее. Оставлять себе костюмы было нельзя, но у меня сохранились те, что создавались для школьных спектаклей, а мама часто шила запасные костюмы для бродвейских постановок. И шила она их из самого лучшего бархата, из самых ярких шелков и тончайшего хлопка. А завершала каждую свою работу перламутровой пуговицей, которую мастерила из найденных на пляже Саутгемптона ракушек.

Пуговица, пришитая моей мамой, – пришита навеки.

– «Венецианский купец», – объявила я, вытащив из чемодана куртку и штаны из фиолетово-голубого бархата на подкладке из горчичного шелка. – Две рубашечки на двух карапузов. А что будем делать с подкладкой?

– Трусики?

– Гениально. – Я достала вышитое мелким жемчугом кораллово-розовое атласное платье. – «Двенадцатая ночь».

– Неужели тебе совсем не жалко такую красоту?

– Вообще не жалко. А если у тебя рука не поднимается, я сама распорю.

Мама выхватила у меня платье.

– Естественно, я все сделаю.

Дальше последовали бархатное платье цвета хереса «Амонтильядо», пелерина из искусственного белого горностая и алый шелковый плащ.

– «Конец – делу венец». – Я повыше подняла платье. Неужели у меня была такая тонкая талия? – Из плаща выйдет шесть ночнушек для мальчиков, а из платья – две курточки. А мехом подложим рукавички.

– Есть новости о твоем друге Поле?

– Никаких. Мы теперь даже газет из Франции не получаем.

Хотя мама интересовалась нашими отношениями, что называется, «по принципу необходимости ознакомления», она все-таки понимала, что Пол очень важен для меня. А в связи с тем, как развивались события во Франции, похоже, искренне за него волновалась.

– Его жена – хозяйка магазина одежды?

– Магазина белья, если быть точной. Называется Les Jolies Choses.

– Белья? – переспросила мама таким тоном, будто я поведала ей о том, что Рина жонглирует горящими томагавками.

– Да, мама. Бюстгальтеры и…

– Кэролайн, мне известно, что означает белье.

– Мама, не придирайся, пожалуйста.

– Что ж, даже если Пол уцелеет в этой войне, на мужчин не стоит полагаться.

– Я просто хочу знать, как он там.

Мама распорола шов на подкладке из атласа цвета лаванды.

– Эти французы, ну, ты знаешь, как это бывает. Дружба с женатым мужчиной – для них обычное дело, но…

– Мама, я просто хочу получить еще одно письмо.

– Вот увидишь – война закончится, и он постучит в твою дверь. Немцы наверняка пристроили его в какое-нибудь особенное место. Он ведь знаменитость, в конце концов.

Об этом я не подумала. Станут ли немцы выделять Пола среди прочих в связи с его известностью?

К утру мы завалили кровать в гостиной восхитительной детской одеждой. Мягкие курточки и брючки. Джемперы и шапочки.

Я оттащила все это на работу и свалила на стол Пиа, так как саму ее найти не смогла.

Спустя несколько недель в моем кабинете поселилось семейство из трех поколений Лебланков. Они как раз по очереди мылись в дамском туалете консульства, когда Рожер распахнул дверь в кабинет и замер на пороге. Ручку двери он не отпускал, а лицо у него было серым, как его рубашка. У меня сжалось сердце. Такое лицо – верный признак дурных новостей. Брови сдвинуты, губы плотно сжаты. Я решила: пока он не закроет дверь, со мной все будет хорошо.

Рожер пригладил волосы:

– Кэролайн…

– Рожер, говори.

– У меня есть новости.

Я вцепилась в картотечный ящик.

– Просто скажи.

– Ки, боюсь, новости плохие.

– Мне лучше сесть?

– Думаю, да, – подтвердил Рожер и закрыл за собой дверь.

Глава 13

Кася

1941 год

Двери вагона открыли, а мы не могли сдвинуться с места.

– Все на выход! Живо! – крикнула конвоирша с платформы.

Они тыкали нас дубинками и били кожаными кнутами. Если вас не били кнутом, поверьте на слово – боль просто обжигает. Меня вообще до этого никогда не били, так что каждый удар был шоком. Но хуже всего – собаки. Они лаяли и клацали зубами так близко к моим ногам, что я чувствовала тепло их дыхания.

– Воняете, как свиньи, – бросила одна конвоирша. – Полячки. Ясное дело – все в дерьме.

Это меня просто взбесило. Дали нам одно маленькое ведро и теперь недовольны, что от нас пахнет?

В то воскресенье на рассвете нас быстрым шагом погнали через Фюрстенберг. Мы шли колонной по пять в ряд. С одной стороны от меня шла мама, с другой – миссис Микелски с Ягодой на руках. Я оглянулась. В ряду у меня за спиной шагали Зузанна и Луиза, глаза у них словно остекленели от ужаса, к которому нам вскоре предстояло привыкнуть. Фюрстенберг напоминал средневековую деревню из книжки сказок: дома с крышами из дерна, а в ящиках под окнами – красные петуньи. Все ставни были закрыты.

Немцы еще спят в своих теплых постелях? Одеваются перед походом в церковь? Я уловила в воздухе аромат свежезаваренного кофе – кто-то точно проснулся. В одном доме на втором этаже ставни приоткрылись и сразу захлопнулись.

Те из нас, кто не поспевал за общим строем, получали за это сполна – их били конвоирши и хватали за ноги собаки. Мы с мамой помогали миссис Микелски не сбиться с шага, а она массажировала посиневшие от холода ступни своей малышки.

Нас гнали по мощеной дороге вдоль озера.

– Какая красота, – пробормотала у нас за спиной Луиза. – Интересно, мы сможем купаться?

Ей никто не ответил.

Что с нами будет? В конце концов, это Германия. В детстве я всегда радовалась путешествиям в Германию. Так обычно бывает, когда уверена, что скоро вернешься домой и, в принципе, знаешь, чего ждать. Например, когда в первый раз идешь в цирк, ты все равно имеешь представление о том, где окажешься и что увидишь.

В этот раз все было далеко не так.

Вскоре мы увидели огромное кирпичное здание, у него дорога и заканчивалась. В сентябре здесь, на севере, листва на деревьях уже сменила окрас: между елей выделялись ярко-желтые и огненно-красные кроны. Даже высаженный вдоль фундамента здания шалфей стал красным, как нацистский флаг.

По мере того как наша колонна приближалась к зданию, оттуда все громче доносились звуки немецкой патриотической музыки. Я почувствовала запах вареной картошки, и у меня заурчало в животе.

– Это КЦ, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказала женщина у меня за спиной. – Концентрационный лагерь.

Я никогда не слышала о таких лагерях и не знала, что означает «концентрационный», но от этого слова похолодела.

Мы подошли к высокой гладкой стене вокруг лагеря, миновали зеленые металлические ворота и оказались на окруженной низкими деревянными домами площади. Даже сквозь громкую музыку я слышала, как гудит от высокого напряжения колючая проволока на стене.

Лагерь разделяла пополам широкая дорога. Официально она называлась Лагерштрассе, то есть Лагерная дорога, но очень скоро мы, заключенные, стали называть ее Красивая дорога.

Покрытая черным, блестящим на солнце шлаком, она действительно была красивой. Начиналась она от мощенной булыжником площади, которую называли «плац», и шла через всю территорию лагеря. Разлитый в воздухе сладкий, как мед, запах заставил меня переключить свое внимание на деревья вдоль дороги. Липы. Как же приятно было увидеть в этом месте любимые деревья Девы Марии. Липы всегда почитались в Польше, а срубить такое дерево – дурная примета.

Напротив каждого блока были разбиты веселенькие клумбы с цветами, а на всех подоконниках стояли ящики с геранью.

Насколько плохим для жизни может оказаться такое ухоженное место?

Больше всего меня поразила серебряная клетка с экзотическими животными в самом начале Красивой дороги. Там порхали желтокрылые попугаи, игрались, как дети, две паукообразные обезьянки и распушал перья павлин с изумрудно-зеленой головой. Павлин закричал, и у меня мурашки пробежали по коже.

Когда мы вошли на территорию, мама собрала нас всех вокруг себя. На плацу по пять в шеренгу стояли по стойке смирно женщины в полосатых платьях. Никто из них не посмотрел в нашу сторону.

Конвоирша достала из кобуры пистолет и спросила о чем-то свою товарку. Мама, как только увидела пистолет, сразу отвела взгляд.

Совсем рядом со мной прошла девушка в полосатом платье. Из-за грохочущей музыки я с трудом расслышала ее вопрос:

– Полячки?

– Да. Почти все.

Обезьянки перестали играть, ухватились тонкими пальчиками за прутья решетки и наблюдали за нами.

– Они заберут у вас всю еду, ешьте все быстрее, – посоветовала девушка и пошла дальше на построение.

– Отдайте нам все, что у вас с собой. Вам это больше не нужно, – сказала пожилая женщина, проходя мимо нашей колонны с протянутой рукой.

Мы только плотнее запахнули пальто.

Почему мы должны отдавать свои вещи?

Я посмотрела на маму. Она дрожащей рукой стиснула мою руку. Все, чего я хотела, – это добраться до постели и заснуть, и еще очень хотелось пить.

Конвоирши загнали нас в хозяйственный блок, который состоял из двух открытых помещений с низким потолком и душевой. В дверях нас ожидала высокая блондинка. Эту надзирательницу, как мы позже выяснили, звали Бинц. Она была дерганая и возбужденная, прямо как сам Гитлер.

– Шевелись! Шевелись! – кричала она и «ужалила» меня кнутом по заду.

Я подошла к столу, за которым сидела женщина в полосатом платье. Она записала мое имя и на немецком велела вытащить все из карманов. Я подчинилась. Женщина в полосатом платье сложила то немногое, что у меня осталось от прежней жизни – носовой платок, часы, таблетки аспирина, – в желтый конверт, а конверт убрала в коробку к другим таким же.

Потом мне приказали раздеться догола прямо на глазах у всех.

– Проходи, не задерживай! – рявкнула она, как только я стащила одежду.

Следующей в очереди к столу оказалась мама. Я увидела, что надзирательницы хотели заполучить ее обручальное кольцо, но маме было его не снять.

– У нее палец распух, – объяснила высокая белокурая женщина в докторском халате, которая стояла рядом со столом.

Бинц взяла маму за руку, плюнула на кольцо и начала его снимать.

Мама отвернулась.

– Попробуйте вазелин, – посоветовала врачиха.

Бинц еще раз плюнула и все-таки стянула кольцо. Женщина за столом бросила его в желтый конверт и переложила конверт в коробку.

Они забрали мамино кольцо. Как вообще можно быть такими бездушными?

Далеко впереди я увидела Янину Грабовски. Она рыдала и вырывалась от надзирательницы, которая пыталась ее подстричь. На помощь первой надзирательнице пришла вторая и схватила Янину за плечи.

– Нет, пожалуйста, не надо! – кричала Янина.

Еще одна надзирательница толкнула меня в спину, и я потеряла маму из виду.

Пока пыталась прикрыть свою наготу, заключенная с зеленым треугольником на рукаве толчком усадила меня на табурет.

Как только что-то прикоснулась к коже на голове, я сразу поняла, что меня ждет участь Янины, и сердце так забухало, что чуть не выскочило из груди.

Холодные ножницы прижимали к моей шее. Женщина за спиной чертыхалась, пока отстригала мою косу.

Я что, виновата в том, что у меня густые волосы?

Надзирательница отшвырнула мою косу в гору волос возле окна, которая к этому времени выросла почти до самого подоконника. А потом, как будто хотела отомстить, принялась грубо стричь наголо. Последние клочки падали на плечи. Меня в дрожь бросало от каждого щелчка машинки.

Надзирательница столкнула меня с табурета. Голова стала гладкой, если не считать редких клочков волос.

Слава богу, Петрик меня сейчас не видит! Как же холодно-то без волос!

Заключенная с нашивкой в форме лилового треугольника – я уже потом узнала, что такие нашивают «Исследовательницам Библии», или свидетельницам Иеговы, – подтолкнула меня к столу, который они использовали как гинекологическое кресло. Она раздвинула мне ноги и так удерживала, пока вторая лихо и с порезами брила мне промежность опасной бритвой.

После того как с этими процедурами было закончено, меня перенаправили к женщине-доктору.

Та коротко приказала:

– На стол.

И вставила в меня холодные инструменты. Причем перед этим даже не обтерла их салфеткой! Эта докторша влезла в меня рукой в резиновой перчатке и все там ощупала. Делала она все так спокойно, как будто посуду мыла. Ее вовсе не волновало, что я – девушка и она может сотворить то, что уже никогда не вернешь.

Времени оплакать потерянную девственность у меня не было – надзирательницы быстро выстраивали нас по пять в ряд и направляли в душевую. Главная по душевой в белом комбинезоне резиновой полицейской дубинкой загоняла голых женщин под душ. От ее ударов на спинах взбухали красные рубцы. Я шла следом за миссис Микелски и старалась хоть как-то уклониться от дубинки. А миссис Микелски прижимала к себе Ягоду и дрожала так, будто ее уже поставили под ледяной душ.

Заключенная с зеленой нашивкой на рукаве подошла к миссис Микелски, взяла голенькую Ягоду и потянула на себя.

Миссис Микелски крепко держала дочку.

– Отдай, – приказала ей заключенная-надзирательница.

Та лишь крепче прижала к себе дочку.

– Она хорошая малышка, – сказала я надзирательнице.

Надзирательница еще сильнее потянула на себя Ягоду. Я даже испугалась, что они ее разорвут.

– Не устраивай истерику, – посоветовала надзирательница. – Все равно не поможет.

Ягода расплакалась, злобная Доротея Бинц сразу среагировала и чуть ли не бегом помчалась к нам от входа в блок, а за ней еще одна надзирательница.

Доротея – значит «дарованная Богом». Тут это была полная противоположность.

Бинц резко остановилась возле миссис Микелски и показала своим кожаным кнутом на Ягоду.

– Отец – немец?

Миссис Микелски растерянно посмотрела на меня и честно ответила:

– Нет, поляк.

Бинц махнула кнутом:

– Забирайте.

Надзирательница, которая прибежала с Бинц, начала оттаскивать от меня миссис Микелски, а другая в это время вырывала Ягоду из рук матери.

– Я ошиблась! – оправдывалась миссис Микелски. – Да, конечно, у нее отец – немец.

Она глянула на меня.

– Из Берлина, – подтвердила я. – Настоящий патриот.

Заключенная с зеленым треугольником прижала Ягоду к плечу и посмотрела на Бинц.

Бинц мотнула головой:

– Уноси.

Надзирательница повыше подсадила малышку на плечо и пошла против течения из прибывающих заключенных.

Миссис Микелски осела на пол, как горка пепла от сгоревшей бумаги, и смотрела, как уносят ее дочь.

– Нет. Прошу вас. Куда ее понесли?

Доротея Бинц ткнула ее под ребра рукояткой кнута и подтолкнула к душевой.

Я прикрыла руками грудь и шагнула к Бинц.

– Эта малышка умрет без мамы.

Бинц повернулась ко мне. Ее лицо вызывало у меня ассоциации с закипающим чайником.

– Нет ничего страшнее… – начала я.

Бинц замахнулась на меня кнутом.

– Ты – полячка…

Я обхватила себя руками, зажмурилась и приготовилась получить обжигающий удар кнутом.

По какому месту ударит?

И тут меня кто-то обнял. Мама. Ее гладкое тело прижалось ко мне.

– Прошу вас, госпожа надзирательница, – произнесла она на идеальном немецком. – Девочка по недоумию заговорила с вами таким тоном. Простите, мы очень виноваты…

То ли из-за маминого немецкого, то ли из-за ее виноватого тона, но Бинц отступила.

– Скажи ей, чтобы держала рот на замке. – Надсмотрщица указала на меня кнутом и пошла обратно через толпу заключенных.

Надзирательницы загнали нас в душевую. Слезы жалости к миссис Микелски смешивались с ледяной водой из душа.

Из карантина нас выпустили через две недели. Выдали робу на смену, здоровенные деревянные башмаки, тонкую куртку, серые портки вместо трусов, зубную щетку и оловянную миску с ложкой. А еще – брусок мыла, которого, как нам сказали, должно было хватить на два месяца.

Какие два месяца? Да мы к этому времени уже наверняка будем дома!

Наш новый дом – блок номер тридцать два – оказался гораздо больше карантинного. Женщины, кто в серых рубахах и полосатых платьях, кто еще голышом после душа, суетились, пытались взбить соломенные матрасы и заправляли простыни в сине-белую клетку. В блоке была небольшая помывочная с тремя душами и тремя длинными раковинами, которые заполнялись из водопроводной трубы. Чтобы справить нужду, заключенные безо всякого стеснения садились на корточки на деревянную платформу с вырезанными в досках дырками.

В блоке пахло как в курятнике плюс еще воняло гнилой брюквой и пятью сотнями немытых ног. Все девушки говорили по-польски, и многие имели красный треугольник политических заключенных. Если и было что-то хорошее во всем этом лагере, так это то, что почти половина заключенных говорили по-польски и большинство, как мы, были политическими. Следующими за полячками по численности оказались немки, арестованные за нарушение установленного гитлеровцами порядка или за криминальные преступления, например за убийство или за воровство.

– Заправить кровати! – скомандовала Роза, наша староста, немка с сонными глазами.

Роза была из Берлина и по возрасту ненамного старше моей мамы. Позже я узнала, что ее арестовали за то, что она показала язык немецкому офицеру.

– Следите за своими мисками!

Мы быстро поняли, что вопрос выживания в лагере Равенсбрюк крутится вокруг твоей оловянной миски, кружки и ложки и способности их сохранить. Стоило на секунду зазеваться, и они могли пропасть навсегда. Так что мы хранили их за пазухой, а те, кому посчастливилось найти веревку или бечевку, делали себе пояс и подвешивали на него свою посуду.

Мама с Луизой выбрали верхнюю койку. Такие койки, из-за того что они были на самой верхотуре, называли «пальмами». Сидеть на «пальме» было нельзя, да еще сосульки с потолка свисали, но зато там можно было хоть как-то уединиться. Мы с Зузанной заняли койку напротив.

Пришлось побороть в себе зависть к Луизе, которая спала с мамой. Зузанна по ночам все время ворочалась и бормотала что-то про свои докторские дела. И когда я просыпалась из-за всего этого, меня до утра терзали мысли о собственной глупости и чувство вины. А еще в блоке всегда было шумно. Женщины вскрикивали из-за своих кошмаров или стонали от неистребимых вшей, возвращались с ночной смены, а те, кого мучила бессонница, делились друг с другом разными советами или отправляли на помывку больных, которые не успели помыться днем.

Но я все-таки находила время побыть с мамой наедине. В тот вечер, незадолго до ужина, я залезла к ней на койку.

– Мама, прости, пожалуйста. Это все из-за меня тебя арестовали. Если бы ты не принесла тогда еду, если бы я…

– Даже не думай об этом. Ты должна сконцентрироваться и постараться быть умнее немцев. Я рада, что оказалась здесь, со своими девочками. Все будет хорошо. – Мама поцеловала меня в лоб.

– Но они забрали твое кольцо… Ненавижу их за это.

– Это всего лишь кольцо. Не трать энергию на ненависть. Думай о том, как сохранить силы. Ты смышленая. Постарайся их обхитрить.

В блок вошла староста Роза. Лицо у нее было доброе, но она не улыбалась, когда объявляла разнарядку на работу.

– Смена в восемь утра. Те, кого не вызвали, отмечаются в трудовом блоке. Это следующий блок, за тем, где вас осматривали. Там вам выдадут нашивки и присвоят номера.

– Она что, только по-немецки говорит? – шепнула я маме. – А как же те, кто не понимает?

– Благодари Бога, что училась в классе Спека. Может, твой учитель немецкого спас тебе жизнь.

Мама была права. Мне действительно повезло, потому что все объявления в лагере делались только на немецком. У меня было огромное преимущество перед другими заключенными – в лагере незнание языка не служило оправданием для нарушителей распорядка.

На следующее утро нас разбудил пронзительный вой сирены. Я только-только заснула, и мне снилось, как я купаюсь с Петриком в Люблине. Свет в блоке включили в половину четвертого утра. Но это еще ничего. А вот сирена завывала прямо как из преисподней. В проходе между койками появилась Роза со своими помощницами. Одна из подручных стучала по миске, вторая била тех, кто спал, ножкой от табуретки, а Роза зачерпывала половником воду из ведра и плескала им на голову.

И они хором орали:

– Подъем! Всем встать!

Такая изощренная пытка.

Мы с мамой, Луизой и Зузанной прошли в столовую – тесную комнату по соседству со спальней. Там помещались стол и лавки. Завтрак здесь ничем не отличался от завтрака в карантине: теплый желтоватый суп, скорее похожий на отвар из репы, и кусочек хлеба, по вкусу напоминающий сено.

Роза зачитала разнарядку на работу.

Маму посылали в переплетную мастерскую. Это место, куда все бы хотели попасть. На такой работе точно был шанс выжить.

Луизу направили в помощницы к иеговисткам, которые занимались мехом ангорских кроликов. Те жили в специальных подогреваемых клетках, и кормили их нежным латуком из комендантской теплицы. С кроликов периодически состригали мех и отсылали его в швейную мастерскую. Эта мастерская на самом деле была огромным комплексом из совмещенных друг с другом складов, где заключенные шили форму для немецкой армии.

Зузанна не призналась в том, что она на самом деле доктор. В результате ее послали сортировать награбленное нацистами добро, которое привозили целыми вагонами.

А меня зачислили к «пригодным». Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо, если после построения для «пригодных» не было работы, мы могли весь день лежать на койках в бараках. Но если все же находилась, то оказывалась самой тяжелой. «Пригодные» чистили сортиры или укладывали дороги. На дорожных работах заключенных использовали как скотину. Они тянули на себе бетонные катки, и подохнуть здесь можно было всего за сутки.

В первый день Рождества в Равенсбрюке было особенно тяжело, ведь большинство из нас полагали, что к этому времени все окажутся дома.

Мы с мамой, Зузанной и Луизой жили в лагере всего три месяца, но казалось, уже целых три года. От папы за это время пришло три письма. Все, согласно лагерному порядку, были написаны на немецком и все исчерканы черным маркером, так что нам оставалось прочитать только пару фраз и прощальное: «С любовью, папа».

Мы тоже отвечали папе. Писали, как полагалось, на одном листике бумаги. Разрешалось писать о погоде и о чем-нибудь неопределенном и при этом положительном.

Ближе к зиме дни становились короче. Зузанна нас предупредила, что нельзя поддаваться тоске, потому что тоска даже сильнее, чем болезнь. Некоторые в блоке сдавались, переставали есть и умирали.

Рождественским утром ветер разбил стекло в окне. В блок ворвался холодный воздух, и спать стало невозможно. Я подумала, что такое начало Рождества – дурной знак.

Все заключенные поплелись на «Аппель», так называлась большая перекличка. Мы построились возле санчасти в шеренги по десять в ряд. Заключенные притопывали, чтобы хоть как-то согреться, и тишину нарушал только топот сотен деревянных башмаков, который эхом разлетался над плацем. Как же мне хотелось закутаться в теплое пальто!

По шеренгам заключенных скользили лучи прожекторов.

Я была уверена, что перекличка в честь Рождества пройдет быстро и без происшествий.

Немцы ведь празднуют рождение Христа. Может, Бинц по такому случаю возьмет выходной?

Я старалась не смотреть на припорошенную снегом гору трупов возле пошивочной мастерской. Эти тела скопились в ожидании, когда из города приедет труповозка, и тогда их рассортируют по бумажным мешкам и увезут из лагеря.

Молодая надзирательница Ирма Грезе, стажер и протеже Бинц, шла вдоль шеренг заключенных, быстро пересчитывала нас по головам и заносила цифры в блокнот. Иногда она останавливалась, чтобы насладиться сигаретой. Почему бы не покурить, когда на тебе теплый черный плащ?

Они с Бинц походили на двух подружек-старшеклассниц – обе блондинки-красотки, – но внешне все же отличались. У высокой Бинц были несколько грубоватые черты лица, и она завивала волосы наверх ото лба в прическу «олимпия». А Грезе была миниатюрной и миленькой, как кинозвезда, с миндалевидными голубыми глазами и натурально-розовыми губами. Волосы она стягивала назад и заплетала в две косы, которые, как столбики золотых монет, опускались по ее шее. К несчастью для нас, Ирма плохо считала. Порой ее сделанные второпях подсчеты не совпадали с данными Бинц, и тогда «Аппель» затягивался на три-четыре часа.

Солнце появилось из-за горизонта, и его золотистые лучи поползли по плацу. Заключенные хором застонали от радости.

– Тихо! – рявкнула Ирма.

Несмотря на все наши старания остаться в середине шеренги, где было теплее, в то утро мы все впятером оказались в первом ряду. Это очень опасное место, здесь заключенные были уязвимы и в любой момент могли стать жертвами скучающих, а порой и неуравновешенных надзирательниц и их собак. Мы с Луизой стояли по бокам от мамы. Миссис Микелски, которая заметно сдала после того, как ее разлучили с дочкой, стояла между мной и Зузанной. Сестра диагностировала у нее дизентерию и тяжелую депрессию – очень плохая комбинация.

Снег повалил с самого начала ноября и так и не переставал. Чтобы как-то скоротать время, я наблюдала за тем, как птицы стряхивают с крыльев снежинки, и завидовала, хотелось, как они, вспорхнуть и полететь, куда душа пожелает.

В то утро с озера дул резкий ветер. Мы помогли миссис Микелски заправить под тонкую куртку на груди две смятые газеты. Когда Ирма не смотрела в нашу сторону, мы, чтобы согреться, разворачивались и терлись друг о дружку спинами. В конце Красивой дороги надзирательницы установили на деревянную подставку рождественскую елку.

Елка раскачивалась от ветра. И миссис Микелски качалась. Я взяла ее под руку и через тонкую куртку почувствовала ладонью острый локоть.

Интересно, я тоже так исхудала?

Миссис Микелски наклонилась ко мне. Газета у нее под курткой захрустела и выглянула из-за воротника.

Я затолкала газету обратно и сказала:

– Стойте прямо. Нельзя качаться.

– Извини, Кася.

– Вы считайте про себя. Это помогает.

– Тише, – шикнула Зузанна из-за спины миссис Микелски. – Бинц едет.

По всем шеренгам пробежала дрожь. В ворота лагеря на синем велосипеде въехала Доротея.

Проспала, нежась в теплой постели в обнимку с женатым любовником Эдмундом?

Ну хотя бы он не заявился. А так бы стоял и целовал Бинц, пока младшие надзирательницы бьют заключенных кнутами. Это было их любимое времяпрепровождение.

Доротея ехала, сжимая одной рукой руль велосипеда, второй держала за поводок свою овчарку, а за спиной у нее развевался черный плащ. У санчасти она остановилась, прислонила к стене велосипед и, придерживая за ошейник собаку, зашагала по плацу тяжелой походкой фермерской девушки. На ходу Бинц, как ребенок, поигрывала своим кнутом. Кнут был новым – плетенный из черной кожи, с длинными полосами целлофана на конце.

Овчарка Бинц, по кличке Адель, что значит «благородных кровей», была самой породистой и самой страшной из всех лагерных собак. Шерсть – черная с рыжими подпалинами, а на груди такая густая, прямо как шуба. Эта псина реагировала на команды, которые надсмотрщица посылала ей через зеленый металлический кликер.

Бинц сразу направилась к миссис Микелски и кнутом вытолкнула ее из строя.

– Ты. Шаг вперед.

Я тоже хотела выйти, но мама меня удержала.

– О чем говорите? – спросила Бинц с овчаркой у ноги.

– Ни о чем, госпожа надзирательница, – ответила миссис Микелски.

Ирма подошла к Бинц.

– Пересчет закончен, госпожа надзирательница.

Бинц не среагировала, она сверлила глазами свою жертву.

– Моя дочка Ягода… – начала миссис Микелски.

– У тебя нет дочери. У тебя ничего нет. У тебя есть только номер.

Может, Бинц устроила этот спектакль специально для Ирмы?

Миссис Микелски протянула к ней руку:

– Она хорошая девочка…

Надсмотрщица заметила торчащую из-под робы Микелски газету и выхватила ее одним движением руки.

– Откуда это у тебя?

Ирма сунула планшет с блокнотом под мышку и закурила очередную сигарету.

Миссис Микелски расправила плечи:

– Не знаю. У меня нет ничего. У меня только номер.

Даже с расстояния в пять шагов было видно, как затрясло Бинц.

– Ты права, – рявкнула она, размахнулась и ударила миссис Микелски кнутом по лицу.

Целлофан рассек скулу миссис Микелски. Доротея глянула на Ирму, наклонилась и спустила овчарку с поводка. Адель в первую секунду даже не шелохнулась, но потом чирикнул кликер Бинц, и она бросилась на миссис Микелски. Уши прижаты, зубы оскалены. Адель вцепилась в руку несчастной, затрясла башкой и потянула жертву на себя. Женщина упала на колени. Рык собаки эхом разлетелся над плацем. Овчарка кинулась вперед, вцепилась в ворот куртки миссис Микелски и повалила ту на снег.

Мама двумя руками взяла меня за руку.

Миссис Микелски перевернулась на бок и попыталась сесть, но овчарка сомкнула челюсти у нее на шее и дернула головой назад и вперед.

Меня чуть не вывернуло, когда эта псина потащила от нас миссис Микелски. Она волокла тело, как свежезадранного оленя, оставляя на снегу полосу вишневого цвета.

Громко чирикнул металлический кликер Бинц.

– Адель, отпусти! – скомандовала она.

Овчарка села и уставилась золотистыми глазами на хозяйку.

– Семь, семь, семь, шесть! – выкрикнула Бинц.

Ирма отбросила окурок, но не затоптала. От окурка медленно поднималась голубая спираль, а Ирма что-то записала в свой блокнот.

Адель оставила мисс Микелски неподвижно лежать на снегу и, поджав хвост, подбежала к хозяйке.

Бинц развернулась и махнула мне, чтобы я вышла из строя. Я шагнула вперед.

– Твоя подруга? – спросила она.

Я кивнула.

– Вот как? Давно?

– Она моя учительница математики, госпожа надзирательница.

Слезы набежали на глаза, но я смогла не расплакаться. Слезы только распаляли Бинц.

Ирма прикоснулась пальцами к своим красивым губам и усмехнулась.

– Полячка – математичка.

Бинц бросила мне фиолетовый восковой карандаш:

– Иди пиши.

Мы все знали, как это делается. Бинц хотела, чтобы я написала номер на груди миссис Микелски. Последнее унижение мертвой или умирающей заключенной. Я шла вдоль темно-вишневого следа к тому месту, где Адель оставила лежать мою учительницу, и сердце громко колотилось у меня в груди. Миссис Микелски лежала на спине – шея разодрана до позвонков, вся грудь залита кровью. Лицо ее было повернуто в мою сторону, глаза полуоткрыты, а щека порвана, как будто она улыбается.

– Пиши, – приказала Бинц.

Я рукавом стерла кровь с груди миссис Микелски и написала восковым карандашом четыре цифры: семь, семь, семь и шесть.

– Убери это.

Она хотела, чтобы я оттащила тело к горе трупов возле швейной мастерской.

Я взяла миссис Микелски за запястья и потащила, еще теплую, по снегу. У меня изо рта вырывались клубы пара, я дышала, как рабочая лошадь.

Не смогу я жить, не отомстив.

Когда я подтащила тело учительницы к заснеженной горе трупов высотой мне по плечо, лицо у меня было мокрым от слез. Я положила миссис Микелски вдоль трупов аккуратно, как будто она спит. Наша львица. Наша надежда. Наша путеводная звезда.

– Поляки, – фыркнула Ирма, обращаясь к Бинц, когда я проходила мимо них. – Зачем им вообще учить математику?

– Действительно, – с усмешкой согласилась Бинц.

Я остановилась и посмотрела на Ирму:

– По крайней мере, я умею считать.

В этот раз кнут Бинц ужалил меня без промедления.

Глава 14

Герта

1941 год

Я осталась в лагере.

Отец умер, а маме нужны были помощь и лечение, так что мой заработок стал очень важен.

В Равенсбрюке в компании мужчин-докторов мне было одиноко, поэтому, когда Фриц отсутствовал, я подолгу занималась своими альбомами в кабинете. Вклеивала фото, которые Фриц попросил сделать официанта, когда мы завтракали в Фюрстенберге, спички-«книжки» и другие сувениры. Множество вырезок из газет. Немецкие войска вторглись, и весьма успешно, в Советский Союз, и я посчитала нужным сохранить статьи о наших победах.

Я отвечала на мамины письма. Рассказывала, как много пришлось потрудиться, чтобы навести порядок в санчасти и в смысле чистоты, да и организации работы.

Однажды вечером я возвращалась в свой коттедж после дневной смены и заметила свет в переплетной мастерской. В надежде найти там возможного собеседника, зашла. Бинц при полном параде восседала на низком табурете. Спина прямая, подбородок высоко поднят. Рядом на стуле сидела заключенная с красной нашивкой и рисовала ее портрет. Я заметила у нее на пальце белую полоску от кольца.

Бинц жестом пригласила меня войти. Мастерская была тесной, здесь переплетали образовательную литературу рейха. Длинный стол вдоль стены был завален стопками брошюр и книг.

– Заходи, доктор. Тут мой портрет рисуют.

– Госпожа надзирательница, пожалуйста, сидите спокойно, – попросила заключенная. – Я не могу рисовать, когда вы разговариваете.

Заключенная указывает Доротее? Но еще удивительнее было то, что Бинц подчинилась.

– Это Халина, наша местная художница, – представила ее Бинц. – Кёгель ей портрет заказал. Это надо видеть – медали ну просто как настоящие.

Заключенная перестала рисовать.

– Госпожа надзирательница, может, мне в другое время прийти?

Мне сразу бросилось в глаза, что мастерская, вечно заваленная бумагой, краской и разным хламом, превратилась в более организованное пространство.

– Заказал? – переспросила я заключенную. – И как тебе платят?

– Хлебом, госпожа доктор, – ответила она.

– Она раздает его другим полячкам, – бросила Бинц. – Больная на голову.

Я, как загипнотизированная, наблюдала за тем, как рисует заключенная. Карандаш быстро вычерчивал на бумаге короткие штрихи. Ее техника действовала успокаивающе.

– Ты полячка? У тебя хороший немецкий.

– Я тоже на это попалась, – сказала Бинц.

– Моя мама была немкой. – Заключенная изучающе смотрела на Доротею и продолжала рисовать. – Я выросла в поместье недалеко от Оснабрюка.

– А твой отец?

– Родился в Кёльне. Там выросла его мать. Его отец был поляком.

– Значит, ты принадлежишь к третьей группе «Дойче фольклист», – уточнила Бинц.

«Список германского народа» разделял поляков на четыре категории. К третьей группе причислялись поляки немецкого происхождения.

– Что ж, ты по крови почти немка, – заявила я.

– Вам виднее, госпожа доктор.

Я улыбнулась:

– Если курица откладывает яйцо в хлеву, цыпленок не станет свиньей.

– Не станет, госпожа доктор, – согласилась заключенная.

Я зашла ей за спину. Она заканчивала затушевывать подбородок Бинц. Великолепная работа. Этой женщине удалось показать силу Доротеи, сложность ее натуры и одновременно ее миловидность.

– Подарю этот портрет Эдмунду на день рождения, – объяснила Бинц. – Я хотела позировать голой, но он такое не приветствует.

Халина слегка покраснела, но не отрывала глаз от своего блокнота.

– Доктор, ты бы тоже заказала портрет, – посоветовала Бинц. – Твоей матери понравится.

Зачем маме мой портрет, когда отец умер, а у нее новая жизнь?

Заключенная отложила карандаш.

– Мне действительно пора вернуться на перекличку.

– Я утрясу этот вопрос с твоей старостой, – пообещала Бинц. – Располагайся, доктор. Все равно заняться больше нечем.

Она обошла заключенную, чтобы оценить портрет, и хлопнула в ладоши, прямо как ребенок.

– Подарю его Эдмунду сегодня вечером. Халина, не забудь выключить свет. Я скажу твоей старосте, что ты вернешься в блок к девяти. А завтра пришлю за работу буханку белого хлеба.

Я заняла место Бинц на табурете. Халина открыла новый лист в альбоме и начала рисовать.

– За что тебя сюда отправили? – поинтересовалась я.

– Не знаю, госпожа доктор.

– Как ты можешь не знать? Тебя арестовали?

– Мою дочь арестовали, а я пыталась их отговорить.

– За что?

– Не знаю.

Наверняка ее дочь участвовала в подпольной борьбе.

– Чем ты занималась, когда ездила в Оснабрюк?

– Мы приезжали в дом бабушки и деда, – сообщила заключенная на безупречном немецком. – Мой дед был судьей. А моя бабушка – Джуди Шнейдер.

– Художница? Фюрер коллекционирует ее картины. – Она явно унаследовала талант бабки, которым восхищался сам фюрер. – А в Польше ты где жила?

– В Люблине, госпожа доктор.

– У них известная медицинская школа, – припомнила я.

– Да, я получила там диплом медсестры.

– Ты медсестра?

Как было бы хорошо, если бы у меня появился кто-то культурный и образованный, с кем можно поговорить о медицине.

– Да. Была медсестрой. А до этого иллюстрировала детские книжки…

– Мы могли бы использовать тебя в санчасти.

– Я не практиковала больше десяти лет, госпожа доктор.

– Чушь. Распоряжусь, чтобы Бинц без проволочек перевела тебя в санчасть. Ты из какого блока?

– Из тридцать второго, госпожа доктор.

– Станешь элитной заключенной, и тебя переведут в первый блок.

– Пожалуйста, я бы хотела остаться…

– Заключенные, занятые в санчасти, живут в первом блоке. Ты будешь обслуживать не только заключенных, но и персонал СС и их семьи. В первом блоке у тебя будет чистое постельное белье, и никаких вшей.

– Да, госпожа доктор. А мою дочь можно перевести вместе со мной?

Она спросила бесстрастно, как будто ей было все равно. Разумеется, об этом не могло быть и речи. В первый блок заселяли работников первого класса, и никого больше.

– Может быть, позже. Еда свежая. Ты будешь получать двойной паек.

Я не упомянула о том, что в пищу для элитных блоков, в отличие от остальных, не добавляют препараты, которые снижают половое влечение и способствуют прекращению менструального цикла.

После двух сессий Халина закончила мой портрет, накрыла его калькой и оставила в моем кабинете. Я сняла кальку и даже отшатнулась – настолько подробно были прописаны все детали. Еще никому не удавалось так точно отразить мою личность. Женщина – врач рейха, в лабораторном халате, сильная и сосредоточенная. Мама обязательно поместит его в рамку.

На то, чтобы перевести Халину из переплетной мастерской в санчасть, ушло несколько дней. Технически санчасть не управлялась СС, но была в их ведении, так что на урегулирование бюрократических вопросов ушло какое-то время.

Перемены расстроили только мордастую медсестру Маршалл. В день, когда мы посадили Халину на ее место в приемную санчасти, она приковыляла в мой кабинет и визжала как резаная. Я перевела ее в отличный кабинет в конце здания, туда, где раньше была подсобка.

Как только Халина приступила к исполнению своих обязанностей, атмосфера в санчасти сразу изменилась. Пациенты отмечали ее профессиональный подход. Без сомнения, это качество было следствием немецкого происхождения. К концу ее первого дня большинство коек опустело, все лентяи вернулись к работе, а здание было продезинфицировано. За Халиной не надо было присматривать, ее способность к принятию решений была сравнима с моей, и благодаря этому у меня высвободилось время на то, чтобы разобраться с накопившимися бумагами. Наконец-то у меня появилась работница, на которую я могла положиться. Можно было не сомневаться в том, что комендант заметит перемены.

Ближе к концу месяца Бинц явилась ко мне с планом, который считала гениальным.

Мужчины уже не одну неделю планировали организовать поездку в Берлин. Эта поездка должна была совпасть со временем, когда комендант Кёгель будет в Бонне. Свою спецмиссию они держали в секрете. Но женский персонал, благодаря младшим надзирательницам Бинц, которые регулярно спали с охранниками, был в курсе всех деталей этой миссии. Они планировали поездку в «Салон Китти», бордель высшего разряда в богатом районе Берлина. Фриц избежал участия в миссии – он навещал свою мать в Кёльне, – но почти все мужчины из персонала загрузились в автобусы и покинули лагерь. Выглядели они при этом как расшалившиеся мальчишки на каникулах.

В результате за лагерем остались присматривать Бинц с ее надзирательницами, три пожилых эсэсовца, которые следили за стенами с вышек, один невезучий охранник на воротах, который вытянул короткую соломинку, и я.

– Надеюсь, за время вашего отсутствия не будет предпринято попыток побега, – сказала я Адольфу Винкельманну, когда он собирался в поездку.

– Доктор Оберхойзер, все согласовано. Сегодня вы – старший по званию офицер, исполняющий обязанности начальника лагеря. В качестве мер предосторожности в лагере организованы дополнительные посты.

Я, разумеется, была рада, что добавили людей на вышках. Все они были меткими стрелками, и им не разрешалось покидать свой пост.

Винкельманн шаркающей походкой направился к автобусу, а то некоторые наши уважаемые коллеги грозили из окна, что уедут без него.

Доротея предложила в отсутствие мужчин устроить вечеринку в одном из коттеджей надзирательниц. Выбранный ею невысокий дом в стиле швейцарского шале уютно расположился на окраине поселка для сотрудников за стенами лагеря. Надзирательницы подошли к подготовке праздника очень серьезно. В программу вечеринки входили танцы, игры в карты и смена алкогольных напитков. Они даже приказали заключенным сделать гирлянды из красной бумаги и развесили их по коттеджу.

Я решила пропустить вечеринку надзирательниц и в конце дня с Халиной «подчистить хвосты» в офисе. Это было нетрудно, ведь у меня впервые за время работы в лагере появилась умная помощница, с ней было приятно общаться, не то что с Бинц, которая постоянно рассказывала непристойные истории. Халина не только навела чистоту в санчасти и снизила на две трети количество пациентов, но и выполняла важные проекты коменданта в переплетной мастерской. Она показывала мне книги, которые переплетала лично для Гиммлера. Это были хроники производства меха ангорских кроликов в исправительных лагерях. Все сопровождались фотографиями. Производство в Равенсбрюке было лучшим, по количеству клеток мы в два раза превосходили Дахау. Халина вручную переплетала книги, и обложку каждой книги обтягивала мягкой тканью из ангорской шерсти.

– Госпожа доктор, у вас так много бумажной работы, – посочувствовала она. – Как я могу вам помочь?

Халина была такой отзывчивой. А я с огромным удовольствием проводила время с компетентной заключенной, не испытывавшей передо мной страха. Она совсем не походила на затравленного зверька, как другие, в ее взгляде не было этого заразного ужаса, сталкиваясь с которым я предпочитала смотреть на облака или на ползающих по двору жуков. На что угодно, только не им в глаза.

– Ты надписывай конверты, а я буду вкладывать карточки, – сказала я.

Мы отсылали родственникам умерших карточки с соболезнованиями, или, как их еще называли, карточки-утешения. Заключенные умирали по самым разным причинам. Одни требовали особого ухода, их отбирали и уничтожали. Других расстреливали за попытку побега. Кто-то умирал по естественным причинам. На случай если семья захочет посмотреть на тело покойной родственницы, я писала в карточках своим неразборчивым докторским почерком, что тело не может быть осмотрено по гигиеническим соображениям. Это занятие, а вернее – глупый фарс, прибавляло к моей рабочей неделе как минимум десять часов. Но комендант требовал отправлять карточки для соблюдения видимых приличий. Халина, как только у нее появлялась свободная минута, надписывала конверты, и в результате их количество превысило количество заполненных мной карточек.

– Тяжело, должно быть, родным получать такие письма, – заметила Халина, надписывая ровным почерком очередной конверт.

У нее слезы на глазах или мне показалось?

Вместе с карточками в конверт вкладывались официальные бланки для заявлений на получение урны с пеплом. Если такие заявления возвращались, выделялась жестяная банка с четырьмя фунтами обычного пепла для пересылки родственникам умершей заключенной. Хорошо хоть координация этого процесса не входила в мои обязанности.

– Мы можем сделать перерыв, – предложила я.

Халина выпрямилась:

– О нет, госпожа доктор, я совсем не устала. Но я бы хотела попросить вас об одном одолжении. Не могли бы вы…

Она запнулась.

– Я слушаю. Продолжай.

Халина была для меня просто неоценимой помощницей. И безусловно, заслуживала того, чтобы я хотя бы выслушала ее просьбу.

Она достала из кармана письмо.

– Я хотела спросить – не могли бы вы отправить это по почте? Это просто письмо одному моему другу.

Письмо было написано на лагерной бумаге.

– Отошли сама. Тебе это не запрещено.

Халина прикоснулась к рукаву моего халата. На безымянном пальце вместо обручального кольца она завязала голубую нитку.

– Но цензоры вымарывают целые куски, даже о погоде или пищеварении.

Я взяла письмо. Оно было адресовано проживающему в Люблине Леннарту Флейшеру.

Что плохого случится, если я отошлю такое письмо? В конце концов, Халина трудится на пользу рейха. Но в то же время это грозило серьезными неприятностями. Если узнают, что я отправила письмо заключенной, последует неминуемое наказание. И в лучшем случае это будет выговор.

– Я подумаю, – решила я и положила письмо в ящик стола.

Халина склонила голову над своими конвертами.

– Спасибо, госпожа доктор.

Бинц устроила вечеринку в лесу на окраине поселка для персонала, но в мой кабинет все равно доносились музыка и смех из коттеджа. Мне портила настроение мысль о том, что старшей по званию меня сочли возможным назначить только после того, как из лагеря уехали все мужчины.

В тот вечер мы хорошо поработали, но не долго. Не прошло и часа, как вдруг раздался громкий хлопок, и мы даже почувствовали, как вздрогнула земля. Мы переглянулись и продолжили работать. Это мог быть выхлоп автомобиля. В лагерь нередко долетали громкие звуки, и часто их усиливало озеро.

Секундой позже со стороны коттеджа, где проходила вечеринка, донеслись крики Бинц и других надзирательниц.

– Доктор Оберхойзер! Ирма ранена!

Мы с Халиной смотрели друг на друга и не могли произнести ни слова.

В такие моменты профессиональный инстинкт медика берет верх. Халина встала и кинулась из кабинета. Я – за ней. Мы подбежали к главным лагерным воротам. Из леса за стеной по-прежнему долетали крики надзирательниц.

– Открыть ворота, – приказала я охраннику.

– Но… – Охранник выразительно посмотрел на Халину.

Заключенным разрешалось покидать территорию лагеря только в сопровождении надзирательниц.

– Открывай. Ты знаешь, сейчас я старшая по званию.

И почему люди не склонны подчиняться распоряжениям, если они отдаются женским голосом?

Охранник еще немного помедлил и в итоге открыл ворота.

Халина колебалась.

– Идем, – приказала я.

Мне нужна была ассистентка, но при этом мне могли объявить выговор за нарушение лагерного порядка.

Мы побежали к коттеджу. Топот деревянных башмаков по булыжной мостовой стих, когда мы свернули на усыпанную хвоей дорогу в лесу. Яркая луна освещала коттедж на краю сосновой рощи, но окна были темными.

Из дома нам навстречу метнулась Бинц.

– В кухне был взрыв, Ирма пострадала! – крикнула она.

Ирма Грезе была самой лучшей ученицей Бинц и, по слухам, даже превосходила ее в жестокости.

Что скажет комендант?

Мы с Халиной неслись к дому, Доротея с нами.

– Бинц, ради бога, как такое могло случиться?

– Газовая печь. Она закурила, и чертова печь взорвалась. Я говорила ей – не курить…

Мы с Халиной ворвались в дом. На полу в гостиной лежала Ирма. Она была без сознания. Электричество от взрыва вырубило, в комнате пахло газом. Стена в кухне за печью обвалилась, а над печью покачивался и стонал, почти как человек, искореженный кусок металла. Даже настенный календарь в гостиной покосился.

Мы опустились на колени рядом с Ирмой. Было темно, но я видела, что у нее учащенное дыхание. Шок. Платье на плече пропиталось кровью.

– Кто-нибудь, принесите одеяло, – приказала я.

– И свечу, – добавила Бинц.

– Газ еще не выветрился, – заметила Халина. – Пусть найдут фонарь. И поярче.

Доротея на секунду ошалела. Исполнять приказ заключенной?!

– Фонарь, – крикнула она через плечо.

Я попыталась зажать рану, но в темноте ее было не разглядеть. Зато металлический запах крови ни с чем не спутаешь. На ковре в считаные секунды появилась липкая лужа.

– Надо перенести ее в санчасть, – решила я.

– Не дотянет, – возразила Халина. – Будем работать здесь.

Она в своем уме?

– У нас ничего нет…

Подчиненные Бинц сгрудились вокруг нас. Все молчали. Халина колебалась. Не хотела спасать жизнь надзирательницы? Она подумала еще пару секунд и рывком оторвала рукав платья Ирмы.

Бинц кинулась к Халине.

– Что она вытворяет?

Я удержала Бинц.

– Открывает рану.

Теперь у нас был доступ к ране, и мы могли найти источник кровотечения. Одна из девочек Бинц принесла мощный фонарь. Ирма была без сознания. Ее кожа имела синюшный оттенок – признак шока, – тело покрывали множественные кровоподтеки и ожоги второй степени. Первым делом надо было разобраться с источником кровотечения. В плече зияла рана размером с карточную колоду. Вероятно, плоть вырвало куском железа от печи. Рана была глубокая, даже кость хорошо просматривалась. Я взяла Ирму за запястье и едва нащупала пульс. Такие повреждения несовместимы с жизнью.

Халина стянула полосатое платье и осталась только в серых трусах и деревянных башмаках. Потом она сбросила башмаки и стала разрывать платье на полосы в два дюйма шириной. Ее решимость вызывала восхищение. От напряжения у нее раскраснелись щеки, глаза сверкали в темноте. Халина явно была создана для такой работы.

До этого момента я не понимала, насколько она исхудала. Даже на рационе первого барака она теряла вес, особенно на бедрах и ляжках. Но кожа у нее была безупречная, цвета свежего молока. Она буквально светилась в полумраке гостиной.

– Мы должны отнести ее в санчасть, – настаивала Бинц.

Я помогла Халине. Теперь у нас было несколько полос хлопчатобумажной ткани. Халина перевязала плечо Ирмы в двух дюймах над раной и затянула наш бинт безупречным узлом «клеверный лист».

– Сначала остановим кровь, – сказала я.

Я подошла к стене, вытянула из календаря деревянный стержень и передала его Халине. Та привязала к стержню два конца бинта, и мы вместе закручивали его, пока кровотечение не прекратилось.

Вскоре наша пациентка начала приходить в себя, а мы соорудили из одеяла носилки, и четыре надзирательницы понесли Ирму в лагерь. Я приказала принести еще одно одеяло и накинула его Халине на плечи. После всего ее трясло как осиновый лист.

Мы вышли следом за Бинц из дома. Ее девочки уже ушли далеко вперед. Я обдумывала последующий уход за пациенткой.

Начнем с капельницы…

Халина остановилась.

Что с ней?

Она смотрела на озеро, поверхность воды мерцала, словно россыпи бриллиантов.

– Что случилось? – спросила я.

Может, у нее тоже шок?

– Халина, мы еще не закончили.

А потом я поняла: она думает сбежать! Но как? Заключенная в одеяле и трусах далеко не уйдет. В Равенсбрюке было всего три попытки побега. Две для беглянок закончились печально. Их вернули в лагерь с табличками на шее: «Ура! Ура! Я вернулась!» Их пытали, а потом расстреляли у стены.

Только побега мне не хватало!

– Идем, – велела я.

Халина неподвижно стояла в темноте.

Прожектор на вышке осветил плац, а потом луч пополз к озеру. Нас начали искать.

– Слушай, ты сегодня хорошо послужила рейху. Тебя премируют. Я в этом не сомневаюсь. А теперь пошли.

В вольерах залаяли овчарки.

Сколько времени пройдет, прежде чем нас объявят в розыск и спустят собак?

Халина по-прежнему не двигалась с места.

Охранники на вышках уже начали нас искать?

Она сделала глубокий вдох и выдохнула. Подсвеченный луной пар от ее дыхания, как привидение, поплыл к небу.

– Просто хотела посмотреть на лагерь с этой стороны, – каким-то отрешенным голосом призналась она.

И зачем я позволила ей выйти за территорию?

Халина снова сделала глубокий вдох:

– Я так давно не дышала на свободе. Это озеро. Оно такое…

– Давай же, идем скорее.

Халина нехотя присоединилась ко мне, и мы вместе пошли обратно в санчасть. Ее деревянные башмаки грохотали по брусчатке, а у меня халат вымок от пота.

И только после того, как за нами закрылись ворота, я наконец перевела дух.

Слухи о событиях того вечера разлетелись на следующий же день. Вернулся комендант, прикатили со своей «миссии» мужчины. Комендант лично сообщил мне, что высоко ценит мою способность к принятию неординарных решений. А еще, что напишет Гиммлеру о том, как великолепно я себя проявила, спасая одного из лучших служащих рейха. Весь персонал лагеря приветствовал мой героический поступок. Разумеется, за исключением медсестры Маршалл, которая даже после спасения Ирмы продолжала ходить с недовольным лицом – завидовала, что не она оказалась на месте полячки.

Спустя неделю мы с Халиной бок о бок за моим столом доделывали бумажную работу. Мы настолько приноровились к ритму и привычкам друг друга, что легко обходились без лишних слов. Староста Халины разрешила ей приходить в барак после отбоя, и я знала, что у нас будет время поболтать. Утром в тот день я заходила в «Блок обмундирования», туда свозили трофеи из завоеванных Гитлером стран. Все – одежда, серебро, посуда и тому подобное – тщательно сортировалось, так что я быстро выбрала нужные вещи, включая теплый свитер для Халины и патефон с несколькими пластинками. Приказала заключенной с зеленой нашивкой установить патефон у меня в кабинете.

Иеговистка принесла для нас – вернее, больше для Халины, чем для меня, – хлеб и сыр из офицерской столовой. Я поставила пластинку. «Фокстрот из Варшавы».

– Люблю эту песню, – призналась Халина.

Я убавила громкость. Персоналу санчасти незачем знать о том, что я слушаю польские песни.

Халина надписывала конверты и слегка покачивалась в такт музыке.

– Я училась танцевать фокстрот под эту песню, – сказала она.

– А меня можешь научить?

Что здесь такого?

В лагере одна я не умела танцевать фокстрот. В медицинской школе на такие забавы не было времени.

Она затрясла головой:

– О нет, не думаю…

Я вышла из-за стола.

– А я настаиваю.

Халина медленно поднялась.

– Госпожа доктор, вообще, я не самый хороший учитель.

Я улыбнулась:

– Ну же, быстрее, пока песня не закончилась.

Халина завела одну руку мне за спину, а другой взяла мою правую руку.

– Партнеры удерживают друг друга так же, как и во всех бальных танцах, – объясняла она.

Мы под музыку сделали два шага вперед и один в сторону. Халина явно скромничала. Учительница она была просто великолепная.

– Два шага медленно, два – быстро. Чувствуете?

Танец оказался простым, и я вскоре его освоила. Халина кружила меня по маленькому кабинету. Мы прекрасно чувствовали друг друга и скоро начали смеяться оттого, как хорошо у нас получается. Я так в лагере ни разу не смеялась.

Песня закончилась. Мы обе запыхались. Я убрала прядь волос со лба Халины. Она повернулась, и я почувствовала, что Халина словно окаменела. Я тоже повернулась. В дверях стояла сестра Маршалл с бланком заявки в руке. Никто из нас не слышал, как открылась дверь.

Я перевела дыхание:

– Маршалл, в чем дело?

Халина убрала звукосниматель с пластинки.

– У меня тут заявка, – ответила Маршалл. – Хотела оставить ее у вас на столе, но вижу, вы заняты. – Она зыркнула на Халину. – И еще – вы не закрыли шкаф с медикаментами.

– Я этим займусь. Свободна.

Маршалл отдала мне заявку и вышла, но перед уходом успела бросить еще один испепеляющий взгляд на Халину.

Дверь за собой она закрыла так же тихо, как открыла, перед тем как войти. Мы с Халиной посмотрели друг на друга. Что-то неосязаемое и опасное вышло наружу, и это было уже не изменить.

– Надо бы научить ее стучать, – пробормотала я.

Халина смотрела на меня во все глаза. А у самой – ни кровинки в лице.

– Госпожа доктор, похоже, она очень недовольна.

Я только пожала плечами:

– Собака, что лает, редко кусает. Плевать на нее.

Я недооценивала медсестру Маршалл. Если бы я тогда знала, во что мне это обойдется.

Глава 15

Кэролайн

1941 год

Я вцепилась в картотечный ящик.

– Что, Рожер?

– Кэролайн, я только что узнал. Имена Пола и Рины в списке арестованных.

Пол арестован?!

– Спасибо, что не сказал при Пиа. – Я сдержала слезы, но папки все равно поплыли перед глазами. – Об отце Рины что-нибудь известно? Он жил с ними в Руане.

– Пока ничего. Я проверяю списки каждый час. Ты, конечно, понимаешь, что мы сделаем все возможное, чтобы отследить их.

– По крайней мере, мы знаем, что они живы. По какому обвинению их арестовали?

– Если бы я знал. Сведения от нашей разведки в Лондоне разрозненные. Координаты не указаны. И еще, Ки. Три миллиона германских солдат вторглись в Россию.

– А как же акт о ненападении?

Я знала, что Гитлер – лживый психопат, и тем не менее каждый его ход был для меня как оплеуха.

– Гитлер его нарушил. Медведь недоволен.

Фортье любил называть Советы «Медведем».

Действительно, удачное сравнение.

– Гитлер берет все, что захочет. Для нас это паршиво.

Рожер мог этого и не говорить. Скоро фюрер полмира завоюет. Кто на очереди? Англия?

– Ки, мне очень жаль.

Было видно, что Рожер искренне переживает. Возможно, он сожалел, что не предпринял никаких более активных шагов в интересах Рины.

В тот день на работе от меня почти не было толку, в голове крутились бесконечные вопросы: что было бы, если бы Пол остался в Нью-Йорке? Что было бы, если бы я надавила на Рожера и заставила его выбить визу для Рины?

И видно, чтобы окончательно усложнить мне жизнь, позвонили и сообщили, что Бетти Стоквелл Мерчант родила сына, вес семь фунтов, назвали в честь отца – Уолтер.

Работы было навалом, но я все-таки вырвалась во время ланча проведать Бетти. Мне безумно хотелось взглянуть на малыша. Придушив в себе зависть, которая начала расцветать сразу после звонка, я затолкала в себя пончики с джемом. А еще понадеялась, что смена обстановки прояснит мою голову. Было бы полезно поделиться с Бетти своими тревогами о Поле.

По пути в больницу я купила букет любимых Бетти попугайных тюльпанов. Но не потому, что она нуждалась в цветах. Ее палата в больнице Святого Луки напоминала стойло Вирлэвея[25] на Кентуккийском дерби. Плоские цветочные букеты, подковы из роз, гвоздики на пюпитре с лентой «ПОЗДРАВЛЯЕМ!» по диагонали. В вазе стыдливо склонили головы покрашенные в нежно-голубой цвет розы, целых две дюжины.

Бетти в стеганой ночной кофточке из розового атласа и в тюрбане в тон возлежала, облокотившись на пуховые подушки.

– Кэролайн, спасибо за тюльпаны! – воскликнула она. – Ты всегда знаешь, что мне понравится.

Медсестра принесла в палату малыша. В тапках на «манке» она беззвучно ступала по кафельному полу. Все мои проблемы тут же отошли на задний план.

– Ну же, возьми его, – предложила Бетти, махнув рукой в нашу сторону.

Я приняла у медсестры малыша и сразу почувствовала его тепло. Он был туго спеленут, кулачки сжаты под подбородком, а личико – как у профессионального боксера. С родителями, которые ладят, только когда находятся в разных часовых поясах, маленькому Уолтеру точно пригодятся бойцовские качества.

– Считай меня неблагодарной, но я не готова стать матерью, – заявила Бетти и промокнула платком уголок глаза у переносицы.

– Дорогая, как ты можешь такое говорить?

– Я объясняла Филу, что не хочу так рано заводить ребенка, но он меня не слушал. И я в результате сдалась, раз уж ради этого мужчины ходила в туфлях для гольфа.

– Ты будешь прекрасной матерью.

– Здесь чудесный сервис. – Бетти оживилась. – Лучше, чем в «Плазе», поверь мне. Приносят ребенка каждый час. Пришлось даже сказать им, чтобы они держали его в детской. Там профессионально ухаживают за младенцами.

– Он такой хорошенький. – Я погладила нежную, как цветочный лепесток, пяточку.

Уолтер потянулся, и у него во сне дрогнули веки.

Я почувствовала знакомую боль, слезы набежали на глаза.

Только не сейчас.

– А теперь и ты должна выйти замуж и родить ребенка. Кэролайн, именно в таком порядке.

– С этим покончено.

– Ты что, начала одалживать у матери нижнее белье? Нет? Значит, ничего не кончено.

Бетти нажала на кнопку вызова под обеденным столиком. В палату вернулась медсестра и забрала Уолтера. Я до последней секунды прижимала его к себе. Когда его унесли, я сразу почувствовала холод и пустоту.

– Рожер сегодня мне передал, что Пола и Рину арестовали, – сообщила я.

– О нет, Кэролайн. Дорогая, мне так жаль. Известно, куда их поместили?

Я подошла к окну и скрестила руки на груди.

– Нет. В какую-нибудь тюрьму в Париже или в транзитный лагерь. Я не знаю, что мне делать.

В парке за окном мальчик пытался запустить змея, но змей подпрыгивал над землей и не желал взлетать.

«Хвост слишком тяжелый, – подумала я и мысленно подсказала мальчишке: – Отрежь ему хвост».

– Дорогая, как это все не просто для тебя, – проговорила Бетти.

– Я не могу работать.

– Когда вернусь домой, устрою вечеринку по-гавайски. Помоги мне все спланировать. Или можешь стать моим партнером по бриджу на вечеринке у Вандербильт. Я играю с Пру, но она с радостью тебе уступит.

– Бетти, я не могу думать о вечеринках. Мне нужно узнать, куда забрали Пола.

– Выкинь это из головы. Все это очень печально, но у тебя не могло быть нормальной жизни с Полом Родье.

– Кому решать, что нормально, а что – нет?

– И почему тебя всегда притягивают трудности? Вы с Дэвидом могли прекрасно…

– Дэвид меня бросил.

– Он бы женился на тебе, если бы ты почаще бывала с ним рядом. Театральное турне по десяти штатам не укрепляет отношения. Мужчины любят ощущать себя центром твоей вселенной. А теперь, когда ты осела на одном месте, то должна побыстрее выйти замуж и нарожать детей. Женские яйцеклетки, между прочим, распадаются.

Я представила, как внутри меня плавают хрупкие микроскопические яйца, и скривилась.

– Бетти, не говори глупостей.

– Скажи это своим яичникам. В Нью-Йорке полно достойных мужчин, а тебе понадобился именно тот, который сидит во французской тюрьме.

– Мне пора вернуться на работу. Неужели так трудно проявить хоть каплю сочувствия? Мы о живых людях говорим.

– Извини, тебе не понравится то, что я скажу, но он не нашего круга.

– Не нашего круга? Мой отец сам в жизни пробился.

– Только сначала родители послали его в Сент-Пол[26].

– При всем уважении к твоему брату, если родители с детства в попу дуют, ничего стоящего не вырастет.

– И это говорит женщина, которую до шестнадцати лет горничные одевали. Кэролайн, давай посмотрим на все это с практичной стороны. Еще совсем не поздно…

– Не поздно что? Спасти мою репутацию? Выйти за нелюбимого человека только для того, чтобы было с кем прийти на вечеринку по-гавайски? Да, у тебя есть муж и ребенок, но я хочу быть счастливой!

Бетти ущипнула кромку атласного одеяла.

– Что ж, прекрасно, только, когда все это плохо кончится, не приходи ко мне плакаться.

Я развернулась и вышла из палаты. Как я могла считать подругой ту, которой плевать на мое личное счастье? Обойдусь без Бетти. У меня есть мама. А больше мне никто и не нужен.

И никакие силы в мире не заставят меня отказаться от Пола.

Ближе к концу недели Рожер поставил меня в известность о том, что консульство больше не имеет возможности помогать мне с благотворительными посылками во Францию. А письма и открытки с очень ненавязчивыми просьбами помочь сиротам продолжали приходить. Как я могла им отказать? У мамы просить деньги я не осмелилась, она занималась домом и после смерти папы старалась на всем экономить. Какое-то время я надеялась на чудо, а потом поняла, что надо сделать.

Антикварный магазин «Шнайдер и Гудрич».

Когда-то давно мама обмолвилась, что мы можем продать им кое-какое серебро, которым совсем не пользуемся, а вырученные деньги пожертвовать на благотворительность. Меня такое предложение не удивило, ведь по наследству от Мамы Вулси ей перешло не только стерлинговое серебро, но и тяга к благотворительности. Мама никогда не измеряла наше финансовое положение в тройских унциях, и я знала, что она не станет горевать по вилкам для устриц, к которым никто не притрагивался со времен Гражданской войны.

Со столовыми вилками я, разумеется, никогда бы не рассталась.

Антикварный магазин «Шнайдер и Гудрич» располагался на приличном расстоянии от центра города, по соседству с небольшим процветающим магазинчиком, в котором торговали очень качественными париками и накладными волосами. У каждого, кто приходил в «Шнайдер и Гудрич», была своя история. Кто-то продавал фамильные ценности, чтобы помочь непутевому дядюшке, кто-то – желая оплатить счета по налоговым обязательствам. Троюродная сестра Бетти, муж которой сел в тюрьму за неуплату налогов, в день, когда ее свадебный сервиз из китайского фарфора ушел в «Шнайдер и Гудрич», выпила пузырек таблеток. Она выжила, но репутацию потеряла.

Толстосумы лично там никогда не появлялись. После «генеральной уборки» они подбирали предметы, от которых желали избавиться, например выцветший хамаданский ковер и чашу для ополаскивания пальцев из Лиможа, и посылали в «Шнайдер и Гудрич» шофера в ливрее или горничную в униформе.

Мама в городе шофера никогда не держала, а наши горничные остались в «Хей», так что в то утро я взяла из общей пирамиды в шкафу с серебром скатку с вилками для устриц и отправилась в «Шнайдер и Гудрич» сама.

Я не сомневалась в том, что мистер Шнайдер будет рад увидеть серебро Вулси.

В магазине висел туман от сигарного дыма. Мне показалось, что там застекленных стендов больше, чем в Музее естественной истории. Шкафы по всем стенам от пола до потолка, и еще по периметру на расстоянии человеческого тела от стены – застекленные стенды высотой с прилавок. На стеклах можно было заметить следы чистящего средства «Виндекса». Все стенды забиты под завязку фамильными ценностями по категориям: богато украшенное холодное оружие и ножны; монеты, картины и бесчисленные рюмки, бокалы и фужеры. Ну и конечно, стерлинговое серебро в отдельных стеллажах на подобающей дистанции.

Возле одного из стендов-прилавков расположился элегантный мужчина лет шестидесяти. Он разложил вырванные из «Нью-Йорк таймс» страницы и чистил серебряный набор для икры. В работе он использовал спички, ногтечистки и тряпочки для полировки. Все инструменты он аккуратно разместил по кругу от объекта чистки.

Я смогла прочитать вверх ногами газетный заголовок: «ГИТЛЕР ВТОРГСЯ В РОССИЮ. НЕМЕЦКАЯ АРМИЯ НАСТУПАЕТ ОТ АРКТИКИ ДО ЧЕРНОГО МОРЯ. ДАМАСК ПАЛ. США ВЫСЕЛЯЮТ РИМСКОГО КОНСУЛА».

Мужчина представился как Шнайдер. Он развернул мою фетровую скатку и аккуратно, словно рыльце из цветка шафрана, достал одну вилку. С помощью ювелирной лупы внимательно изучил фамильный герб Вулси на рукоятке. Два льва филигранной работы держат на весу щит, а над щитом шлем с навершием в форме руки без перчатки. Рука держит берцовую кость. Такой герб на стерлинговом серебре – нечто уникальное, потому мистер Шнайдер наверняка был впечатлен.

– Manus Haec Inimica Tyrannis, – прочитал Шнайдер выгравированную на щите надпись.

– Наш фамильный девиз: «Эта рука с костью обрушится в гневе только на тирана или на саму тиранию».

Меня очень удивило, что мистер Шнайдер не проявил энтузиазма, увидев такую редкую вещь.

– Какова ваша цена? – поинтересовалась я.

– Мисс Ферридэй, у нас тут не гаражная распродажа с ценниками. А блошиный рынок Клиньянкур – вон там. – Шнайдер указал темным от чистки серебра пальцем в сторону Парижа.

У мистера Шнайдера был великолепный английский с едва заметным немецким акцентом. И хотя его имя тоже звучало вполне как английское, он был из немцев. Вероятно, изначально его фамилия писалась как «Schneider», а потом он из деловых соображений стал писать ее на английский манер. В Америке после Первой мировой войны к немцам-переселенцам относились предвзято. Но эти настроения постепенно изменились, и многие американцы твердо стояли на прогерманских позициях. Никаких следов пребывания мистера Гудрича я не заметила и решила, что, скорее всего, его добавили на вывеску, чтобы название магазина звучало максимально по-британски.

Шнайдер ощупал вилку, как слепой знакомится с лицом другого человека, попробовал на гибкость зубцы и даже дыхнул на нее.

– Зубцы не гнутся – это хорошо. Клеймо засорилось. Ими пользовались?

– Никогда. Только хлопок и «Годдарс».

Я сдержалась, чтобы не улыбнуться. Во всяком случае, с французами улыбка – тактическая ошибка, признак слабости американцев.

Шнайдер взял четырехгранную спичку и повертел кончиком по клейму.

Розовый череп Шнайдера блестел сквозь редкие седые волосы, как его тряпочки для полировки серебра.

– Это хорошо, – сказал он и погрозил мне пальцем. – Позволяйте серебру темнеть, чистите только по мере надобности. Налет серебро защищает.

– Это серебро принадлежало моей прабабушке Элизе Вулси.

Странное дело, но мне вдруг захотелось расплакаться.

– Здесь все принадлежит чьим-то прабабушкам. Я пять лет не брал в руки вилку для лимона, сардины, вишни или устриц. И ваши двенадцать ничего не изменят. На них нет спроса.

Для человека, который пропагандирует пользу налета на серебре, серебро Шнайдера слишком уж блестело.

– Что ж, попробую обратиться в Сотби, – ответила я.

Шнайдер начал сворачивать коричневую тряпицу.

– Прекрасная идея. Они не отличат бульонную ложку от ложки для орехов.

– Серебро Вулси упоминается в книге «Сокровища Гражданской войны».

Шнайдер махнул рукой на стенд у него за спиной:

– А это чаша для пунша времен Французской революции.

Отношение Шнайдера изменилось, стоило мне перейти на его родной язык. В этот момент я впервые порадовалась тому, что папа настоял на том, чтобы я изучала немецкий.

– Там же упоминается о круговой чаше, которой владела моя прабабушка Элиза Вулси, – добавила я, с трудом отыскав в закутках памяти немецкий глагол «владеть» в прошедшем времени.

– Где вы изучали немецкий? – с улыбкой поинтересовался Шнайдер.

– В школе Чапин.

– Ваша круговая чаша из стерлингового серебра?

– Из серебра и золота. Была подарена Элизе Вулси капралом, которого она выходила после ранений, полученных при Геттисберге. Если бы не она, он бы не выжил. Вместе с чашей ей прислали чудесное письмо.

– Геттисберг. Страшная битва. На чаше есть гравировка?

– «Элизе Вулси с глубочайшей благодарностью», – процитировала я. – На чаше изображен Пан с корзинами с золотом и цветами.

– Письмо сохранилось?

– Да. С подробным рассказом капрала о том, как он бежал из болот Чикахомини.

– Хороший провенанс.

Я бы скорее застрелилась, чем рассталась с этой чашей, но история о ней смягчила Шнайдера, и он таки предложил свою цену на вилки.

– Сорок пять – лучшая цена. Ситуация с серебром еще не выправилась после затруднений.

После «Черного вторника» прошло больше десяти лет. К сорок первому году начался подъем экономики, но некоторые до сих пор не могли произнести вслух слово «депрессия».

– Мистер Шнайдер, вы получите семьдесят, даже если их переплавите.

– Шестьдесят.

– Хорошо, – согласилась я.

– Приятно иметь с вами дело, – заявил Шнайдер. – Евреи сюда приходят с таким видом, будто делают мне одолжение.

Я отступила на шаг от стенда.

– Мистер Шнайдер, мне жаль, если я произвела на вас впечатление человека, который станет терпеть расистские высказывания. Я не знаю, как ведутся дела в Германии, но я не имею дел с антисемитами.

Я свернула свою коричневую скатку с ложками.

– Мисс Ферридэй, прошу вас. Я оговорился, извините.

– Эта страна основана на принципах равноправия и справедливости, вам не мешало бы это запомнить. Ваша неприязнь к людям другой национальности не пойдет на пользу вашему бизнесу.

– Я это запомню, – сказал владелец магазина и ненавязчиво потянул у меня из рук скатку. – Прошу вас, примите мои самые искренние извинения.

– Извинения принимаются. Мистер Шнайдер, я не злопамятна, но люди, с которыми я имею дело, должны соответствовать самым высоким стандартам.

– Мисс Ферридэй, благодарю вас. Мне жаль, если я вас оскорбил.

Выйдя из «Шнайдер и Гудвич», я почувствовала новый прилив энтузиазма. У меня в кармане было достаточно денег и на отправку посылок, и на подарочную упаковку «Овалтайн»[27]. Свою совесть я успокоила простой мыслью о том, что иногда, чтобы помочь нуждающимся, приходится иметь дело со злодеями. Я заключила сделку с антисемитом, но приобретенная выгода пойдет на благо несчастных.

Благодаря мистеру Шнайдеру пятьдесят сирот во Франции узнают о том, что они не забыты.

Глава 16

Кася

1941–1942 годы

За непозволительную реплику в адрес Ирмы Грезе Бинц отправила меня на две недели в карцер. Блок исполнения наказаний соответствовал своей репутации. Карцер – холодная одиночка с одним деревянным табуретом. Полчища тараканов. Я сначала оплакивала миссис Микелски, а потом весь срок заключения копила в душе злобу и строила планы отмщения. Они должны были поплатиться за то, что сделали с миссис Микелски. Сидела в темном карцере и проигрывала в голове разные сценарии. «Я возглавляю массовый побег». «Я убиваю Бинц ножкой от табуретки». «Я переправляю папе зашифрованные письма, в которых перечисляю их всех поименно».

Пусть я пострадаю, но этот день обязательно настанет.

Наступила весна. Как-то в воскресенье к нам пришла мама. После того как ее перевели в блок для элитных заключенных, мы виделись очень редко. И когда она незадолго до отбоя забралась к нам на койку, это был настоящий подарок небес. Мы с Луизой, Зузанной и Яниной собрались играть в одну глупую игру. Называлась она «Что я возьму с собой на Красивую дорогу». К этому времени название дороги приобрело уже другое значение – по ней вели осужденных заключенных к расстрельной стене. Если девушке везло, у нее было время, чтобы ее лагерная «семья» сделала ей прическу и привела в порядок ее платье. И тогда она могла пойти на расстрел красивой.

В той игре каждая из нас старалась придумать самую смешную вещь, которую она возьмет с собой в дорогу к расстрельной стене. Сейчас это может показаться странным, но тогда подобные игры нас успокаивали. Например, была у нас игра «Розовый дым – голубой дым», в ней мы предсказывали, какого цвета пойдет дым из трубы в городе, девчачий или мальчиковый. После двенадцатичасового рабочего дня только смех и помогал нам забыть об усталости и голоде.

Мама забралась к нам на койку и поцеловала меня в лоб. У нее на рукаве была ярко-желтая повязка. Такие выдавали заключенным, которым разрешалось ходить по лагерю. Я провела пальцем по вышитым на повязке красным буквам, и вдруг у меня по всему телу пробежали мурашки.

Я отогнала прочь дурные мысли.

Как же хорошо, когда мама рядом! Я заметила у нее на пальце синюю нитку. Завязала, чтобы не забыть, что все еще замужем за папой?

– Я совсем ненадолго, – проговорила мама прерывистым голосом.

Она запыхалась, пока бежала от первого барака. Двери закрывались ровно в девять, исключений ни для кого не делалось. Если бы маму поймали после девяти на территории, даже с ее желтой повязкой, точно бы в карцер отправили, а может, и чего похуже сделали. И по новым правилам запрещалось дружить. Особенно полячкам. Никаких хождений в гости через окно. Запрещалось поддерживать слабую подругу на перекличке на плацу. И разговаривать друг с другом без разрешения тоже было запрещено.

Мама обняла нас всех по очереди. Я вдохнула ее сладкий запах. А потом она вытащила из-за пазухи сверток, в котором оказалась целая буханка белого хлеба. Золотисто-коричневая корочка наверху буханки была присыпана крупинками соли. И пах хлеб дрожжами! Мы все по очереди ее потрогали.

– Еще одна? – удивилась Зузанна. – Где ты их достаешь?

Мама улыбнулась.

– Не ешьте все сразу, живот заболит.

Зузанна сунула хлеб под подушку.

Какой подарок!

Луиза придвинулась поближе к маме и похвасталась:

– А я, кажется, нашла свое призвание.

– Неужели? Говори скорее, не томи.

Луиза достала из кармана клубок голубой пряжи.

Я выхватила его у нее из рук.

– Где ты это взяла?

Луиза отобрала у меня пряжу.

– Выменяла на сигарету, которую на плацу нашла. Моя надсмотрщица говорит, что в жизни не видела, чтобы кто-нибудь так быстро вязал. Уже за сегодня вот связала пару носков. Меня больше не посылают сортировать кроличий мех. Теперь я только вяжу в «Strickerei»[28].

Так в лагере называлась мастерская, где заключенные вязали разные вещи. Под нее выделили специальное место и отправляли туда только самых лучших и быстрых вязальщиц. Если удавалась заглянуть внутрь, можно было увидеть женщин, которые сидят в ряд и безумно быстро вяжут, прямо как в ускоренном кино.

Я тронула Луизу за руку:

– Ты же понимаешь, что эти носки посылают немецким солдатам, чтобы они не замерзли на фронте.

Луиза отдернула руку:

– А мне все равно. Когда мы отсюда выйдем, я открою вязальную мастерскую и буду целыми днями вязать из пряжи самых разных цветов.

– Как чудесно, – сказала мама и притянула к себе Луизу. – Мы скоро уже выйдем. Папа и другие… – Мама опустила взгляд. Что за другие? Леннарт? – Делают все для нашего освобождения.

– А мы тут собирались поиграть в «Что я возьму с собой на Красивую дорогу», – сказала Янина.

Янина так и ходила с бритой головой. После того как ее в первый день обрили наголо, волосы у нее отрастали не рыжие, а светло-коричневые, как пух у воробушка. Всем остальным разрешалось отращивать волосы, но Бинц запомнила истерику, которую устроила Янина в первый день, и распорядилась, чтобы она всегда ходила с бритой наголо головой.

– Мама не захочет играть в эту игру, – с серьезным лицом заметила Зузанна.

– Да, игра глупая, но вы ведь с нами сыграете? – попросила Янина.

– Конечно, – согласилась мама. – Только недолго.

Она бы что угодно сделала, лишь бы нам было хорошо.

Янина поманила нас всех к себе и объяснила маме правила игры:

– Нужно придумать, что вы возьмете с собой на Красивую дорогу.

Мама склонила голову набок:

– Ты хочешь сказать…

– На свою последнюю прогулку, – продолжила Янина. – Например, я возьму самые красивые туфли на самых высоких каблуках. Из черной телячьей кожи… нет, из замши, и пойду в них высокая… и еще с прической, как у Риты Хейворт…

– Надо что-то одно, – напомнила ей Луиза.

– И еще бюстгальтер с чашечками.

– Янина… – начала Зузанна.

– А что? Я хочу, чтобы у меня хотя бы раз в жизни была грудь. Если суждено умереть, я хочу умереть красивой.

Зузанна перехватила у нее инициативу:

– А я возьму коробку лучших польских шоколадок всех видов. С ванилью, с карамелью, с фундуком…

– Прекращай, – возмутилась Янина.

Она ненавидела, когда кто-нибудь начинал говорить о еде, и затыкала уши, если девочки припоминали ее любимые вкусности и рецепты их приготовления.

Луиза выпрямилась и взяла слово:

– Я возьму свое вязанье. Бинц увидит, какие я вяжу красивые вещи, и сразу меня помилует.

Мама слушала нас и улыбалась. Ее улыбка согревала мне сердце.

Наступила моя очередь.

В это время староста позвала кого-то из помывочной. Она была близко, поэтому я говорила вполголоса:

– А я вот возьму матрас с большущим пуховым одеялом и буду спать всю дорогу. Меня на матрасе понесут надзирательницы, а Бинц лично будет обмахивать меня опахалом из страусиных перьев.

Янина чуть не прыснула со смеху.

– А ты что возьмешь? – шепотом, продолжая хихикать, спросила маму Зузанна.

Мама посмотрела на свои руки и задумалась. Она так долго молчала, что мы уже решили, что она не станет с нами играть. Но мама все-таки ответила. Когда она заговорила, у нее было какое-то странное выражение лица.

– Я возьму букет цветов. Розы и сирень.

– О, я так люблю розы, – прошептала Луиза.

– Я пройду по Красивой дороге с высоко поднятой головой, и по пути отдам букет надзирательницам, и скажу им, чтобы они не винили себя за то, что сделали.

Я удивилась: «Неужели мама не поняла, что мы это не всерьез, а чтобы как-то развеселиться?»

– А когда мы подойдем к стене, я откажусь от повязки на глаза и крикну: «Да здравствует Польша!»

Мама опустила голову, посмотрела на свои руки и, едва заметно улыбнувшись, закончила:

– Я буду очень по вам скучать.

После такого ответа Зузанна сразу стала серьезной. Да и нам всем уже было не до смеха. Страшно представить, что такое может случиться.

Видно, мама заметила, что мы скуксились, и поспешила сменить тему:

– В санчасти сейчас стало гораздо лучше…

– А как докторша? – спросила я.

Столько вопросов и совсем мало времени.

– Довольна, что все хорошо организовано, но мне запретили подолгу держать больных. – Мама понизила голос: – От тех, кто не может работать, сразу избавляются, так что держитесь подальше от санчасти. А докторше доверять нельзя, от нее тоже держитесь подальше.

– Немцы, – буркнула Зузанна. – Знаешь, мама, мне даже стыдно, что в нас течет немецкая кровь.

– Не говори так. Ты просто не знакома с аптекаршей из города. Паула Шульц. Хорошая женщина. Она, когда привозит эсэсовцам медикаменты, тайком передает мне разные полезные вещи. Краску для волос, чтобы седые женщины выглядели моложе и могли избежать селекции. Сердечные стимуляторы, чтобы самые слабые смогли стоять на ногах во время «Аппеля». Она говорит, что американцы…

В этот момент к нашей койке подошла староста с зубной щеткой во рту.

Она перестала чистить зубы, сплюнула в оловянную кружку и заорала:

– Отбой!

Я обняла маму и не могла от нее оторваться. Хныкала, как ребенок. Мама еле от меня освободилась и выскользнула из блока. Мне было так стыдно за свое поведение. Я смотрела в окно, как она бежит по Красивой дороге. Мама обернулась и послала нам из темноты воздушный поцелуй. Перенести это было труднее, чем голод и любые побои.

Настоящая мука.

В конце недели перед утренним построением в спальное помещение блока пришла Роза. Она зачитала список из десяти заключенных, которые должны явиться в санчасть. Среди них были и мы с Луизой и Зузанной.

После того как всех остальных отконвоировали на работу, Роза повела нас по Красивой дороге в санчасть.

– Идем, девочки, – по-доброму сказала она.

Куда подевалась та Роза, которая, стоило замешкаться, сразу отвешивала оплеуху?

У меня появились дурные предчувствия.

Пока мы шли к серому зданию санчасти, небо окрасилось в розовые и голубые цвета.

– Что происходит? – спросила я Зузанну.

– Не знаю, – ответила сестра и сощурилась от утреннего солнца.

– У нас там мама, – напомнила я.

– Да, у нас там мама, – рассеянно отозвалась Зузанна.

В тот день в санчасти царила тишина.

За столом в приемном помещении, где должна была сидеть мама, никого не оказалось. Только желтый табурет.

– А где ваша мама? – шепотом спросила Луиза.

Зузанна огляделась по сторонам:

– Где-то здесь, наверное.

Роза передала нас двум дюжим медсестрам-эсэсовкам в коричневой униформе. Их шапочки, пришпиленные к грязным волосам, напоминали белые тортики. Медсестры провели нас по коридору в палату с белеными стенами. Повсюду стояли кровати – три двухъярусные и шесть обычных. И одно окно под самым потолком. Маленькое, размером с дверной коврик.

Мне вдруг показалось, что стены начали сдвигаться и стало нечем дышать.

На одной из кроватей, положив руки на колени, сидела девушка в больничной рубашке. Я знала ее еще по скаутским временам. Альфреда Прус.

Я вытерла выступившие над верхней губой капельки пота.

Что с нами будет?

Одна из медсестер приказала нам раздеться, аккуратно сложить робу и надеть больничные рубашки с завязками на спине. Я набрала полную грудь воздуха так, что глаза чуть на лоб не полезли, и медленно выдохнула. А потом пообещала себе, что, пока Луиза рядом, не буду поддаваться панике.

Как только медсестры ушли, Зузанна обошла палату. На спинке одной кровати висел планшет с пустой таблицей. Сестра сняла его и внимательно изучила.

– Как думаешь, для чего эта палата? – поинтересовалась Луиза.

– Точно не могу сказать, – ответила Зузанна.

– Просто держись ближе ко мне, – попросила я.

– Я здесь уже два дня просидела. С одной сумасшедшей цыганкой, – сообщила Альфреда. – Ее сегодня утром увели. Как по-вашему, что они задумали? В соседней палате еще девушки. Я слышала, как одна плакала.

Зузанна подошла к двери, которая разделяла две палаты, и подергала за ручку.

– Заперто.

Через какое-то время медсестры привели еще девушек. Среди них была одна высокая, в круглых очках. Ее звали Реджина, в блоке она тайно обучала заключенных английскому. И Янина Грабовски тоже. Мы уже переоделись в больничные рубашки, и они с Реджиной смеялись, потому что мы «сверкали» задницами.

– Может, нас решили перевести в какой-нибудь вспомогательный лагерь, а перед этим мы должны пройти осмотр? – предположила Альфреда.

– Или в бордель, – добавила Реджина.

В одном из лагерей немцы организовали бордель, и Бинц на построениях не один раз агитировала нас туда податься. Обещала, что после нескольких месяцев в борделе всем выдадут красивую одежду и обувь и отпустят на свободу.

– Реджина, прекрати, – велела я.

Луиза взяла меня за руку. У нас обеих ладони оказались влажными.

– Я скорее умру, – проговорила она.

– А я принесла английский разговорник, – похвасталась Реджина и спрятала исписанный мелким почерком, сделанный из восьмидесяти листов туалетной бумаги разговорник под подушку.

– Умные книжки нам не помешают, – сказала Янина. – Мы ведь их лабораторные кролики. Разве не понятно?

– Надеюсь, нам не будут делать уколы, – пробормотала Альфреда.

Луиза прижалась ко мне:

– Я боюсь уколов.

Чтобы как-то отвлечься, мы с Луизой сели и стали наблюдать, как за окном домовой крапивник строит гнездо. Он улетал и возвращался с новыми строительными материалами в клюве.

Потом начали проверять друг друга на знание английского. «Здравствуйте, меня зовут Кася. Где можно взять такси?»

Спустя еще какое-то время в палату вошла медсестра с градусником, бритвой и металлической миской.

– Они что, брить нас будут? – шепотом спросила Луиза.

– Не знаю, – ответила я.

Собираются нас оперировать? Это какая-то ошибка. Разве мама могла такое допустить?

Потом в палату решительно шагнула симпатичная медсестра Герда в сопровождении еще двоих. Одна держала поднос с ампулами и шприцами. Герда сразу направилась к Луизе.

Луиза обхватила меня руками за шею:

– Нет, пожалуйста, не надо!

Я обняла ее за талию.

– Пожалуйста, не трогайте ее! Возьмите меня!

Зузанна подошла к нам и села на кровать рядом с Луизой.

– Проявите милосердие. Ей всего пятнадцать. Она боится уколов.

Помощницы Герды отцепили подругу от меня.

– Бояться тут нечего, – с улыбкой сказала Луизе Герда. – Скоро ты увидишь цветочки и услышишь колокольчики.

Они силой уложили Луизу на каталку и привязали ей руки.

Она закричала, когда иголка вонзилась в руку. Я закрыла глаза. Луиза очень быстро отключилась, и Герда с медсестрами укатили ее из палаты.

Зузанна подошла к моей кровати в дальнем углу палаты.

– Боюсь, они собираются…

– Ставить на нас опыты?

От одного слова «опыты» меня сковал ледяной ужас.

– Я – следующая, – заявила Зузанна. – Первыми хотят забрать тех, с кем могут возникнуть проблемы.

Из коридора донесся звук каталки на вихляющих колесах.

– Надо как-то послать весточку маме, – пробормотала я.

Герда втолкнула в палату каталку и с улыбкой поманила Зузанну:

– Auf die Bahre.

На каталку.

Зузанна расправила плечи и уверенно спросила:

– Что здесь происходит? Мы имеем право знать.

Герда подошла к Зузанне и потянула ее за руку.

– Идем. Ты лучше не бузи. Будь храброй.

Герда потащила сестру к каталке.

Я схватила Зузанну за вторую руку.

– Вы не можете так с нами поступить!

Зузанна ударила медсестру по руке, тогда та позвала на помощь двух коренастых капо с зелеными треугольниками на рукавах. Они силком усадили, а потом и уложили Зузанну на каталку и привязали полосками из белой хлопчатобумажной ткани.

– Не сопротивляйся, тебе же будет лучше, – посоветовала Герда. – Скоро все закончится, и вас отпустят домой в Польшу.

Неужели это правда?

Я подошла к одной из капо:

– Куда вы ее забираете?

Янина с Реджиной сидели обнявшись на нижней койке двухъярусной кровати и наблюдали за происходящим.

Капо оттолкнула меня обратно, а Герда сумела-таки всадить иглу в руку Зузанны.

– Мы – заключенные, а не подопытные кролики! – крикнула я.

Сестра перестала сопротивляться, и Герда покатила носилки из палаты.

– Я люблю тебя, Кася, – успела бросить мне Зузанна.

Спустя еще несколько минут Герда пришла за мной. Я до последнего вырывалась от капо, а когда они все-таки со мной справились, меня затрясло так, будто каталка была ледяная. Герда выпрямила мою руку, и я почувствовала укол в изгиб локтя.

– Вы, девочки, еще хуже, чем мужчины, – с ухмылкой заметила Герда.

Мужчины? Какие мужчины? О ком она?

Время как будто остановилось. Из-за морфина? Меня вкатили в помещение с круглой лампочкой под потолком и накрыли лицо полотенцем. Сделали укол внутривенно. Женский голос сказал, чтобы я начала считать в обратном порядке. Я считала по-польски, женщина – по-немецки. Я отключилась.

Где-то посреди ночи я пришла в себя.

У меня галлюцинации?

Я снова лежала в своей палате. В окно проникал слабый свет. Узкая полоска яркого света разрезала палату – кто-то открыл и закрыл дверь. Я почувствовала мамин запах. Она постояла возле моей кровати несколько секунд, а потом приподняла матрас и подоткнула под него вторую простыню. Мама всегда так делала. Мама! Она прикоснулась губами к моему лбу.

Я пыталась дотянуться до нее.

Пожалуйста, не уходи.

А потом полоска яркого света снова разрезала палату, и мама ушла.

На следующее утро я проснулась, словно всплыла со дна океана.

– Мама? – Это Луиза на соседней кровати звала свою маму. – Я пить хочу.

– Я здесь, Лу, – сказала я.

Я приподнялась на локте и увидела, что все кровати заняты. У всех девушек, кроме Зузанны, на ноге была повязка или гипс. Кто-то стонал, кто-то звал маму, кто-то мужа или детей. И всем очень хотелось пить. Меня положили на кровать у окна, Зузанна лежала в следующем ряду, ближе к двери.

– Зузанна? – окликнула я сестру, но та не ответила.

Она была вся в рвоте, и простыни тоже.

– Мама! – громко, насколько хватило сил, крикнула я.

Она действительно ко мне приходила? Или это был сон?

Меня мучила тошнота и жуткие боли. Когда я в первый раз очнулась, показалось, что у меня нет ноги, но потом я увидела, что она есть и вся загипсована от пальцев до самого верха. Гипс кололся, как будто у него изнанка была с ворсом. У некоторых девушек я заметила на гипсе, ближе к лодыжке, разные буквы и цифры: «А-I», «С-II» и все в таком роде. Кому-то из девушек прооперировали правую ногу, кому-то – левую, кому-то – сразу обе ноги. На своем гипсе я обнаружила сделанную черным маркером римскую единицу.

Что это значит?

Как же нас мучила жажда! Но воды нам не давали. Доктор Оберхойзер подсовывала стакан с уксусом, но это невозможно пить.

Сознание то приходило, то уходило. Мы все были очень слабыми, но Альфреда и Луиза выглядели хуже других. Их обеих пометили большой буквой «Т». Сначала Альфреда просто плакала от боли. Потом у нее окоченела шея и запрокинулась голова. А к утру перестали гнуться руки и ноги.

– Пожалуйста, помогите! – умоляла она. – Воды. Пожалуйста!

В тот первый день Янина умудрилась встать. Она прыгала на одной ноге от кровати к кровати и как могла старалась нас успокоить, поправляла одеяла и подставляла судно.

– Воду скоро принесут, – бормотала Янина пересохшими от жажды губами.

– Мама, это Кася! – закричала я в надежде, что мой крик долетит до нее в приемную санчасти.

Но, кроме доктора Оберхойзер и сестры Герды, к нашим кроватям никто не подходил.

Однажды Луиза разбудила меня посреди ночи.

Сколько мы там уже лежали? Два дня? Две недели? Трудно сказать: один час был неотличим от другого.

– Кася, ты спишь? – раздался знакомый голос.

Лучи от прожекторов на вышках через равные промежутки времени пересекали палату. Я на секунду увидела бледное, напряженное от боли лицо Луизы.

– Я здесь, Лу.

Она потянулась ко мне через проход между нашими кроватями. Я взяла ее за руку. Рука была холодная.

– Пожалуйста, передай маме, что я была храброй, – попросила она.

– Ты сама ей все расскажешь.

– Нет. Кася, мне так страшно. Я с ума могу сойти от страха.

– Давай поговорим о чем-нибудь. Ты отвлечешься.

– О чем?

– Все равно о чем. Расскажи историю про шрам Петрика.

– От детской бутылочки? Я тебе уже сто раз ее рассказывала.

Я подождала, пока луч прожектора не осветит мое лицо, и очень строго посмотрела на Луизу.

– Расскажи еще раз.

– Кася, я не могу.

– Не сдавайся. Расскажи мне эту историю.

Лу сделала глубокий вдох:

– Когда Петрик был совсем маленьким, бабушка, да упокоит Господь ее душу, дала ему бутылочку с водой, чтобы он попил в своей кроватке.

– Он был хорошим мальчиком?

– Ты знаешь, что да. Но он как-то сумел разбить бутылочку о перила кроватки и поцарапал себе стеклом переносицу. Расплакался, и прибежала мама.

– Не забывай про кровь.

– Крови было очень много. Ему все лицо залило. Бабушка, когда вошла в детскую, упала в обморок. Она была слабенькая…

Лу замолчала.

– А что потом? – спросила я.

– Доктор наложил ему швы. Стекло не повредило его чудесные голубые глазки, но теперь у него на переносице этот жуткий шрам.

– Никакой и не жуткий, – возразила я.

Прожектор выхватил из темноты улыбку Луизы, но, улыбаясь, она казалась совсем беспомощной.

– Если б у него было две головы, ты бы все равно с ума по нему сходила. Я права?

– Думаю, да. Но он любит Надю. А Надя – его. Девушка не станет покупать все десять танцев с парнем, если не любит.

– Знаешь, может, это и не так. Надя сказала мне, что оставила кое-что для тебя. В вашем тайнике.

Луиза знала про наш тайник? Воистину, нет ничего святого.

– А теперь тебе надо поспать, – решила я.

– Я посплю. Только сначала скажи: нарушать обещание – это грех?

– Зависит от того, какое обещание.

Луиза повернула ко мне голову. Мне показалось, что даже это незначительное движение причинило ей невыносимую боль.

– Но я поклялась. Бог меня простит?

– После того как отправил нас сюда, Он наш должник.

– Это богохульство.

– Ты можешь мне рассказать. Кому ты поклялась?

– Петрику.

Самые разные мысли лихорадочно завертелись у меня в голове.

Клятву? Про меня?

– Поклянись, что никогда ему не расскажешь, что я тебе открыла. Я, наверное, больше его не увижу, но я не хочу, чтобы он считал, что его сестра – болтушка.

– Луиза, нельзя так думать. Ты его увидишь. И ты знаешь – я умею хранить секреты.

– Он сказал, что понял кое-что, когда вы танцевали в казино.

– Что?

– Кое-что важное.

– Луиза, я не собираюсь вытягивать из тебя по слову…

– Ладно. Он сказал, что любит тебя. Вот что.

– Нет.

– Да. Он сказал, что сам тебе признается.

– Боюсь, что больше мне танцевать не придется, – буркнула я.

– Только не притворяйся, будто тебе все равно. Ты тоже его любишь. Я же вижу.

– Если тебе так уж надо знать, то – да. Но он влюблен в Надю.

– Нет, Кася, он любит тебя. Он бы никогда не стал меня обманывать. Тебе повезло, что у тебя есть мой брат. Вы вместе состаритесь. У вас будут дети. – Луиза немного помолчала, а потом продолжила: – Я буду по нему скучать. И по родителям. Скажешь им, что я была храброй? Даже если в конце и не буду?

Я держала Луизу за руку, пока она не уснула. Я размышляла о том, как хорошо быть любимой, представляла Петрика маленьким, думала о том, что никогда себе не прощу, если не верну Луизу домой к брату. А потом заснула сама.

Вскоре у всех в палате поднялась температура. Многим девушкам стало хуже. У меня страшно болела нога – как будто на голень напал целый рой пчел.

Доктор Оберхойзер появилась только на следующий вечер. К тому времени Альфреда и Луиза уже не могли двигаться. Они словно закоченели с изогнутыми аркой спинами. Я попыталась взять Луизу за руку, но у нее пальцы закостенели, как когти у птицы. Она больше не могла разговаривать, но я по глазам видела, что ей страшно.

Зузанна периодически приходила в себя, но большую часть времени я не могла до нее достучаться. В те короткие промежутки, когда сестра была в сознании, она лежала, свернувшись калачиком, и, обхватив живот руками, стонала.

Что они с ней сделали?

Доктор Оберхойзер вошла в палату вместе с Гердой.

Первое, что она буркнула:

– Es stinkt hier.

А мы-то что могли с этим сделать? Гниющее мясо всегда воняет.

– Прошу вас, госпожа доктор, можно, нам принесут воды? – попросила я.

Но доктор не обратила на меня внимания и начала обход.

Она шла от кровати к кровати и помечала что-то в своих записях.

– Gleiche, Gleiche, Gleiche – вот и все, что она говорила, сравнивая наши прооперированные ноги со здоровыми.

Без изменений.

– Зузанна! – позвала я.

Почему она меня не слышит?

Сестра спала, лежа на боку и притянув колени к груди.

Доктор Оберхойзер подошла к Луизе. Проверила пульс. Подозвала медсестру и сказала:

– Эту можете увозить.

У меня кровь застыла в жилах.

– О нет, прошу вас, госпожа доктор. Луизе всего пятнадцать.

Герда подкатила носилки из коридора к кровати Луизы.

– Ей всего лишь нужны лекарства, – просила я. – Пожалуйста.

Доктор Оберхойзер посмотрела на меня и приложила палец к губам.

– Пожалуйста, не забирайте ее.

Две медсестры переложили Луизу на каталку.

Я потянулась к доктору Оберхойзер:

– Мы будем тихо себя вести. Обещаю.

Доктор подошла к моей кровати и положила руку мне на плечо.

– Ты не должна будить других девушек.

– Где моя мама? Халина Кузмерик. – Доктор Оберхойзер замерла, убрала руку, глаза у нее вдруг стали пустыми. – Мне надо с ней поговорить.

Оберхойзер отошла от моей кровати.

– С твоей подругой все будет хорошо. Не волнуйся. Мы просто ее переводим.

Я хотела ухватить Оберхойзер за лацкан пиджака, но гипс потянул меня назад.

Герда сделала мне укол в бедро.

– Скажите маме, пусть придет, – попросила я.

Стены палаты поплыли у меня перед глазами.

Куда забрали Луизу?

Я старалась оставаться в сознании.

Это она плачет за стенкой?

Я думала, что сойду с ума. Девушки в гипсе лежали на кроватях и днями напролет слушали классическую музыку, которую проигрывали где-то в Санчасти.

Где мама? Она помогла Луизе?

Мы потеряли счет времени. Но когда прошло, по моим ощущениям, несколько месяцев, Зузанна поправилась настолько, что смогла сидеть на кровати. Она умоляла доктора Оберхойзер снять с нас гипс или хотя бы поменять его, но доктор ее не слушала и продолжала заниматься своей работой. Она развешивала по кроватям свои таблицы, грубо с нами обращалась и почти всегда была в дурном настроении.

Пролежни – это ужасно, но с болью от резаной раны их не сравнить.

Однажды Анис Постел-Винэй, подруга Зузанны, с которой они вместе работали на сортировке трофеев, скинула в наше окно передачку, которую они насобирали в эсэсовской кухне. Дары посыпались прямо мне на кровать. Две морковки и яблоко. Квадратный кусочек сыра и кубик сахара. Просто дождь с небес.

– Это кроликам, – сказала Анис достаточно громко, чтобы мы ее услышали.

Если бы ее застукали, точно бы в карцер отправили.

Я обмотала вокруг ложки записку для мамы, которую написала на одном из листиков Реджины, и забросила ложку в окно.

– Можешь передать это моей маме?

– Попробую, – пообещала Анис.

Ложка, уже без записки, благополучно приземлилась на мою кровать.

– Из санчасти после операций убрали много сестер из заключенных, – сообщила Анис.

Какие новости! Так вот почему мама к нам не приходила.

– Спасибо, Анис.

Я так обрадовалась возможности передать маме, как мы по ней соскучились.

После этого нас стали называть кроликами. И по-польски, и по-французски. Даже доктор Оберхойзер называла нас Versuchskaninchen – «подопытные кролики».

Спустя несколько недель после того случая у всех нас начались проблемы с использованием судна. Да еще нога чесалась так, что с ума можно было сойти. Иногда я просыпалась от этого посреди ночи и больше уже не могла заснуть. Думала о Луизе. О том, что скажу Петрику. Его родителям. Они никогда не смогут смириться с этой потерей.

Однажды у меня получилось вытянуть из сетки под матрасом длинную гнутую проволоку. Я сунула ее под гипс и почесала рану.

Помогло.

Мы сочинили гимн хлебному пудингу. Реджина читала нам разговорник и рассказывала разные истории про своего маленького сына Фредди. Тот, когда ее арестовали, только-только начал ходить. Я часами наблюдала за птичкой, которая строила гнездо в наш первый день в санчасти. Мне это нравилось, пока я не поняла, что она скрепила веточки человеческими волосами – светлыми, темными, рыжими, каштановыми.

Однажды утром в палату зашли медсестры.

– Пришла пора снимать гипс, – объявила сестра Герда таким голосом, будто это было рождественское утро.

Первой выбрали меня. Я обрадовалась как ненормальная.

Медсестра помогла мне забраться на каталку и накрыла лицо полотенцем. Меня отвезли в операционную. Я по голосам поняла, что там несколько человек. Мужчины и женщины, в том числе доктор Оберхойзер и медсестра Герда.

Я вцепилась в подстеленную под меня простыню и порадовалась, что на лице полотенце. Я сама не знала, хочу ли увидеть свою ногу, и молилась, чтобы ко мне вернулась способность ходить и танцевать.

Петрик теперь решит, что я уродина? Может, когда гипс снимут, нога будет не такой уж страшной.

– Почту за честь, – произнес мужчина таким голосом, будто ему доверили открыть бутылку редкого шампанского.

Доктор Гебхардт?

Чем-то вроде ножниц начали разрезать гипс. Я почувствовала прикосновение холодного металла. В щель хлынул воздух. Гипс разрезали на две части. Кто-то снял верхнюю, и жуткая вонь проникла под полотенце у меня на лице. Я приподняла голову. Полотенце упало. Доктора и медсестры в ужасе отшатнулись. Герда хватала ртом воздух.

– Боже правый! – приглушенно воскликнул доктор Гебхардт.

Я попыталась опереться на локти, чтобы разглядеть, что там с ногой, но Герда удержала меня и снова положила на лицо полотенце. Я смогла оттолкнуть ее от себя. Села. И увидела, во что превратилась моя нога.

Глава 17

Герта

1942 год

Мы, немцы, встречали весну сорок второго с оптимизмом.

Да, ходили разговоры о том, что война Гитлера на два фронта приведет нас к поражению. Но мы в Равенсбрюке каждое утро читали в «Штурмовике» хорошие новости. В газете писали, что фюрер подчинил себе Европу, во всяком случае ту ее часть, которая нужна нам, немцам.

Я не сомневалась – к лету война закончится.

В конце минувшего года наши союзники-японцы нанесли поражение американцам в Пёрл-Харборе, и в ту весну мы приветствовали их непрекращающиеся военные успехи. Японская делегация посетила Равенсбрюк. Они были в восторге от того, в какой чистоте содержат «Исследовательницы Библии» свое жилище, особенно им понравились приоконные ящики с цветами. Гиммлер лично распорядился установить эти ящики. Поскольку для визита делегации выбрали Равенсбрюк, крайне важно было произвести на гостей хорошее впечатление.

Я собрала целый альбом, посвященный нашим успехам в России. Взятие Киева. Наступление на Москву. Да, мы потерпели первое поражение в нескольких километрах от Кремля. Но это из-за ранней и очень холодной зимы. Наши солдаты сражались в легкой форме. Когда фюрер призвал германский народ посылать нашим мальчикам теплую одежду, мы все как один отправили на фронт лыжные ботинки, зимние наушники и бесчисленное количество меховых курток! Газета предсказывала, что с приходом тепла мы пойдем в наступление и начнем одерживать очередные победы.

Моя карьера тоже пошла в гору. Летом на место коменданта Кёгеля прислали гауптштурмфюрера СС Фрица Зурена. Это была хорошая замена. Кёгель – тучный и многословный, Зурен, в противоположность ему, подтянутый и краткий. Он оказался приятным мужчиной и по достоинству оценил тяжелую работу, которую я проделала, чтобы навести порядок в санчасти. Мы с ним сразу поладили.

Комендант устроил вечеринку в честь своего назначения.

В тот вечер я вышла из коттеджа без пяти семь и поднялась по крутой лестнице к дому коменданта – дом с бежевыми оштукатуренными стенами, с треугольной крышей и зелеными ставнями стоял на гребне горы. С такой высоты хорошо просматривался весь лагерь и сопредельные территории, включая лагерь для молодежи «Уккермарк» и вспомогательный лагерь «Сименс». Я видела, как с наступлением темноты в основной лагерь строем возвращаются заключенные. Мощные прожекторы освещали блоки. Завыла сирена, и заключенные потянулись на построение.

Мы проводили испытание новых печей. Из двух высоченных труб крематория к небу поднимался смешанный с искрами дым.

Вид на озеро был просто великолепным. Серая гладь воды тянулась к противоположному берегу, а там виднелись кирпичные домики милого сердцу Фюрстенберга и шпиль городской церкви. На горизонте сгущались серые облака.

Я в компании коллег из лагерного персонала вошла в дом. Эльфрида Зурен, стройная светловолосая супруга коменданта, приветственно помахала нам рукой. В отличие от своей предшественницы, Анны Кёгель, которая орала на парикмахершу в лагерном салоне красоты, Эльфрида была женщиной мягкой. Казалось, ее основной заботой было уследить за четырьмя детишками. Те шалили и разбегались по дому, как гуси на ферме.

Я прошла через гостиную мимо старика в тирольском пиджаке и шляпе, который наигрывал на фортепьяно народные немецкие мелодии, и вошла в небольшую библиотеку. Зурен стоял в углу и наслаждался пивом и сигарой в компании Фрица и доктора Розенталя. Все стены украшали охотничьи трофеи. Голова оленя. Чучело рыбы. Дикий кабан. На книжных полках Зурен выставил обширную коллекцию статуэток Гуммель, но, что странно, только мальчиков.

Мужчины были слишком увлечены беседой на свою любимую тему и не сразу заметили мое появление. Темой разговора был бордель в Маутхаузен, куда Зурен посылал заключенных из Равенсбрюка. Они обсуждали детали и говорили о том, что было бы неплохо напоследок стерилизовать победителей.

Фриц встретился со мной взглядом и поморщился.

Зурен с Розенталем переместились в гостиную, а я подошла к Фрицу под висящую на стене голову дикого кабана с высунутым из разинутой пасти искусственным розовым языком.

Отношения у нас складывались как нельзя лучше. Мы вместе смотрели «Штуки» в лагерном кинотеатре над гаражным комплексом. Это сентиментальная история немецкого летчика, который излечивается от депрессии, слушая Вагнера. Фриц весь фильм ерзал в кресле и ворчал, что все это глупости. Но я была рада возможности провести этот вечер вместе с ним. А еще Фриц подарил мне гиацинт в горшке. Теперь он украшал мой рабочий стол и наполнял кабинет сладким ароматом. Хорошо, что Фриц догадался подарить мне цветок в горшке, а не срезанные цветы, которые очень быстро вянут.

– У Зурена такой чудесный дом, – сказала я.

Фриц пригубил пиво.

– Все зависит от того, в каком виде ты любишь животных.

В кухне затявкала собака. Судя по всему, мелкая. Мне такие не нравятся. Крупных хотя бы выращивают с определенной целью. Для охраны или охоты.

Мы прошли в кухню. Она была чистая и современная, с полированными дубовыми шкафами и освещением по последнему слову техники. Гости наливали себе пунш из большой хрустальной чаши на кухонном столе.

– Как ты думаешь, Гебхардт пошлет Гиммлеру последние результаты по испытанию вакцины? – спросила я. – Он о нас упомянет?

Фриц придержал для меня дверь, когда мы возвращались в гостиную.

– Мне это безразлично. Я уезжаю.

Я резко остановилась, у меня даже в глазах немного помутилось. Неужели так просто возьмет и уедет? Фриц, один из моих немногих союзников, оставит меня с Бинц и Винкельманном?

– Почему так внезапно? Может, подумаешь…

Фриц допил пиво и поставил кружку на стеклянный куб, в котором замерли перепуганные насмерть и так и не сумевшие взлететь куропатки.

– Если ты еще не заметила, я сыт Гебхардтом по горло.

– Стресс действует на нас по-разному…

– Ты не в курсе и половины того, что происходит в Хоэнлихен. Вчера пересаживали руку. Половина Берлина съехалась в санаторий, чтобы поглазеть на руку какой-то бедной заключенной цыганки.

Гебхардт был не только группенфюрером СС и генерал-лейтенантом Ваффен-СС, личным врачом рейхсфюрера СС Гиммлера и главным клиническим врачом в составе личного штаба рейхсфюрера СС. Он также был главой администрации в санатории СС «Хоэнлихен», который располагался в четырнадцати километрах от лагеря.

– А меня почему не пригласили?

– Считай, что тебе повезло. Зрелище так себе. А теперь по поводу этого проекта с сульфаниламидами…

– Ты хоть можешь оперировать.

Фриц поскреб щетину на скуле:

– То, что это делают со здоровыми женщинами, – просто отвратительно. Во всех палатах стоит жуткая вонь.

– Они просят давать больше морфина.

– Так дайте, – буркнул Фриц. – Это не повлияет на результаты. Весь этот проект бесчеловечен.

– Гебхардт приказал свести использование обезболивающих препаратов до минимума. А почему ты вдруг изменил свое отношение к идее приносить заключенных в жертву?

– Герта, я устал. Столько страданий…

– У нас нет выбора.

– Выбор есть. Мы перестаем их оперировать – они перестают страдать. Как ты не понимаешь – Гебхардт просто использует нас, чтобы мы делали для него всю грязную работу.

– Фриц, тут ничего не поделать.

Как он может позволить эмоциям взять верх над разумом? Операции проводятся на благо Германии.

– Что ж, я уеду. На фронте нужны хирурги. Кто-то должен штопать наших мальчиков. Они гибнут в войне, которую нам не выиграть.

– Как ты можешь такое говорить? Это пораженчество…

Фриц притянул меня к себе:

– А перед тем как уехать, я хочу тебя предупредить: держись подальше от своей медсестры.

– От Халины?

– До меня дошли слухи…

– Мужчины такие сплетники. И что за слухи?

– Я не стану…

– Говори.

– Ходят слухи, что между вами двумя кое-что происходит.

– Чушь собачья…

– И это не согласуется с принципами фюрера.

Зурен с доктором Гебхардтом пробились к нам через толпу гостей. Оба улыбались. Зурен – высокий и подтянутый, рыжий Гебхардт – пониже и поплотнее.

Комендант Зурен пожал мне руку:

– Фройляйн Оберхойзер, у меня для вас хорошие новости.

Почему он не обратился ко мне как к доктору?

– Я счастлив сообщить, что моим первым шагом на новой должности будет признание ваших заслуг. – Гебхардт шагнул ближе ко мне. – И не просто признание. Вы рекомендованы к награждению орденом – крест «За военные заслуги».

Крест «За военные заслуги»? С мамой нервный срыв случится, если я привезу его домой. Серебряный крест на красно-черной ленточке. Награда, которую создал сам фюрер. Я буду в одном ряду с избранными Гитлером. Я могла назвать только двоих: Адольф Эйхман и Альберт Шпеер.

Это награда за участие в экспериментах с вакциной?

Я повернулась, чтобы поделиться своей радостью с Фрицем, и лишь в этот момент поняла, что он ушел.

На следующее утро я пришла в операционную раньше прочих врачей. И это был первый день, когда я ассистировала в новом цикле операций с сульфонамидом.

Я подошла к раковине, чтобы обработать руки. Сняла с пальца кольцо Халины, то самое, которое я забрала из конверта в камере хранения конфискованных у заключенных ценностей. Кольцо положила в карман – не стоило демонстрировать его доктору Гебхардту, тем более по правилам лагеря запрещалось носить броские украшения. Когда-нибудь я верну кольцо Халине. Такой прекрасный бриллиант. Еще неизвестно, где бы оно оказалось, если бы я его тогда не спасла. Хотя наверняка на пальце Эльфриды Зурен.

Сестра Герда подготовила пациенток и дала им успокоительное. Сестра Маршалл соответствующим образом составила списки отобранных для экспериментов пациенток. Каждая лежала на своей каталке и была накрыта покрывалом. Я проверила хирургические инструменты, открыла коробку с ампулами эвипана и переставила ее на поднос.

Мы заготовили различные предметы, для того чтобы поместить их в раны и таким образом имитировать боевое ранение. Ржавые гвозди, щепки, осколки стекла и смесь из садовой земли с бактериальной культурой Clostridium tetani[29]. По плану каждой пациентке в рану закладывался определенный возбудитель инфекции.

В то утро доктор Гебхардт приехал из санатория «Хоэнлихен» на личном автомобиле.

– Доктор Оберхойзер, рад, что вы пришли раньше, – сказал он. – Доктор Фишер не сможет к нам присоединиться.

– Он заболел?

Гебхардт снял пиджак.

– Перевелся.

Я постаралась скрыть разочарование.

Фриц действительно уехал.

– Могу ли я спросить куда, доктор?

– Приписан начальником медицинской службы в десятый бронетанковый полк десятой дивизии СС на Восточном фронте. – Доктор Гебхардт немного раскраснелся, пока отвечал. – Очевидно, считает, что там от него будет больше пользы…

Как он мог уехать, не попрощавшись?

– Понимаю, доктор Гебхардт. Кстати, заключенная медсестра Герда Квернхайм сегодня тоже на смене.

– Хорошо. Ваша пунктуальность и внимание к деталям делают вам честь, – сказал Гебхардт. – Как смотрите на то, чтобы сегодня выступить первым номером?

– То есть оперировать?

– Почему бы и нет? Вы хотите практиковать?

– Да, доктор, благодарю вас.

Я не могла поверить в то, что это происходит на самом деле.

– Следите за тем, чтобы лица были закрыты, – распорядился доктор. – Для сохранения анонимности. И действуйте энергично. Никакой возни с салфетками. Сразу за дело.

Герда одну за другой вкатывала в операционную носилки с пациентками. У всех лица накрыты полотенцами.

Мы продуктивно работали до самого вечера. На последнем этапе я не спешила. Аккуратно зашивала рану. Черные перекрестные узлы шовного материала напоминали натянутую вдоль раны колючую проволоку.

– Доктор Оберхойзер, я не часто делаю комплименты, но у вас талант хирурга. Такому не научишь. Вам только практики не хватает.

Какая похвала!

Под конец мы, в соответствии с последним личным распоряжением Гиммлера, стерилизовали несколько пациенток.

Я вернулась в свою комнату и крепко заснула благодаря верно подобранному снотворному. Проснулась только однажды, когда Бинц с ее любовником Эдмундом занимались сексом в ванной.

На следующее утро я не спеша оделась. Можно было не торопиться: я знала, что к моему приходу медсестры запишут все данные о состоянии пациенток, а Халина в мое отсутствие прекрасно справится с руководством санчастью.

Но когда пришла на работу, там царил хаос. На месте Халины сидела новая медсестра. А очередь из больных выходила за дверь санчасти.

– Госпожа доктор, у меня закончились бинты, – сообщила медсестра и встряхнула градусник.

– Где Халина? – спросила я.

– Не знаю, госпожа доктор. Надзирательница Бинц посадила меня на это место.

Я прошла в послеоперационную палату проверить прооперированных мной накануне пациенток. Запах там стоял жуткий. Значит, бактерии начали действовать. Но к таблицам никто не прикасался и данных о состоянии пациенток никто не снимал.

Одна из пациенток уже поднялась с кровати и прыгала по палате на одной ноге, справляясь о состоянии остальных.

– Прошу вас, нам нужна вода, – взмолилась она. – И судно только одно.

Я вышла из палаты. В коридоре покуривала Герда.

– Не позволяйте им вставать, – сказала я. – Движение препятствует распространению инфекции.

Я заперла дверь и отправилась на поиски Бинц. Обойдя половину лагеря, я нашла ее в просторном блоке, который был построен для выращивания кроликов. И блок, и клетки с подогревом стараниями «Исследовательниц Библии» содержались в идеальной чистоте. Бинц с одной из своих подчиненных с умилением разглядывала пушистого белого крольчонка. Ушки у него были похожи на метелки из перьев.

– Что происходит в санчасти? – требовательно спросила я.

Надсмотрщица положила крольчонка обратно в клетку и поспешила ретироваться.

– Что, даже не поздороваешься? – проговорила Бинц. – Кто-то должен был занять место в приемной.

– Ты не имеешь права…

Доротея скрестила руки на груди:

– С этим ничего нельзя было поделать.

– Объясни, Бинц, в чем смысл.

– А ты не знаешь?

Я изо всех сил сдерживалась, чтобы не заорать на нее.

– Где Халина?

– Может, будет лучше, если мы поговорим об этом в другом месте?

– Бинц, что ты сделала?

– Ради бога, только не плачь. Ты же не хочешь, чтобы мои девочки видели, как ты расстроена. Я ведь предупреждала тебя насчет полячек. Предупреждала? Ты сама во всем виновата.

– Я не понимаю.

– Хорошо, но это между нами. Зурен не сразу поверил в то, что замыслила твоя полячка. Скажем так – тебе потребуется новая помощница.

Глава 18

Кэролайн

1942 год

– Проходим до конца и поворачиваемся лицом к выходу, – командовала Эстелла – наш новый лифтер.

В ортопедических туфлях и нейлоновых чулках Эстелла была далека от идеального, по представлениям Рокфеллера (младшего), лифтера. После атаки японцев на Пёрл-Харбор в прошлом году Америка наконец-то вступила в войну, и молодые люди из всех слоев общества стали уходить в армию. Ушел в армию и наш лифтер.

– Эстелла, есть новости от Кадди?

– Мисс Ферридэй, армия США не шлет мне новостей. Похоже, у вас во Франции настали тяжелые времена. Так Пиа говорит.

Эстелла была права. Как только Германия в ноябре сорок второго года оккупировала так называемую свободную зону, режим Виши стал марионеточным. Людей из транзитных лагерей составами распределяли по сложной сети концлагерей в Польше и Германии. У меня заканчивалась третья коробка с красными булавками.

– Так и говорит?

Для того, кто имеет дело с секретной информацией, Пиа вела себя просто безответственно.

Войдя в приемную, я направилась в свой офис в обход стола Пиа. Но она, как черная мамба, улавливала малейшее движение.

– Кэролайн, тебя ждет Рожер.

– Отлично, – отозвалась я и повернула обратно. – Кстати, Пиа, тебе обязательно посвящать Эстеллу в наши дела? Предполагается, что это секретная информация…

– Когда мне захочется услышать твое мнение, я тебя спрошу.

Ответ Пиа напомнил мне табличку на вольере бабуина в парижском зоопарке: «CET ANIMAL EN CAS D’ATTAQUE VA SE DEFENDER» – «В случае нападения животное будет защищаться».

Я поспешила в кабинет Рожера и замерла на пороге. Картинка была такая, будто по кабинету прошелся вихрь и раскидал все бумаги и книги. А под окном на катке Рокфеллер-центра за тщедушным Санта-Клаусом катилась цепочка людей на коньках. Санта резко остановился, и те, кто катился за ним, попадали, как костяшки домино.

– Рожер, необходимо удвоить количество сиротских посылок. У меня новые цифры. Во Франции двести тысяч сирот. Сотни потеряли родителей, потому что те участвовали в Сопротивлении.

– Нам многое необходимо сделать. Но после Пёрл-Харбор все изменилось.

– Я могу вложить личные средства…

– Тебе известны правила. Ты можешь закрыть дверь? – Рожер сказал это таким голосом, который иначе как дрожащим не назовешь.

Я прислонилась к прохладному мраморному камину.

– Что случилось?

Пожалуйста, только не Пол.

– Несколько вопросов. У тебя достаточно информации по Дранси?

– Шесть пухлых папок.

Дранси, в прошлом жилой комплекс в предместье Парижа, превратился в своего рода центр сортировки заключенных из всех вспомогательных лагерей Франции. Судя по донесениям, которые до меня доходили, это было страшное место. Отстойник перед депортацией. Лагерь охраняла французская полиция, но руководство было из отдела гестапо по делам евреев.

– А что, Рожер? Появились новости?

Мог ли Пол оказаться в подобном месте? Да, Рина была еврейкой, но разве это может быть для него угрозой? В конце концов, она гражданка Франции. Хотя на территории якобы свободной зоны Виши узаконили антисемитизм. Евреев из других стран арестовывали. Казалось, дух вольнодумства в одночасье покинул Францию.

– Просто скажи – ты его нашел?

– Из Франции на оккупированные Гитлером территории отправлено несколько составов с заключенными.

– Пол?

Рожер кивнул.

– О нет.

– Кэролайн, в Нацвейлер-Штрутгоф привезли группу мужчин из Франции. У нас достаточно свидетельств, чтобы предположить, что Пол именно там.

Я отодвинула стул от стола переговоров и села. На полированной столешнице появились и постепенно исчезли следы от моих влажных ладоней. Нацвейлер.

Страшная новость. Но в то же время она странным образом вселяла надежду. Теперь я хотя бы знала, что он жив.

– Почему ты так в этом уверен?

– Из партии заключенных, в которой был Пол, лишь немногих отправили в Дранси, всех остальных – в Нацвейлер.

– В Вогезах?

Нацвейлер-Штрутгоф был единственным постоянным нацистским концентрационным лагерем на территории Франции. И располагался он в пятидесяти километрах от Страсбурга. У меня в голове замелькали картинки труда и физических наказаний заключенных.

Фортье кивнул:

– Неподалеку от городка, в который любили приезжать мои родители. Славный городок, но уединенный.

Рожер бросил на стол бумажный пакет.

Я начала пролистывать документы, выхватывая всю информацию о тех, кто держал в неволе Пола.

Судя по фотографиям разведки Королевских ВВС, лагерь был маленьким – всего двенадцать рядов бараков и еще четыре здания за каменной стеной в окружении заснеженного леса.

Господи, сколько снега. Может, Пол сейчас там замерзает, пока я сижу тут в теплом офисе.

Я внимательно изучала фотографию, пристально вглядывалась в группу заключенных, пытаясь высмотреть среди них Пола.

– Спасибо. Я скажу Пиа, чтобы она навела справки.

– Больше никаких справок. – Рожер разгреб завалы бумаг на столе. – Вашингтон официально разорвал дипломатические отношения с Францией.

– Как такое возможно? Надо позвонить…

– Кому? Консульства в Париже больше не существует. А этот офис закрыт. Только что узнал. Мне приказано уничтожить все сколько-нибудь важное.

– Что мы будем делать?

Фортье встал и посмотрел в окно на каток.

– Я получил распоряжение перевестись в консульство Швейцарии. До особых указаний – никаких переводов денежных средств.

– А связь с Францией у нас хоть останется?

– Надеюсь, будем получать пакеты от «Свободной Франции» из Лондона. Но у них на поиски корабля, который согласится на перевозку, уходит чертова уйма времени. Швейцарцы могут выручить, и на британцев можно рассчитывать.

– Рожер, я очень ценю твою помощь в поисках Пола.

– Брось, Кэролайн. Есть еще один момент касательно Пола.

Я собралась с духом. Что может быть хуже лагеря?

– Я обнаружил имя его жены в списках умерших. Аушвиц-Бжезовица. Рина Родье.

– Рина? О нет!

– Тиф. По крайней мере, указана эта причина. Кэролайн, мне жаль.

Как обухом по голове. Как такое возможно? Бедная Рина. Пол наверняка не знает. Как он это переживет? Все это так ужасно.

Я с помощью лупы рассматривала фотографию.

Если Пол жив, я его найду. Если надо – Атлантику переплыву.

После этого я не один раз наведывалась в «Шнайдер и Гудрич». Благодаря небольшим деньгам Шнайдера мне удавалось удерживать на плаву мой Фонд французских семей, и Рожер, похоже, ничего не замечал. Но теперь возникла реальная угроза закрытия консульства из-за нехватки средств. Официальной связи с Парижем не было, на остальной территории Франции царил хаос, так что решение о закрытии можно было считать вполне закономерным. Но закрывать в то время, когда люди в нас так нуждаются! Мне казалось, это несправедливо. К тому же консульство было единственной ниточкой, которая связывала меня с Полом.

Как-то вечером Рожер, перед тем как уйти домой, заглянул ко мне в офис.

– Ты ослепнешь от этих своих поисков.

– Я в порядке, – как можно бодрее ответила я. – Только нервы шалят, когда самолеты наших ВМС бомбят немецкие подводные лодки в проливе Лонг-Айленд. А теперь еще эти новости о Поле.

– Понимаю. Ты идешь на прием у Вандербильт? Тебе не помешает немного развеяться.

Рожер прав. Если вымотаюсь до предела, какой от меня будет толк?

Я побежала домой, переоделась в самое лучшее черное платье, а сверху надела перешитый папин смокинг. Потом хотела зачесать волосы наверх, но решила, что так буду выглядеть выше, и передумала. В сорок я и без прически прекрасно выглядела.

Когда подошла к особняку Вандербильтов на углу Пятой авеню и Пятидесятой улицы, в двух шагах от нашего дома, у меня появилось радостное предвкушение выхода в свет. Пусть даже это означало встречу с Бетти, которая, скорее всего, сделает вид, будто меня не знает. Я содрогнулась при мысли о том, что увижу Джинкс Уитни. Неприязнь ко мне она унаследовала от своего слабоумного папаши. Но я решила, что буду общаться со старыми приятельницами, и плевать на Джинкс. Могу себя побаловать общением или нет? Не работать же целыми днями.

Особняк Вандербильтов из красно-коричневого песчаника был одним из последних напоминаний об ушедшем «позолоченном веке»[30]. Будет жаль, если его снесут. Но это место стало до некоторой степени старомодным, да и Королева Пятой авеню после смерти мужа вынуждена была снизить свои расходы. Она сократила прислугу с тридцати человек до восемнадцати и переехала в особняк даже красивее прежнего. Миссис Вандербильт воспользовалась этим обстоятельством, чтобы выступить на последнем приеме в качестве организатора сбора средств на благотворительность. Это был такой любопытный микс из турнира по бриджу, танцев и ужина. Вход для всех – двадцать пять долларов. Все вырученные средства уходят на благотворительность.

В первый и в последний раз в эти благословенные залы была допущена публика с улицы. Многие просто стояли и глазели по сторонам. Молодежь, даже не сняв головные уборы и пальто, бродила по первому этажу с открытым ртом. Они с вожделением рассматривали позолоченное дерево и гладили колонны из оникса. Какая-то компания стояла у лестницы напротив фрески с изображением Помпеи. Только в одном холле могли свободно разместиться десять нуждающихся семей.

– Прибыл Мерл Оберон, – объявил невысокий мужчина с мягкой фетровой шляпой в руке.

Игроки в бридж переместились в библиотеку и расселись за тридцатью карточными столами под люстрами из горного хрусталя.

Команды разделились на группы: «Юниорская лига», «Школа Чапин», «Средний уровень», «Принстон». Группа «Чапин» была самой многочисленной.

Перед камином – настолько огромным, что я могла встать в нем в полный рост, – два официанта в смокингах мелом записывали имена участников на доску ведения счета, которая очень напоминала тотализатор в Хайалиа. Компасные стрелки определяли пары игроков. «Норд и Ост». «Ист и Вест».

Как только jeunesse dorée[31] заняли свои места, я, не устояв перед божественными ароматами – каре и воздушной сдобы, отправилась бродить по столовой. Блюда с холодным мясом и устрицами в раковинах, низкая плоская ваза с ирисами из теплицы и огромная, размером с сидячую ванну, серебряная чаша с силлабабом на «взлетной полосе» из белого дамаста. Оркестр играл мелодии Ирвинга Берлина и Коула Портера. Официанты стояли на страже.

Пересчитывают серебро?

После нападения японцев на Пёрл-Харбор казалось, что все молодые люди Нью-Йорка решили записаться в армию. Некоторые ребята приезжали из колледжа домой на рождественские каникулы, а из дома уходили воевать. Все армейские учебно-тренировочные пункты в считаные дни заполнились молодыми солдатами. Миссис Вандербильт объявила вход для военнослужащих свободным. Надо было видеть этих ребят! Летчики ВМФ с Флойд Беннетт Филд в синих кителях с золотой отделкой обсуждали стратегию ведения войны с резервистами.

Большинство молодых людей нашего круга обучались в центре на Парк-авеню. Это здание с высоченными потолками очень напоминало железнодорожные вокзалы в Европе. Ребята выделялись на общем фоне по простой причине – они часто заказывали форму у лучших портных Нью-Йорка. А согласно протоколу, военнослужащие имели право шить форму из шерсти и шелка высшего качества с пуговицами из меди и черепахового панциря.

– Не играешь? – поинтересовалась миссис Стьюарт Корбит Кастер, мамина закадычная подруга.

Я прикоснулась губами к ее напудренной щеке. Мне было особенно приятно встретить ее на приеме. Они с мамой любили рассказывать историю о том, как папа разозлился, когда эти подружки взяли меня, нескольких недель от роду, на выставку домашней птицы в Мэдисон-Сквер-гарден. А привезли обратно в Саутгемптон в кроватке-корзине, которую поставили на мешки с кормом на заднем сиденье машины.

– Решила дать девочкам шанс? Очень благородно. Ты бы их точно в пух и прах обыграла, – сказала миссис Кастер.

Состав команд на доске подсчета производил впечатление: миссис Филд и миссис Кушинг, миссис Ноэль и миссис Дикмэн, миссис Тэнсилл и миссис Очинклосс.

– Жаль, что мама не смогла приехать, – ответила я.

– И мне, дорогая. Возьмешь на себя подсчет? Твоя мама обычно меня выручала, а ты, я уверена, самая честная девочка на этом турнире.

– Миссис Кастер, с огромным удовольствием.

– У нас лимит времени – два часа. Просто собери по гонгу карточки и выдай мне победителя. Ну да ты миллион раз видела, как это делается.

В библиотеке я разложила по столам карточки для записи результатов и коробочки с маленькими зелеными карандашами. Там же, в библиотеке, заметила Бетти в компании Пруденс Боулс, милой кузины Вандербильт с наивными глазами, Джинкс Уитни, не такой милой кузины Рокфеллера, и Киппер Ли – недалекой девицы с десневой улыбкой, одной из фурий Джинкс.

Поза всей четверки со стороны была похожа на нечто среднее между «схваткой» в регби и папским синклитом. Все слушали Джинкс.

Интересно, Бетти еще злится на меня? Она, конечно, смягчится, надо только сделать первый шаг.

– А потом я ей говорю, – вещала Джинкс, – этот человек – член клуба. Мы не делаем исключений. Мне плевать, даже если у нее отец – президент Соединенных Штатов. У нас сейчас нет мест. – Тут она заметила, что ее слушательницы отвлеклись на меня, и обернулась.

Надо сказать, Джинкс, которая умудрилась выйти замуж за деньги, и цветом и фигурой очень напоминала холодильник «Фриджидейр».

– О, Кэролайн, да ты, я вижу, в костюме? – воскликнула она.

– Джинкс, рада тебя видеть, – ответила я.

– Черный тебе к лицу, – заметила Джинкс.

– Да, ты действительно прекрасно выглядишь, – вставила Пру. – Черное можно носить только с идеальным цветом кожи.

– Так и есть, – согласилась Джинкс. – Моя бабушка ходила в черном именно с целью подчеркнуть цвет кожи. Все говорили, что она выглядит очень естественно.

Пру не унималась:

– Кэролайн, ты правда прекрасно выглядишь. Не зря тебя выбрали «Девушкой мака».

Джинкс демонстративно отвернулась.

Она так и не смогла смириться с тем, что я обошла ее на конкурсе «Девушка мака – 1921». Победить в тот год действительно было очень почетно. Я в девятнадцать лет стала лицом нового движения, которое спонсировало Детские лиги Америки и Франции. Моя фотография появилась на обложках всех журналов и полосах газет, которые призывали покупать бутоньерки с маком из шелка. Эта кампания проводилась в пользу раненных в Первой мировой американских солдат и больных детей во Франции.

– Всем известно, что те «маковые» деньги ушли во Францию, – буркнула Джинкс.

– В фонд больных туберкулезом детей. Джинкс, помощь была взаимной. Половина денег, которые выручили от продажи маков во Франции, пошли на обустройство могил американских солдат.

– Кто готов сразиться в бридж? – спросила Джинкс, явно обращаясь к Бетти.

– Кстати, никому не нужен партнер? – поинтересовалась я.

Бетти вдруг принялась сосредоточенно разглядывать свое обручальное кольцо.

– Я играю с Пру, – заявила она.

– Увы и ах, но у нас полный комплект, – притворно вздохнула Джинкс. – Мне очень жаль, дорогая, команды формировались заранее.

– Кэролайн очень занята на работе, – вставила Бетти.

Джинкс шагнула к ней поближе:

– А вы с Пру в чью пользу играете?

– Понятия не имею, – ответила Бетти. – Нам все равно не выиграть.

Она была права. Шансы у них с Пру были мизерными.

– А мы с Киппер играем в пользу Объединения добровольных обществ по содействию американской армии, – сообщила Джинкс.

– Как мило, – заметила я.

Джинкс повернулась в мою сторону:

– Ты имеешь что-то против?

– Да нет. Просто большая часть этих денег уйдет на организацию приемов.

– Кто-то же должен поддерживать наших солдат, – напомнила Джинкс.

– Разумеется. Если чиновники, распивающие джин на приемах, – наши солдаты.

– Бетти, давай в следующий раз сыграем в паре, – предложила Джинкс.

Она весь разговор теребила плиссированный шейный платок, который лично у меня вызывал ассоциации с пластинами поганки. Я даже смеха ради представила, как затяну этот платок у нее на шее. Наверняка большинство гостей были бы рады стать свидетелями такого действа, потому что мысленно каждый мечтал когда-нибудь это сделать.

– Кэролайн, а где твоя мама? – спросила Джинкс. – Она хоть выезжает в город или живет в одиночестве в том огромном деревенском доме?

– Она не одна. В доме есть повар.

Джинкс потянула через соломинку содовую.

– Одна с русским поваром?

– Мне нужно идти, – сказала я.

– А как же тот симпатичный негр-садовник? Да уж, времена изменились.

– Мистер Гарденер, Джинкс, оставался преданным другом нашей семьи в самые трудные времена. Куда более надежным, чем друзья из так называемого приличного общества.

Пру тронула меня за руку:

– Кэролайн, я послала чек в твой фонд детей Франции.

Хотела снять напряжение? Пру была прямо как кошечка, казалось даже, что она при определенных обстоятельствах способна запрыгнуть тебе на колени и замурлыкать.

– Спасибо, Пру. Мы сумеем распорядиться пожертвованиями.

– Кстати, сегодня на прием приглашены только пары, – заявила Джинкс. – Я была в восторге, когда прочитала это в программке. Есть же какие-то границы для филантропии.

– В твоем доме – да, – отрезала я.

– Кэролайн, не все способны распинать себя на кресте и скорбеть, как твоя мама. Есть такой тип любителей поносить власяницу, они и счастливы, только когда появляется возможность помочь бедным и сирым.

Бетти начала переминаться с ноги на ногу.

«Растаптывает новые лодочки из крокодиловой кожи? Или неприятно слушать, как унижают мою маму?»

– А как поживает Большая Лиз? – поинтересовалась я. Джинкс назвали Элизабет в честь матери, которую стали звать Большая Лиз, чтобы не путать мать с дочкой. Надо сказать, прозвище было ей впору. – Вернулась с ранчо? Кстати, «Слендрелла» начали продавать курсы для похудения по почте.

– Ей нравится в Саутгемптоне, – ответила Джинкс. – Мюрреи показали ей «Джин Лейн». Они там все расчистили. А было просто ужасно. Крыша практически обвалилась.

– Рада за них, – сказала я.

– Так грустно, что вам пришлось его продать, – язвила Джинкс. – И все из-за твоих слабых легких.

– Бетти, вам не пора занять свои места? – спросила я.

– Бедняжка, тебе не подходил воздух Саутгемптона. А я обожаю этот соленый воздух, который Атлантика приносит от самой Африки.

– Прекращай, – сказала Бетти.

– Получается, твои родители переехали в Коннектикут из-за тебя? – не унималась Джинкс.

Интересно, что будет, если я врежу ей прямо на глазах у всех? Так было бы хорошо залепить пощечину по жирной щеке.

– Да, – подтвердила я.

– Какая ирония, не правда ли.

– Джинкс, серьезно, хватит, – сказал Бетти.

– Ирония судьбы, потому что в результате пострадали легкие твоего отца. На самом деле это трагично.

– Сожалею о твоей утрате, – проговорила Киппер.

– Это было давно, но спасибо, – отозвалась я.

– Представляю, как тебя мучило чувство вины, когда он лежал там, в ваших апартаментах, и вы ничем не могли ему помочь. – Джинкс очень талантливо изображала сочувствие. – Я даже само слово «пневмония» слышать не могу. И ты, думаю, тоже. Просто ужасное слово.

У Бетти хотя бы хватило такта отвернуться.

– Прошу меня простить, но я должна идти… – попрощалась я.

Большую часть игры я поедала креветки просто в неприлично большом количестве. Потом изображала заинтересованность, пока корпоративный юрист рассказывал о том, что служанка его супруги одевается лучше его супруги и какие у него из-за этого проблемы. Но сама все это время думала о том, как отплатить Джинкс.

Наконец прозвучал гонг. Я прошла в библиотеку и собрала со столов карточки. Напряжение было физически ощутимым. Пожалуй, по уровню азарта с участницами турнира могли сравниться только брокеры с Уолл-стрит и бразильские борцы джиу-джитсу.

Гости переместились ближе к доске подсчетов. Они толкались, теснили друг друга, но при этом пытались делать вид, будто их не волнуют результаты турнира. Джинкс стояла в компании Киппер, Бетти и Пру. После напряженной игры она выглядела как потрепанный каталог «Бергдорф» на встрече выпускниц Смит-колледжа.

– Бетти, как прошла игра? – спросила я с намерением наладить отношения.

– Ну, Пру повезло в «шлем».

– Пру, я думаю, мы тебя обошли, – заявила Джинкс.

Я помахала стопкой карточек:

– Посмотрим.

– Ты ведешь счет? – удивилась Джинкс. – Пусть кто-нибудь потом перепроверит. Еще ошибешься.

– Не волнуйся. Разве вас с Киппер может кто-то обставить?

Я со стопкой карточек удалилась в дамскую уборную, оснащенную позолоченными кранами в форме лебедя, которые могли вызвать зависть даже у Марии-Антуанетты, и занялась подсчетом.

Пара Джинкс и Киппер оставила далеко позади пару Бетти и Пру.

Прозвучал гонг сбора, и я поспешила в библиотеку. Миссис Кастер и миссис Вандербильт стояли возле доски подсчета. Вандербильт в волшебном платье и тюрбане из тафты стального оттенка сверкала бриллиантами старой огранки. У нее на щеках играл румянец, только я не могла понять – от шампанского или от напряжения, которого требовала роль хозяйки на приеме?

– Итак, дорогая, кто у нас победитель? – спросила миссис Кастер. – Боюсь, у нас нет времени на перенос результатов на доску.

Я передала ей стопку с карточкой победителей наверху. Миссис Кастер показала карточку Вандербильт, и они обменялись улыбками. Я отошла назад, а миссис Кастер ударила в гонг. Гости потянулись в библиотеку. Мужчины в вечерних костюмах уступали дорогу мужчинам в военной форме, и все вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть действо у доски подсчета.

– Для меня огромное удовольствие объявить победительниц сегодняшнего турнира, – сказала миссис Вандербильт. – Двадцать тысяч долларов в фонд Красного Креста – мой покойный супруг счел бы это достойным прощанием с нашим старым домом.

Гости захлопали, Джинкс с Киппер протиснулись в первый ряд.

– И еще пять тысяч фонду, которому выпадет удача. Я знаю, вам не терпится услышать имена наших победительниц. Они вправе назвать себя лучшими из лучших, и поэтому не стану тянуть. Итак, встречайте…

Барабанная дробь.

Джинкс взяла Киппер за руку и шагнула вперед.

– Миссис Элизабет Стоквелл Мерчант и миссис Пруденс Вандербильт Олдрич Боулс.

Миссис Кастер швырнула оставшиеся карточки в камин. Бетти и Пру пробились через толпу гостей. Миссис Вандербильт вручила чек совершенно обалдевшей Бетти.

– И за какой же фонд сегодня играли наши победительницы? – спросила Вандербильт.

– За близкий моему сердцу. – Бетти приложила руку к груди. – Фонд французских семей Кэролайн Ферридэй.

Вежливые хлопки быстро переросли в громкие аплодисменты. Миссис Вандербильт смахнула слезу. Бетти улыбалась, и я поняла, что «заноза обиды» успешно извлечена.

Гости окружили победительниц, а я против течения пошла к выходу, скорее вдохнуть свежего ночного воздуха.

По пути натолкнулась на Джинкс с Киппер.

– Примите мои соболезнования.

– Ты никогда не была сильна в математике, – бросила Джинкс. – Но я, пожалуй, не стану об этом распространяться.

– Спасибо, очень на это надеюсь.

Выйдя на улицу, я встряхнулась, чтобы избавиться от уколов совести.

Итак, я повела себя нечестно. Ради подруги. Постаралась занять голову мыслями о том, сколько хорошего мы с Рожером сможем сделать на эти пять тысяч.

В тот вечер я возвращалась домой с легкой душой. У меня словно груз с плеч свалился. Груз, который уже давно пора было сбросить. Наконец-то я увидела этих людей во всей красе. За несколькими исключениями, это было сборище бездельников, любителей подольше поваляться с утра в постели, большинство из них исчерпали кредиты в банке или в лучшем случае вынуждены были урезать расходы. Буфет «Мейдстон клаб» и клюшки на пятнадцатой лунке Пеббл-Бич – вот и все их интересы. Они закидывают в себя канапе и одновременно распекают лакея за осколок панциря в лобстере. Джинкс оказала мне услугу – она освободила меня от каких-либо обязательств по отношению к светскому обществу Нью-Йорка, а заодно и от страха быть исключенной из этого общества.

Мне больше не надо было тратить свою жизнь на то, чтобы им понравиться. Теперь я была вольна жить так, как хочу.

Глава 19

Кася

1942–1943 годы

Гебхардт снял гипс, и я увидела, что моя нога больше не похожа на человеческую конечность. Она распухла и походила на полено в темно-синих и зеленых с разводами пятнах. Черные шовные нитки напряглись, как струны, пытаясь удержать края растянувшейся от лодыжки до колена раны.

Я не помню, чтобы кричала, но потом девочки в палате сказали – орала так, что они даже подумали, что меня начали оперировать по второму разу, только без наркоза. А другие слышали мои вопли на построении. Доктор Гебхардт скомкал полотенце и затолкал его мне в рот, а одна из медсестер вколола что-то, отчего я сразу отключилась.

Очнулась уже в палате. На ноге – тугая повязка, а рана болела так, будто в нее вонзили тысячу ножей. Зузанна выскользнула из кровати, чтобы посмотреть, как у меня дела. Она оттянула край повязки.

– Очень плохо? – спросила я.

– Хорошего мало. У тебя удалили часть кости. И возможно, мышцы.

Глупость какая-то. Ради чего удалять мышцу?

– Зачем им это все?

– Наверное, это какой-то эксперимент, – предположила сестра. – Они дают тебе таблетки, а другим вообще ничего.

– Мне так жарко.

– Держись. Мама нам поможет, надо только чуть-чуть подождать.

Меня оперировали еще три раза, и каждый раз повторялись эти мучения. Температура повышалась по сравнению с предыдущей операцией, и восстанавливаться становилось все труднее. Складывалось впечатление, будто врачам интересно посмотреть, как далеко они зайдут, прежде чем я сдохну. Перед последней операцией я распрощалась с надеждой, что смогу когда-нибудь танцевать, и надеялась только на то, что хотя бы ходить буду после всего этого.

Я лежала на спине, не понимала, утро сейчас или вечер. То приходила в сознание, то отключалась, а когда видела во сне маму и Петрика, думала, что оказалась дома.

От осознания, что я полностью во власти эсэсовских медиков, во мне закипала злость. В палате трудно было следить за временем, но я понимала, что на дворе поздняя зима сорок второго. Старалась не терять присутствия духа и мечтала о том, как снова увижу маму.

Регина заставляла нас учить английские глаголы и рассказывала забавные истории о своем сыне Фредди, о том, как он постоянно пытался выбраться из кроватки. Янина преподавала нам французский. Но по-своему. Она ведь, пока работала в салоне в Люблине, заучила кучу фраз, например: фен слишком горячий – Ce séchoir est trop chaud. Или: можно мне сделать холодную перманентную завивку со средними локонами и побольше папильоток.

Благодаря урокам Янины я овладела французским настолько, что могла попросить решить проблему с перхотью.

– Мне надоело лежать здесь целыми днями как полено, – сказала я.

– Правильно, чего лежать? – поддержала меня Янина. – Пойдем на велосипеде покатаемся.

– Я серьезно. У меня есть план.

– О нет, – простонала Зузанна.

– Мы должны написать секретные письма домой, – объявила я.

Реджина приподнялась на локте.

– Как в «Сатане из седьмого класса»? Я помню – хорошая книжка.

А кто в школьном возрасте не читал приключенческую книгу Корнеля Макушинского «Сатана из седьмого класса» о мальчике-детективе?

– Да, именно, – подтвердила я. – Мы в скаутах так делали.

Зузанна оторвалась от бусинок, которые скатывала из хлеба, чтобы сделать четки. Меня удивляло, что она тратит на это хлеб. Мы все уже давно убедились в том, что от молитв пользы никакой нет. Даже моя любимая святая Агнесса забыла про меня.

– Кася, это верный способ убить нас всех, – заявила Зузанна.

– Мальчик в книжке использовал лимонный сок, – припомнила Реджина. – Он зашифровывал письма так, что главное послание надо было составлять из первых букв каждого предложения.

Я села настолько ровно, насколько позволяла перевязанная нога.

– Вместо лимона можно использовать мочу, она тоже кислотная.

– Гениально! – восхитилась Реджина.

– Глупо, – констатировала Зузанна. – Выкинь это из головы.

Зузанну выписали раньше меня, и я страшно по ней скучала. Мы слышали, как в соседнюю палату заселяют новых девушек.

Как-то утром старая медсестра Маршалл с повязкой на лице, чтобы не задохнуться от вони, собирала анализы. И тут Янина сказала, как нам надоело валяться в этой палате. Вроде безобидное замечание, но оно почему-то задело медсестру. Маршалл бросила свои дела, вышла из палаты и буквально спустя несколько секунд вернулась с доктором Оберхойзер.

– Значит, так, если тебе здесь надоело – убирайся, – заявила Оберхойзер. – Вон отсюда. Вставай и убирайся в свой блок.

В первую минуту мы подумали, что она не всерьез, ведь никто из нас еще не поправился. Но когда Маршалл принялась нас пинать и сталкивать с кроватей, мы поняли, что это не шутки.

– Но нам не выдали обувь… – начала объяснять я.

– Вон. – Оберхойзер указала на дверь. – Прыгай, если не можешь ходить.

Я попыталась встать и упала на пол. Гипс к этому времени уже сняли, но опираться на поврежденную ногу было жутко больно.

– Живее. Вставай и убирайся отсюда, – скомандовала Оберхойзер.

Я не шевелилась. Тогда Оберхойзер подцепила меня за подмышки сильными пальцами и потащила по полу. Она волокла меня через всю санчасть до порога, как хозяйка в день генеральной уборки вытаскивает ковер на улицу.

После этого швырнула мне деревянный костыль и оставила лежать на Красивой дороге. Острый шлаковый щебень впивался в кожу. Я огляделась в надежде на то, что где-то рядом окажется мама, и попыталась сесть.

Так странно было снова оказаться на улице. Прямо как на Луне: холодно, все вокруг серое, небо затянуто тучами. В воздухе, как черные хлопья снега, кружил пепел. А еще появился новый тошнотворный запах. Команды уборщиц отмывали окна в блоках от сажи, которая залепляла стекла. А вдалеке, сразу за бункером, за стеной лагеря две новые трубы выплевывали в небо языки пламени. Гул из печей, как рев из преисподней, разносился по всему лагерю.

Как же я обрадовалась, когда увидела Зузанну! Сестра подбежала ко мне со встревоженным лицом, помогла встать и сделать первый шаг к нашему новому дому, где она жила уже несколько недель. Мне не терпелось скорее увидеть маму.

В санчасти я делала шаг в месяц от силы, поэтому, пусть и с костылем, не могла идти, да еще босиком по шлаковой щебенке.

Я остановилась.

– Я не смогу. Оставь меня здесь. Пожалуйста.

– Ну же, давай, по шажочку, – приговаривала Зузанна и буквально волокла меня на себе.

Состав заключенных в тридцать первом бараке, который стал нашим новым домом, был интернациональным: полячки (включая нас – «кроликов»); француженки из Сопротивления; русские медсестры Красной армии. Все политические. Заключенных в тридцать первом блоке было даже больше, чем в тридцать втором.

За время, что я пробыла в санчасти, в лагерном распорядке произошли перемены. Некоторым заключенным, в том числе и полячкам, разрешили получать посылки от родственников. Суп стал жиже, и теперь можно было легко определить, кто в блоке получает посылки из дома, а кто – нет. Те, кто получал посылки, выглядели более или менее здоровыми. Остальные же походили на скелеты. Они ослабели настолько, что не могли даже вшей вычесывать.

Я задремала, а проснулась, когда заключенные собрались на ужин. Зузанна опустилась на колени рядом с моей койкой и взяла меня за руку. У нее за спиной стояла Анис – красивая и очень находчивая женщина. Анис вообще производила такое впечатление, будто она может решить любую проблему.

– Как хорошо, что ты наконец с нами, – сказала она. – У нас новая староста, Марженка. Та еще сука, лучше с ней не связываться.

– Я тоже по вас соскучилась. А чем это так пахнет?

Зузанна крепче сжала мою руку:

– Они построили крематорий.

– Зачем?

Сестра сразу не нашлась что ответить.

– Чтобы сжигать…

У нее просто не хватило сил закончить, но я и сама все поняла.

Сжигать тех из нас, кому выпало умереть в этом лагере.

– Кася, мне очень тяжело об этом говорить. Но все уже слышали о Луизе. Я подумала, будет лучше, если ты услышишь это от меня. Одна из заключенных норвежских девушек сказала, что видела ее в морге…

– Нет, она что-то перепутала.

Бедная маленькая Лу. В жизни никого не обидела. Петрик меня не простит.

– Нет, она не могла ошибиться. Сказала, у нее чуть сердце не разорвалось, когда она увидела там такую юную девушку. И Альфреду тоже.

Луиза и Альфреда? Обе умерли? У меня не укладывалось это в голове. Зачем они убивали таких молодых и красивых?

– Ты только не думай об этом, – посоветовала Зузанна. – Думай о том, что тебе надо поправиться. Хорошо еще, что сестра Маршалл выписала тебе освобождение от работ на целую неделю.

– Она просто ангел, – буркнула я.

– Все в лагере в бешенстве от того, что с вами сделали, – поделилась Анис. – Говорят, еще пятьдесят девочек прооперировали. И они на этом не остановятся. Начали организовываться девочки-скауты. Нас уже около сотни.

– Мы называем себя «Муры»[32], – добавила Зузанна. – Кто-то из наших наткнулся возле расстрельной стены на нашивку скаутов, и мы на ней присягнули.

– Девочки насобирали для вас что могли, – сказала Анис. – Много хлеба. А девчонки из Франции даже сочинили пьеску, так и назвали: «Кролики».

– Мама ее уже видела?

Анис и Зузанна переглянулись.

Анис сжала мою руку:

– О, Кася.

– Что? – Почему у них такой испуганный вид? – Зузанна, пожалуйста, скажи, что случилось?

– После того как нас забрали в санчасть, маму никто не видел, – объяснила сестра.

Глаза у нее, когда она это сказала, были пустыми, а я не могла понять – почему она так спокойно об этом говорит?

Я попыталась сесть, но кинжальная боль опрокинула меня обратно на койку.

– Может, они перевели ее в какой-нибудь соседний лагерь? Или она в бункере?

– Нет, Кася, – сказала Анис. – Ее никуда не переводили. Мы думаем, все случилось в тот день, когда вас забрали в санчасть.

Не может такого быть. Это какая-то ошибка.

– Кася, мамы больше нет, – проговорила Зузанна.

– Неправда. Кто-нибудь что-нибудь видел? Она всегда лучше всех в прятки играла. Помнишь? А как она спряталась под моей кроватью?

– Кася… – попыталась остановить меня Зузанна.

– Мы все утро ее искали. А она просто заснула там, под кроватью.

– Кася, сейчас все не так…

– Она, наверное, с иеговистками. Может, Зурен на нее запал.

– Нет.

– Ты просто не хочешь искать, тебе все равно!

Зузанна вложила мне в руку четки.

– Конечно, мне не все равно.

Я отшвырнула четки на пол. Меня душила злость, и я выплеснула ее на сестру:

– Ты никогда не любила маму, как я. Вот ты ее и не ищешь!

Зузанна подняла четки.

– Кася, у тебя жар, поэтому я постараюсь забыть то, что ты сейчас сказала.

– Нет уж, ты запомни. А я вернусь в санчасть и найду маму. Мне плевать, пусть меня убьют.

И попыталась встать, но Зузанна меня удержала. Она держала меня до тех пор, пока я совсем не обессилела. Потом я заснула, а когда просыпалась, жалела о том, что еще жива.

На то, чтобы привыкнуть к мысли, что мама уже не вернется, у меня ушло несколько дней.

Сначала я думала, что наша польская сеть просто не смогла ее найти, что она где-то прячется или ее перевели в другой лагерь. Когда просила девушек из нашего блока помочь мне в поисках, они, конечно, соглашались, но спустя несколько дней становилось ясно, что никто из них не верит, что мама еще жива.

Не будет похорон. Не будет березового креста. И траурной ленты на нашей двери не будет.

Пока я не научилась ходить с костылем, Зузанна и Анис носили меня до отхожего места на руках. Янина тоже не могла передвигаться без посторонней помощи. Девочки были очень заботливы, но мне хотелось умереть, чтобы не быть в тягость. Я фантазировала на эту тему. Например, красиво и быстро можно было умереть, бросившись на электрическое ограждение. Но туда меня, разумеется, никто не стал бы относить.

С первых дней в лагере и даже в санчасти меня не подводил мой польский оптимизм, я всегда находила что-то хорошее, о чем стоило подумать или вспомнить. Но после того как не стало мамы, я оказалась не в силах вырваться из поглотившей меня темноты. Чувствовала себя как рыба, о которой читала когда-то в детстве. Африканский илистый прыгун. Каждый год с наступлением засухи прыгун зарывается в ил и живет там неделями. То есть он и не жив, и не мертв. Ждет, когда пойдет дождь и вернет его к жизни.

Жизнь в бараке после нашего освобождения из санчасти не изменилась. Распорядок тот же: жесткий подъем, бесконечное стояние на «Аппеле» и, самое страшное, наш верный спутник – неистребимое чувство голода. Монотонное существование нарушал только ужас, который накрывал наш блок, когда староста зачитывала список обреченных на казнь.

Все проходило как по шаблону. Начиналось с того, что работающие в администрации лагеря заключенные узнавали о том, что курьер из Берлина доставил распоряжение о проведении экзекуции, и мужчинам, которые осуществляли экзекуцию, выдавали двойную порцию шнапса. Затем Бинц приказывала закрыть определенные блоки. После доставки супа в блок, но до раздачи, староста зачитывала номера, «которые будут вызваны». Те, кому не повезло, готовились, и вскоре за ними приходила Бинц с помощницами. Реакция на происходящее тоже не отличалась разнообразием: леденящий душу страх в ожидании, что назовут твой номер; облегчение оттого, что номер не назвали; ноющая тоска в сердце, пока твоя соседка по блоку проходит через последний ритуал.

В первый день экзекуции «кроликов» мы, почти не дыша, сидели на лавках за столом. Справа от меня – Зузанна, слева – Реджина. Мы, те, кто был прооперирован, только-только начали есть за общим столом – большое событие, потому что теперь не надо было носить суп к нам на койки. Слухи о том, что комендант запланировал уничтожить всех «кроликов», чтобы скрыть следы своих преступлений, ходили уже давно. Но разве можно верить слухам? Тем более что каждый день появлялись новые. Например, нас вот-вот освободят американцы или в супе скоро будет мясо.

– Тихо! – скомандовала Марженка, когда две русские девушки вкатили в блок бак с супом. – Заключенным, чьи номера будут названы, после приема пищи собирать вещи и ждать дальнейших указаний.

Марженка достала из кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги и развернула. Повисшую в блоке тишину нарушал только один звук – шелест этого листка бумаги.

– Номер семь-шесть-четыре-девять.

Реджина окаменела.

Марженка зачитала номера еще трех «кроликов», но они пока не вышли из санчасти.

– Нет, это какая-то ошибка, – пробормотала Зузанна.

Я одной рукой обняла Реджину за плечи:

– Мы можем протестовать.

Она не ответила. Просто положила ложку в миску и передала ее Зузанне:

– Я хочу, чтобы ты взяла это.

Сестра приняла миску. В глазах у нее стояли слезы. Какой щедрый подарок!

Реджина встала:

– Янина, ты меня причешешь?

Та кивнула, и мы все вместе пошли за Реджиной в спальное отделение. И миску ее прихватили – если бы оставили на столе, ей бы в считаные секунды «ноги приделали».

– А вы знаете, что делали спартанцы, приговоренные к смерти? – спросила нас Реджина. – Они приводили волосы в порядок.

Янина сняла с Реджины грязный платок. Вообще, делать стрижки или прически было запрещено, за это наказывали. По правилам волосы надо было зачесывать назад, а сверху повязывать платок, но для приговоренных к смерти Бинц сделала послабление. Волосы у Реджины, пока она восстанавливалась после операции, сильно отросли. Они у нее были темные и густые. Янина уложила их в чудесный французский узел. Какая-то девушка с верхней койки передала ей заколку, которую сама наверняка выменяла на дневную пайку хлеба.

– Кася, я хочу, чтобы ты взяла себе английский разговорник, – распорядилась Реджина. – Домашнее задание на сегодняшний вечер – предлоги. И хочу тебя попросить, когда все это кончится, прочитай моему Фредди поэму Джеффри Чосера «Троил и Крессида»…

Я молча кивнула.

– Я не стану пить, – сказала Реджина.

Мы все знали, что приговоренным, перед тем как отвести их к стене, давали успокоительное, чтобы было меньше проблем.

– Как вы думаете, у меня хватит смелости крикнуть: «Да здравствует Польша»?

Я взяла ее за руку:

– Это не обязательно…

– Нет, обязательно. Ты же знаешь, как они это ненавидят.

Приговоренные встречали смерть по-разному. Некоторые рыдали или злились, но большинство вело себя тихо или молилось. Реджина стояла рядом со своей койкой и читала любимые строчки из «Троила и Крессиды». Ей очень хотелось успеть прочитать как можно больше до прихода Бинц.

– «О храбрый Троил! Внимательно приглядись к нему, племянница. Посмотри: меч его в крови, а шлем иссечен еще больше, чем шлем Гектора. А что за взгляд! А что за поступь! Замечательный юноша! Ведь ему еще и двадцати трех нету».

Реджина читала, а мы щипали ее за щеки, чтобы они стали румяными. У девушки, которая работала в кухне, нашлось немного свекольного сока, и Янина помазала им губы Реджины.

Не прошло и пяти минут, как в блок ворвалась Бинц со своими помощницами.

Реджина, прижав книжку к груди, шагнула ближе ко мне.

– Расскажи всем, как это было, – попросила она.

– Дай сюда, – приказала Бинц и выхватила у Реджины книгу. – Чего так разволновались? Сам комендант сказал, что вас освободят.

Разве такое возможно? Наверняка очередная ложь.

Янина сняла пояс и завязала его на талии Реджины, чтобы ее халат был больше похож на платье.

– На выход, быстро, – скомандовала Бинц и ткнула Реджину резиновой дубинкой.

Несчастная похромала к дверям. На пороге она передала Зузанне свои очки для чтения, оглянулась на нас и улыбнулась. Она словно вся светилась изнутри, и щеки у нее были румяные.

Бинц бросила книжку одной из надзирательниц и вытолкнула Реджину на Красивую дорогу.

Все, кто видел, как Реджина шла на смерть, не могли сдержать слезы. Она так мужественно держалась. Реджина – значит королева. И в тот день действительно держалась по-королевски. Она была такая высокая и такая гордая. Если бы не хромота, можно было подумать, что по Красивой дороге идет кинозвезда или манекенщица.

С тяжелым сердцем мы с Зузанной и Яниной поделили суп Реджины. Да, мы чувствовали себя виноватыми, когда его ели, но знали, что Реджина не хотела, чтобы ее суп пропал без пользы. Мы аккуратно разделили на троих маленькую морковку. Морковка Реджины придаст мне сил, я выживу и всему миру расскажу о том, что здесь происходит.

Вскоре нас с Зузанной отконвоировали на работу в вязальную мастерскую, там мы весь день напрягали слух в надежде, что все-таки не услышим выстрелов.

Вдруг Бинц не обманула и девочек действительно выпустили? Или перевели в другой лагерь?

Ближе к концу дня услышали, как в сторону озера поехал грузовик. А потом – приглушенные выстрелы. Один за другим. Всего четыре. И мы молча помолились. Молча, потому что молитвы вслух были нарушением порядка, за это наказывали.

Уже после Анис сообщила мне, что заключенные, которые работали в кухне, а кухня была недалеко от расстрельной стены, видели, как Бинц вела приговоренных на казнь. У одной девушки раны еще не зажили, и ее пришлось нести.

– Мы расплакались, когда они в конце все вчетвером крикнули: «Да здравствует Польша!» – сказала Анис одна из заключенных.

После этого я уже не могла просто копить в себе злость и ничего не делать.

Кто следующий на очереди к расстрельной стене? Мы? И кто останется? Кто расскажет миру обо всем этом? Пусть нас убьют, но я все равно выполню свой план.

В воскресенье, пока Зузанна спала, набираясь сил после приступа дизентерии, я раздвинула доски над верхней койкой и пролезла наверх. Это место, что-то вроде чердака, мы называли «аннекс». Девушки иногда туда залезали, чтобы выкурить сигаретку.

Пока глаза привыкали к полумраку, я подготовила инструменты для своей секретной операции:

1. Письмо на лагерном листке бумаги. Оно было написано на немецком, а главное, послание зашифровано в первых буквах каждого предложения. ПИСЬМО НАПИСАНО МОЧОЙ.

2. Зубочистка, за которую пришлось отдать половину дневной пайки хлеба.

3. Моя кружка, которую я собиралась наполнить теплыми невидимыми чернилами.

Сначала у меня получались кляксы, но я быстро приноровилась. Между строчек я написала об операциях и перечислила имена «кроликов». Реджина, Романа Секула, Ирэна Поборковна, Хенрика Дембовска. Я почувствовала облегчение, после того как рассказала папе о расстрельных командах и попросила его передать это всем, кому сможет.

К этому времени уже прооперировали семьдесят заключенных. Так что мне предстояло написать еще много писем со скрытыми в них именами. И под конец попросила папу прислать катушку красных ниток. Это будет сигналом о том, что он получил и смог расшифровать мое письмо.

На следующее утро, когда мы вышли на «Аппель», моросил мерзкий холодный дождь. Построились в шеренги по десять в ряд и ждали, пока соберут письма. Свое письмо я спрятала от дождя в рукав куртки. Когда Марженка подошла к нашей шеренге, я достала письмо и пробежалась по нему пальцем. В тех местах, где я писала мочой, бумага немного сморщилась.

«Заметит или не заметит? – гадала я. – А цензоры?»

Марженка подошла ко мне и протянула открытую ладонь. Я дрожащей рукой положила на ее ладонь письмо и чуть не закричала, когда оно соскользнуло и полетело на землю.

– Криворукая, – выругалась Марженка.

Я кинулась за письмом, но оно уже лежало в грязи.

– Такое не возьму, – отказалась она.

Я подняла его, обтерла краем платья и протянула Марженке.

– Госпожа староста, пожалуйста, возьмите.

Марженка взяла письмо двумя пальцами и прищурила один глаз.

– Почему столько суеты из-за какого-то письма?

Она подняла письмо над головой, чтобы лучше разглядеть в свете прожектора.

Я задержала дыхание.

Марженка протянула письмо обратно.

– Ты указала адрес: почта Люблина. Перепиши…

Я сцепила руки за спиной.

– На имя Адальберта Кузмерика. Госпожа староста, мой отец работает на почте.

– Ах вот как. – Она отправила мое письмо к остальным.

Хоть бы оно дошло до папы в целости и сохранности. Марженка, аккуратнее с ним. Это наш единственный шанс.

Глава 20

Герта

Рождество 1943 года

К Рождеству сорок третьего моральный дух персонала Равенсбрюк заметно упал. В феврале наши войска капитулировали в тяжелейшей сталинградской битве, вступив в нее без должного обмундирования. Англичане бомбили Берлин, но мы ответили им бомбардировками Великобритании. Кроме того, сохранили контроль над Северной Италией и освободили Муссолини, который был арестован королевской гвардией. Потому нам было что праздновать.

Война продолжалась, и жизнь в Равенсбрюке становилась все сложнее. С завоеванных фюрером территорий круглосуточно приходили составы с больными заключенными.

Без Халины в санчасти воцарился хаос, в палатах кишела зараза со всех частей света. У меня не было времени тосковать по отцу или скучать по маме. Я почти все время проводила в офисе, но кто-то же должен был заниматься управлением. Врачам требовался отпуск, и мы получили своеобразную передышку в виде Рождества. По всей Германии люди страдали от недоедания, но у персонала лагеря все еще была возможность наслаждаться натуральным кофе, салями, польской водкой и настоящим шампанским.

Наш вечер начался с театрального действа. Бинц и ее подопечные надзирательницы мелкими шажочками вплыли в столовую в образе ангелов – в белых атласных халатах, подпоясанных позолоченными веревками. Она и меня убедила нарядиться в ангела. И это было не так уж плохо – расширенные рукава колоколом скрывали шрамы на запястьях, и я могла избежать любопытных взглядов и вопросов. Эти шрамы были всего лишь следствием связанного с работой стресса, и ничего более.

Бинц в сопровождении ангелов в шлемах из фольги, с крестами на лбу несла шест с позолоченной свастикой. Шест был такой длинный, что едва не царапал потолок. После того как они просочились, каждый ангел зажег по свече на украшенной серебряной мишурой елке. За «ангелами» вошли мужчины в балахонах пастухов и колпаках из переливчатой синей ткани. Замыкал процессию комендант Зурен, наш ряженый Санта. Он был в красном халате из войлока, с оторочкой из белого меха и с посохом в руке. На входе он отсалютовал, прикоснувшись двумя пальцами к фуражке с высокой тульей, и громко крикнул:

– Кто озорничал и не слушался в ушедшем году?

А потом Санта отложил посох и развязал мешок с подарками. Я в очередной раз изумилась: откуда такое в военное время? Элитное пиво лилось рекой. Санта тоже не остался без кружки.

Национал-социализм проповедовал новую религию, так что все это могло показаться странным, но люди ко всему привыкают. Фюрер говорил: «Нельзя быть немцем и христианином одновременно. Или ты немец, или христианин». Он считал, что мы и есть Христос, и это было логично.

Многие немцы не хотели меняться, но все члены СС обратились в новую религию. Постепенно символы национальной гордости вытеснили символы христианства, а праздник зимнего солнцестояния – Рождество, и, соответственно, Санту очень скоро заменил Один. Мама хоть и не приветствовала эти перемены – она ведь была набожной протестанткой, как папа – католиком, – но даже она украшала традиционную елку германским «солнечным колесом». Мне нравилась новая религия, она устраняла сложные теологические вопросы.

Я сидела в одиночестве и смотрела, как танцуют «ангелы» и «пастухи».

Комендант Зурен, покачивая животом Криса Крингла, подошел к моему столику.

– Фройляйн Оберхойзер, вы совсем ничего не едите, – сказал он и поставил на стол тарелку с мясом и политым маслом картофелем.

Я почувствовала запах крови и отвернулась.

Не фройляйн, а доктор, господин комендант.

– Вам нужны силы. Мясо богато протеином и железом.

Почему он находил возможным читать врачам лекции о правильном питании?

– Мы на вас очень рассчитываем. Я понимаю – Фриц уехал, доктор Гебхардт много преподает, и вам без них нелегко. А после того инцидента…

Почему все в лагере называют то, что произошло с Халиной, инцидентом?

– Господин комендант, я в полном порядке.

И это было правдой. Хроническая бессонница для сотрудников лагеря – обычное дело.

Зурен высыпал на картофель чуть ли не всю солонку. Бинц целовалась в углу со своим Эдмундом. Со стороны это смотрелась так, будто «ангел» делает «пастуху» искусственное дыхание. Бинц недавно повысили до заместителя начальника надзирательниц, но она не собиралась в честь этого жертвовать своей личной жизнью.

– Господин комендант, мне будет легче, если мы сможем решить ситуацию с «кроликами», – сказала я.

– У меня сейчас столько хлопот. Семьдесят вспомогательных лагерей, и в каждом свои проблемы. В Сименс жалуются, что заключенные мрут прямо на койках. И потом, в ситуации с «кроликами» у меня связаны руки. Меня одернули из Берлина, и с тех пор я даже не получаю отчетов о том, что происходит непосредственно в моем лагере. А Гебхардт на контакт не идет.

Зурен был против операций с вакцинами и объяснял это тем, что ему нужны полячки в качестве работниц. Гебхардт обратился к своим высокопоставленным друзьям, и Зурена поставили на место. От него потребовали лично принести извинения – а это, конечно же, было ударом по его самолюбию.

– Итак, какие последние новости? – спросил Зурен, катая вилкой картошку по тарелке.

Я не сомневалась в том, что он все видел из своего офиса, и не понимала, зачем ему нужно услышать мое мнение.

– После того как «кролики» устроили марш протеста…

– Марш? Да половина из них ходить не могут.

– Тех, кто не может ходить, принесли. Они пожелали, чтобы к ним на плац вышла Бинц…

– Что-то об этом слышал.

– И передали ей манифест, в котором в письменном виде требовали прекратить операции.

– Вам повезло, что не начались беспорядки. Вы продолжаете оперировать?

– Да, но теперь в бункере. Дополнительную анестезию использовать там не могу, и нам нужна еще охрана. Весь лагерь на их стороне.

– Чем я могу помочь?

– В Берлине узнали о протесте и пересмотрели свою оценку ситуации. Гебхардт говорит, что расстрелы «кроликов» отменяются до особых указаний.

– И?

Зурен загляделся на Бинц с Эдмундом. Он меня не слушал.

– Если не добьемся результатов в опытах, вся ответственность ляжет на нас. Фриц ушел. Гебхардт в разъездах.

Мне все-таки удалось завладеть вниманием коменданта.

– Боюсь, Герхардт мне не по зубам. Он с самим Гиммлером ежедневно беседует.

– Но что-то надо делать. Если произойдет утечка…

Зурен отмахнулся от такой возможности:

– Наша служба безопасности близка к идеальной. Всего три побега. И два закончились задержанием. Сам Гиммлер похвалил наших цензоров. Они не допустят утечки.

Вопиющая ложь.

Через наших цензоров что только не проходило. Бинц практически ежедневно в этом убеждалась. Она находила краску для волос в коробках с плющеной овсянкой или, например, антибиотики в тюбиках с зубной пастой.

– Кроме того, пациентам во время операции завязываются глаза, так что никто из них не сможет вас опознать.

– Но…

– Успокойтесь, дорогая. Я постараюсь урегулировать эту проблему. Положитесь на меня.

Зурен бросил на тарелку скомканную салфетку и ушел. Кровь тут же начала впитываться в ткань. Хор бесформенных ангелов Бинц построился для исполнения немецких народных песен, и в этот момент я впервые почувствовала страх. Я прекрасно понимала: если не закрепить нить, все вязанье рано или поздно распустится.

Глава 21

Кэролайн

Рождество 1943 года

В тот декабрь все свое свободное время я проводила на Центральном вокзале – продавала облигации пассажирам из пригородных поездов. На восточной стене за одну ночь появилась фреска с фотографии на военную тему высотой в сто двадцать пять футов. Над морем пассажиров, большинство из которых были в военной форме, плыли боевые корабли и летели самолеты. Призыв на фотографии был однозначным: «ПОКУПАЙТЕ МАРКИ И ОБЛИГАЦИИ ВОЕННОГО ЗАЙМА!»

Как-то днем Мэри Ли из Денвера, одна из вокзальных органисток, которая добровольно вызвалась играть в праздники, с воодушевлением заиграла «Звездное знамя». В результате весь основной поток замер, люди стояли, приложив ладонь к сердцу, и сотни опоздали на свои поезда. После этого начальник вокзала попросил ее больше не исполнять эту мелодию, таким образом, Мэри Ли стала единственной органисткой, которой было запрещено исполнять национальный гимн США.

После того как два немецких шпиона пытались устроить диверсию, с безопасностью на Центральном вокзале стало очень строго, но небольшим группам волонтеров, включая нас с мамой, все-таки разрешали продавать облигации. Все сошлись на том, что мама нашла свое призвание – она просто чудеса творила. Горе усталому пассажиру, который на нее набредал. Начиналось с того, что он не желал покупать даже марку за какие-то десять центов, а заканчивалось тем, что сам настаивал на том, чтобы сделать дополнительное пожертвование, и мама, конечно, уступала.

В то время на пригородных поездах ездило очень много женщин. Мужчины ушли на войну, и домохозяйки в массовом порядке вышли на работу. Даже Бетти устроилась машинисткой в военный учебный центр. Не Клепальщица Рози[33], конечно, но все-таки.

В рождественское утро сорок третьего года мы с мамой отправились в церковь Святого Томаса неподалеку от Центрального вокзала на углу Пятой авеню и Пятьдесят третьей улицы. Пастор Брукс в сверкающем наряде читал проповедь за кафедрой из резного дуба. Он очень старался нас воодушевить. Война тяжелым бременем легла на приход, который теперь в основном состоял из женщин и стариков. На службе присутствовало несколько мужчин в форме, но это было редкостью – большинство солдат и офицеров переправили в Европу и на тихоокеанский театр военных действий. Включая и нашего лифтера Кадди. Никого из нас война не обошла стороной. Я помолилась за людей на французском корабле, который за день до этого развернул Рожер. Тысячи европейцев искали убежища, и многие еще оставались на том берегу.

Я даже думать не могла о том, сколько месяцев не приходят вести от Пола. Рожер полагал, что он все еще в Нацвейлере. Судя по информации, которую мне удалось собрать, много французов погибло в Вогезах, выполняя тяжелые работы на страшном холоде. Как можно продержаться два года в таком жутком месте?

В тот год продолжала поступать тревожная и даже зловещая информация из Европы. Мы получали ее не только благодаря скудным донесениям из швейцарского Красного Креста. Об этом печатали в нью-йоркских и лондонских газетах. Для расширения зоны проживания немцев Гитлер продвигал свой план по уничтожению евреев, славян, цыган и всех, кого нацисты называли недочеловеками. Стало известно о душегубках в польском Хелмно, всплыла информация о массовых казнях. Гитлер открыто говорил о своем плане в пропагандистских речах, а Рузвельт все тянул и не повышал иммиграционную квоту.

Церковь Святого Томаса была для нас островком надежды. Когда я молилась в этом величественном храме, вдыхала благовония и любовалась великолепным алтарем из резного камня за престолом, во мне оживала надежда на то, что мир в конце концов справится с этой напастью. Когда я была маленькой, мы с папой решили выучить имена всех шестидесяти святых, которые были вырезаны на алтаре. Святой Поликарп. Святой Игнатиус. Святой Киприан. Мы дошли до сорока шести. Последним был Джордж Вашингтон. А потом папа умер, и я так и не выучила остальных.

Здесь я чувствовала близость к папе, особенно когда органист, задействовав все полторы тысячи и пятьдесят одну трубу органа, исполнял «God Rest Ye Merry Gentlemen». Это была папина любимая рождественская песня. Стоило услышать, как румяные мальчики из церковного хора поют хвалу Господу, на душе сразу становилось легче.

Пастор поведал нам о том, что собирается поступить на военную службу капелланом в Седьмой пехотный полк Нью-Йорка. Я читала вырезанные на стене имена тех, кто ушел служить в Первую мировую. Двадцать из них – те, чьи имена были написаны золотом, – отдали жизни за нашу страну. Скольких еще мы потеряем на этой войне? В приходе было больше четырехсот военнослужащих, и мы уже превзошли по количеству тех, кто погиб в Первой мировой.

Я тайком вложила в свой псалтырь одно из писем Пола, которое пробилось ко мне сразу после вторжения Гитлера во Францию. Я читала и перечитывала его столько раз, что бумага стала тонкой, как салфетка для лица.

Пока Брукс читал проповедь, я читала письмо от Пола:

Любовь моя, спасибо тебе за посылку с «Овалтайн». Поверь, после напитка, который варит из желудей отец Рины, это настоящая роскошь. Не тревожься, если какое-то время от меня не будет писем. Все газеты предсказывают скорое вторжение. А пока знай – я скучаю, и мысли о тебе покидают меня только в редкие минуты, и то когда сплю. Пожалуйста, не оставляй нас в молитвах. Сладко спи на своих розовых простынях и верь – скоро мы вместе зайдем в «Автомат», будем дышать свежим воздухом и наслаждаться яблочными…

Я почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась. Через проход от меня сидел Дэвид Стоквелл. Он, не скрываясь, таращился на меня. Я не могла понять, что же выражало его лицо. Любопытство? Легкую печаль? Я закрыла псалтырь. Салли Стоквелл, которая даже в огромном прохладном зале умудрялась обильно потеть, наклонилась в мою сторону и улыбнулась. Бетти тоже посмотрела на меня и, чтобы показать свое отношение к затянувшейся проповеди, закатила глаза.

В конце службы Брукс сошел с алтаря и присоединился к малочисленной процессии из стариков и мальчиков-певчих из хора. Когда они шли по проходу, стало особенно заметно, насколько их теперь мало. Многие поменяли пурпурные сутаны и белые стихари на военную форму.

Мы с мамой присоединились к Бетти, Дэвиду и Салли, которые стояли в притворе. Они держались в стороне от толпы прихожан. Бетти – из-за белоснежного костюма под датской норковой шубой. Салли – потому что вот-вот должна была разродиться двойней. Она уже с трудом могла застегнуть на животе свое красное пальто. А Дэвид – потому что был единственным мужчиной на Манхэттене в штатском костюме. Он заявлял, что его работу в Государственном департаменте тоже можно сравнить с принесением себя в жертву. Но мне долгие перерывы на ланч в «21» не казались таким же тяжелым испытанием, как служба на передовой.

Салли обмахивалась программкой.

– О, Кэролайн, привет, – робко улыбнулась она, увидев нас с мамой.

– Похоже, на Рождество у нас будет парочка детишек, – заметила мама.

– Троица, – поправила ее Бетти. – Будет тройня. Мама в истерике. Уже подбирает трех нянек.

Мало того что пятерняшки Дион напоминали мне о моей бездетности со всех рекламных щитов, так еще Салли решила пойти на рекорд.

Я взяла Дэвида за локоть:

– Мы можем поговорить наедине?

Он заметно напрягся. Испугался, что я хочу поговорить о нашем прошлом? Несмотря на еще не зажившие раны, я не могла не отметить, что с годами он стал лучше выглядеть.

– Надеюсь, ему не грозят неприятности, – сказала Бетти.

– У меня есть минутка, – согласился Дэвид. – Но, вообще-то, нам пора домой. Повар уже приготовил жаркое.

Я утащила его в укромный уголок.

– Если это такой способ в последний момент снискать мое расположение, то церковь не самое подходящее…

– Почему ты мне не перезваниваешь? – спросила я.

Война не повлияла на способность Дэвида хорошо одеваться. Стиль у него был классический, на грани пижонства – пышный шейный платок и пальто из верблюжьей шерсти, с идеальной окантовкой карманов.

– А ты когда в последний раз шла мне навстречу?

– Мне просто нужно, чтобы ты позвонил кому-нибудь по поводу…

– Кэролайн, изменить квоты может только Конгресс.

– Дэвид, ты занимаешь влиятельную позицию.

– Чтобы повлиять на что?

– Сегодня утром Рожер завернул еще один корабль. Из Гавра. Половина пассажиров – дети. Если бы ты мог только…

– Эта страна не желает принимать иностранцев.

– Иностранцев? Половина населения этой страны осела здесь всего одно поколение назад. Дэвид, как ты можешь позволить оставлять людей на погибель?

Дэвид взял меня за руку:

– Ки, послушай, я знаю, Пол в Европе попал в очень тяжелую ситуацию…

Я выдернула руку.

– Речь не об этом. Как можно просто сидеть сложа руки и ничего не предпринимать? Это мерзко.

К маме, Бетти и Салли подошел пастор Брукс. Пастор перекрестил живот Салли, из-за чего она стала еще энергичнее обмахиваться программкой.

– Кэролайн, идет война. Лучшее, что мы можем сделать для этих людей, – это победить.

– Это все пустая болтовня. И ты прекрасно это понимаешь. Семидесяти тысячам румынских евреев отказано в убежище. Скольких еще мы отошлем обратно на верную смерть?

Пастор посмотрел в нашу сторону, и Дэвид увлек меня подальше в тень.

– Кэролайн, это долгий процесс. Каждая виза подвергается тщательной проверке. Нацистские шпионы могут проникнуть в страну под видом беженцев. Это делается в интересах Соединенных Штатов.

– Это антисемитизм. Я помню времена, когда ты был способен принять правильное решение.

– Братец, дорогуша! – позвала Бетти.

Дэвид вытянул указательный палец, как бы говоря: «Еще минуту».

– Давай признаем, если бы ты не втрескалась, как школьница, в твоего женатого любовника, ты бы вернулась в Молодежную лигу и вязала носки для солдат.

– Я забуду о том, что ты сейчас сказал, если пообещаешь…

– Дэвид, иди сюда, – снова позвала брата Бетти.

– Ладно, я спрошу.

– Дай слово.

– Господи, даю. Теперь ты счастлива?

Я улыбнулась:

– Да.

Мне показалось, что лицо у Дэвида стало грустным. Сожалеет о том, что мы расстались? Но это длилось всего секунду, так что я, возможно, ошиблась.

Мы вернулись к остальным и увидели, что мама и Бетти аккуратно усаживают Салли на скамью в последнем ряду. Пастор Брукс походил на встревоженного не на шутку папашу, мама послала мальчика из хора на поиски таза. Крик Салли эхом разлетелся по церкви, а мама скатала пальто и положила его бедняжке под голову.

– Господи, – проговорил потрясенный Дэвид.

Бетти подбежала к брату и потащила его за руку.

– Иди же сюда. Она вот-вот родит. В больницу Святого Люка уже не попадем.

Да, к подаче жаркого он точно не успевал.

Глава 22

Кася

Рождество 1943 года

Рождество сорок третьего оказалось для нас с сестрой особенно тяжелым. Зузанна страшно исхудала, а без мамы и Луизы праздновать было нечего. От папы уже давно не приходили ни письма, ни посылки.

Жив ли он?

Дневное построение отменили, чтобы охрана могла устроить себе праздник. Зузанна лежала рядом со мной. Сестра так отощала после приступа дизентерии, что сквозь тонкое одеяло было видно, как выпирает бедренная кость. Как доктор, она понимала, что происходит, и объясняла мне, как надо действовать. Девочки сумели принести для нее из кухни соль и чистую воду, но ничего не помогало. Многие заключенные делились с «кроликами» бесценными продуктами, но без посылок из дома мы очень скоро стали похожи на ходячих скелетов.

Зузанна спала на боку, сцепив руки под подбородком. Я дремала, прижавшись грудью к ее спине, и дыхание сестры было моей единственной радостью. Женщины в блоке проголосовали за то, чтобы нам с сестрой, так как мы обе были из «кроликов», выделили свои койки. Это очень щедрый жест, ведь на некоторых койках спали по восемь заключенных! Русские заключенные, в основном попавшие в плен врачи и медсестры, были особенно добры к нам. Это они организовали голосование. Анис подарила нам на Рождество кусок чистого, без вшей, одеяла, которое раздобыла на сортировке трофеев, и я обернула им ступни Зузанны.

Я видела, как несколько польских девушек засунули себе под одежду пучки травы. В Польше у нас была такая рождественская традиция. Свежую траву клали под белую скатерть, а после ужина девушки вытаскивали каждая по травинке. Зеленая травинка – к замужеству. Увядшая – к ожиданию. Желтая предсказывала страшный удел старой девы. А короткая – скорую смерть. В тот день мне все травинки казались короткими.

Воспользовавшись недолгим отсутствием Марженки, польские девушки пели мои любимые рождественские песни. Они пели вполголоса, потому что и говорить или петь разрешалось только на немецком, и за нарушение правил можно было угодить в карцер.

Песня «Zdrów bądź Królu Anielski» заставила меня вспомнить Рождество в Польше. Я представила нашу маленькую елку, украшенную свечами и сосульками из фольги. Мы с Надей всегда обменивались подарками. Дарили книжки. На обед у нас был свекольник, горячая рыба и сладости. В Рождество мы шли в церковь. Сидели на одной скамье с семьей Баковски. Мама Петрика напоминала мне черного лебедя. До знакомства с его отцом она была балериной и с тех пор всегда укладывала волосы в низкий узел на шее. Отец Петрика – высокий мужчина в военной форме. А Луиза в новом розовом пальтишке старалась держаться поближе ко мне. Его родители улыбались, когда он притягивал меня к себе, чтобы вместе читать молитвенник. В то утро он помогал маме печь пироги, и поэтому от него пахло гвоздикой и корицей.

В ту пору я, чтобы хотя бы мысленно сбежать из промерзшего блока, все чаще предавалась воспоминаниям. Но голод постепенно вытеснял все, что я любила. Большую часть времени я думала о еде и о том, как не завшиветь. Зузанна даже разработала целую систему по борьбе со вшами и всегда строго ее придерживалась. Она боялась тифа и, как медик, прекрасно понимала, чем грозит эта зараза.

Ход моих мыслей нарушило появление старого электрика из Фюрстенберга. Он был частым гостем в нашем блоке и всегда долгожданным. Седой и сутулый, он приносил с собой холщовую сумку с инструментами и складной табурет. Плечи и рукава его твидового пиджака потемнели от влаги. Он стряхнул капли дождя со шляпы горчичного цвета и сделал то, что делал всегда при входе в блок. Это было нечто сверхъестественное.

Он нам поклонился.

Поклонился! Мы уже забыли, когда нам кто-то кланялся, кроме этого старого электрика. Потом он прошел в центр блока и установил свой табурет. По пути взглянул на Зузанну, которая спала у меня под боком, и улыбнулся. По какой-то причине он выделял сестру среди всех остальных заключенных. Да, Зузанну вообще часто выделяли. Может, она была похожа на его дочь? В прошлый приход он подсунул ей завернутый в белую бумагу кубик сахара. Мы несколько дней наслаждались тем кубиком – просыпались по ночам и по чуть-чуть лизали. А однажды он, как будто бы случайно, обронил рядом с Зузанной пакетик с порошком от головной боли.

И почему, спросите вы, голодные девушки так радовались приходу этого немца?

А потому, что господин Фенстермахер был не обычным работником. Он был добрым, воспитанным человеком, и голос у него теплый, как патока. Но и это еще не все.

Он нам пел. На французском.

Но не обычные песни. Он сочинял их сам. Из свежих газетных заголовков. Да, мы могли кое-что понять о происходящем на войне по звукам отдаленной канонады к югу от лагеря. Но господин Фенстермахер с риском для жизни дарил нам то, что ценилось дороже всякого золота. Он дарил нам надежду. Фенстермахер на немецком означает «мастер окон», он и был нашим окошком в мир.

Начинал он всегда одинаково, становился на табурет, вкручивал лампочку и напевал: «Recueillir près, les filles, et vous entendrez tout ce qui se passe dans le monde» – «Подходите ближе, девочки, и вы услышите, что творится в мире».

В то Рождество он спел нам о том, что американские войска высадились в Европе. О том, что Сталин, Рузвельт и Черчилль встретились в Тегеране, а британские ВВС бомбят Берлин.

Так вот чьи самолеты летают у нас над головой!

Я сразу представила красивых британских пилотов в кабинах их самолетов. Это из-за них в лагере включали сирену воздушной тревоги, из-за них пугались до смерти Бинц и надсмотрщицы.

Они хоть знают, что мы здесь, внизу, ждем, когда нас наконец освободят?

Те из нас, кто понимал по-французски, шепотом переводили остальным песни немецкого электрика.

Вы представить себе не можете, как мы были рады этому подарку.

А закончил он так: «С Рождеством, милые леди. Пусть нас всех поскорее спасет Господь».

После этого господин Фенстермахер сложил инструменты в сумку и надел шляпу. У меня защипало глаза от слез.

Вдруг он простудится в такую погоду? Кто о нас тогда вспомнит? Он понимает, что, кроме него, нам тут никто не сочувствует?

По пути мимо нашей койки он взглянул на меня и прикоснулся к своей шляпе.

«Пожалуйста, берегите себя, – мысленно попросила я. – Вы наш единственный друг».

Хорошо, что Зузанна смогла поспать. Один день без многочасового стояния под снегом с дождем, в ожидании, пока Бинц с охранницами пересчитают нас по головам, мог поспособствовать ее выздоровлению.

И только когда господин Фенстермахер вышел из барака, я заметила, что он оставил возле нашей койки.

Самую красивую в мире пару вязаных носков!

Я натянула носок на руку и погладила себя им по щеке. Носок был мягким, как пух под перьями Псины. А цвет! Светло-светло-голубой, как утреннее летнее небо. Зузанна лежала, прижав подбородок к скрюченным у груди рукам. Я засунула носки под руки сестры, поближе к телу.

Рождественское чудо.

Почти сразу после ухода господина Фенстермахера в барак притащилась Марженка. Он потопала, чтобы сбить грязь с сапог. Как же мы ей завидовали, ведь ходить зимой в деревянных башмаках – настоящая пытка.

Марженка принесла охапку пакетов. У меня чуть сердце из груди не выскочило, когда их увидела. Я понимала, что просить о посылке к Рождеству после такого долгого ожидания – это уже слишком.

Староста шла по блоку, выкрикивала имена заключенных и забрасывала на некоторые койки письма и посылки. Даже странно было, что нам, политическим, вообще разрешалось их получать. Но, к счастью для нас, комендант Зурен был человеком практичным. Посылки с продуктами и одеждой для заключенных способствовали экономии средств, которые уходили на поддержание жизни работников.

К тому моменту, когда Марженка подошла к нашей койке, у нее в руках оставалось всего две посылки.

Пожалуйста, пусть одна будет для нас.

Марженка остановилась.

– С Рождеством, – поздравила она, и на ее физиономии промелькнула редкая улыбка.

Даже староста начала сочувствовать «кроликам».

Она бросила посылку на нашу койку. Та с глухим стуком приземлилась на соломенный матрас. Я тут же села и схватила посылку. У меня даже голова немного закружилась. Несколько секунд неподвижно сидела с обернутой в коричневую бумагу коробкой в руках. Посылка. На бумаге от капель дождя остались темные пятна, и она напоминала шкуру животного. Чернила немного размазались, но обратный адрес читался. Почта Люблина.

Папа.

Смог ли он расшифровать мое послание? Погладил горячим утюгом письмо? Стоит ли будить Зузанну, чтобы вместе раскрыть посылку? Ее осматривали цензоры, так что она уже была наполовину вскрыта. Я сорвала с коробки оберточную бумагу. У меня в руках была старая жестяная коробка из-под конфет. Холодная. Открыла крышку. В нос ударил запах залежалого шоколада. Шоколад. Я и забыла о том, что на свете есть шоколад. У меня потекли слюнки.

В коробке лежали тряпичные свертки. Я развернула первый. В нем был маковник. Больше половины! Странно, что цензоры его оставили. Расщедрились в честь Рождества? Я съела крошку, поблагодарила Бога за то, что Он придумал мак, и поскорее завернула пирог обратно, чтобы сберечь его для Зузанны. Польский пирог – отличное лекарство.

В следующем свертке лежал тюбик зубной пасты. У нас уже давно не было зубных щеток, но оказалось так приятно держать в руке что-то из прошлой жизни. Я открутила колпачок и вдохнула мятный запах, а потом спрятала пасту под матрас. Такое сокровище можно было обменять на недельную пайку хлеба.

Последний сверток был самым маленьким. Из кухонной салфетки, на которой мама крестиком вышила целующихся птичек. Я смотрела на него, и меня душили слезы. У меня так тряслись руки, что я еле развязала салфетку. А когда развязала, просто оцепенела и тупо уставилась на то, что было внутри свертка.

Катушка с красными нитками.

«Радость» – избитое слово, но именно это чувство я испытала в тот день. Папа расшифровал мое письмо. Я готова была выскочить в центр блока и завопить от радости. Но вместо этого я поцеловала катушку и вложила ее в руки спящей сестры.

Это было лучшее Рождество в моей жизни. Я знала – мы больше не одни.

Глава 23

Герта

1944 год

– Вас ожидает Вилмер Хартман, – доложила медсестра Маршалл.

Почему она продолжает входить в мой кабинет без стука?

В то утро я проснулась в дурном настроении, да еще в голове гудело. Возможно, этот звук был следствием того, что лагерь, образно говоря, трещал по швам. Равенсбрюк был построен в расчете на семь тысяч заключенных, но к лету сорок четвертого их количество выросло до сорока пяти тысяч.

Хотя этот гул мог быть и следствием постоянного завывания сирен воздушной тревоги или малооптимистических новостей с фронта. В начале июня до лагеря дошли новости о высадке американцев во Франции.

Или следствием того, что в лагере зашкаливало количество инфицированных заключенных. Один раз в две недели я освобождала и отмывала санчасть от нетрудоспособных заключенных.

Несколько раз, чтобы снять напряжение, резала руки, но сон так и не восстановился.

Но хуже всего то, что Зурен ни на шаг не продвинулся в решении вопроса с «кроликами». Блоки были настолько перенаселены и так плохо управлялись, что невозможно было найти «кроликов» без общелагерного шмона. По словам Герды, друзья «кроликов» обмениваются с ними номерами и прячут их, где только могут, даже в блоке для туберкулезников.

У меня не было ни малейшего желания общаться со старыми знакомыми.

А Вилмер Хартман – психолог, которого я знала еще по медицинскому институту, – желал посетить соседний с нами «Уккермарк», бывший лагерь для девочек, куда Зурен перенаправлял избыток заключенных. Психологи объезжали лагеря с целью проверки психического состояния персонала. На мой взгляд, пустая трата времени, у нас были более важные задачи. Я надеялась, что потрачу на наш тур в «Уккермарк» не больше пяти минут и без проблем вернусь к работе. У меня в плане был ранний ужин и холодная ванна, так как в тот год выдался самый жаркий июль за всю историю наблюдений.

Вилмер ожидал меня, сидя на пассажирском сиденье внедорожника, напротив здания администрации. Я села за руль, завела двигатель и, чтобы отбить желание разговаривать, включила радио.

«Германия продолжает одерживать победы. Поставки союзников сокращаются, а наши войска успешно осуществляют операцию „Вахта на Рейне“. К другим новостям…»

Вилмер выключил радио.

– Одерживаем победы? Какая ложь. Зачем себя обманывать? Мы практически проиграли войну. Результат стал ясен еще в Сталинграде.

– Вилмер, что привело вас в лагерь? Последний раз я видела вас на кафедре биологии. У вас тогда были серьезные проблемы с эмбрионами свиньи.

– Да, эти проблемы меня тогда чуть не доконали, – с улыбкой признал Вилмер.

Блондин с волнистыми волосами, он был привлекательным и мягким в обращении. Ходил Вилмер в штатском, как я догадывалась, для того чтобы пациенты относились к нему с бóльшим доверием. Его дорогие, насколько я могла судить, броги из кордовской кожи выглядели начищенными даже после прогулки по пыльному лагерю.

– Врач-лечебник – стезя не для каждого.

– И безусловно, оплачивается лучше других, – заметил Вилмер. – Но я доволен, что выбрал стезю психолога.

Когда мы приехали в «Уккермарк», Вилмер вышел первым и, как благородный немец, открыл для меня дверь внедорожника.

Мы осмотрели три недавно построенных блока и огромную армейскую палатку на плацу. В палатке сидели и стояли сотни заключенных, которые еще оставались в своей гражданской одежде.

У Вилмера, как у типичного культурного немца, были хорошие манеры, но сам он был скучным. Однажды пригласил меня на свидание, но я тогда была слишком занята.

– Вилмер, вы много публикуетесь. Отличная карьера.

Я стряхнула с рукава белого халата крошки черного пепла.

– Слишком жарко для халата с длинными рукавами, вы не находите? Ради меня совсем не обязательно одеваться так строго.

– Зачем вы приехали?

– Изучаю связь между травмой и психозом.

– Очередное исследование? У вас здесь будет предостаточно объектов для изучения. Начать можете с офицерской столовой.

– Меня больше интересуют заключенные.

– Кого они могут интересовать? Лучше не прикасайтесь к ним, если не хотите подхватить какую-нибудь заразу.

– Меня они очень интересуют, – повторил Вилмер. – Это только часть моей командировки, но после терапевтических бесед с заключенными я узнал много нового.

– А какова официальная цель вашей командировки?

– Оценка способности к жертве при самых разных условиях.

Другими словами, выбраковка нетрудоспособных в силу психического расстройства. Прежде чем выбраковать заключенных, Вилмер использовал их для своих личных исследований.

– Наблюдение за крысами в лабиринте.

– Мне нравится думать, что разговоры идут им на пользу. Герта, давно вы стали такой черствой?

– А меня за это надо уложить на кушетку?

– Вам бы это не помешало. Впрочем, я не удивлен, ведь у вас годами, начиная с медицинского института, систематически понижался порог чувствительности. Я помню бой на мечах в анатомической лаборатории, но вместо мечей тогда использовались человеческие конечности.

– Вы будете обследовать только заключенных?

– О нет, и персонал лагеря тоже.

– Включая меня?

Вилмер пожал плечами:

– Мы все делаем свою работу.

– Значит, все, что я скажу, будет зафиксировано и передано Зурену?

– Я пересылаю отчеты в Берлин.

– И они рекомендовали вам оценить мое состояние?

– Герта, вы одна из многих. Лагерные доктора – особая группа риска. Как группа, вы демонстрируете глубокое уважение к власти. Вы принимаете и даже цепляетесь за сохранение статус-кво.

– Я не могу жить в таком грязном месте. – Я стряхнула пепел с халата. – И что же можно почитать в моей карте?

– А вы как думаете?

– Уверена, там подробно описан инцидент с той полячкой.

– Возможно.

– О чем там говорить? Мне попалась заключенная, бывшая медсестра. Она помогла навести порядок в санчасти, а сестра Маршалл заревновала и все испортила. Маршалл – вот кого стоит обследовать.

– Вы знаете, почему они захотели, чтобы вы играли в шахматы с доктором Винкельманном?

– Вообще-то, мы это не обсуждали.

Признаюсь, сначала я была настроена против визитов моего толстого коллеги, но потом, как ни странно, поняла, что они приносят облегчение. Чтобы оградить себя от запаха его тела, я наносила под нос ментоловую мазь. Винкельманн поедал бесконечные бутерброды с рыбой и вещал о том, как полезна эта самая рыба для мозга. У меня были свидания и похуже.

– Полагаю, они заподозрили, что я слишком уж сблизилась с той женщиной, и решили, что мне не помешает мужская компания.

– И что вы по этому поводу чувствуете?

– Чувства – не моя работа.

– Герта, субъективация эмоций вам не поможет.

Вилмер был таким восхитительно мягким, с печальными, как у коровы, карими глазами. Он никогда не отличался особой сообразительностью, похоже, его время пребывания в медицинской школе потрачено впустую.

– Мне просто жаль, что все так получилось, – сказала я. – Она усердно работала и была неплохим человеком.

– Судя по моим записям, вы сильно переживали и несколько дней не вставали с постели.

– Для меня все это уже позади.

Работа и дисциплина – вот рецепт для преодоления любых трудностей. Почему он все усложняет?

– Похоже, вы расстроены, что ваш халат испачкан пеплом из крематория. Не хотите об этом поговорить?

– Так уж случилось, что я предпочитаю ходить в чистом халате. По-вашему, это поведенческое расстройство?

– Герта, не стоит повышать голос. Как часто повторялись подобные эпизоды? – «Сколько мне еще это терпеть?» – Вы хорошо спите?

Мы стояли на самом солнцепеке, и мне вдруг стало невыносимо жарко.

– Не очень, Вилмер. Возможно, это как-то связано с сиренами воздушной тревоги. Хотя кого волнует мой сон?

– То есть у вас такое чувство, что это никого не волнует?

– Может, вы перестанете расспрашивать меня о моих чувствах? Господи, Вилмер, какое вам дело, что я чувствую? Какое вам дело? Какое вам дело?

Я заговорила на повышенных тонах, и это привлекло внимание заключенных.

Еще один пункт в отчет по моему поводу. Только этого мне и не хватало.

– Послушайте, это место трудно назвать домом, – сказал Вилмер. – Ваши донесения свидетельствуют о вашей причастности к происходящему в лагере. Вы не можете оставаться в стороне. Убивать для вас не естественно. Уверен, ваш опыт привел к оцепенению психики.

– Я просто делаю свою работу. – Я оттянула рукава халата пониже.

– И больше себя не резали?

Если резала, то что? Как-нибудь сама справлюсь.

– Нет. Конечно нет.

Вилмер взял сигарету и чиркнул зажигалкой. Меня на секунду ослепил солнечный зайчик от ее алюминиевого корпуса.

– Нельзя выступать сразу в двух ипостасях – убивать и подавать себя как лекаря. Это неминуемо скажется на психике.

– В свободное время я думаю о других вещах.

– Вы же понимаете, это все увертки. И это вредно для здоровья.

– Как и курение.

Вилмер поморщился и отбросил сигарету в сторону, в результате заключенные сразу устроили потасовку.

– Послушайте, умение расставлять приоритеты – полезное качество, но, возможно, для вас было бы полезнее сменить обстановку.

– Вы меня переводите?

– Да, думаю, так для вас будет лучше. На данный момент вы здесь не слишком-то много можете сделать на благо рейха.

– И вы поместите меня в больницу в каком-нибудь маленьком городке, с пузырьком аспирина и шпателем для языка? Возможно, вы с легкостью относились к получению образования, но мне пришлось много потрудиться, чтобы занять мое нынешнее положение.

– А вот агрессивность нам ни к чему.

Мой халат был как раскалившаяся топка, по спине потекли струйки пота.

– Теперь я еще и агрессивна? Я вас умоляю. Вам приходилось делать что-то настолько хорошо, что появлялась уверенность – вы рождены для великих дел? Только не пишите в моей карте: «страдает бредом величия». Это правда. Вилмер, я – лечащий доктор. Профессия для меня – как воздух. Прошу вас, не позволяйте им убрать меня отсюда.

– Герта, все это очень плохо кончится для Германии. Вы должны это понимать. Вы окажетесь в ряду тех, кого приговорят к виселице.

Я повернула обратно к машине.

– Зурен все уладит.

Вилмер пошел следом за мной.

– Вы полагаете, Зурен станет вас защищать? Он сбежит в Мюнхен. Или в Австрию. Гебхардт уже лоббирует свою кандидатуру в президенты Красного Креста. Как будто это избавит его от ответственности. Почему бы вам не взять отпуск?

Мне стало тошно. Неужели все немцы в одночасье превратились в трусов?

Я забралась на водительское сиденье и бросила Вилмеру заранее припасенный пакет с бутербродами.

– Занимайтесь вашими исследованиями, а я как-нибудь решу свои проблемы. Я уже слишком далеко зашла. И прошу вас, не давайте этому хода.

На выезде из «Уккермарка» мне навстречу проехал грузовик, который прислали забрать груз, требующий специального обращения. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Вилмер сидел на корточках возле палатки и беседовал с венгерскими евреями. Наверняка об их чувствах. Как будто это могло принести пользу рейху.

Спустя несколько месяцев после визита Вилмера меня вызвал к себе Зурен. Лицо у него было землисто-серого цвета.

– Наши источники сообщают – произошла утечка информации о «кроликах» Гебхардта. Берлин перехватил радиосообщение польского эмигрантского правительства в Лондоне. Они называют это вивисекцией и упоминают мое имя. Грозят нам жестокой расправой.

– Имена докторов им известны?

– Только Гебхардт. Католическая миссия в Фрибуре послала донесение в Ватикан.

– Я вас предупреждала.

Зурен начал ходить из угла в угол.

– Как произошла утечка? Мы ведь были крайне осторожны. Теперь, полагаю, придется обеспечить «кроликам» должный уход.

– Напротив, господин комендант. Мы с вами уже обсуждали…

– Поймите, службе безопасности стало известно – Гебхардту заочно вынесен смертный приговор. Мы имеем дело с мнением международного сообщества. Действовать надо крайне аккуратно. Поможет делу только правильно организованный уход.

– Будет лучше, если «кроликов» вообще не найдут. Общественное мнение не сможет ссылаться на то, чего не существовало.

– Но Гиммлер ведет переговоры со Швецией. Договаривается о транспортировке к ним заключенных автобусами Красного Креста. Рассчитывает на поблажки. Есть шанс, что и нам это поможет. Надеюсь, мне зачтется то, что я был против этих опытов.

Я удивлялась: как можно быть таким наивным? Не будет никаких поблажек. Германия проиграла войну. Победители не станут выяснять, кто против чего выступал. Зурена ждала петля, в этом можно было не сомневаться.

– Вы полагаете, что мир отмахнется от свидетельств тех, кто прошел через опыты в нашем лагере? Комендант, что бы вы ни говорили, вы понесете наказание. И я тоже.

Зурен посмотрел в окно.

– Как их тут найти? Заключенные больше не ходят под своими номерами.

Глаза у него были красные, я даже заподозрила, что он запил.

– Они не появляются на построении, – продолжал Зурен. – Присваивают номера умерших.

Я подошла ближе к коменданту:

– Большинство «кроликов» размещены в тридцать первом блоке. Или прячутся под бараком. И у нас теперь есть новое оборудование…

– Оберхойзер, я вас умоляю…

Зурен не любил говорить о новом оборудовании. И уж конечно, не находилось желающих обсуждать газовые камеры. Из Аушвица буквально ежедневно прислали специалистов, которые на скорую руку устанавливали в малярной мастерской рядом с крематорием это самое оборудование. Работа не очень качественная, но теперь можно было легко и просто заткнуть рот «кроликам».

– Я прикажу Бинц закрыть этот блок, а потом объявлю построение, – сказал Зурен. – А вы лично проследите за тем, чтобы все «кролики» до одного были пойманы.

Так тому и быть.

– То есть вы даете мне разрешение на…

– Доктор, делайте то, что считаете нужным. Главное – убедитесь в том, что все их следы исчезли.

Глава 24

Кэролайн

1944–1945 годы

Двадцать пятого августа Рожер позвонил мне в «Хей» и сообщил, что «Свободная Франция» и американские войска вошли в предместье Парижа.

Мы вернулись к работе.

Это было в воскресенье, так что дороги оказались пустыми. Я на полной скорости въехала в город и мчала, обгоняя машины, пока не увидела в зеркале заднего вида мерцающие синие огоньки. Однако стоило мне объяснить офицеру с милым детским лицом причину такой гонки, он снова включил проблесковые маячки и сопровождал меня до самого консульства.

В кабинете Рожера мы собирали информацию из всех возможных источников, читали телеграммы и депеши и одновременно слушали радио. Когда наши солдаты маршировали под Триумфальной аркой, мы по телефону делились своей радостью с Бордо и Лондоном. Американские солдаты и «Свободная Франция» во главе с генералом де Голлем пешим строем и на джипах вошли в Париж с юга. Толпы парижан на улицах кричали: «Vive la France!» Немецкие снайперы и танки еще постреливали в разных частях города, но люди от радости забыли о страхе и не могли усидеть дома. Вскоре немцы выбросили из своих бункеров белые флаги. Рестораторы достали из погребов последние бутылки шампанского, Париж сходил с ума от счастья.

Позже в тот же день мы смотрели из окна кабинета Рожера, как Лили Понс, звезда Метрополитен-оперы, пела для тысяч людей, собравшихся на Рокфеллер-плаза, чтобы отпраздновать победу.

Никто не сомневался – Гитлер капитулирует и Берлин падет, теперь это было делом времени. Войска союзников освобождали концентрационные лагеря. Я рассылала запросы о Поле по всем репатриационным центрам Франции.

Как он доберется до Парижа?

Францию освободили, но война еще не закончилась.

Как-то в апреле в «Хей» я в пижаме сидела в столовой и писала пресс-релиз о сиротах освобожденной Франции.

«На сегодняшний день сироты нуждаются в самых простых продуктах. Предлагаемый список: рис, сладкое какао, цельное порошковое молоко, сухофрукты. Следующие по важности продукты: чай и кофе для детей старшего возраста…»

Как много прошло времени с того дня, когда я получила первое письмо от Пола? Все мои запросы ничего не дали. На Вифлеем обрушилась последняя метель. Но к этому времени зима уже сама от себя устала, и похожий на белую фланель слой снега у нас во дворе покрылся коркой наста. Папа бы сказал, что в снежки таким не поиграешь.

Серж бухнул почту на столик возле парадной двери и пошел разгребать лопатой подъездную дорожку.

С наступлением сумерек я заварила в кухне чай, а на обратном пути в столовую решила просмотреть почту. Обычные конверты. Флайер с приглашением на ежегодную выставку лошадей, которую мама организовывала за нашим домом, в пользу библиотеки. Счет за месяц за молоко с фермы Элмвуд. Приглашение на концерт колокольчиков.

Один конверт привлек мое внимание. Светло-бежевый, именно того цвета, какими были все конверты с письмами от Пола. И адрес был написан его почерком, пусть не таким уверенным, но я сразу его узнала. И обратный адрес: Hôtel Lutetia, 45, boulevard Raspail[34].

Дрожащими от волнения руками я вскрыла конверт и прочитала письмо.

Потом сбегала в кухню за сапогами, накинула на пижаму мамино пальто и, проваливаясь на каждом шагу сквозь корку наста, побежала через двор в магазин братьев Меррилл.

Ворвавшись в магазин, я застала маму возле стенных полок с прозрачным флаконом виргинского гамамелиса в руках. Она беседовала с мистером Мерриллом. При моем появлении они вздрогнули и отступили друг от друга на шаг.

Мистер Меррилл улыбнулся:

– Кэролайн, добрый день. Как бы вы отнеслись…

– Мистер Меррилл, не сейчас.

Я стояла, вцепившись в дверную ручку, и пыталась отдышаться.

Меррилл, притом что был мужчиной симпатичным и немногословным, если его подтолкнуть, мог до бесконечности обсуждать плюсы и минусы бумажных пакетов для бакалейных товаров.

– Господи, дорогая, что случилось? – встревоженно спросила мама.

Я, так и не отдышавшись, просто помахала конвертом.

Мама подошла ближе.

– Кэролайн, отпусти дверь. И ради бога, объясни, что на тебя нашло?

– Это от Пола. Он сейчас…

– Где, дорогая?

– В отеле «Лютеция».

– Так бы сразу и сказала. – Мама вернула гамамелис мистеру Мерриллу. – Завтра выезжаем.

Но так получилось, что наши сборы затянулись на месяцы.

Глава 25

Кася

1945 год

К февралю сорок пятого года Красивая дорога перестала быть красивой. Немцы пустили цветочные ящики и даже липы на дрова. На черном шлаке расползлись замерзшие лужи, кругом громоздились припорошенные пеплом сугробы.

Я шла, петляя между женщинами, которым хватило духу выйти на холод. Кто-то сбился в группы, другие брели в одиночестве. По воскресеньям на Красивой дороге было многолюдно. Женщины самых разных национальностей выходили выполоскать исподнее или выносили форму, чтобы как-то ее проветрить. Красная армия вела наступление на территории Польши, и в лагере стало невероятно много заключенных. Постоянно приходили транспорты из Аушвица и Майданека. Очень скоро здесь уже собрались женщины из двадцати двух стран.

Полячки по-прежнему были самой многочисленной группой, но теперь среди заключенных встречались британки, китаянки и американки. Все знали, что Гиммлер держит «вип-заключенных» в своем бункере. Например, американского пилота, который прыгнул с парашютом со сбитого недалеко от Равенсбрюка самолета.

Старожилы ходили в одинаковой форме в серо-синюю полоску, но по манере ее носить всегда можно было угадать национальность заключенной. Например, француженки. Они по-особенному красиво повязывали платок и шили из лоскутков маленькие сумочки, которые называли «bautli». В них француженки носили всякие полезные мелочи. А кто-то даже шил белые подворотнички и бантики.

Русские тоже выделялись. В основном это были взятые в плен медсестры и врачи. Они внутри своей группы были очень дисциплинированными и форму носили все одинаково. У них остались армейские ботинки, и косынки они завязывали на затылке правильным узлом.

Вновь прибывшие тоже сразу бросались в глаза. У руководства лагеря начались проблемы с формой, и новеньких одевали в обноски из «трофеев». Они походили на экзотичных птичек. Мы их так и называли из-за цветастых блузок и гофрированных юбок. Некоторым везло – они находили теплые мужские пиджаки с Андреевским крестом на спине на случай побега.

Две русские девушки, чтобы предупредить о появления Бинц, стояли на стреме между двадцать девятым и тридцать первым блоком. Там за дневную пайку хлеба можно было купить свитер, чулки или расческу.

В Равенсбрюке ходили разные слухи. Например, что в лагере теперь сидит и Джемма Ла Гуардия Глук, сестра мэра Нью-Йорка. И британские парашютистки, которых взяли в плен эсэсовцы. И племянница Шарля де Голля Женевьев. И все знали, что даже сестру Гиммлера упекли в Равенсбрюк за то, что она осквернила кровь нации, связавшись с поляком. Девушки, работавшие в администрации, говорили, что она получила свои двадцать пять кнутов.

Бинц усилила трансляцию песен и маршей, которые и без того били нам по мозгам. Над лагерем летели три самолета. Немецкие. Об этом можно было легко догадаться по звуку моторов и по тому, что в лагере не включили тревогу.

Еще летом мы благодаря Фенстермахеру узнали о высадке в Нормандии, но о том, что Германия терпит поражение в войне, нам можно было и не сообщать. Признаки поражения нацистов были повсюду. Ежедневные воздушные налеты. Время построений заметно сократилось. И распределение на работы проходило без особой тщательности.

Нацисты проигрывали.

Но у них не пропало желание нас уничтожить.

К блокам постоянно подъезжали автобусы с затемненными стеклами. Жирный доктор Винкельманн в длинном кожаном плаще со своей подручной медсестрой Маршалл обходил лагерь. Они выискивали и метили больных заключенных, которых потом увозили в этих автобусах.

Женщины прятались везде, где только могли: под блоками, под крышами, за угольными хранилищами. Зузанна придумала, как затереть номера на руках женщин из Аушвица, чтобы они стали похожи на следы какого-нибудь инфекционного заболевания. Все в лагере продолжали прятать «кроликов» во время перекличек, некоторые даже, с риском для собственной жизни, обменивались с нами номерами.

Поползли слухи о бывшем молодежном лагере, который располагался в десяти минутах езды от Равенсбрюка. Заключенная медсестра сообщила Зузанне, что туда переправляют пожилых женщин, отстраненных от работ. Якобы там и еда сытнее, и построений нет.

Неужели правда?

Ближе к вечеру мне дали разрешение пройти в здание администрации за посылкой. Я шла в хорошем настроении, потому что наконец могла ходить без костыля. Но очень скоро настроение подпортили. Кэрол, «Джулс» из Нидерландов, схватила меня за руку и утащила с дороги.

Я в первый момент испугалась. Я вообще к большинству «Джулс» относилась настороженно. Они только в последний год появились в лагере. В основном это были немки с зелеными или черными треугольниками. Обычно такая заключенная подбирала себе в трофейных залах мужскую спортивную куртку и даже мужское нижнее белье, стриглась под мужчину, расхаживала по лагерю с сигаретой в зубах и вела себя вызывающе нагло. Некоторые даже вырезали на лбу приглянувшейся девушки «крест самки» – так они метили тех, кого считали своими. Но не все «Джулс» были плохими. Я знала несколько хороших. Вообще, поддерживать дружеские отношения с «Джулс» было выгодно, потому что это означало защиту и еду. Но вот объекты их увлечения боялись им отказать, так как у «Джулс» были связи «наверху». Если девушка не шла им навстречу, они могли заморить ее голодом.

– Тут недалеко проводят очередную селекцию, – заявила Кэрол, – так что давай лучше прогуляемся.

Мы сошли с дороги и отправились к зданию администрации окольным путем. Я только раз оглянулась и увидела, как Винкельманн и сестра Маршалл загружают женщин в черные автобусы без окон. Транспорт смерти. Об этом можно было и не говорить. Все, кого без всяких причин отлавливали рядом с этой «черной дырой», исчезали навсегда.

Пусть Кэрол и внушала мне страх, но в тот день она, возможно, спасла мне жизнь. Когда опасность миновала, я поблагодарила Кэрол и пошла по своим делам.

На открытом участке по соседству с Красивой дорогой для прибывающих заключенных установили длинную палатку из белого брезента. Лагерь был жутко перенаселен, а транспорт продолжал приходить из самых разных стран. В той палатке было так тесно, что у многих женщин с детьми даже не было возможности сесть. Они стояли и пытались успокоить своих малышей.

– Кася.

Я обернулась на голос. Было так странно услышать свое имя.

Сначала из-за полумрака в палатке я ее не узнала. Потом разглядела вытянутое худое лицо, запавшие щеки и короткие светлые волосы, серые от грязи.

Надя.

Она сидела на старом чемодане. Рядом лежала, положив голову Наде на колени, какая-то женщина. Надя погладила ее по лбу и что-то шепнула. Я пару секунд просто на нее смотрела, чтобы убедиться в том, что это действительно Надя. Затем подошла ближе и встала рядом с палаткой, но так, чтобы надсмотрщица не заметила.

– Надя?!

Я не могла поверить собственным глазам.

Она подняла голову. Шея у нее была такая тонкая, что казалось, вот-вот сломается.

– Кася, – повторила Надя, и у нее изо рта вырвалось белое облачко.

Как чудесно было слышать свое имя, произнесенное ее голосом.

Надя выставила вперед руку, чтобы я не подошла ближе.

– Только что одну девушку волоком утащили за то, что она просто с нами заговорила. К тому же тут у нас у половины тиф. Так что будь осторожна.

Я подошла на шаг ближе.

Какой счастливый день! Получится ли устроить ее в нашем блоке?

– Давно вы здесь? – тихо, чтобы не услышала надсмотрщица, спросила я.

– Привезли прошлой ночью. Из Аушвица. Говорят, нас переправят в молодежный лагерь. Там есть где поселиться.

– Когда?

– Не знаю. – Надя посмотрела на женщину, которая лежала у нее на коленях. – Нам не дают воды, а я хочу, чтобы она умерла спокойно.

– Пошли со мной. Я смогу тебя спрятать.

– Я не могу ее оставить.

– Кто-нибудь о ней позаботится, не обязательно ты. – Я шагнула еще ближе.

– Ты ее не узнала, да? Это моя мама. Я ни за что ее не оставлю.

Миссис Ватроба. Как их поймали?

– Надя, пойдем со мной.

Я понимала, что не смогу спрятать двоих.

– Мой друг, я знаю, о чем ты думаешь, но я останусь с мамой.

– Что я могу для тебя сделать?

Надсмотрщицы начали загонять женщин в грузовик.

– Ничего не надо. Ты не волнуйся – мы вернемся в Люблин, ты и глазом моргнуть не успеешь. Встретимся с Петриком. Он будет так счастлив тебя увидеть.

Надя по-настоящему улыбнулась и стала похожа на себя прежнюю.

– Он тебя любит, а не меня, – сказала я.

– Знала бы ты, сколько раз он у меня выспрашивал о том, как ты к нему относишься. Кстати, я перед уходом из дома оставила для тебя книжку. В нашем месте. Пятая глава тебе точно понравится.

– Нашего места, может, уже и нет. Но мы вместе проверим, когда вернемся.

– Да.

Надя охнула и прижала кулак к груди. Она не могла оторвать взгляд от моей ноги. Я сменяла нашу зубную пасту на мужские носки разного размера и цвета, и вот теперь один из них сполз у меня с ноги, и Надя увидела покалеченную ногу. Раны уже зажили, но после удаления кости и сухожилий нога усохла, а кожа натянулась и блестела.

У Нади слезы набежали на глаза.

– Кася, господи, что с твоей ногой?

Готова расплакаться из-за моей ноги, в ее-то положении? Вот что значит настоящий друг.

– Потом расскажу. А сейчас попробую вас напоить. У меня припрятана дождевая вода.

Надя снова улыбнулась:

– Кася, ты, как всегда, найдешь выход из любого положения. Мама бы порадовалась.

Нога мешала идти быстро, и к тому времени, когда я принесла воду, надсмотрщицы уже загоняли в грузовик последнюю группу заключенных. Они закрыли заднюю стенку кузова и два раза ударили по нему кулаком. Грузовик поехал по Красивой дороге.

Надя. Даже наша короткая встреча сделала меня сильнее. Что ее ждет в бывшем лагере для молодежи? Я еще не слышала ни о ком, кого переместили туда из Равенсбрюка. И молилась, чтобы все слухи о новом лагере оказались правдой. Хотя я сомневалась в том, что Бог слышит наши молитвы.

Грузовик поехал по Красивой дороге. Я успела увидеть Надю, которая обнимала свою маму, и слезы набежали мне на глаза.

– Надя, мы скоро увидимся! – крикнула я и побежала, насколько позволяла покалеченная нога, за грузовиком.

Надя вытянула шею, улыбнулась и помахала мне рукой.

Грузовик, покачиваясь на ухабах, уезжал по Красивой дороге, красный свет от задних фар растекся в воздухе. Я вытерла слезы. Так ли хорошо в этом новом лагере? Рассказам немцев вообще нельзя было верить. Но что бы они там ни пели, заключенные-датчанки, которые работали в администрации лагеря, шептали, что русские наступают и скоро нас всех освободят. Я тешила себя мыслью, что у Нади с мамой хотя бы будет крыша над головой. Надя была самой сильной из всех, кого я знала.

Начало темнеть, и я поспешила за своей посылкой. Целые стаи крыс размером с кошку перебегали дорогу прямо передо мной. Они совсем перестали бояться людей.

Я получила в окошке посылку и посмотрела на обратный адрес.

Почта Люблина. Люблин. Польша.

Почерк папин.

Я вскрыла посылку, пока шла, громыхая деревянными башмаками, по коридору здания администрации. В посылке снова нашлась катушка с красными нитками. Я могла смотреть на нее до бесконечности. После первой папа прислал еще две. Мне так хотелось, чтобы он смог передать на волю то, что я писала в своих письмах. Меня согревала надежда, что, даже если мы все погибнем до того, как нас освободят, мир узнает о том, что сотворили нацисты, и они понесут наказание. Посылки от папы помогли Зузанне бороться с дизентерией, но она успела подхватить другую заразу, которая кочевала из одного блока в другой. Головная боль, озноб, жар. По шершавым ладоням Зузанны мы обе могли поставить диагноз. Тиф. От этой болезни могла излечить только свобода.

На выходе из здания администрации меня притормозила у своего стола заключенная Брит Кристенсен, высокая, светловолосая, веснушчатая датчанка. До войны я никогда не встречалась с датчанками, а в лагере стала выделять их среди других и прониклась к ним самой искренней симпатией. Они были такими вежливыми и добрыми и вообще вызывали доверие.

– У меня для тебя информация, – сказала Брит вполголоса. – Только быстро. Первое – сегодня один высокопоставленный эсэсовец расспрашивал про твою маму.

– Кто? Что ему нужно?

– Не знаю. Очень высокий.

Леннарт! Он в Равенсбрюке? А мама? Она тоже где-то здесь?

– И еще. – Брит взяла меня за руку и подтянула к себе. – Сегодня будет облава на «кроликов».

У меня от этой новости аж мурашки по всему телу побежали.

– Но сейчас уже вечер. Они что, ночную селекцию решили утроить?

– Бинц вышла на охоту. И Зурен вместе с ней. Надсмотрщицам выдали двойную порцию шнапса.

– Надо прятаться, – пробормотала я.

Получится у меня спрятать Зузанну под блоком или нет? Сможет ли Анис снова спрятать нас и венгерских евреек? Отправят ли больных в тифозный барак?

– Кася, они знают, что вы прячетесь под блоком.

– Заберемся в «Аннекс».

– Про чердак им тоже известно. И они уже прислали автобусы.

Автобусы. Меня как молнией ударило.

Никаких истерик – надо действовать!

Ночь была безлунная. Я в кромешной темноте бежала, насколько позволяла нога, в свой блок. Прожектора с вышек иногда освещали дорогу.

Главное – ничего не чувствовать. Хочешь жить – забудь о чувствах.

Когда я вбежала в блок, мне сразу стало понятно, что новость об облаве уже ни для кого не секрет. Заключенные плакали и обнимали друг друга, как в последний раз. Я проталкивалась между женщинами, которые голосили на самых разных языках – русском, французском, венгерском, польском.

Зузанна лежала на нашей койке, подтянув колени к подбородку, и дрожала всем телом. Я села рядом и погладила ее по голове.

– Ты уже знаешь? Они ищут «кроликов». Пожалуйста, дорогая, надо встать.

Зузанна только на секунду приоткрыла глаза.

– Нет, Кася.

Анис прорвалась к нам через толпу заключенных.

– Кася, надо уходить, – спокойно, без паники сказала она. – Уже началось. Бинц, Зурен и докторша здесь. Красный Крест забирает шведок. Потом вывезут француженок. От пошивочной мастерской. Я открою для вас окно в конце мастерской.

– Будут увозить в автобусах? – спросила я.

– Да. Запомни: твой номер – девять-два-восемь-четыре. Номер надежный. Смогла достать только один.

Я схватила Анис за руку:

– Не уходи. Откуда ты знаешь, что это не автобусы смерти?

Мы уже много раз видели, как женщин заманивают в эти автобусы. Некоторые были с эмблемой Красного Креста. Они подъезжали к малярной мастерской и глушили двигатель. А потом в пошивочную мастерскую возвращалась одежда заключенных со сладковатым запахом газа, который ни с чем не перепутаешь.

– Кася, это шведский Красный Крест. Все по-настоящему, так что поторопись.

– Девочки, все на «Аппель», – объявила Марженка и постучала деревянной ложкой по миске.

Анис посмотрела на меня в последний раз и убежала.

Я потянула Зузанну за руку:

– Надо уходить…

– Нет, Кася, иди одна.

– Мы спрячемся под блоком.

Я потянула сестру на себя, обхватила за талию и повела через столпотворение заключенных к выходу из блока. Она почти ничего не весила, прямо как сухая веточка.

Марженка забралась на лавку у стола и попыталась утихомирить заключенных.

– Успокойтесь! – рявкнула она осипшим от натуги голосом. – Бинц дала мне слово – ни одна из вас не пострадает.

Паника после этих слов только усилилась. Женщины ринулись к выходу, но у них на пути выросла Бинц с овчаркой и со своими подручными надсмотрщицами за спиной. А сразу за открытой дверью маячили комендант Зурен и доктор Оберхойзер с планшетом в руке. Я стояла так близко, что могла даже разглядеть снежинки на плечах и на серой фуражке Бинц. Овчарка клацнула зубами рядом с ногой Зузанны, и мы отступили.

– Все на «Аппель», – скомандовала Бинц. – Кто не подчинится, пристрелю на месте.

Доктор Оберхойзер участвует в селекции?

Нам ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Спрятаться мы уже не успевали. Я подтянула выше носки.

Узнает меня доктор или нет?

Я крепче подхватила Зузанну, и мы вместе со всеми вышли на Красивую дорогу перед нашим блоком. Ночь была холодная, ярко светили прожектора.

А если бежать?

Даже если бы мы были физически здоровы, собаки нас все равно бы догнали.

Несмотря на холод, меня бросило в жар.

Это конец. Нельзя было тянуть.

Бинц и Оберхойзер шли вдоль строя и проверяли наши номера. Бинц с кнутом в руке остановилась напротив меня.

– Спусти чулки, – сказала она.

Ну вот и все.

Я спустила носок на здоровой ноге. Бинц махнула доктору. Та не двигалась с места.

– Что не так, доктор? – спросила Бинц.

Я задержала дыхание. Оберхойзер смотрела на меня, а сама как будто бы мысленно улетела куда-то. Что она испытывала? Жалость или ненависть? Потом показала на мою вторую ногу.

– Опускай, – скомандовала Бинц.

Я скатала носок вниз по ноге с вмятинами в тех местах, где когда-то были мышцы. Доктор, видимо, узнала свою работу – кивнула Бинц, и они перешли к Зузанне. Сестра посмотрела на меня. Я по ее взгляду поняла, что она просит меня быть сильной.

Теперь наша очередь идти к стене. Смогу ли, как другие до нас, пройти по Красивой дороге с высоко поднятой головой?

Оберхойзер немного помедлила рядом с Зузанной – шрамы у сестры были не такими страшными, как у остальных «кроликов». Я даже понадеялась, что доктор не станет отбраковывать Зузанну.

«Пошли к стене меня, – молилась я. – Пусть моя сестра живет. Пусть хоть она вернется к папе».

Доктор кивнула Бинц.

Да.

Зузанна крепко сжала мою руку. Мы пойдем к расстрельной стене вместе. Мы всегда хотели быть вместе до самого конца.

А потом случилось нечто очень странное.

Погас свет.

То есть не только прожектора, а все лампы в лагере. Как будто сам Господь снизошел до нас и погрузил в непроглядную темноту. Девушки принялись звать друг друга по имени. Зурен, Оберхойзер и Бинц выкрикивали какие-то команды. Собаки рычали и не понимали, на кого кидаться. Вы не представляете, какой поднялся шум, когда все на Красивой дороге начали кричать и плакать.

– Адель, сидеть! – скомандовала Бинц и чирикнула в темноте металлическим кликером.

Я обхватила Зузанну за талию и потащила ее из строя. Свет могли включить в любую секунду. По пути я толкнула плечом Оберхойзер, и нас обдало запахом ее жутких духов, потом в темноте наступила на ногу Бинц, и та задела меня, замахав перед собой руками.

– Verdammtes Arschloch![35]

Я пробиралась к швейной мастерской. Одной рукой поддерживала Зузанну, а вторую вытянула вперед, как скотосбрасыватель локомотива. Мы то и дело натыкались на людей.

Огонь, который вырывался из труб крематория, не мог осветить весь лагерь, но был неплохим ориентиром. Я практически тащила на себе Зузанну.

Потом увидела автобус напротив швейной мастерской и поняла, что мы добрались. Салон автобуса был единственным освещенным местом в лагере. Когда мы подошли ближе к мастерской, я услышала французскую речь. На ощупь нашла открытое окно и помогла Зузанне забраться внутрь, а потом, с трудом подтягивая искалеченную ногу, залезла сама. В мастерской было тепло и запах приятный – смесь духов и пота.

Зузанна навалилась на меня всем телом.

– Я больше не могу.

– Мы уже почти пришли, скоро ты отдохнешь.

Потом я увидела в луче карманного фонарика подругу Анис – Клэр.

– Кася, – приветствовала Клэр.

Я схватила ее за руку:

– Бинц внесла нас в свой список. Как только подключат свет, нас с Зузанной заберут.

– Сегодня ночью света не будет, – заявила Клэр. – Русские все вырубили. Когда Зурен пошел за «кроликами», Сзура выключила рубильник на трансформаторной подстанции. Вся электросеть вышла из строя. До утра не восстановят.

– Откуда вы знаете, что эти автобусы действительно от Красного Креста?

– Зурен пытался их задержать, но они пригрозили, что будут таранить ворота. А девочки из администрации рассказывали, что Гиммлер лично разрешил шведскому графу Бернадоту забрать нас отсюда.

Чего только не придумывали, лишь бы вытащить заключенных из лагеря. И это был наш единственный шанс.

– Анис дала мне один номер, – сообщила я.

– Тогда поторопись. Это последний автобус. Два уже загрузились и ждут у ворот.

Я взяла Зузанну и начала проталкиваться через толпу заключенных. Моего французского хватило на то, чтобы понять – девушки возбуждены и очень хотят поскорее вернуться домой и после отъезда автобуса заключенных в мастерской почти не останется.

Мне удалось пробиться в первый ряд толпы. Двое мужчин стояли у задних дверей автобуса и проверяли номера. Одного я никогда раньше не видела. А вот вторым был жирный Винкельманн в длинном кожаном плаще. Двери в автобус были открыты, так что мы видели девушек, которые уже ждали отправки внутри. С ними была светловолосая медсестра в белом халате, она помогала заключенным подняться по ступенькам. Если это была хитрость нацистов, то слишком уж мудреная. Хотя немецкие охранники, чтобы нас обмануть, часто переодевались в докторов и медсестер.

Я почувствовала некоторое облегчение только после того, как назвала Винкельманну номер, который мне передала Анис, и подсадила Зузанну в автобус. Подошла моя очередь. Медсестра наклонилась ко мне. Я поставила ногу на деревянный табурет-стремянку.

Неужели это действительно со мной происходит. Я поеду домой? В Люблин? К папе…

Медсестра улыбнулась и протянула мне руку.

Винкельманн перекрыл мне дорогу своей белой тростью.

– Стоп. Номер?

Медсестра крепче сжала мою руку:

– Все номера уже сверены. У нас нет времени на препирательства.

Она говорила на немецком, но с сильным шведским акцентом.

Мы были уже на пути домой.

Винкельманн оттолкнул меня тростью назад, и медсестра выпустила мою руку.

– У меня приказ. Вы забираете только француженок. Если эта заключенная француженка, я – Шарль де Голль.

– Но я действительно француженка, – сказала я по-немецки.

Хоть бы он не заметил, как у меня трясутся коленки.

– Да? Тогда скажи что-нибудь на своем родном языке, – предложил Винкельманн.

Я с ходу выпалила все, что знала по-французски:

– Фен слишком горячий. Не могли бы вы сделать виски покороче? Можно мне сделать холодную перманентную завивку со средними локонами и побольше папильоток? И причешите щеткой с щетиной кабана. Похоже, она помогает от перхоти.

Винкельманн посмотрел на второго мужчину:

– Она точно полячка.

Мужчина махнул мне рукой:

– Залезай в автобус.

– Мы уже должны ехать, – вмешалась медсестра и потянула меня в салон. – Давай быстрее.

Сестра начала закрывать двери, и тут к автобусу подбежала заключенная со свертком из одежды.

– Стойте, ваши вещи! – крикнула она и передала медсестре сверток.

– Это мои, – сказала милашка Пьено Пуаре, которая сидела в первом ряду.

Девушки передали ей сверток, а подружки подсели поближе.

Автобус тронулся с места, мы поехали к открытым воротам. Еще немного, и – свобода.

Пожалуйста, пусть это будет настоящий автобус Красного Креста!

Возле будки охранника подняли белый шлагбаум, водитель набрал скорость, и ворота остались позади, но я почему-то не чувствовала радости от освобождения.

Мы ехали вдоль берега озера, а Пьено тем временем размотала свой сверток.

– Господи, это же Гай, – прошептала Клэр.

Пьено откинула край одеяла, и мы все увидели новорожденного ребенка. Он был розовенький, с темными волосиками и по виду здоровый.

– Он родился два дня назад. Слава богу, не заплакал. Умница-мальчик.

Мы с грохотом ехали по дороге, фары подсвечивали наш эскорт – три немецких солдата на мотоциклах.

Так странно было снова оказаться в автобусе. Водитель то сбавлял скорость и ехал плавно, то снова набирал. Я так соскучилась по всем этим ощущениям. Булыжное покрытие превратилось в гладкое, то самое, которое укладывали бетонным катком заключенные.

Девочки, отличная работа. Как было бы хорошо, если бы вы сами это почувствовали.

Где-то совсем рядом засвистел чайник с кипящей водой.

Бомба.

Автобус тряхнуло, а озеро, будто бы фотовспышкой, осветили.

– Союзники бомбят, – пояснила медсестра. – Наверное, приняли нас за немецкий караван.

Водитель выключил фары и двигатель, а наш эскорт повернул обратно в лагерь. Задние огни мотоциклов постепенно уменьшались в темноте. Снова раздался этот похожий на свист чайника звук, и хребет горы над дорогой разлетелся на куски, мы все закричали, лица девушек озарило пламя от взрыва, как будто мы сидели у костра. Но взрывная волна сбросила нас на пол с резиновым покрытием и вернула к реальности. Я прижала к себе сестру и тоже повалилась на пол.

Она жива? А я?

Я крепче прижала Зузанну к груди и почувствовала ее тепло.

Вскоре водитель снова завел двигатель, автобус дернулся, и мы поехали в Швецию. Наши сердца стучали как одно.

Глава 26

Герта

1945 год

К апрелю сорок пятого года Германия уже проиграла войну, хотя в новостях отказывались это признать и все повторяли свои сказки. О том, что война скоро кончится не в пользу Германии, я поняла, слушая у себя в комнате иностранное радио. По Би-би-си передали, что войска союзников форсировали Рейн, а наша армия несет тяжелые потери. Зурен говорил, что мы со дня на день вернем Париж, но я знала – мы проиграли. Восемнадцатого апреля мы узнали, что американские танки въехали в мой родной Дюссельдорф и без труда захватили город. Британцы и американцы быстро продвигались на Берлин.

И вот наступил день, когда я тайком покинула лагерь. Я шла вдоль берега озера, ступая на мягкие холмики, а ручка чемодана скользила в потной ладони. Озеро хмурилось волнами с белыми барашками. Что его так разозлило – ветер или души тех, чей пепел осел на дно и смешался с илом? Но в чем моя вина? Я всего лишь по необходимости согласилась на работу лагерного врача. Мертвые не смогут поднять свои костлявые пальцы и свидетельствовать против меня.

На подходе к Фюрстенбергу увидела целое море мужчин, женщин и детей. Кто-то шел с чемоданами, кто-то налегке. Половина жителей покинула город еще месяц назад, а теперь создавалось впечатление, что и вторая половина решила бежать от наступающей Красной армии. Я вышла на трассу, и меня поглотил поток беженцев. Трудно было поверить, что все кончено и я убегаю. Ощущение позора отбирало последние силы.

– Куда вы идете? – спросила я мужчину в твидовом пальто и шляпе горчичного цвета.

Он нес за спиной клетку с птицей. Птица с каждым его шагом раскачивалась на деревянной трапеции.

– Пойдем в обход Берлина в Мюнхен. Американцы наступают с запада, русские – с востока.

Я присоединилась к группе, которая направлялась в Дюссельдорф. Путь был долгим и монотонным. Мы старались не выходить на шоссе, шли через поля и лесными тропами, спали в брошенных машинах, ели все, что могли найти. Я представляла, как обрадуется мама, когда меня увидит. Она жила с Гюнтером в его уютной квартире, которая располагалась прямо над нашей. Гюнтер был довольно симпатичным торговцем журналами. А еще я представляла запах жареного лука и картофельного пюре с яблочным соусом, которое приготовят в честь моего возвращения.

Когда я добралась до Дюссельдорфа, заморосил дождь. В городе было полно американских солдат, лучше оставаться для них незаметной. Хотя кто стал бы ко мне приглядываться – у них были дела поважнее.

На улицах валялись брошенные чемоданы, то и дело попадались трупы лошадей и людей. Вокзал превратился в руины. Недалеко от маминого дома я прошла мимо перевернутого набок разграбленного фургона. Две старухи пытались снять с него колеса. По улице бродили люди, некоторые несли на себе все свои пожитки. Я старалась смешаться с толпой, стать похожей на еще одну беженку.

Добравшись до маминого дома, обрадовалась, что он не только цел, но и содержится в образцовом порядке. Ванна и горячая еда – это все, о чем я тогда могла думать. В холле пахло жареным луком. Кто-то умудрился запастись продуктами на черный день.

Я поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру Гюнтера.

– Кто там? – спросил из-за двери мужской голос.

Гюнтер.

– Это Герта.

Гюнтер медлил. У меня загудело в ушах. Я не могла понять, что это за звук. Решила, что это следствие обезвоживания организма.

– Моя мама дома? – спросила я через дверь.

Щелкнул замок, дверь открылась.

– Заходи, – велел Гюнтер. – Быстрее.

Он схватил меня за руку, затащил внутрь и закрыл дверь.

Обстановка в квартире была по-прежнему хорошая, с коврами и креслами с бархатной обивкой. Кто-то убрал со стены портрет фюрера, на его месте обои были ярче. Быстро среагировали.

– Сегодня утром мародеры пытались проникнуть в квартиру ниже этажом. Кругом беспорядки.

– Гюнтер, я…

– Теперь каждый только и ждет, как бы что украсть. Кто первым руку наложил, того и вещи.

– Я есть хочу.

– Герта, все хотят.

– В лагере все еще готовят неплохую еду…

– Вы с приятелями там не только готовкой занимались. Правда просочилась, знаешь ли.

Я подошла к радиоприемнику:

– Должны выдавать продуктовые карточки. По радио передавали…

– Герта, нет никаких карточек. И никаких объявлений по радио. Женщины продают себя за кусок сахара.

По Гюнтеру трудно было сказать, что он недоедает. Конечно, немного похудел, но щеки оставались тугими. Только кожа на шее слегка обвисла.

Как ему удалось избежать призыва в армию?

Что-то тут не складывалось, а гул в ушах не стал тише и мешал мыслить логически.

– Мне надо принять ванну, – сказала я.

Гюнтер прикурил сигарету.

Где он достает сигареты?

– Тебе нельзя здесь оставаться. Они знают, чем ты занималась.

– А где мама?

– Ей пришлось пойти в полицейский участок. Тебя ищут.

– Меня? За что?

Можно было и не спрашивать.

Как они смогли так быстро меня вычислить?

– Герта, ты одним своим приходом сюда ставишь свою мать под удар. Прими ванну, но потом ты должна найти другое…

– Мама может быть иного мнения.

– Ты мойся, а потом поговорим.

Я поставила чемодан на диван.

– Возможно, мне понадобится мамина помощь, чтобы решить кое-какие вопросы.

Гюнтер стряхнул пепел.

– Денежные?

– В том числе. Могут понадобиться деньги на адвоката.

– О, неужели? Если с тобой что-то случится, государство оплатит все расходы.

– Что случится? – не поняла я.

Гюнтер прошел к кладовке и вернулся с банным полотенцем.

– Иди мойся. Горячая вода у нас пока еще есть. После поговорим.

Я бросила свои вещи в гостиной и включила воду, а сама приставила ухо к двери и прислушалась. У меня были подозрения, что Гюнтер может позвонить куда следует. Союзники наверняка уже установили свои порядки в городе. Я пыталась убедить себя в том, что Гюнтер меня не сдаст. Мама будет в бешенстве. Но он никогда не был патриотом, а после смены власти в городе никому нельзя доверять.

Я задвинула защелку, потом подождала, пока в ванну наберется побольше горячей воды, и плавно соскользнула по эмалированному чугуну в обжигающее море.

Я чувствовала, как расслабляется каждая мышца.

Где сейчас Фриц? Надо будет устроиться на старую работу в кожной клинике. Если только ее не разбомбили.

Намыливая почерневшие после долгой дороги ступни, я репетировала предстоящий разговор с мамой.

Она поддержит меня, что бы там Гюнтер ни говорил.

«Ну и что, – ответит мама, после того как я расскажу ей о лагере. – Герта, это ведь была твоя работа».

Где она сейчас? Наверное, пытается раздобыть какую-нибудь еду.

Я закрыла глаза и предалась воспоминаниям о маминых завтраках. Представляла горячие булочки и свежее масло, кофе…

Мне показалось, что по гостиной кто-то ходит.

– Мама? – позвала я. – Гюнтер?

В дверь постучали.

– Герта Оберхойзер? – спросил из-за двери мужской голос с британским акцентом.

Вот дерьмо. Чертов Гюнтер. Ясно же было, что ему нельзя доверять. Сколько ему заплатили за предательство?

– Уже иду!

Пока я сидела в ванне, у меня онемели конечности.

Может, все-таки получится вылезти через окно?

По двери ударили чем-то тяжелым, и она подалась. Я, наверное, закричала, когда потянулась за полотенцем. В ванную вошел британский офицер. Я снова опустилась в воду, исчезающая мыльная пена была моей единственной защитой.

– Герта Оберхойзер? – спросил офицер.

Я попыталась прикрыться.

– Нет.

– Я здесь, чтобы арестовать вас за преступления против человечности.

– Но я не она, я ничего не сделала.

От шока я вела себя как идиотка.

Как Гюнтер мог так со мной поступить? Мама будет в ярости.

– Фройляйн, вылезайте из ванны, – велел офицер.

Вошел еще один офицер, он держал в руке брезентовый плащ. Я жестом попросила их отвернуться.

– Я вернусь через минуту, – сообщил первый офицер и покраснел, а когда передавал мне полотенце, отвел глаза в сторону. – Завернитесь вот в это.

После этого вышел и закрыл за собой дверь.

Я с трудом вылезла из ванны.

Мысленно проклиная Гюнтера, я подошла к аптечке, обнаружила там лезвие для бритвы и соскользнула обратно в ванну.

Вода начала остывать.

– Фройляйн? – окликнули меня из-за двери.

– Минутку! – Я достала бритву из упаковки.

Нащупала лучевую артерию. Сердце билось сильно, так что это было легко. Я погрузила лезвие глубоко в артерию, она вскрылась, как персик. Вода стала розовой, я откинулась назад, вода остывала, а у меня немного закружилась голова.

Интересно, мама будет плакать, когда увидит, что я сделала?

По крайней мере, я сделала это в ванне. Прибраться будет несложно.

Офицер вернулся в ванную, прежде чем я вскрыла вторую артерию.

– Господи! – выдохнул он.

Вода к этому времени стала красной.

– Тедди! – завопил он и повторил: – Господи!

Потом еще крики на английском, и меня наконец вытащили из ванны.

Тут уж не до стыдливости.

Я теряла сознание и не собиралась им подсказывать, как надо действовать в таких случаях. Но, не без удовлетворения, заметила, что они и без меня прекрасно справляются. Зачем-то подняли мне ноги. Верный способ помочь пациенту быстрее истечь кровью. Ступни у меня так и остались грязными, и под ногтями тоже.

Я потеряла сознание, но пришла в себя, когда меня на носилках выносили из квартиры. Повязка на запястье была безупречной. Кто-то хорошо знал свое дело.

Среди них есть врач? Он удивился, что немецкий медик так плохо сделал свою работу?

Когда британцы несли меня вниз по лестнице, я попыталась спросить Гюнтера, почему он меня предал.

А когда носилки загружали в карету «скорой помощи», увидела Гюнтера в окне. Его лицо ничего не выражало. К другим окнам тоже подошли жильцы. Старики. Женщины. Они отодвигали занавески и смотрели вниз.

Обычные любопытные немцы. Девочка с желтыми косичками встала у окна, но мама оттолкнула ее в сторону и задернула шторы.

– Ей просто интересно, – пробормотала я.

– Что? – переспросил какой-то англичанин.

– У нее шок, – объяснил ему другой.

Шок? Это неполный диагноз, английский коллега. Гиповолемический шок. Учащенное дыхание. Общая слабость. Холодная, липкая кожа.

Еще лица в окнах. Все жильцы хотели посмотреть, что происходит.

У меня по щекам потекли капельки влаги.

Дождь?

Я надеялась, никто не подумает, что это слезы.

Часть вторая

Глава 27

Кэролайн

Апрель 1945 года

Мама слегла с гриппом и отправила меня в Париж одну. Естественно, она страшно волновалась: да, войска союзников освободили Францию, но война не закончилась. Сколько еще немецких подлодок курсирует в Атлантике? Но после пяти долгих лет разлуки с Полом меня ничто не могло остановить. Для организации поездки пришлось продать мистеру Шнайдеру еще немного серебра: щипцы для птифура, ножи для масла и несколько столовых вилок.

В Ла-Рошель, порт к северу от Бордо, мы прибыли двенадцатого апреля сорок пятого года. Когда я сходила на берег, старший помощник капитана объявил, что президент Рузвельт умер в своем доме в Уорм-Спрингс, в Джорджии. Он умер, так и не узнав, что немцы сдали Францию. И уже никогда не узнает, что Гитлер покончит с собой.

Рожер организовал для меня машину с водителем. По дороге в Париж я с заднего сиденья смотрела на опустошенную Францию. Одно дело – читать о войне в газетах и обозначать продвижение армий флажками на карте, и совсем другое – видеть разоренную Францию своими глазами.

После освобождения Парижа союзными войсками прошло уже семь месяцев, но следы боев были еще свежи: целые кварталы обезлюдели, дома разбомблены, у многих жилых зданий обрушены стены фасадов и в поперечном срезе видны комнаты с уцелевшей мебелью. Машина то и дело объезжала груды щебня на еще не отремонтированной дороге. К югу от Парижа не осталось ни одного не поврежденного моста. Но несмотря на все это, наступила весна, город поднимался из руин, Триумфальная арка не пострадала и была украшена пятью флагами.

Уже в Париже консьерж, присматривавший за маминой квартирой, разрешил мне воспользоваться своим стареньким «пежо», который был оборудован прикрепленной к багажнику импровизированной дровяной печкой. В военное время из-за нехватки бензина стали широко использовать газогенераторы кустарного производства, работавшие на дровах. Их ставили на автобусах, такси и частных машинах. Это было то еще зрелище, потому что каждое транспортное средство имело установку индивидуальной формы, и установки эти в основном крепились позади машины. Ехать на таком автомобиле по Парижу было настоящим испытанием, потому что все городские улицы по-хозяйски заняли велосипедисты. В результате самым популярным видом транспорта оказалось метро, в его глубинах можно было встретить даже богатейших людей Парижа.

Я остановилась на перекрестке бульвара Распай и улицы Севр и чуть не прослезилась, увидев отель «Лютеция». Свободная от нацистских оккупантов, гостиница в стиле Прекрасной эпохи возвышалась в центре Парижа, а над ней развевался национальный флаг Франции. У входа собралась толпа – матери, мужья, жены и возлюбленные депортированных в надежде узнать хоть какие-то новости поднимали над головой фотографии пропавших близких и выкрикивали их имена. Кафельный пол в вестибюле был усыпан затоптанными записками и веточками сирени. К стойке регистрации правдами и неправдами пытались пробиться журналисты, сотрудники Красного Креста и представители властей.

Когда я протискивалась через эту толпу, меня схватила за руку хрупкая сгорбленная женщина в черном. Она поднесла к моему носу фотокарточку седого мужчины:

– Вы не встречали этого человека?

– Нет, мне очень жаль.

В обеденном зале за столами под хрустальными люстрами сидели недавно освобожденные из концлагерей заключенные. Они еще не пришли в себя и даже не успели сменить полосатую лагерную робу на обычную одежду. Официанты приносили им самое лучшее из запасов бежавших фашистов: телятину, шампанское, сыр и свежий хлеб. Многие не могли есть и просто смотрели на еду. Те, кто съедал несколько кусков, сразу отправлялись в туалет.

Люди, которые искали своих близких, проталкивались в галерею, где на стенах были развешены объявления и фотографии пропавших. Многие фото пропавших или угнанных были перечеркнуты черным крестом – знак того, что они уже никогда не вернутся.

Там, в галерее, я и наткнулась на это: «Пол Родье. Номер 515».

Я кинулась к лифту, но в него набилось столько людей, что двери не закрывались, и я побежала к лестнице. По пути мне попадались исхудавшие мужчины в полосатой робе, которая висела на них, как на вешалках. Они бесцельно бродили по коридорам.

Я приготовилась увидеть Пола в таком же состоянии или даже хуже. Мне было все равно, как он выглядит, главное – быть рядом. Я готова была заплатить любые деньги, лишь бы помочь ему выздороветь.

Гостиничные номера превратились в больничные палаты. В них расставили дополнительные кровати, все двери были приоткрыты.

Пятьсот одиннадцатый. Пятьсот двенадцатый.

В коридоре два жандарма мило беседовали с симпатичной медсестрой. Война закончилась, вернулась любовь.

Пятьсот пятнадцатый. Просторный номер на пятом этаже с высокими окнами с панорамным видом на городские крыши и Эйфелеву башню. У стены – кровать в стиле Людовика Шестнадцатого. Королевский уход за знаменитым Родье.

Еще в дверях я увидела Пола. Он сидел в мягком кресле и играл в покер с тремя мужчинами. Легкий бриз покачивал занавески на окнах.

Пол был в простой рубашке на пуговицах. У него за спиной сидела медсестра, одну руку она положила на спинку кресла, а второй проверяла пульс у Пола.

Было так странно видеть его в этом чудесном номере со шторами из дамаста и шерстяными коврами. Я подошла ближе и со спины заглянула в его карты.

– На такой раздаче я бы ва-банк не пошла.

Пол повернул голову и улыбнулся.

К моему великому облегчению, он совсем неплохо выглядел. Худой, с бритой головой, но живой и такой свежий в белой хлопчатобумажной рубашке. Мне безумно хотелось как можно скорее отвезти Пола домой и уложить в его собственную постель.

– А ты принесла деньги, чтобы делать ставки? – спросил он. – И русские сигареты? Иди сюда, поцелуй меня.

Я обошла кресло и даже вздрогнула, когда увидела ноги Пола. Длинные, худые как палки, с круглыми коленками, они были похожи на ножки сверчка.

– Не волнуйся, я не сломаюсь. И не верь врачам. Если мои выигрыши о чем-то говорят, так это о том, что я в порядке.

– Даже не знаю, с чего начать.

Я опустилась на колени рядом с креслом и боялась к нему прикоснуться.

Может ли причинять боль такая худоба?

К нам подошел молодой доктор с рыжими взлохмаченными волосами, похожими на горку шафрана.

– Вы родственница? – спросил он.

– Друг, – ответил Пол. – Мисс Ферридэй из Нью-Йорка.

Доктор посмотрел на меня покрасневшими глазами.

Сколько дней он уже недосыпает?

– Не могли бы вы выйти со мной в коридор?

Я уловила в его голосе слабые нотки недовольства, как будто он не одобрял мое появление в номере Пола.

– Меня зовут Филипп Бедро, – представился он, когда мы вышли в коридор. – Я занимаюсь лечением Пола уже несколько недель. Восстановление после тифа прошло успешно, частично благодаря новому лекарству хлорамфениколу. Но потом неожиданно последовало ухудшение. Пневмония.

– Пневмония? – У меня перехватило дыхание.

Как у отца. Диагноз на французском звучит красивее, но не становится от этого менее смертельным. Мама продолжала называть эту болезнь воспалением легких.

– Он выздоровел, но еще очень далек от того, чтобы считаться здоровым. Вы останетесь в городе?

– В маминой квартире, это тут неподалеку. Пол знает о смерти жены?

– Да. Для него это сильнейший удар, но он отказывается об этом говорить. На данном этапе ему нужен здоровый сон. В дальнейшем, в связи с мышечной атрофией, потребуется усиленная физиотерапия.

– Он полностью восстановится?

– Мадемуазель, сейчас рано об этом говорить. Мы имеем дело с разрушенным телом. Пол потерял больше половины массы тела.

– Но ментально он в полном порядке, – предположила я. – Играет в покер.

– Он – актер и умеет делать хорошую мину при плохой игре. Но мы должны быть крайне осторожны. Его сердце и легкие очень сильно пострадали.

– И сколько, по-вашему, займет выздоровление? Две недели? Три?

– Сейчас положение таково, что он может и завтра не проснуться. Вы должны дать ему время.

– Простите, доктор.

– На прошлой неделе один молодой человек уже был готов к выписке. Все показатели хорошие. А наутро, когда он должен был ехать домой, умер от сердечной недостаточности. Кто знает, когда мы можем констатировать полное выздоровление таких пациентов?

– Я просто очень хочу…

– Ему противопоказаны любые физические нагрузки. Никакой готовки, никаких прогулок и, конечно, никакого… – Доктор запнулся.

– Да?

– Никакой дополнительной активности.

– Простите?

– Постельный режим и абсолютный покой.

Он хотел сказать, что спать Пол должен один.

Врач ушел, а я села возле кровати Пола и смотрела, как поднимается и опускается под одеялом его грудь.

– Не уходи, – сказал он.

– Ни за что, – пообещала я.

День я проводила с Полом, а на ночь возвращалась в мамину квартиру. К счастью, благодаря супруге нашего смотрителя квартира за время войны практически не пострадала. Даже стекла в створчатых окнах от пола до потолка уцелели, и паркет из граба был в целости и сохранности. Но все покрылось толстым слоем белой пыли. Баночки с серебряными крышками на моем туалетном столике из красного дерева на два дюйма утонули в этом белом порошке. Дорожные часы в папином кабинете остановились в девять двадцать пять. А в маминой комнате появилась протечка, кусок узорчатых обоев отклеился и походил на испачканное свиное ухо.

В первые две недели Пол бóльшую часть суток спал, но скоро попросился домой в Руан, где они жили с Риной. Доктор Бедро неохотно согласился. Он снова смутно намекнул на нежелательность занятий любовью, на что Пол ответил улыбкой. Также в связи с тем, что дом Рины находился в нескольких милях от Парижа и медицинская помощь там была ограниченна, доктор Бедро настоял на ежедневных визитах врача. Я сразу согласилась и вообще с радостью заплатила бы за что угодно, лишь бы Пол был счастлив. А потом мы с тремя крепкими медсестрами помогли ему спуститься и усадили на переднее сиденье «пежо».

По дороге в Руан нам то и дело попадались свидетельства недавних боев, от многих домов остались одни фасады. Величественный, прославленный Клодом Моне Руанский собор был одним из тех зданий, что уцелели во время войны. Пол велел мне свернуть на боковую улицу и указал на похожий на бункер дом. Это было совсем не то, что я ожидала увидеть.

Мы шли по тропинке к крыльцу, я поддерживала Пола и рассматривала дом. Холодный и какой-то отчужденный, он действительно напоминал некое военное сооружение. Это все немцы навязали Франции отвратительный стиль баухаус.

А еще меня волновало, выйдут ли соседи поприветствовать Пола? Как они ко мне отнесутся? В конце концов, Рина выросла в этом доме, здесь они жили вместе с Полом. Есть ли у них друзья среди соседей? Какая-нибудь пара, которая горюет о Рине?

Мы ступили в прихожую, потом по шажочку прошли в гостиную. Дома было мало света, но на стенах висели яркие пейзажи Прованса. Я подумала, что надо спросить Пола, не согласится ли он пожить в квартире моей мамы? Там было чудесно – утром солнце заливало светом комнаты, пастельного цвета деревянные панели на стенах и всякие безделушки, которые мы с мамой находили на блошином рынке и в антикварных лавках. Мой комод в стиле Людовика Шестнадцатого. В кухне – металлический садовый столик конца прошлого века. Мама немного помешалась на жуи, но все было очень мило. Требовалось лишь избавиться от пыли.

Я помогла Полу подняться по ступеням. Наверху мы прошли через уютную комнату с обитыми желтой тканью стенами в хозяйскую спальню Пола и Рины.

Кровать с белым стеганым одеялом и подушками с наволочками из сине-белого тика была маловата для такого высокого мужчины, как Пол.

Вечером я пододвинула кресло к кровати и смотрела, как он спит. Потом прикорнула на диване у окна.

Незадолго до рассвета Пол позвал:

– Рина?

– Нет, Пол, это Кэролайн.

– Кэролайн? Мне так холодно.

Я укрыла его своим одеялом.

– Я подумал, что в госпитале, – сказал он.

– Нет, дорогой, ты дома.

Он заснул раньше, чем я успела договорить эту фразу.

Я чувствовала себя немного неуютно, начав хозяйничать в кухне Рины. Все медные кастрюли по-прежнему сверкали. На полках аккуратно сложены стопки наглаженных салфеток. Во Франции было плохо с продуктами, а мясо и овощи совсем трудно достать. Поначалу я импровизировала. На продуктовые карточки можно было купить немного картошки, вялой морковки и хлеб. Люди в основном питались жидким супом и тостами. Потом я обнаружила в мамином кухонном шкафу настоящий клад: патоку, овсяные хлопья и чайные пакетики. А спустя еще какое-то время узнала – на черном рынке можно купить все, что захочешь, были бы деньги.

Каждый день я давала Полу приготовленное по рецепту моей прабабушки Вулси питье, с помощью которого она ставила на ноги раненных в битве при Геттисберге солдат. Ну и еще в мое меню входило несколько блюд по ее рецептам, в их числе: крепкий бульон, эгг-ног и рис с патокой. Я сказала Полу, что это любимые блюда моих предков из Новой Англии по женской линии. Благодаря им он с каждым днем набирался сил.

– Может, тебе станет легче, если ты расскажешь мне о лагере? – предложила я как-то вечером.

– Я не могу об этом говорить. Понимаю, ты из лучших побуждений…

– Ты должен хотя бы попробовать. Начни с той ночи, когда тебя забрали из дома. Совсем чуть-чуть.

Пол долго молчал, но потом все-таки заговорил:

– Они пришли без предупреждения. Наверное, думали, что я хорошо отнесусь к их предложению. Рина тогда слегла с простудой. Привезли меня в штаб-квартиру и очень мило сообщили, что хотели бы, чтобы я снялся в парочке фильмов. Разумеется, пропагандистских. Я отказался. Они подержали меня в Париже какое-то время, а потом отправили в Дранси. Думаю, после этого они забрали Рину и ее отца. Тогда только начались облавы на евреев.

– Как они узнали о Рине?

– Они обо всех знали. Возможно, брали информацию из прошений на выдачу визы. В Дранси творились страшные вещи. Даже забирали детей у матерей.

Пол низко наклонил голову и прижал ладонь к губам.

– Прости. Наверное, для тебя это слишком тяжело.

– Нет, ты права. Мне надо выговориться. Нацвейлер. Ты не поверишь…

– Это в Эльзасе? Рожер предполагал, что ты мог там оказаться.

– Да, в Вогезах. Многие умирали просто от холода на большой высоте. Я был таким малодушным. Молился, чтобы Бог забрал меня к себе. Часть лагеря мы построили сами. Новые бараки и… – Пол хотел поднести чашку с чаем ко рту, но не стал пить и поставил чашку на блюдце. – Давай доскажу потом.

– Конечно. Тебе полегчало?

– Наверное.

В тот вечер, укрывая Пола одеялом, я чувствовала себя счастливой – мы добились прогресса.

Днем восьмого апреля я, стоя по щиколотку в ручье за домом Пола, собирала растущий вдоль берега водяной кресс, любовалась цветущим каштаном и глицинией. Пурпурная наперстянка, которую я холила и лелеяла в Коннектикуте, здесь росла повсюду, как самый обычный сорняк. Я услышала, как Пол насвистывает в доме, и улыбнулась. Мужчины насвистывают, когда они счастливы. По крайней мере, с моим папой было именно так.

И вдруг свист оборвался.

– Кэролайн! – крикнул Пол.

Я побежала по траве на его голос.

Упал?

Сердце бешено колотилось в груди. Я влетела в кухню и, оставляя мокрые следы на полу, вбежала в гостиную.

Пол целый и невредимый стоял рядом с радиоприемником.

– Де Голль, – произнес он.

Я перевела дух и успела услышать, как генерал де Голль объявил об окончании войны в Европе:

Честь и слава! Честь и слава во веки веков нашим армиям и их военачальникам! Честь и слава нашему народу, который не сдался и не дрогнул в дни самых тяжелых испытаний! Честь и слава объединившимся народам, кровь, страдания и надежды которых слились с нашей кровью, с нашими страданиями, с нашими надеждами и которые сегодня празднуют победу вместе с нами!

О! Да здравствует Франция!

Мы вышли в сад перед домом и услышали звон колоколов Руанского собора.

– Просто не верится, – пробормотала я.

Да, мы знали, что Акт о безоговорочной капитуляции Германии был подписан накануне, седьмого мая, но осознание того, что это свершилось, пришло, только когда услышали речь генерала де Голля, а наши соседи выставили триколоры в окна и загудели клаксонами своих автомобилей.

Война в Европе закончилась.

Я накинула на плечи мамину косынку и повезла нас в ее парижскую квартиру.

Мы распахнули окна и рассчитывали, что услышим праздничный шум, но Париж в тот день вел себя на удивление тихо, он словно обдумывал новость об окончании войны.

Ближе к вечеру все изменилось. Молодежь заполнила парки и вышла на улицы.

– Пойдем на площадь Согласия, – предложил Пол.

– Может, лучше просто послушаем радио? Боюсь, прогулка в толпе тебе пока не по силам.

– Кэролайн, я не калека. Давай повеселимся.

День выдался теплый, и мы прогулялись до отеля «Крийон» на площади Согласия. Между колоннами этого прекрасного старинного дворца вывесили триколор. Мы праздновали освобождение Франции на площади, где казнили Людовика Шестнадцатого, в этом было что-то сюрреалистическое.

Тени становились длиннее, а люди все прибывали. В толпе тут и там мелькали белые каски – американская военная полиция следила за тем, чтобы проход в посольство США оставался свободным. Мы шли в толпе, люди вокруг дудели в рожки, пели песни, размахивали над головой белыми платками, теснились и толкались, когда мимо проезжал американский армейский джип. Молодые французы, стоя на автомобильных подножках, открывали бутылки с шампанским и бросали цветы в толпу.

С наступлением вечера на площади Согласия впервые с начала войны зажгли фонари. Снова включились фонтаны. Толпа завопила от восторга, когда из рыб у бронзовых морских нимф в руках взметнулись к вечернему небу струи воды. Люди сходили с ума от счастья и мокрые насквозь прямо в одежде танцевали в фонтанах.

Пол выронил платок, какая-то девочка-тинейджер наклонилась и вернула его хозяину.

– Вот, держите, – сказала она, а потом добавила: – Ой, а мне показалось, что вы – Пол Родье.

– Он и есть Родье, – подтвердила я.

Девочка, пританцовывая, пошла дальше и крикнула нам через плечо:

– Не смешно!

– Она сама не понимает, что говорит, – попыталась смягчить ситуацию я.

Но Пол знал: девочка права, в нем с трудом можно было узнать прежнего Пола Родье.

После этого маленького происшествия энтузиазм Пола начал угасать, и мы вскоре пошли домой.

Когда мы ехали обратно в Руан, над Сеной начался салют.

Дома мы переоделись в удобную одежду: я в мягкие брюки и рубашку Пола, а он – в свою любимую фланелевую пижаму цвета слоновой кости.

Я занялась готовкой ужина. Пол сел за кухонный стол и о чем-то задумался. Мне показалось, что он устал больше, чем обычно.

– Тебе грустно, потому что рядом нет Рины? – спросила я.

– Не стоит поднимать эту тему. Ты и так постоянно пытаешься играть ее роль.

– Ничего подобного.

– Готовишь по ее рецептам, одеваешься, как она. Пожалуйста, не надо всего этого.

– Это потому что я сегодня надела платок?

– Просто расслабься и будь такой, какой была в Нью-Йорке.

– Я в жизни не чувствовала себя счастливее.

И это правда. У нас были свои разногласия, но, с тех пор как я перестала печатать рецепты лекарств и график физиотерапии для Пола, наши отношения с каждым днем становились все крепче. Плюс ко всему, спасибо Вулси, Пол наконец-то набрал вес.

– Тогда почему ты сюда не переедешь? Я имею в виду насовсем.

– О, Пол, я даже не знаю. Было бы неплохо услышать что-нибудь о твоих чувствах.

– Я без ума от тебя.

– Это почему?

Пол на секунду задумался.

– Ты очень трудолюбивая, а я это уважаю.

– И все?

– Мне нравится, как ты говоришь по-французски с американским акцентом. Очень сексуально.

– Вот уж неправда…

– И мне с тобой никогда не скучно.

Пол встал и подошел к раковине.

– Мне нравится твое несовершенство. Твоя асимметричная улыбка.

Я прикоснулась к губам.

Асимметричная?

– И у тебя нет гигантской сумки, в которой ты могла бы постоянно рыться.

Пол взял меня за руку:

– Мне нравится, как ты носишь мою одежду. – Пол расстегнул пуговицу у меня на груди. – Нравится твоя белая кожа. Такая гладкая… Я часто ее вспоминал, пока мы были в разлуке. – Он обнял меня за талию. – Но больше всего мне в тебе нравится…

– Что же?

– …как ты целуешься. В эти моменты мне порой кажется, что я могу не вернуться. Как будто улетаю в какой-то другой мир.

Пол оттянул ворот моей рубашки и поцеловал меня в шею.

Я улыбнулась:

– Забавно, есть одно слово, которое ты никогда не произносишь.

Он отступил от меня на шаг.

– Почему американцы любят все говорить прямым текстом? Вы даже мусорщикам в любви признаетесь.

– Мне кажется, эту фразу придумали у вас.

– Если без этого никак, хорошо. Я тебя люблю. Не представляю свою жизнь без тебя. А теперь езжай за своими вещами и книжками. Сделай этот дом нашим.

– То есть ты не хочешь, чтобы я возвращалась в Нью-Йорк?

– Да, живи здесь, а в Нью-Йорк мы будем приезжать. И мама твоя может сюда переехать. Квартира у вас уже есть.

– Я буду скучать по консульству. Но, с другой стороны, у Рожера есть Пиа.

– Определенно есть.

– Разумеется, я остаюсь.

Пол улыбнулся:

– Вот и хорошо.

Его долгожданная улыбка была для меня как бальзам на душу.

Сможем ли мы иметь ребенка? Мне уже за сорок. Но ребенка всегда можно усыновить. У меня в чемодане целая папка с делами французских малышей, которым очень нужна семья и дом. Мама будет в восторге, когда узнает, что свадьба наконец-то состоится. К тому же Рожер выбил ей визу, и она уже на пути в Париж. Так что сообщу ей лично.

– Может, начнем прямо сегодня? – предложил Пол.

– Только съезжу за вещами.

Неужели это происходит на самом деле? У меня в маминой квартире есть шелковые чулки?

– Косметику не привози, – велел Пол. – Ты и без нее идеальна.

– Даже помаду?

– Поторопись. А я пока закончу готовить ужин.

– Нет, Пол, пожалуйста, не надо. Доктор Бедро сказал…

Пол подошел к столу и достал из миски несколько относительно свежих картофелин фиолетового оттенка.

Мне все-таки не понравилось, что он решил нарушить запрет доктора.

Пол это заметил.

– Еще слово, и я передумаю, – предупредил он.

Я схватила кошелек.

– Ницше говорил: «Превалирующее потребление картофеля приводит к водке».

– Отличная мысль. Прихвати бутылочку вина из запасов твоей мамы. Отметим это дело.

Два часа дороги в Париж я составляла список вещей, которые надо будет забрать с собой.

Брюки капри, шелковые чулки, новое неглиже. И в перспективе понадобятся французские водительские права.

Дома я задернула шторы, собрала чемодан и вышла из квартиры. Когда запирала дверь, в кухне зазвонил телефон, и я впервые в жизни проигнорировала звонок. Решила, что, если это мама, у меня все равно не хватит времени, чтобы рассказать ей всю историю.

На обратном пути сделала остановку возле нашего любимого рынка, где обнаружила один довольно жалкого вида багет. Пусть маленький, но все же хороший знак. Потом еще раз остановилась, чтобы заправить машину дровами.

Я ехала с открытым окном. Когда включила радио, Лео Маржан пела «Alone Tonight»[36].

В этот вечер я наедине со своими мечтами…

В газетах ругали шансонетку за то, что она во время оккупации слишком уж охотно развлекала нацистов. Но эта песня, как никакая другая, подходила к военному времени.

В этот вечер я одинока без твоей любви…

Как же хорошо было в кои-то веки не чувствовать себя одинокой. Грустную песню не так уж грустно слушать, когда тебя кто-то любит.

Подпевая Маржан, я свернула на боковую улицу и увидела припаркованную напротив дома Пола белую машину «скорой помощи» со включенным двигателем.

Время остановилось.

Может, они перепутали адрес?

Я подъехала ближе.

У парадных дверей стояла медсестра в синем плаще поверх белого халата.

Господи! Пол!

Я чуть ли не на ходу выскочила из машины.

Побежала к дому. Хватая ртом воздух, спросила:

– Что с Полом?

– Идемте быстрее, – велела медсестра, и я кинулась в дом.

Глава 28

Кася

1945 год

– Я сплю? – проговорила Зузанна, когда паром пришвартовался в Гданьске.

Соленый воздух был наполнен криками чаек и крачек. Вода сверкала, как живые бриллианты, и я, чтобы не ослепнуть, приложила ладонь козырьком ко лбу.

Два месяца мы провели в Швеции, в чудесном Мальмё. В этом городе Господь сохранил все самое прекрасное в первозданном виде. Там была самая зеленая трава на свете. Небо голубое, как васильки. А у детей, рожденных в такой красоте, – белые, как облака, волосы и синие, как море, глаза.

Нам не хотелось уезжать из Мальмё – там относились к нам, как к королевам, мы лакомились тортиками «Принцесса» и картофельно-мясными пальтами с маслом и брусничным джемом. Но когда к нам вернулись силы (мы с Зузанной весили по сорок килограммов), большинство захотело вернуться домой, где бы он ни был – в Польше, во Франции, в Чехословакии. Несколько женщин, у которых не осталось ни родных, ни дома, решили осесть и начать новую жизнь в Швеции. Другие хотели сначала подождать и посмотреть, к чему приведут новые выборы в Польше. Нас предупредили, что в Польше всем управляет советское репрессивное ведомство НКВД, но мы с Зузанной не колебались ни секунды. Мы жаждали скорее увидеть папу.

Я была бесконечно благодарна за освобождение, так, что не выразить словами, но при этом, становясь сильнее, я становилась злее. Даже не знаю, куда подевалась радость от освобождения. Я смотрела на окружающих женщин и видела, как они мечтают вернуться к прежней жизни. А у меня в душе росла злость.

В Польше нас встречал водитель с машиной. Молодой парень из Варшавы, один из ста с лишним польских летчиков, которые присоединились к британским ВВС и сражались с люфтваффе. Он был ненамного меня старше, года двадцать два. А я – хромая, тощая и страшная, как старая карга.

Парень взял у Зузанны мешок с вещами и помог нам залезть в машину. Заднее сиденье было обтянуто кожей, гладкой и холодной. Я даже не могла вспомнить, когда последний раз ездила на машине. А эта была для меня как космический корабль.

– Ну, что в мире происходит? – спросила Зузанна, когда машина тронулась с места, и заглянула в маленькую металлическую пепельницу в дверной ручке. Я глянула в пепельницу со своей стороны и обнаружила там два смятых в гармошку окурка.

В лагере на них можно было столько всего сменять!

– Слышали, что происходит в правительстве? – поинтересовался водитель.

– Будут свободные выборы? – спросила Зузанна.

Мы ехали через разбомбленный во время войны порт Гданьска.

– Правительство в изгнании хочет вернуться. Вот Польская рабочая партия и решила, что должны быть выборы.

– Ты веришь Сталину? – уточнила я.

– Польская рабочая партия…

– Сталин. Как раз то, что нам нужно.

– Они говорят, мы будем свободной, независимой страной. Люди надеются.

– И почему мы продолжаем верить лжецам? – удивилась я. – НКВД никогда не отступится.

– Только не говори такое при посторонних, – предупредил водитель.

– Очень похоже на свободу и независимость, – съязвила я.

Мы с Зузанной дремали почти всю дорогу до Люблина и проснулись, только когда шофер остановил машину перед нашим домом.

– Леди, пора просыпаться. – Он поставил автомобиль на ручник.

Мы сидели в салоне и смотрели на голую лампочку возле нашей парадной двери. В темноте она казалась очень яркой, к ней отовсюду слетались жирные мотыльки и разные жуки. Заключенные в Равенсбрюке съели бы их с огромным удовольствием.

– Ты можешь поверить, что мы дома? – спросила Зузанна.

Мы вылезли из машины, как будто на Луну высадились. Я обняла сестру за талию. Она прижалась ко мне, и ее костлявое бедро ударилось о мое.

Когда я поднималась на наше чудесное крыльцо, острая боль пронзила покалеченную ногу.

Мы послали папе телеграмму. Я ожидала, что он встретит нас с маковником и чаем. Я повернула старую фарфоровую ручку. Дверь была заперта. Зузанна достала из тайника за кирпичом запасной ключ.

Ключ так и лежал в тайнике!

Едва мы вошли в кухню, меня словно под дых ударили. Я осознала – мамы больше нет. В кухне было темно, только на столе горела маленькая лампа и на каминной полке стояла одна свеча. На окнах – слишком уж веселенькие желтые занавески, а на мамином деревянном столе выстроилось семейство новых жестяных банок красного цвета. Желтый и красный. Мама любила голубой. На стене, в том месте, куда она приклеивала свои рисунки с птичками, висела картина с полевыми цветами. Из-за картины выглядывали воробьи, они так и остались приклеенными к пожелтевшей от времени стене. Я подошла к маминому столу для рисования. Его кто-то опустил, накрыл дешевой кружевной скатертью и поставил сверху икону Богородицы из Гетшвальда и фотографию женщины, которая машет рукой из поезда, в фарфоровой рамке.

На каминной полке стояла мамина фотография, та, где она очень серьезная и держит на руках своего щенка Бориса. Кто-то подложил под фотографию бант из черной ленты, концы банта свисали с полки. Пока я смотрела на серьезное лицо мамы, а фотокарточка переливалась от пламени свечи, у меня немного закружилась голова.

В спальне гавкнула собака. Зузанна застыла на месте.

Фелка?

– Кто здесь?

Из задней спальни по коридору, крадучись, вышел взъерошенный папа.

Он был в полосатых трусах. Волосы у него поредели и стали серыми, как беличья шубка. В руке – пистолет, которого я раньше никогда не видела, и он целился им в разные стороны. Следом за папой появилась Фелка, она часто-часто виляла хвостом. Фелка выросла и заметно растолстела, с тех пор как я видела ее в последний раз в нашей кухне вместе с мамой.

– Папа, это мы, – сказала Зузанна.

Отец застыл с открытым ртом.

Господи, как он постарел. Даже волосы на груди поседели.

Фелка подбежала к нам, принялась метаться между нами и тыкаться мокрым носом нам в ноги.

– Мы вернулись. – Я почувствовала, как слезы набежали на глаза.

Папа широко раскинул руки, и мы бросились к нему. А он положил пистолет на стол и обнял нас обеих так крепко, как будто не хотел больше никогда от себя отпускать. Мы с Зузанной от счастья расплакались, заливая слезами папины голые плечи.

– Ты разве не получил нашу телеграмму? – спросила я.

– Кто в такое время получает телеграммы?

– А письмо про маму?

– Получил. Почерк на конверте был похож на ее, так что я сначала подумал, что оно от мамы. Но это было уведомление. Написали, что причина смерти – тиф.

Я взяла отца за руку:

– Это был не тиф, папа.

– Тогда что?

Он был как ребенок. Я не узнавала своего сильного отца.

– Не знаю, – сказала я.

Отец отступил на шаг и уперся руками в бока.

– Но разве вы не вместе были?

Зузанна усадила отца на стул.

– Папа, маму перевели в отдельный блок. Она работала там медсестрой…

– И рисовала портреты нацистов. Это ее и сгубило. Не надо было с ними сближаться.

Не знаю, почему я так сказала. Ведь понимала же, что маму сгубило то, что она в тот вечер принесла мне бутерброд в кинотеатр.

Зузанна опустилась на колени рядом с папой.

– Ты получал письма от Каси. Как ты смог их прочитать?

– Над ними вся почта голову ломала. Мы понимали, что в письме какой-то код, но не могли его расшифровать. Первое я в некоторых местах смочил водой. А потом у нас получилось. Я кое-кому рассказал о письме, они переслали его нашим в Лондон, а те уже сделали так, что о нем стало известно всему миру. Но именно Марта сказала, что письмо нужно погладить утюгом. Она про подобный трюк в какой-то книжке читала.

Марта?

Я опустилась на колени с другой стороны стула.

– Спасибо за красные нитки.

– Я очень старался. А вы знаете, что о вас даже по Би-би-си передавали? О том, что с вами сделали…

Папа снова расплакался. Мне было так тяжело видеть, как плачет наш сильный отец!

Я взяла его за руку:

– Ты видел Петрика? А Надю?

– Нет. Никого из них не видел. Я каждый день рассылаю списки. И центр Красного Креста – тоже. Как жаль, что я не знал заранее о вашем возвращении. – Папа вытер слезы посудным полотенцем. – Мы так за вас волновались, просто с ума сходили.

«Мы?»

Сестра первая ее заметила. Она стояла в темноте на пороге спальни. Плотная женщина в домашнем халате.

Зузанна подошла к ней и протянула руку для знакомства:

– Меня зовут Зузанна.

«Женщина в папиной спальне?»

– А меня Марта, – представилась женщина. – Я слышала много хорошего о вас обеих.

Я встала, сделала глубокий вдох и присмотрелась к женщине. Она была высокой, на пару дюймов выше папы. Халат подвязан бечевкой. Каштановые волосы заплетены в косу, а коса перекинута на грудь. Сельская женщина. У отца явно снизились стандарты.

Марта подошла к папе и встала рядом, но он ни единого жеста в ее сторону не сделал.

– Марта из деревни на окраине Замости. Она мне очень помогала все эти годы без вас.

Казалось, папе неловко из-за присутствия этой женщины в нашем доме. Нелегко, наверное, знакомить свою любовницу с детьми умершей жены?

– Почему бы нам всем не сесть? – предложила Марта.

– Я лучше пойду спать, – буркнула я.

Это все было как смена товара на полках в магазине. Я посмотрела на мамину фотографию. Мы как будто встретились глазами.

«Он хоть тоскует по ней? Как он мог?»

Папа жестом подозвал меня к столу:

– Кася, посиди с нами.

Марта уселась на мамин любимый стул с сиденьем из набивного ситца, который она сама покрасила в белый цвет.

Я наблюдала за тем, как Зузанна общается с Мартой. Папа, похоже, был рад, что они нашли общий язык.

– Жаль, что не могу покормить вас с дороги, но мы только что доели последний хлеб, – сказала Марта.

Папа почесал щетину на подбородке и добавил:

– Так плохо еще никогда не было. После прихода русских совсем продуктов не стало. Нацисты хотя бы муку пекарям выдавали.

– Значит, мы поменяли нацистов на Сталина? – спросила я. – Как по мне – равноценная замена.

– У меня получается с ними ладить, – признался папа. – Они разрешили мне остаться начальником почты.

– Они тебе разрешили? – возмущенно переспросила я.

– И сигарет тебе дают вдоволь, – слишком уж радостно сообщила Марта. – А вот яиц совсем мало.

– Еще немного, и мы начнем называть друг друга «товарищ», – съязвила я.

– Мы поладим, все будет хорошо, – сказала Зузанна.

– Они ищут участников подполья. – Папа многозначительно посмотрел на меня. – На прошлой неделе забрали Мазура.

Меня будто током ударило, я даже дышать перестала. Мазур? Они с Петриком с детства дружили. Мазур был самым опытным подпольщиком и был связан с руководством Сопротивления. Он принимал у меня присягу Армии Крайовой. Настоящий патриот.

«Дыши, – твердила я себе, – глубокий вдох, потом выдох».

– Я больше в этом не участвую.

– Нас увезли из лагеря на шведском автобусе, – начала рассказывать Зузанна. – Видели бы вы, как мы пересекали границу с Данией. Нас встречали люди с плакатами «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ». И в Швеции нас тоже очень хорошо встретили. В Равенсбрюке кто-то из девочек нашел в завалах награбленного добра баннер с надписью «ГЕРЛСКАУТЫ ИЗ ЛЮБЛИНА», и мы повесили его на автобус. Люди хлопали, кричали «ура»! Первую ночь мы спали на полу в музее.

– Под разинутой пастью динозавра, прямо как в лагере, – заметила я.

Зузанна принесла в кухню свой мешок с вещами.

– А потом мы жили в особняке принцессы. Смотрите, что нам дали в дорогу. – Сестра развязала мешок и поставила на стол белую коробку. – Нам всем по такой дали, – объяснила она и открыла коробку. – Консервированные сардины. Белый хлеб. Масло. Ягодный джем и шоколадка.

Мы из экономии почти не притронулись к этим продуктам.

– И сгущенное молоко? – удивился папа. – Я уже не помню, когда такое ел.

– Какие добрые люди, – сказала Марта. – Я приберегла муку, которую выдавали по карточкам. Могу сделать…

– Не утруждайся, – отрезала я.

Папа наклонил голову и провел пальцами по жидким волосам.

– Мне очень жаль, что так случилось с вашей мамой, – сказала Марта и поднялась из-за стола.

– Заметно, – бросила я.

– Кася, – подал голос папа.

Я взяла белый стул, подушка сиденья была еще теплой после зада Марты.

– Спокойной ночи, папа, – произнесла я. – Спокойной ночи, Зузанна.

Я понесла мамин стул к себе в комнату и, проходя мимо камина, отвернулась, потому что каждый раз, когда я видела фотографию мамы, это был очередной удар под дых. Я вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

Больше ни одна сожительница отца не сядет на мамин стул. И мне все равно, как она ему там помогала.

Глава 29

Кэролайн

1945 год

Я прошла за медсестрой в дом. В конце коридора на пороге кухни стоял фельдшер скорой помощи. Даже от парадной двери я заметила раскатившиеся по кафельному полу картофелины.

Как я могла оставить его одного? Доктор ведь предупреждал!

Войдя в кухню, я увидела, что Пол сидит на стуле, а медсестра проверяет у него пульс. Меня словно жаром обдало.

– Пол, слава богу, ты в порядке.

Он плакал или мне показалось?

– Мы пытались тебе дозвониться. Можешь себе представить? Это как сон какой-то.

Я затрясла головой:

– Не понимаю, о чем ты?

– В дверь позвонили. Это все было… так нереально.

– Кто позвонил в дверь, Пол?

– Рина.

– Рина позвонила в дверь? Я тебя не понимаю.

– Они только что отвели ее наверх.

– Рина вернулась? – спросила я и сама не узнала свой голос, он звучал будто откуда-то издалека.

Пол потер пальцем пятно на скатерти.

– Она лежала в каком-то американском госпитале.

Был ли он похож на счастливого человека? Мне так не показалось. Скорее, как и я, был совершенно сбит с толку.

– Ей тяжело говорить. Кажется, ее приютила какая-то немецкая семья.

Я схватилась за дверную ручку.

– Замечательно, – вот и все, что я смогла произнести по этому поводу. – Лучше мне уйти.

Я повернулась к выходу.

– Кэролайн, подожди, – окликнул Пол. – Куда ты?

– У меня просто нет сил здесь оставаться.

– Я понимаю. Мне очень жаль. Я не могу сейчас с ней говорить. Она слишком слаба после госпиталя.

«Мне очень жаль». Три ненавистных слова. Сколько раз я слышала их после смерти отца? Je suis désolé – гораздо благозвучнее, но от этого становится только хуже.

– Ну что ж, мне пора возвращаться домой, – произнесла я.

Мне надо было все обдумать, я чувствовала себя раздавленной и не хотела, чтобы Пол видел меня в таком состоянии. В конце концов, его жена была жива и не сгинула в концентрационном лагере. И теперь, что естественно, лежала наверху в его кровати.

Пол посмотрел на раскатившиеся по полу картофелины.

– Да, хорошо. Завтра поговорим.

– Домой – это в Коннектикут.

– Ты не можешь уехать. Это шок для нас всех.

– Мне надо идти. Я не могу сейчас думать.

Почему он не бросился ко мне? Не обнял? Не принялся умолять остаться?

– Завтра поговорим и решим, как быть дальше. – Пол так и не встал со стула.

Не знаю как, но я смогла дойти до машины и вернуться в мамину парижскую квартиру. А затем я отреклась от внешнего мира.

Практически все время я проводила в постели в пижамных брюках и рубашке Пола, которые прихватила из его дома. В кухне звонил телефон, но потом я просто сняла трубку и положила рядом.

Несколько раз прокрутили запись: «Si vous souhaitez faire un appel, s’il vous plaît raccrochez et réessayez».

Потом – короткие гудки, а после гудков – тишина.

Дверной звонок жужжал несколько раз в день, но я не реагировала.

Днем я подвергала себя самобичеванию – позволяла горячему чаю остыть, а потом пила теплый с избыточной порцией молока.

Изводила себя вопросами на тему: «Как все могло быть?»

Как долго продлилась бы наша любовь? Была бы свадьба? Ребенок? Стоило ли закладывать половину маминого серебра ради того, чтобы поставить на ноги мужа другой женщины?

Бетти была права. Я напрасно теряла свое время.

Однажды утром в квартиру вошла мама и встала на пороге моей спальни. Вода методично капала с ее зонтика на ковер.

Я совсем забыла, что она должна приехать.

– Льет как из ведра, – проворчала мама.

«Вот и славно, – подумала я. – Зато несчастные, вроде меня, под крышей».

– Чудный денек. Кэролайн, что с тобой? К телефону не подходишь. Заболела?

Получается, если я не француженка, так мне нельзя предаваться тоске, лежа целыми днями в постели?

– Жена Пола вернулась, – сообщила я.

– Как? Восстала из мертвых? Как такое возможно? И где она была все это время?

– Не знаю. В каком-то госпитале.

– Просто невероятно, – проговорила мама. – Ну что ж, мой тебе совет – возьми себя в руки.

– Не могу, – призналась я и закуталась в одеяло.

– Сделаем так – ты принимаешь ванну, а я завариваю чай.

Сопротивляться маме бесполезно. И насчет ванны она была права.

Я переоделась в свежую пижаму и села за металлический садовый стол в кухне.

– Я знала, что ничего не получится. Личное счастье – это не про меня.

Мама опустила в мою чашку пакетик «Mariage Frères Earl Grey» и залила его кипятком.

– Скорбь – знание…

– Мама, умоляю, давай сейчас без Байрона. Вся эта ситуация – просто фантастическая нелепость. Даже не представляю, как я так влипла. Это же надо было постараться.

– То, что он женат, еще не значит, что ты не можешь быть с ним, – возразила мама.

Несколько часов во Франции радикально повлияли на ее нравственные ориентиры.

– Да, думаю, ты права. Но почему это всегда так тяжело? Как только что-то начинается, так сразу какой-то подвох.

В дверь позвонили.

Я схватила маму за руку:

– Не подходи.

Но мама все равно подошла к двери, я даже пожалела, что пригласила ее во Францию.

Я услышала, что гостья представилась как Рина.

О господи! Кто угодно, только не она.

Мама вошла в кухню с Риной на буксире и после этого испарилась.

Рина стояла на пороге. Хлопчатобумажное платье облепило ее ключицы и плечи, как будто она надела его мокрым.

– Кэролайн, извини, что помешала, – сказала Рина.

Ни дать ни взять, измученная школьница с провалившимися глазами и впалыми щеками.

– Я пыталась до тебя дозвониться, – продолжила она и нашла взглядом снятую с телефона трубку.

– О. – Это все, что я смогла произнести.

Рина начала переминаться с ноги на ногу.

– Пол очень переживает, что так получилось. Он тоже пытался вам дозвониться.

– О, – повторила я. – Прошу, садитесь.

Рина провела одним пальцем за ухом, как будто хотела поправить волосы. Видимо, старая привычка, потому что поправлять ей было нечего.

– Я не отниму у вас много времени. Просто хотелось сказать, как я сожалею.

– Сожалеете? О чем?

Я залила кипятком чайный пакетик. Аромат бергамота спровоцировал острое желание отведать булочек Сержа.

– О том, что все так вышло.

– Рина, не стоит.

– Пожалуй, я все-таки присяду. Ненадолго.

– Да, конечно. Чаю?

– Нет, благодарю. Мой желудок пока не готов к большим объемам жидкости. Я убеждала Пола, что ему следует к вам заехать и все объяснить…

Я попыталась пригубить чай, но даже чашку не смогла увидеть – в голове стучали молотки, а перед глазами все плыло.

– Боюсь, Пол не очень счастлив, что я вернулась, – призналась Рина. На улице дети бегали под дождем и смеялись, их смех эхом разносился по дому. – Вы, наверное, были бы рады, если бы я не вернулась, – продолжила Рина. – Поверьте, я сама не раз хотела умереть. Если бы у меня была такая возможность, я бы предупредила о своем приезде. А в живых я осталась по чистой случайности.

– Понимаю.

– Нет, я так не думаю. Как вы можете это понять? Мне повезло, что они нарушили обычную процедуру. У нас забрали обувь, так что мы знали, что нас ждет.

– Рина, вам не обязательно об этом…

– Нас везли на поезде из Майданека в другой лагерь, вспомогательный. Так мы думали. Состав остановился где-то на территории Польши. Всем приказали выйти. – Рина замолчала и посмотрела в окно. – Я тогда болела. Думаю, это был тиф. Так что, когда нас вели через лес, я еле ноги передвигала. На земле, вдоль тропинки, были разбросаны деньги. Их выбрасывали те, кого вели туда до нас. Чтобы немцам меньше досталось. Во всяком случае, я так подумала. Некоторые начали перешептываться: мол, нас ведут на какие-то работы. Но я все поняла. Нас привели к какому-то сараю и приказали раздеться.

– Рина, прошу вас, вы не обязаны мне об этом рассказывать…

– Извините. Вам так тяжело это слышать?

Я отрицательно покачала головой.

– Все произошло очень быстро. Они выстроили нас на краю длинного рва… – Рина как будто потеряла нить рассказа и мысленно перенеслась куда-то далеко. Потом встряхнулась и продолжила: – Девочка, которая стояла радом со мной, увидела то, что было внизу, и закричала. Мама взяла ее на руки. Их расстреляли первыми. Автоматная очередь отбросила их на меня, и мы втроем покатились в ров. – Рина замолчала, а я замерла, даже не моргала, так боялась ей помешать. – Я лежала там, внизу, а на меня падали тела расстрелянных. Затем и выстрелы стихли. Свет между телами стал тусклым, так я поняла, что наступил вечер. После выбралась изо рва и пошла в сарай, чтобы найти какую-нибудь одежду. – Рина посмотрела на потолок. – Звезды в ту ночь были похожи на яркие букеты. Они словно склонились над нами и сожалели, что ничем не могут помочь. Я вышла из леса и набрела на фермерский дом. Хозяева, муж и жена, приютили меня. Немцы, их сын погиб на Восточном фронте. Жена сначала боялась, что я украду ее наручные часы. Красивые такие часы – подарок сына. На них много чего можно было сменять. Но они оказались очень добрыми людьми. Уложили меня в кровать своего мальчика и выхаживали, пока я не выздоровела, как родную. Кормили теплым хлебом с клубничным джемом. А я их заразила – так отплатила за гостеприимство.

Я передала Рине салфетку. Она промокнула один глаз, подержала секунду, затем приложила к другому.

– Старик умер первым. Потом пришли русские. Я им сказала, что мы заразные, но им было плевать, они положили мне на лицо дерюгу и изнасиловали. Потом изнасиловали жену фермера и забрали ее часы. Она в ту же ночь и умерла. Что случилось дальше, я помню урывками. Был госпиталь. Теперь вы понимаете, что я вернулась бы раньше, но…

– Рина, это все ужасно, я вам очень сочувствую. Но я не понимаю, зачем вы все это мне рассказываете?

– Я знаю, что Пол много для вас значит…

– Это он вам сказал?

– Когда в первый раз вернулся из Нью-Йорка. В то время меня это мало волновало. Но сейчас все по-другому.

Естественно, по-другому.

– Кэролайн, я желаю вам счастья. Но я не отдам вам Пола. Может, когда-нибудь потом, но не сейчас.

Она ухватилась за край стола, я поняла, что ей нужен отдых.

– Рина, думаю, вам пора вернуться домой к Полу.

– Да, но мне нужно кое о чем вам рассказать.

Господи, о чем еще?

– Я пока не говорила об этом Полу.

Рина, чтобы собраться с силами перед очередным рывком, сделала глубокий вдох.

– Послушайте, сейчас явно не стоит…

– Пола забрали первым. Я была слишком больна, даже есть не могла. Сначала думала, что это грипп, но потом поняла… Я… В общем, я ждала ребенка.

Последняя фраза Рины словно повисла в воздухе между нами. Как чудесно это формулируют французы. Не забеременела, а ждала ребенка.

– Забеременела?

Рина посмотрела мне в глаза и едва заметно кивнула.

– И отец… – начала я и осеклась.

– Пол. – Рина опустила голову и долго смотрела на свои руки. – Подозреваю, война странным образом влияет на людей. В нашем случае она нас сблизила. Видимо, ребенок понимал, что происходит. Она родилась в тот день, когда за мной пришли гестаповцы. Утром на Пасху.

Она? У Пола есть дочь.

Я прижала к губам холодные пальцы.

– Нас предупредили об облаве. Отец забрал у меня малышку, сказал, что знает один монастырь и отнесет ее туда. Он положил ее в коробку из-под обуви. Она была такая маленькая.

– Что за приют?

– Не знаю. В тот же вечер меня забрали, и отец так и не вернулся.

– Сочувствую вашей потере, но…

– За время войны тот монастырь опустел, я начала искать в приютах. Пол упомянул, что…

– Не в моих силах вам помочь, если вы об этом.

Я встала и отнесла свою чашку в раковину.

– Кэролайн, я вас понимаю, я бы на вашем месте тоже не захотела принимать в этом участие. Но если вы передумаете…

Я схватилась рукой за холодную раковину.

– Я возвращаюсь в Нью-Йорк.

Рина встала.

– Да, конечно. Спасибо, что уделили мне время.

Я проводила ее взглядом до двери, а потом смотрела в окно, как она идет по улице, прикрывая сумочкой голову от дождя.

Мысль о поисках ребенка Пола и Рины по сиротским приютам вернула меня обратно в постель. Оказалось, что, несмотря на все уверения Пола, в его жизни все-таки было место для ребенка. С какой стати я должна искать его дочь? Пола явно не интересовало, какие чувства я испытываю по этому поводу. Один раз меня уже использовали, и я извлекла урок. Вокруг полно детективов, которые зарабатывают на жизнь тем, что ищут пропавших родственников и возлюбленных. Достаточно тех, кто способен сделать эту работу гораздо лучше меня.

К вечеру, когда в квартире стало темно, я убедила себя, что Пол и Рина обойдутся без моего участия.

Глава 30

Кэролайн

1945 год

Проснувшись на следующее утро, я почувствовала голод. Сыта я была только сожалением. В голове промелькнуло французское слово dépaysement. Ощущение потерянности, которое испытывает человек на крутом жизненном повороте. Мама самым тщательным образом избавилась от всей пыли, но квартира вдруг стала неприбранной, окна грязными, а телефонный провод – запутанным до невозможности. Мама нашла способ вернуть меня к жизни – принялась насильно закармливать яйцами, как гуся для фуа-гра. В процессе излечения яйцами пашот я ей открылась.

– Ты слышала, о чем мы так славно беседовали с Риной?

– Только обрывки фраз. Мне показалось, она довольно милая.

– Может, и милая. Но она не собирается уступать Пола.

– Какая досада.

– Вообще-то, нет. Это ведь очевидно. Он все еще ее любит.

Мама разбила очередное яйцо в кипящую воду.

– А ты откуда знаешь? Ты не подходишь к телефону. Пол вчера целый час названивал в дверь. Бедняга.

– Не преувеличивай. Пять минут.

– Все это очень грустно. При других обстоятельствах вы с Риной могли бы подружиться.

– Спасибо, мама, у меня хватает друзей.

– Дорогая, но ты не можешь остаться равнодушной в этой ситуации.

– У меня никогда не будет своих детей.

– Но это не значит, что надо забыть об их ребенке. Ты и глазом моргнуть не успеешь, как втянешься в…

– Ближе к делу. Ты считаешь, что мне следует заняться поиском их дочери.

Мама переложила еще одно яйцо в мою миску.

– Это будет по-христиански.

– Боюсь, сегодня утром я не очень по-христиански настроена.

– Ничего страшного. Плесни холодной водой в лицо. Это поможет.

Не знаю почему, но мама считала, что холодная вода помогает в решении любых проблем. Всего один день с ней в одной квартире уже казался мне вечностью.

Как продержаться неделю? Скоро начнут приходить с визитами ее парижские друзья. Придется терпеть их исполненные сочувствия взгляды. Зачем мне все это?

Я постепенно пришла в себя и решила заняться поисками ребенка Пола. Хотя бы для того, чтобы завершить всю эту историю. А еще – сбежать из дома. Мама задумала салонное представление «Парижские годы», посвященное памяти Т. С. Элиота, и гости должны были прийти в соответствующих костюмах. Среди приглашенных, разумеется, будут мамины поклонники. Если я не смогла удержать одного мужчину, мама за пару недель в Париже обзавелась целой компанией воздыхателей, в основном престарелыми французами в беретах и американскими экспатами. Они сидели в нашей гостиной и были счастливы уже оттого, что могут наблюдать за тем, как мама разливает чай.

В послевоенной Франции найти ребенка без имени – дело нелегкое, но я не отступала, и в результате поиски привели меня в сиротский приют Сент-Филиппа в Медоне. Это был один из тех приютов, в которые я рассылала свои благотворительные посылки, только теперь он превратился в координационный информационный центр, куда помещали бездомных детей, детей из приютов, из школ-пансионов и разрушенных шато в основном Южной Франции. Располагался он во внушительном каменном особняке со своей церковью в романском стиле. Он высился на холме к юго-западу от Парижа, который вполне мог посоревноваться с Олимпом. Вершина холма в тот день утопала в облаках.

Шел теплый дождь, я без зонта взбежала по поросшим мхом ступеням. О том, что будет, если мои поиски увенчаются успехом, я не думала. Все равно это официальный конец наших с Полом отношений. Вероятно, он все же любил Рину. Во всяком случае, достаточно, чтобы стать отцом ее ребенка.

В приемной толпился народ, и у всех схожая цель. Те, кто поумнее, прихватили зонтики и теперь, так как стойки в приемной не было, держали их, как мокрых летучих мышей. Звонил телефон, но никто не брал трубку, углы комнаты были завалены картонными коробками. На столе возвышалась похожая на слоеную выпечку миллефолье стопка пеленок, а кругом валялись булавки.

Толпа расступилась, давая дорогу мужчине с вопящим спеленутым младенцем на руках. Мужчина подошел к столу и протянул перед собой младенца, как будто это бомба.

– Только что одна старуха всучила мне это.

Директриса, которая сидела за столом, приняла младенца. Это была женщина с орлиным носом, вся в черном. Единственным украшением ее платья был воротник из тонких кружев, по виду времен королевы Анны. Директриса положила ребенка на стол и быстро распеленала. Когда она подняла голову, я заметила у нее под глазами лилово-розовые круги.

– Это мальчик! – возмутилась она. – Мы принимаем только девочек.

Но мужчина уже шел к двери.

– Гийом! – окликнула его директриса и быстро, быстрее, чем продавец заворачивает сандвич, спеленала младенца.

Тот трусцой вернулся к столу, взял ребенка и выбежал из приемной.

Потом к столу пробилась молодая женщина.

– Мадам…

Мадам, не отрывая глаз от своих бумаг, подняла вверх указательный палец:

– Ждите своей очереди. Дети сейчас на обеде. До трех к ним никого не пустят.

С протекающего потолка на стол капнула вода, и на зеленом бюваре растеклось похожее на амебу пятно.

– Простите, мадам, – вмешалась я, – я ищу девочку.

Директриса изучала список в своем планшете.

– Заполните анкету.

Я подалась вперед:

– У меня особый случай.

– Вы на сегодня пятый особый случай.

– Меня зовут Кэролайн Ферридэй. Я работала с мадам Бертильон. Присылала посылки для сирот. Из консульства Франции в Нью-Йорке.

Директриса посмотрела на меня и слегка склонила голову набок.

– Так это вы? Детям очень нравилась одежда. Великолепно сшита.

– Я еще и «Овалтайн» присылала. – Я показала на пустую коробку в углу.

– Спасибо, мадемуазель, но мы продали этот напиток за гроши. Дети сказали, что он похож на птичий помет, и отказались его пить. Мисс Ферридэй, нам нужны деньги, а не «Овалтайн».

Я взяла со стола жестяную банку с увядшими тюльпанами, выкинула цветы в ведро для бумаг и поставила банку на бювар, в то место, куда капало с потолка.

– Мадам, я понимаю, у вас очень много работы, но я ищу ребенка.

Она подняла на меня глаза:

– Своего?

– Нет, родителей депортировали нацисты, сейчас они только-только восстановили здоровье.

– Мне жаль, но детей могут забирать родители или близкие родственники. Требуются два документа, удостоверяющих личность.

– Я всего лишь пытаюсь установить местонахождение девочки. А заберут ее родители.

– Идемте со мной, – пригласила директриса.

Она прихватила с собой планшет и целую башню из оловянных мисок. Мы поднялись по широкой каменной лестнице. По пути директриса расставляла миски там, где обнаруживала протечки.

– У меня будет возможность познакомиться с мадам Бертильон? – спросила я.

– Я мадам Бертильон.

В это сложно было поверить.

– Вы писали такие милые письма, – пробормотала я.

Директриса устало пожала плечами, а я подумала, что она, возможно, глаз не сомкнула прошлой ночью.

– Некоторые лучше подают себя в письменном виде, – проворчала мадам Бертильон. – Как зовут девочку?

– Не знаю. Все произошло слишком быстро. Мать депортировали прямо в день родов.

– А конкретно?

– Первого апреля сорок первого года. В пасхальное воскресенье.

– Нацисты депортировали людей в Пасху? Удивительно, как эти достойные люди могли пропустить поход в церковь?

– Вы просмотрите свои записи?

– Мадемуазель, это и есть мои записи. – Бертильон продемонстрировала мне свой планшет с толстенной, как телефонный справочник, пачкой потрепанных листов с местами зачеркнутыми строчками и бордовыми олимпийскими кольцами от бургундского. – К нам свозят детей со всей Европы, так что поиски предстоят нелегкие.

Мы вошли в комнату с высоким потолком. Она вся была заставлена кроватями, на каждой в изголовье лежала подушка, а в ногах – сложенное одеяло.

– Как же вы различаете детей? – поинтересовалась я.

– Каждому ребенку присваивается номер. Он пишется на небольшом диске, а тот уже прикалывается на грудь. Часть детей поступила с именами, но многие – без. – Директриса поставила миски на стул. – Во время войны некоторые мамочки, перед тем как подкинуть нам ребенка, прикалывали к пеленкам записку с именем. Но большинство таких записок откалывалось или буквы растекались от сырости и дождя. Некоторые пришивали к одежде ребенка брелок, чтобы потом его можно было опознать. Но дети часто меняются одеждой и даже именами. И к нам по-прежнему подкидывают по несколько безымянных детишек в день.

– Но дети ведь помнят, как их зовут.

– Те, кто постарше, – да. Некоторые после пережитых ужасов вообще не разговаривают. А младенцы, как вы понимаете, не могут запомнить свое имя. Мы их принимаем и называем иногда по месяцу, в который они родились, если малыши помнят этот месяц… У нас тут много Мэй и Джун. Еще называем в честь святых покровителей их месяца рождения, в честь своих друзей, родственников… даже в честь домашних питомцев.

– Не могли бы вы хотя бы просмотреть список детей, которые поступили в тот день? – попросила я.

– Увы, записи велись неаккуратно. Дети откуда только не поступали: из приютов, из пансионов, их находили фермеры в стогах сена. Кого-то приводили взрослые, которых они до этого считали своими родителями.

– Вас, наверное, осаждают потерявшие детей родители.

– Да, но большинство мы не сможем вернуть в семью. Их родители либо умерли, либо не желают их знать.

– Невероятно. Разве можно не признать родного ребенка?

– А вы в этом сомневаетесь? Вы – эксперт в этом вопросе? Более четверти наших детей рождены француженками от немцев. Их называют краутскими. Никто не захочет взять их в семью. Некоторые были рождены в «Лебенсборн» – это гитлеровские дома матери и ребенка. Там чистые в расовом отношении женщины рожали детей от эсэсовцев, не будучи с ними в браке.

– Но такие дома были только в Германии…

– Ошибаетесь, мадемуазель. Они активно функционировали и у нас во Франции. Мы слышали о подобных заведениях в Дании, Бельгии и Голландии. Еще несколько действовало в Норвегии. Теперь рожденные в этих домах дети – изгои. Кто знает, сколько белокурых малюток оторвали от матерей. В одной Польше таких сотни тысяч. Их собирались растить как немцев. Соответственно, никаких данных об их родителях нет.

– Если вы позволите, я избавлю вас от лишних хлопот и сама просмотрю списки.

Мадам Бертильон повернулась ко мне.

– Я вижу, вы привыкли добиваться своего. – Она взяла со стула и всучила мне горку из мисок. Горка доставала мне до подбородка, и я грудью чувствовала, какие они холодные. – Если вы раздадите по одной миске каждой девочке – а они будут стараться взять две, – я просмотрю свои списки. И дам знать, если найду нужную информацию. Но сделаю это не потому, что вы работали в консульстве, а потому, что я на ногах с пяти утра.

– Благодарю вас, мадам. И где мне раздавать миски?

– Разумеется, здесь. – Мадам Бертильон указала рукой на двустворчатые двери.

– А что делать с лишними? – уточнила я, потому как была уверена, что мисок слишком уж много.

– Лишних не будет, – заверила меня директриса и начала изучать свой список.

Я перешагнула порог просторного зала с обшитыми дубовыми панелями стенами, в котором, возможно, когда-то устраивались балы и вечера. Потолок на высоте в сто футов был расписан в стиле тромплей под голубое летнее небо, что очень радовало глаз в пасмурный день. По залу были расставлены длинные узкие обеденные столы. За столами по возрастным категориям – от совсем малышек до подростков – ждали девочки. Они сидели тихо, положив руки на колени, прямо как на картинке. Шесть женщин в белых фартуках стояли рядом с дымящимися баками с горячим супом в ожидании, когда девочкам раздадут миски.

Все смотрели только на меня и на миски у меня в руках. Я на секунду замешкалась, но потом взяла себя в руки. Эти дети хотели есть.

Я поставила миску перед первой девочкой.

– Мерси, мадам.

Поставила перед следующей.

– Мерси, мадам.

Я вглядывалась в лица девочек, пытаясь уловить сходство с Риной или Полом, но вскоре поняла, что все мои старания напрасны. Ребенок не всегда похож на родителей. И вообще не было никаких гарантий того, что их дочь осталась жива.

Постепенно приноровилась и, уже быстрее раздавая миски, подошла к столу, за которым сидели старшие девочки. Первая, лет тринадцати, не больше, держала на коленях малышку в сиренево-голубой бархатной курточке с перламутровыми пуговицами. Мамина работа. Я подумала, что она порадуется, когда я расскажу, что пуговицы по-прежнему крепко держатся на курточке.

– Ты хорошо о ней заботишься, – сказала я старшей девочке.

– Мадемуазель, нам не нужна вторая миска. Мы поделимся.

Я пошла дальше со своими мисками, а малышка провожала меня взглядом, как мечтатель смотрит на падающую звезду.

Очень скоро ко мне быстрым шагом подошла директриса.

– Мадемуазель, вам повезло. – Она прижала руку к воротнику и постаралась перевести дух. – В указанный день у нас оставили несколько детей, и среди них одна девочка нужного возраста.

Я прошла за директрисой к следующему столу, за которым ели суп четырехлетние девочки. Тишину нарушал только стук ложек по мискам, но, пока я шла за мадам Бертильон, для меня каждый стук стал звучать громче, а все цвета стали ярче.

Неужели я сейчас увижу дочку Пола? Если я ее найду, Пол и Рина будут на седьмом небе от счастья, а вот я – наоборот.

– Девочка родилась первого апреля сорок первого года, значит, сидит за столом с четырехлетними. – Мадам Бертильон сверилась с биркой малышки и с торжественным видом представила: – Итак, знакомьтесь: Бернадетта.

Это была светловолосая, похожая на воробышка малышка. Она быстро окинула меня подозрительным взглядом.

– Ну, не знаю, – сказала я. – Трудно, конечно, определить, но я так не думаю.

– Это все, что я могу для вас сделать, – отрезала мадам Бертильон. – Буду отслеживать девочек с этой датой рождения. А вы пришлите родителей, как только они поправятся.

В тот день я задержалась в зале, чтобы помочь раздать весь обед. Мы с директрисой разливали по детским мискам ароматный луковый суп с морковкой и репой и выдавали каждой девочке по небольшому кусочку хлеба.

А они говорили:

– Мерси, мадам.

И в этих словах было столько благодарности.

А когда над особняком пролетел самолет, некоторые девочки спрятались под столы. Они еще не привыкли к миру и не верили, что здесь, в приюте, им ничто не угрожает.

Многие были обуты в подвязанные веревками грубые деревянные башмаки. Я мысленно отметила, что надо будет прислать обувь. И деньги.

Я вглядывалась в лица девочек четырех лет или около того – все пыталась разглядеть знакомые черты. А когда мы с директрисой заканчивали составлять миски на поднос, одна старшая девочка подала мне свою миску. Я увидела стоявшую возле ее ног крошку и окаменела, потом встряхнулась и позвала директрису.

– Мадам, не могли бы вы подойти? – Я поставила поднос на стол. – Проверьте, пожалуйста, номер этой малышки.

Мадам Бертильон посмотрела на номер девочки и пошла за своим планшетом.

Я не могла оторвать взгляд от малышки. Она была темненькая, с миндалевидными, как у Пола, глазами, и еще коралловые губы были как у Пола, а все остальное – как у Рины: кожа медного оттенка, форма носа, даже выглядывающие между прядями волос ушки.

– Мне очень жаль, но у этого ребенка нет даты прибытия.

– Мадам, я уверена, это та самая малышка.

– Ее зовут Паскалин, – сказала старшая девочка.

Мадам Бертильон сделала глубокий вдох и резко выдохнула.

– Что такое? – спросила я.

– Мне не хотелось бы это признавать, но, похоже, ваша интуиция вас не подвела, мисс Ферридэй, – ответила директриса, и мне даже показалось, что она готова улыбнуться.

– Не понимаю.

– Ребенка зовут Паскалин, – повторила за девочкой директриса с таким видом, будто я не понимаю очевидных вещей.

– Господи, и что?

– Во Франции любой добрый католик знает, что имя Паскалин означает «рожденная на Востоке».

Глава 31

Кася

1945 год

Летом сорок пятого, когда мы с Зузанной вернулись домой, я старалась смотреть на мир оптимистично, но это было нелегко. Мы пробыли в Равенсбрюке около четырех лет. После того как я узнала о том, что происходило все это время, мне трудно было понять, почему мир не пришел нам на помощь. Сначала Гитлер в тридцать девятом напал на нас с запада, затем в тот же месяц – русские с востока. Да, в результате Британия и Франция объявили Германии войну, но они не прислали к нам на помощь ни одного своего солдата. Первые сообщения об Аушвице, которые с огромным риском польское подполье переслало западному миру, остались без ответа. На сообщения о тысячах польских офицеров, расстрелянных в лесу под Катынью, а среди них мог быть отец Петрика, мир тоже не среагировал.

Поэтому, когда этот мир после капитуляции Японии праздновал официальное окончание войны, я не испытывала особой радости. Для нас война не закончилась, просто теперь мы были под другим диктатором. Пусть это не так очевидно, но Сталин уже наложил лапу на Польшу. Многих руководителей польского Сопротивления, а среди них были друзья Петрика, забрали и впоследствии убили военные Красной армии и представители безжалостной сталинской службы НКВД. Энкавэдэшники – милые люди, задача которых заключалась в выявлении «врагов народа». Они казнили десятки тысяч польских политзаключенных и не меньше сослали в ГУЛАГ. Вместо новой жизни Польша получила новую форму несправедливости.

В результате мы вынуждены были соблюдать осторожность и постоянно оглядываться через плечо.

После возвращения я первым делом решила проверить наш с Надей тайник, в котором мы до войны оставляли друг другу книжки. Ничего особенного – просто давным-давно девочкам-подросткам нравилось играть в детективов.

Каменная стена на улице, где раньше жила Надя, устояла, только по краям появились выщербины.

Мне очень хотелось, чтобы книжка, которую оставила для меня Надя, оказалась в тайнике.

Я вытащила камень из стены и достала книгу. Стряхнула пыль с желтой обложки. «Сатана из седьмого класса» Корнеля Макушинского. Наша любимая книга, мы столько раз ею обменивались.

Я не представляла, как Наде удалось оставить книгу в тайнике после того, как Петрик спрятал их с мамой от облав нацистов. Оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что за мной не следят, я села и прислонилась спиной к стене. Заплесневелый запах обложки вернул воспоминания о тех временах, когда жизнь была проще и все наши страхи сводились к плохим отметкам в школе или к зубной боли.

Книга сама собой открылась на пятой главе, и я увидела подарок Нади, который она купила для меня, – билеты на все десять танцев с Петриком. В тот день я была слишком зла, чтобы, сидя у стены, оплакивать наше потерянное детство. Мы просто хотели гулять с ребятами, танцевать и читать детективы. А теперь Нади нет, ее увезли нацисты, и, возможно, навсегда. В память о ней у меня осталась только книга и закопанная в саду на заднем дворе фотокарточка.

Вернувшись домой после обеда, я решила, что надо достать фотокарточку Нади и другие «сокровища», которые мы закопали на заднем дворе в самом начале войны.

– Думаю, пока еще не время, – сомневалась Зузанна. – Лучше сделаем это, когда немного освоимся. Сейчас это может эмоционально…

Мы стояли на заднем дворе, Зузанна напряженно сцепила пальцы рук и совсем не была похожа на мою старшую сильную сестру.

Мы с папой не стали слушать ее возражения.

Папа отсчитал шаги.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

Уцелели наши самые дорогие вещи в жестяных банках или нет?

Папа, опустив руки, целую минуту стоял на месте нашего клада, мне даже показалось, что он плачет. Но потом встряхнулся и вонзил лопату в твердую утоптанную землю. Папа копал так, будто его жизнь зависит от того, что он найдет под землей.

Очень скоро лопата звякнула о металл.

Мы втроем разгребли руками землю и вытащили на поверхность давно закопанные папой банки. Потом, запыхавшиеся, сидели на земле и просто смотрели на свой клад.

Зузанна лишь мельком глянула на яму и сразу расплакалась.

Вспомнила маму?

Сестра так редко давала волю чувствам, что я в глубине души даже была рада ее слезам.

Папа взял банку с откидывающейся крышкой. Открыл, коротко вздохнул и сразу закрыл. Но я успела увидеть его старый серебряный пистолет.

Сколько же у него теперь пистолетов?

Дальше шла пшеничная крупа. Удивительно – она не отсырела и, вполне возможно, еще была съедобна. Потом мы начали открывать жестяные банки. Папа передал мне одну. Я соскребла воск и достала шарф. В это трудно поверить, но в банке сохранился запах Петрика! В следующей банке нашла фотокарточку, где мы с Надей сидим верхом на корове. Даже моя скаутская форма оказалась в отличном состоянии. И вельветовое платье, которое мама сшила мне, шестнадцатилетней, не поблекло и было таким же ярко-красным. Я надела его прямо на блузку с юбкой, но платье все равно болталось, потому что вес я еще не набрала. Ничего из этого не заставило меня расплакаться, я просто была счастлива вернуть дорогие моему сердцу вещи.

Последняя коробка была из-под печенья. Я сломала печать из воска, открыла крышку и достала мамины колонковые кисти во фланелевой скатке. Они были как новые. И только в этот момент меня захлестнула невыносимая печаль. Мамы больше нет, она не вернется домой и никогда не будет рисовать этими кисточками. И я тоже была в этом виновата. Папа и Зузанна обняли меня за плечи, и мы заплакали прямо там, сидя на корточках возле выкопанной ямы.

Несмотря на все, я продолжала надеяться, что Надя и Петрик вернутся, и каждое утро проверяла списки на доске объявлений Центра репатриаций Красного Креста в нашей люблинской больнице. Сотрудники центра были вежливы, но я догадывалась, что им уже надоело наблюдать, как я ковыляю к доске объявлений. Из-за хромоты я ходила медленно, так что у них было время найти способ избежать разговора со мной. Увидев меня, они либо убегали, либо листали свои бумаги и делали вид, будто очень заняты.

Если мне кто-то и отвечал, то всегда коротко.

В то утро девушка за столом не дала мне даже слова сказать и сразу отчеканила:

– Нет. Петрика Баковски – нет. Нади Ватробы тоже нет.

Дальше я пошла на почту, проверить список, который папа вывешивал в прохладном вестибюле. К концу лета многостраничные списки сократились до одной жалкой странички. Я провела указательным пальцем сначала по фамилиям на «В», потом на «Б». Бадовски, Багински, Баджрик, Бакалар, Бал, Балкер. Мне становилось легче на душе, когда я читала фамилии тех, кому посчастливилось вернуться, и обычно только в самом конце списка понимала, что Петрика среди них нет.

Папа вышел из своего кабинета, увидел меня возле доски объявлений и махнул рукой:

– Кася, дорогая, не могла бы ты зайти ко мне на минутку?

С чего это вдруг он такой вежливый?

Папа, сколько я себя помнила, всегда занимал этот кабинет с высоким потолком. На широком дубовом столе были разложены посылки самых разных размеров. Скоро папа или кто-нибудь из сотрудников почты выдадут их указанному в адресе получателю. Но чего-то не хватало. Я лишь через несколько секунд поняла, чего именно.

– Папа, а где флаг?

Польский флаг папа, к великой радости постоянных клиентов, вернул в свой кабинет сразу, как только нацисты ушли из Люблина.

Это новые власти заставили его убрать флаг? Теперь ясно: он с ними сотрудничает.

Папа подошел к окну и задернул шторы.

– Мне надо с тобой поговорить. У нас мало времени. Я должен тебя предупредить. Ты только не волнуйся. Мы все уладим.

Не знаю, как другие, но, когда мне говорят «ты только не волнуйся», я перестаю соображать, потому что у меня от страха мурашки начинают бегать по спине.

– О чем ты?

Последний раз я видела папу таким напуганным в ту ночь, когда мы вместе с мамой закапывали на заднем дворе наши самые ценные вещи.

С мамой. Каждая мысль о маме по-прежнему была для меня как удар под дых.

– Я слышал, что о вас, о девочках, которые вернулись из Равенсбрюка, начали ходить разные слухи.

– И кто их распространяет?

– Кася, тут не до шуток. Говорят, что тебе нельзя доверять.

– Да не верь ты этим…

– И Зузанне тоже.

Тут мне стало по-настоящему страшно.

– Кто это говорит?

– Власти…

– Кто? НКВД? Разреши, я с ними поговорю.

– Кася, все очень серьезно.

– Нельзя доверять? Что это вообще значит?

– Они считают, раз вы были в немецком лагере, значит вы работали на немцев и, следовательно, замарались.

– Глупость какая.

– Кроме того, видели, как ты производила некие подозрительные действия. У тебя есть тайник?

– Ты про стену возле Надиного дома? Это наши детские игры…

– Значит, прекрати в них играть. За тобой наблюдают.

– Да как можно жить в постоянном…

– Ты хочешь, чтобы тебя снова увезли? И в этот раз навсегда? Иди к Зузанне, и уничтожьте все свидетельства…

– Значит, ты это серьезно.

– Твою скаутскую форму. Твои письма, которые я сохранил.

– Но если они их найдут, они поймут, что…

– Кася, их нелегко в чем-то переубедить. Так что иди, и сделайте все прямо сейчас.

В тот же день мы с Зузанной развели костер на заднем дворе, как будто собрались жечь мусор, и бросили в него то немногое, что осталось у нас после лагеря: сумки, которые сшили из старой робы, и английскую книжку Регины. И мою скаутскую форму.

Когда очередь дошла до моих написанных мочой писем, я заколебалась. Папа хранил их в полке кухонного стола. Аккуратная стопка конвертов, благодаря которым мир узнал о том, что с нами делали в лагере.

– Я не смогу их сжечь, – уперлась я и крепче сжала письма в руках.

– В них ты перечислила поименно всех наших девочек, – напомнила Зузанна. – Ты должна их защитить. Зачем хранить старые письма?

Но я все еще не могла решиться.

Сестра выхватила верхнее письмо и передала его мне.

– Вот, держи, – сказала она и бросила остальные в костер.

Ну хоть одно сохраню.

Черные хлопья пепла разлетались от костра, так же как они вылетали из труб крематория в Равенсбрюке. Когда костер догорел, у нас почти не осталось свидетельств о нашей жизни в лагере.

Мы уверяли себя, что такие вещи вообще незачем хранить. Сувениры из кошмарной жизни. Но черная злость у меня в душе все нарастала. Я была патриоткой. Я поклялась служить своей стране. Я отдала Польше свою юность, маму, первую любовь и лучшую подругу. И за это меня хотели выставить вражеской шпионкой?

Я старалась думать о хорошем. С едой было очень плохо, и людям, вернувшимся в Люблин, тяжело давалось обустройство. Зато снова заработали разрушенные в войну фабрики. Университеты не открывали, но Красный Крест организовал в больнице курсы санитарок.

Однажды ближе к полудню я пошла в больницу в надежде, что мне удастся немного попрактиковаться.

Флигель больницы, к счастью, практически не пострадал после бомбежек. Просторная палата на втором этаже была заставлена рядами раскладушек, которые поровну делились на койки для русских солдат и для польских штатских из лагерей и других мест. Русские медсестры и доктора заносили в палату людей с самыми разными по степени тяжести ранениями.

– Мы скоро уезжаем в Варшаву, – сказала Каролина Узнетски, моя любимая медсестра. – Больница переходит к военным.

Она расставила раскладушку и набрала в таз теплой воды.

– Я буду по вас скучать, – ответила я, вместо того чтобы искренне попросить: «Пожалуйста, останьтесь. Кто без вас будет ухаживать за Петриком, когда он вернется? Уехать сейчас – все равно что отказаться от тех, кто выжил».

– Как насчет бесплатного урока по умыванию лежачих больных? – предложила Каролина.

– Да, конечно.

Какой шанс! Процедура умывания лежачих больных известна тем, что на деле она гораздо сложнее, чем это может показаться непосвященному.

– Тогда начнем отсюда, – предложила Каролина.

Она отнесла таз с водой и стопку махровых полотенец к ряду раскладушек, на которых лежали явно тяжелораненые солдаты. Самое сложное – лицевые повреждения, именно из-за них в больничных туалетах убирают зеркала. Я заставила себя не отводить взгляд. Какая из меня медсестра, если я не могу видеть такое? Из головы вдруг вылетели все базовые знания, которые я получила на курсах. Каролина остановилась возле раскладушки с самым тяжелым раненым. Это был брюнет, он спал, свернувшись калачиком, кровь, проступившая через бинты, высохла и почернела.

– Сначала представляемся пациенту, – сказала Каролина и кивнула на раненого. – У нас пациент без сознания, так что этот шаг мы можем пропустить.

Каролина была моим кумиром, и это не преувеличение. Она обладала всеми качествами настоящей медсестры. Отличный специалист. Сохраняла спокойствие, сталкиваясь с самыми жуткими случаями. И приятная в общении. Мне в этом смысле еще предстояло поработать над собой.

– Обычно мы из уважения к пациенту перед процедурой задергиваем занавеску, – продолжила Каролина. – Но сейчас переходим сразу к махровым салфеткам и резиновым перчаткам.

Я натянула гладкие перчатки с тальком внутри. Запах резины почему-то придал мне уверенности. Каролина обернула мне руки салфетками, как будто варежки надела.

– Начинаем с лица. Мыло не используем. Первым делом промываем глаза.

Я села на стул рядом с пациентом и приступила к умыванию – погружала угол салфетки в глубокие глазницы и выводила наружу. Мне показалось, что пациент ничего не почувствовал.

Солдат на следующей раскладушке лежал на спине и храпел громче любого храпуна, каких я встречала в своей жизни. В Равенсбрюке еще как храпели.

– Старайся для каждого движения использовать разные части салфетки, – порекомендовала Каролина. – Кася, у тебя талант.

Я даже загордилась от таких слов. В конце концов, моя мама была медсестрой, так что, возможно, этот дар у меня в крови.

Процедура умывания раненых успокаивала и даже приносила удовлетворение. На темных лицах появлялись розовые полосы кожи, грязь оседала на дне таза. В конце процедуры вода стала темно-коричневой. Я пошла к крану за свежей, а когда вернулась, санитары принесли на носилках еще двух русских солдат и положили их рядом с нами. У одного был перелом костей черепа, второй был без сознания.

Я начала умывать первого. Эти мужчины не мылись месяцами. Мне было хорошо известно, каково это.

– Кася, ты отлично справляешься, – сказала Каролина. – Тебе следует всерьез подумать о том, чтобы поехать с нами в Варшаву. Нам лишние руки не помешают.

Я обтерла салфеткой лоб солдата, потом щеку.

А действительно, почему бы не уехать в Варшаву? Папа будет по мне скучать, но его дама сердца только обрадуется. В Варшаве я смогу начать жизнь заново, мне не привыкать.

Я перешла к следующему пациенту и принялась его умывать. Работа у меня спорилась, я видела, что скоро пройду целый ряд.

Я провела влажной салфеткой по переносице раненого и застыла, не в силах пошевелить рукой.

– Кася, в чем дело? – спросила Каролина.

Мой мозг все фиксировал, а вот тело не подчинялось. Я сделала глубокий вдох через нос и схватилась за ручку носилок – хорошая будет картинка, если санитарка-стажер упадет в обморок прямо в палате.

Глава 32

Кася

1945 год

Невозможно было поверить в то, что это он. Петрик. Я уже не раз попадалась на такие фокусы моего сознания.

Зуб. Я приподняла большим пальцем верхнюю губу пациента.

– Кася, что ты делаешь?

Каролина поставила таз на пол и подошла ко мне.

Господи, так и есть. Зуб сколот, совсем чуть-чуть с внешней стороны. Какой прекрасный сколотый зуб.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать произошедшее и обрести способность двигаться.

Да, это был Петрик. Я целовала его грязное лицо, а он оставался без сознания.

Каролина вытаращила на меня глаза:

– Кася!

Я не могла вымолвить ни слова и замахала руками, подзывая других медсестер. Наверное, так машут потерпевшие кораблекрушение на необитаемом острове.

К нам подбежали медсестры. Каролина объяснила им, что у меня случился нервный срыв, поэтому, мол, я начала целовать раненого русского солдата.

– Это он, это он, – вот все, что я смогла пробормотать.

– Кто, Кася? – спросила Каролина. – Успокойся и скажи – кто это?

– Это Петрик.

– Твой Петрик? Ты уверена?

Я кивнула в ответ, а девочки бросились меня обнимать и целовать.

После они помогли мне снять с Петрика грязную форму и закончить с умыванием.

Он был без сознания, а я сидела рядом, держала его за руку и упивалась собственным счастьем. Я попросила одну из медсестер сбегать за Зузанной – сама не решилась, боялась, что Петрик может исчезнуть.

От переводчика мы узнали, что русский, который лежал на соседних носилках, воевал вместе с Петриком. Когда русские освободили Майданек, его уговорили пойти на службу в Красную армию. Еще он рассказал, что Петрика после ареста вместе с остальными отправили в Майданек, где использовали на строительстве лагеря.

В тот же вечер Зузанна с папой помогли мне перевезти Петрика к нам домой, в мою спальню. Он сильно исхудал, но сестра осмотрела его как профессиональный доктор и пообещала, что шанс на выздоровление есть. Она не раз сталкивалась с черепно-мозговыми травмами. В большинстве случаев, если отек спадает, мозговая деятельность приходит в норму.

Петрик открыл глаза через несколько недель, а заговорил еще позже, но я была рада каждому самому маленькому шажочку на пути к выздоровлению. Я носила с собой спичечницу и складывала в нее все вкусное и питательное, что могла раздобыть за день, – то кусочек сосиски, то ломтик ветчины, – и Петрик постепенно набирался сил. Наступил день, когда он произнес свои первые слова: «Пожалуйста, включите радио». Мы с Зузанной, чтобы отметить это событие, устроили вечеринку, а он лежал на кровати и, слабо улыбаясь, наблюдал за нами. Петрик напоминал мне птичку, которая однажды с лету врезалась грудью в окно нашей кухни и потеряла сознание. Он очень медленно приходил в себя, а потом вдруг в один день встал и пошел.

Мы не расспрашивали его о годах в Майданеке, а он не рвался рассказывать. У каждого из нас была своя тяжелая ноша.

Встав на ноги, Петрик, не теряя времени, сразу устроился сторожем на стекольную фабрику. Владелец как раз ее открыл после восстановления. А когда Петрик набрал вес, он еще стал работать водителем в городской службе скорой помощи. Я видела, как к нему возвращается физическая форма, но мне казалось, что какая-то часть его души утеряна безвозвратно. Ушла романтика. Петрик вкладывал все силы в работу, но в наших взаимоотношениях не проявлял никаких чувств. А я придумывала для этого всякие оправдания: он очень устал; ему грустно, или, наоборот, он слишком счастлив, что вернулся домой.

Однажды утром меня разбудили раскаты грома. Я даже спросонья подумала, что все еще в Равенсбрюке, а где-то вдалеке бомбят город. Но потом увидела стекающие по стеклу окна капли дождя и расслабилась. Хотя тут же собралась, поскольку вспомнила, что в этот день буду ездить вместе с Петриком в «скорой». Санитарка-стажер должна сидеть впереди, рядом с водителем. Петрик избегал оставаться со мной наедине и очень старался не прикасаться, даже случайно, именно поэтому я так радовалась возможности провести с ним целое утро в кабине водителя, где между нами окажется лишь рычаг переключения скоростей. Дождь вынудит его оставаться в кабине и закрыть окна, и Петрик будет только со мной, и ни с кем больше.

Устроившись на переднем сиденье, я чувствовала себя такой элегантной в белом халате и шапочке.

Может, он захочет меня поцеловать? А я? Могу я поцеловать его первой? Или это слишком нагло для девушки?

Что я знала о таких вещах? Тот отрезок юности, когда учатся ритуалам романтических отношений, я провела в заключении.

Я даже не понимала, считает ли Петрик меня привлекательной. Белые чулки, которые мы все носили, не очень маскировали мою изуродованную ногу. Люди на улице, увидев меня, часто останавливались с открытыми ртами, в их глазах читался вопрос: «Что с тобой такое случилось?»

Может, он теперь считает меня уродливой? Стоит ли рассказать ему о том, что сообщила мне Луиза? Про то, что он меня любит? Нет, я обещала, что выполню ее последнее желание и никогда ее не выдам.

– Сколько машин, – буркнул Петрик и сбавил скорость. – Где только они бензин достают? В больницу поедем кружным путем.

После возвращения домой он нервничал и злился по малейшему поводу. Например, из-за заторов на дороге. Из-за неправильного ударения в слове. Из-за брызг дождя.

– Нам торопиться некуда, – напомнила я. – Мы же носилки перевозим.

Дождь к этому времени усилился, и дворники на лобовом стекле проигрывали битву струям воды. Мама бы сказала – льет как из ведра.

Мама.

Мы свернули на улицу Нади.

– Будем проезжать мимо ее дома, – пробормотала я.

– Кася, я знаю. Не слепой.

– Ты так и не сказал мне, что означает «Жегота». Это было написано на конверте, который я взяла на той квартире.

– Совет помощи евреям. Надина мама знала одного из основателей этой организации.

– Где ты их прятал?

– Мне бы не хотелось…

– Ты не можешь все время держать это в себе.

Петрик снова переключил скорость и, не отрываясь, смотрел на дорогу.

– Они жили на разных безопасных квартирах, – наконец произнес он. – Пока эти квартиры были безопасными. Потом какое-то время в подвале у Зета. А когда нас арестовали…

Когда мы подъезжали к дому Нади с блестящей от дождя оранжевой дверью, движение совсем замедлилось.

Я первой увидела черный комок на пороге.

– Стой, Петрик. Там Фелка.

– Опять?

Петрик потянул рычаг тормоза, включил мигалку на крыше «скорой» и выпрыгнул из кабины. Я тоже быстро, насколько могла, выбралась из высокой кабины и поднялась на крыльцо. Фелка, свернувшись клубочком, лежала на коврике, она вымокла, но не робела.

В доме Нади теперь жили Рискасы, симпатичный учитель и его жена. Их дом в Варшаве разбомбили, и они, поверив новым властям, которые обещали бесплатное жилье, перебрались в Люблин. Власти вынуждены были раздавать такие обещания, ведь многие поляки не доверяли новому правительству. Они не возвращались из Лондона и других мест, поскольку подозревали, что Польша не станет такой свободной и независимой, как декларировал Сталин.

Рискасы не удивлялись, что собака часто появляется у них на крыльце, и в таких случаях сразу звали нас. Папа как мог старался удержать ее дома – запирал, даже привязывал, но она умудрялась убегать. Мы все понимали, кого она ждет.

Пока мы уговаривали Фелку пойти с нами, за «скорой» выстроилась очередь из машин.

– Ну же, девочка, пойдем, – как можно ласковее просил Петрик, но Фелка не реагировала. Тогда он повернулся ко мне: – Ты бери ее под передние лапы, я возьму сзади.

Мы спустились с Фелкой с крыльца. Водители, как только поняли, что «скорая» остановилась посреди улицы из-за собаки, стали дружно сигналить.

Наконец мы затащили собаку в кабину и пристроили ее между нашими сиденьями. Я укрыла ее махровым полотенцем. Когда мы отъехали от дома, Фелка встряхнулась и забрызгала всю кабину. Даже нам на лица попало. Я стряхнула грязную воду с белого халата.

Теперь особо не поцелуешься.

– Может, Надя еще вернется, – сказала я.

– Вытри у нее за ушами. Она это любит.

Я потерла Фелку полотенцем по голове и под седой мордой.

– Депортированные еще возвращаются.

– Кася, не называй ее депортированной. Признай правду. Ее убили нацисты, и она никогда не вернется. Как и все остальные.

– Ну хоть у твоей мамы завтра будет поминальная служба.

– Поминать будут не только мою маму. Эта панихида по двум сотням убитых вообще в цирк превратится. Прошу тебя, не ходи туда.

– Папа говорит, там будут агенты НКВД.

– А что они могут мне сделать? Убить? Если быстро, так ради бога.

– Они охотятся на членов Армии Крайовой. И на всех старших участников Сопротивления.

– Кася, я был солдатом Красной армии…

– Против своей воли…

– Пока это для меня как охранная грамота.

– Папа говорит…

– Что ты заладила: папа говорит, папа говорит. Ты что, сама думать разучилась?

Я потерла полотенцем живот Фелки, и она сразу перевернулась на спину.

– Может, мне тогда не надо было идти на задание, – сказала я.

– Я сам каждый день об этом думаю. Погибла не только моя сестра, которая была еще совсем девчонкой. Погибла твоя мама, которую я тоже очень любил. А с тобой что они сделали? А я – вот он! Живой и здоровый. Какой я после этого мужчина? Иногда думаю: если бы у меня не было тебя… – Петрик мельком посмотрел на меня. – Я бы предпочел умереть.

Я всматривалась в его лицо. Он действительно это произнес? Петрик смотрел на дорогу, но я была уверена, что не ослышалась.

Если бы у меня не было тебя.

Я потянулась к его руке, которая лежала на сиденье.

– Не говори так. Это смертный грех и…

Петрик снова взялся двумя руками за руль.

– Ладно, забудь.

У меня потеплело на душе – я увидела прежнего Петрика. Правда, всего на секунду, будто солнце выглянуло из-за туч и снова скрылось.

Петрик просил меня не ходить, но я все равно пошла на поминальную службу. Нацисты перед отступлением расстреляли пригнанных на принудительные работы людей, среди них была и мама Петрика. В память об этих людях и организовали богослужение у стен Люблинского замка. Я любила миссис Баковски и чувствовала, что должна оплакать ее вместе со всеми, кто придет на панихиду. Была уверена, что явится весь Люблин. А еще я знала многих, у кого в тот день расстреляли матерей, сестер и мужей. Каждый горожанин знал хоть одну семью, которая пострадала в результате этого массового убийства.

Мой день начался в замковой часовне. Я преклонила колени высоко над собравшейся у замка толпой. Мама обожала это место. Я тоже полюбила часовню, приходила туда, чтобы помолиться, поговорить с мамой и согреться. В ту пору чудесные византийские фрески еще не отреставрировали, но какие-то кусочки можно было разглядеть на стенах и плафонах. Я, как всегда, помолилась за папу, за сестру и за Петрика. И за души умерших. За Надю. За маму.

В окно часовни я посмотрела на собравшихся на зеленом склоне у стен замка. Они съехались со всей Польши. Пел церковный хор. Молодые и пожилые разделились на группы и старались занять место, откуда будет лучше всего видно богослужение. Священники в черных рясах. Стайка монашек-доминиканок в белых пелеринах и капюшонах напоминали гигантских лебедей. Люблинские семьи. И папа с Мартой тоже были где-то там, в толпе под замком. А Зузанна будет слушать панихиду из открытого окна в больнице.

Я медленно спустилась по винтовой лестнице (больная нога и скользкие ступеньки – опасная комбинация) и вышла в каменный двор, куда нас когда-то согнали перед транспортировкой в Равенсбрюк.

Неужели я действительно стояла здесь с мамой, Луизой и Зузанной пять лет назад?

Я спустилась по заросшему травой склону и принялась протискиваться сквозь толпу. Осень выдалась теплая, а вот день – холодный. Люди пришли с цветами. В основном это были букеты купальниц, красных маков и прочих полевых цветов. Я пришла с маргаритками, которые собрала на заброшенном пустыре. Букет я завернула в мокрое полотенце, и теперь рука, хоть и в перчатке, все равно мерзла от холодной воды.

Я подышала на свободную руку и стала высматривать в толпе Петрика. Чего бы я только не отдала за вторую перчатку! Умирающая женщина в больнице подарила Зузанне свои перчатки, и мы поделили их между собой. Мне досталась правая, а сестре – левая.

Трудно было поверить в то, что в этом месте, на склоне в тени величественного замка, похоронили больше трехсот человек. Семьи и близкие расстрелянных выстроились вдоль стены замка, там, где горожане в спешке захоронили несчастных в общей могиле.

Кто-то вбил в центр холма деревянный крест. Под крестом стояли шесть священников.

Священники освятили место захоронения, и я пошла через толпу в надежде найти Петрика.

Он разозлится, что я пришла? Не пора ли мне его бросить? Сколько девушка может терпеть, если на нее не обращают внимания?

Я подошла к группе монашек на краю толпы. Они держали в руках свечки, у некоторых на запястье висели четки розарии. И за этими монашками я увидела Петрика. Он стоял один возле целой горы красных, розовых, желтых цветов, которые принесли скорбящие, и смотрел туда, где проходила служба. Спина прямая, руки в карманах рабочего халата со стекольной фабрики. Я медленно спускалась по склону, с каждым шагом острая боль пронзала покалеченную ногу.

Когда я шла между монашками, мне даже захотелось задержаться в этом теплом море из черных плащей с розариями на поясе, но я все же выплыла и пошла к Петрику. Если он и увидел меня, то не подал виду. Подойдя ближе, заметила у него вокруг глаз красные пятна. Я встала рядом с Петриком и подышала на кулак без перчатки.

Петрик повернулся ко мне. Ресницы у него слиплись от слез. Я подошла к горе цветов и возложила на нее свои маргаритки, а потом вернулась к Петрику.

Я не знала, остаться мне или уйти. Возложила цветы, сделала то, ради чего пришла, – отдала дань уважения погибшим. А Петрик вообще просил меня не приходить.

Он не подал никакого знака. Я повернулась, чтобы уйти, и только в этот момент он прикоснулся к моей руке. Я смотрела, как его пальцы крепко сжимают мое запястье, и не могла поверить своим глазам.

Петрик притянул меня к себе.

Гордость. Это слово так часто произносят по разным поводам, но это именно то, что я чувствовала в тот день, когда слушала, как поет церковный хор. И очень гордилась, что Петрик захотел разделить это со мной. Все – и плохое и хорошее.

Он взял мою замерзшую руку теплыми пальцами, поднес к губам и поцеловал. А потом спрятал в карман своего халата с теплой фланелевой подкладкой.

Глава 33

Кася

1946 год

Армии надвигались со всех сторон, такой организованной атаки не было со времен блицкрига Гитлера. Они шли в платьях в цветочек и в удобной обуви и несли еще дымящиеся, только из печи, горшки и блюда. Генерал Марта координировала действия в почтовом центре, в результате вареников, свекольника и охотничьего рагу хватило бы на шесть свадеб.

Вы думаете, почта – странное место для свадьбы? Возможно, но нам оно очень даже подходило. Просторное помещение с высоким потолком, там можно было «одним выстрелом убить двух зайцев» – забрать почту и потанцевать с невестой. Не то чтобы невеста могла танцевать, но гости все равно прикалывали к моему платью деньги. Платье было розовым, я его не выбирала, это Марта удивила меня своим талантом шить на машинке. Я хотела белое, но отказаться от этого не могла – старалась быть вежливой ради папы. Мне просто хотелось, чтобы все это поскорее закончилось и мы с Петриком остались одни.

Утро выдалось трудным, и на то было две причины. Первая: Рискасы позвонили и сказали, что Фелка умерла накануне вечером. Они нашли ее на пороге дома. Собака пришла туда в последний раз. Мы похоронили ее на заднем дворе. Зузанна с папой смотрели, как Петрик роет могилу, а я завернула Фелку в одеяло Нади, в то самое, в котором принесла ее домой несколько лет назад. Мы все плакали, когда прощались с нашей старенькой девочкой, и папа горше всех.

Я ничего не могла с собой поделать, постоянно думала о том, какой преданной была Фелка. Она до самой смерти ждала Надю. Не то что я. Ведь я живу дальше, планирую свадьбу и почти не вспоминаю о том, что Нади там не будет. Та еще из меня подруга.

Вторая причина заключалась в том, что утром в день свадьбы невеста должна получить благословение матери. В Польше к этому обычаю относятся очень серьезно, настолько, что, если мама невесты умерла до свадьбы, свадебная процессия перед церковью заезжает к ней на кладбище. Разумеется, мы не могли заехать к озеру рядом с Равенсбрюком, где, скорее всего, покоился прах моей мамы. Марта приготовила длинное благословение, но я выбрала Зузанну, и мачеху даже в жар бросило при этом известии. Я знала, каково это, когда тебя отталкивают, поэтому мне нелегко было ей отказывать. Однако Зузанна стала главной в моей жизни, и я решила, что так будет всегда.

Церемония в церкви прошла быстро. Свободные выборы еще не состоялись, и сталинские власти пока не руководили страной, но подконтрольная Москве Польская рабочая партия с каждым днем набирала силу. Они не одобряли все, что отвлекало рабочих от коллективных нужд народа, в том числе и венчание в церкви. Называли эту церемонию безвкусным спектаклем, и многие люди опасались показываться в церкви. В результате на мое венчание осмелились прийти только три мои подруги из больницы, хотя это могло стоить им работы. Немногие друзья Петрика по Сопротивлению все еще прятались в лесах. Мы все соблюдали осторожность, ведь даже за букет, возложенный на могилу солдата Армии Крайовы, могли арестовать.

А вот на почту гости не побоялись прийти, там было вроде как по-домашнему, без посторонних глаз.

Едва я появилась, меня сразу окружили и стали прикалывать бумажные деньги к моему платью – это моя любимая традиция.

Где Марта с друзьями взяли столько еды? Холодная нарезка, сосиски, салаты. Три пирога и вкуснейшее печенье «Ангельские крылья». Наверное, это так называемые левые продукты с черного рынка?

– Идем, пришло время очепинов, – позвала меня Марта.

Очепины – это такой ритуал, когда незамужние женщины снимают фату с невесты, а потом замужние надевают на нее белый чепчик. С этого момента невеста официально считается замужней женщиной.

Марта хлопнула над головой в ладоши.

Незамужние женщины встали в круг.

– Зузанна, сними фату, – велела Марта.

– Она знает, что делать, – буркнула я.

Заиграли музыканты. Девушки взялись за руки, и Зузанна вытащила шпильки из фаты, в которой выходила замуж мама Петрика. У меня от долгого стояния разболелась нога, но не могла же я присоединиться к старушкам, которые сидели на складных стульях вдоль стены. Я с детства мечтала об этом ритуале.

Зузанна передала мне фату и тоже встала в круг. Я закрыла глаза одной рукой, а другой бросила фату, причем очень постаралась, чтобы она попала прямо в руки к сестре.

Бог даст, следующей будет Зузанна.

– А теперь в круг становятся замужние женщины, – объявила Марта.

Я заметила у нее в руке белый чепчик.

Где Петрик? Он так все пропустит.

– А кто будет пришпиливать чепчик? – спросила я.

– Я пришпилю, – сказала Марта.

– Но это должна делать замужняя.

Тем временем замужние женщины встали вокруг меня и взялись за руки.

Марта подошла ближе ко мне:

– Кася, это всего лишь старый народный обычай.

Заиграла музыка, и женщины начали водить вокруг нас хоровод. Смесь запахов свекольника и фиалковых духов стала невыносимой. Я наугад схватила за руку одну из женщин и втащила ее в круг. Это оказалась жена кожевника.

– Миссис Визновски пришпилит мне чепчик.

Марта взяла меня за руку:

– Кася, прошу, позволь, я это сделаю.

Ее карие глаза наполнились слезами, и этого оказалось достаточно, чтобы я уступила. Все-таки она хорошо ко мне относилась. Она откормила Петрика и нас с Зузанной. Я позволила Марте пришпилить мне чепчик, и она буквально засветилась от радости – в жизни не видела человека счастливее.

Я вышла из круга, купюры на платье шелестели с каждым моим шагом. Где Петрик? Он весь день был таким молчаливым. Я притормозила, чтобы дать папиному другу приколоть к моему платью еще один злотый.

Петрика я нашла в папином кабинете. Он, ссутулившись, сидел в кожаном кресле. Лампы в кабинете были выключены, фотография на столе отражала свет уличного фонаря. Это был любимый папин снимок, хотя я там моргнула. Папа обнимал нас с Зузанной, а фотографировала мама.

– Пойдем к гостям, – позвала я и стряхнула с волос Петрика крупинки пшена, которым нас забрасывали гости, когда мы выходили из церкви.

Это было то самое пшено, которое папа закопал на заднем дворе в начале войны. Я была рада, что, несмотря на риск привлечь внимание к церемонии, от этого обычая все же отказываться не стали.

Я опустилась на колени рядом с Петриком:

– Ты совсем ничего не ел. Рагу уже почти не осталось. Только что принесли твои любимые сосиски. И все собираются танцевать куявяк.

– Сейчас приду.

Петрик по натуре не был весельчаком, но таким мрачным я его еще никогда не видела.

– Гости спрашивают, куда делся жених.

Петрик молчал целую минуту, а я не могла разглядеть в полумраке его лицо.

– Кася, какой же я все-таки трус. Мои товарищи по подполью прячутся в лесу, траву с голоду едят, а я тут жирую.

Музыка в соседней комнате заиграла веселее.

– Ты не виноват в том, что папа хочет защитить своего зятя. Нам тоже нелегко, ты знаешь…

– Я просто думаю, как бы поступил отец на моем месте. Он не был трусом.

Петрик редко об этом говорил, хотя уже давно просочились слухи о том, что происходило в Катынском лесу. Русские, конечно, обвиняли во всем нацистов, но мы знали, что это энкавэдэшники расстреляли там тысячи представителей польской интеллигенции. Капитан Баковски, скорее всего, был в числе расстрелянных.

– О чем ты?

Я положила голову ему на колени и почувствовала, что он держит в руке что-то твердое и холодное. А когда он убрал руку, я заметила металлический блеск.

– Это папин пистолет? Ты что…

– Мне просто становится легче, когда я держу его в руках.

Я медленно разжала его пальцы и забрала пистолет.

– Тебе лучше вернуться к гостям, – сказал Петрик. – Невеста не должна исчезать со свадьбы.

От одного только прикосновения к тяжелому гладкому пистолету у меня все похолодело внутри.

– Они и тебя тоже хотят видеть.

Петрик даже не попытался вернуть пистолет.

Я убрала его в полку папиного стола.

– О, Петрик, – вздохнула я и снова опустилась рядом с ним на колени.

Мы еще немного посидели в темноте отцовского кабинета. А в соседней комнате оркестр заиграл заздравную для жениха и невесты «Сто лет».

Глава 34

Герта

1947 год

Так называемый Нюрнбергский процесс по делу врачей был фарсом от начала и до конца. Эмоциональная травма от этого фарса вызвала у меня целый ряд бронхиальных инфекций. Они, безусловно, ослабили мой организм. Ожидание. Кипы бумаг, которые следовало бы сжечь, чтобы не дать замерзнуть добропорядочным немцам. Сто тридцать девять дней процесса. Восемьдесят пять свидетелей. Бесконечные перекрестные допросы. Одни только показания доктора Гебхардта заняли три дня, и за этим было особенно тяжело наблюдать. Он давал детальные описания операций и тем самым тащил за собой нас с Фрицем. Чтобы доказать, что эти процедуры были безобидными, он даже предложил провести их на себе, но его предложение отвергли.

И какой черт меня дернул спросить у Альфреда Зайдля, моего адвоката, о судьбе Бинц и Маршалл, которых судили в Гамбурге по так называемому делу персонала лагеря Равенсбрюк? Ведь мне в то утро предстояло давать показания. В результате страх только усилился.

– Первой повесили Элизабет Маршалл, – сообщил Альфред. – Потом Доротею Бинц. Вилмер Хартман пошел последним. Так сказать – сначала дамы.

Когда он показал мне фото в газете, у меня свело мышцы живота. У Вилмера руки были связаны за спиной, шея сломана в районе пятого позвонка, а на ногах все те же замечательные туфли. В его случае все прошло удачно: узел под левой скулой сломал шейный позвонок, что, в свою очередь, повредило спинной мозг. Я внимательно изучила снимки других повешенных. Они висели, как утки на стойке охотника. Лица искажены от ужаса. У меня даже руки задрожали, когда я на них смотрела. Многие, перед тем как подняться на тринадцать ступенек к виселице, обратились в религию. И всех похоронили в безымянных могилах.

То, как развивались события в суде, тоже не прибавило мне уверенности.

Для начала – «кролик» из Равенсбрюка на месте свидетеля.

– Вы узнаете доктора Герту Оберхойзер? – спросил Александр Харди, первый помощник юрисконсульта со стороны обвинения, довольно симпатичный мужчина с залысинами.

«Кролик» указала на меня.

Как такое возможно? Они меня запомнили? Я никого из них не запомнила. Они знали мое имя? Мы же были так осторожны. Альфред сообщил мне, что поляки просили экстрадировать меня в Польшу и там призвать к ответу. Причем только меня. Остальные, по их мнению, причинили «кроликам» меньше вреда? Альфред оспорил ходатайство и выиграл.

Скоро придет и мой черед.

– Обвинение вызывает Герту Оберхойзер, – объявил Харди.

Фриц посмотрел на меня так, будто думал, что способен одним своим взглядом вселить в меня мужество. Я сделала глубокий вдох. В голове стучали молотки. Когда я заняла место для дачи показаний, перед глазами все поплыло. Я попыталась отыскать на балконе маму.

– Герта Оберхойзер, вы добровольно участвовали в опытах с сульфаниламидом? – спросил Харди.

– Опыты проводились над заключенными, которые были приговорены к смерти, – ответила я. – Они бы в любом случае умерли. А наши исследования помогали немецким солдатам.

Я наконец отыскала на балконе маму. Она прижала пальцы к губам.

А где же Гюнтер?

Харди махнул в мою сторону какими-то бумагами.

– Кто-нибудь из заключенных был расстрелян или казнен после проведенных над ними опытов?

– Да, но это были политические заключенные… – На свидетельской трибуне прямо передо мной зажглась красная лампочка. Мне следовало говорить медленнее – переводчик не успевал. – Политические… заключенные… приговоренные… к смертной казни.

– В ваших письменных показаниях касательно смертельных инъекций вы признались, что лично сделали пять или шесть. Это верно?

И зачем я признала это в письменных показаниях? Может, следует притвориться, будто я не понимаю перевод?

– Нет, – ответила я.

– Итак, вы делали инъекции, и после этих инъекций люди умирали. Это верно?

– Да. Но, как я уже говорила на предварительном допросе, инъекции делались с целью помочь пациентам избавиться от мучительных страданий.

– И в результате этой помощи они умирали? Верно? – уточнил Харди.

Я сфокусировала взгляд на своих руках, которые были сложены на коленях.

– Нет.

– Повторю вопрос: и в результате этой помощи они умирали? Верно?

Сердце колотилось в груди, а я не отрываясь смотрела на руки.

– Как я уже говорила, эти пациенты испытывали смертельные мучения.

– Мисс Оберхойзер, вас повышали в звании, вы были награждены медалями?

– Меня наградили крестом «За военные заслуги», если я правильно помню.

– За какие именно заслуги?

– Я не знаю.

Харди облокотился обеими руками на трибуну и подался вперед.

– За ваше участие в экспериментах с сульфаниламидом?

– Разумеется, нет.

– У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Хоть и существовали свидетельства о том, что американцы проводили эксперименты, подобные тем, за которые нас судили, американские судьи были явно потрясены, и в итоге все уперлось в вопрос добровольного участия в опытах.

Мне оставалось только гулять по садику в тюремном дворе и ждать.

Фриц после суда, казалось, был психологически опустошен. В то время как другие доктора пытались собраться и найти какой-то способ избежать обвинительного приговора, Фриц ушел в себя.

Нам запрещалось разговаривать в зале суда, но однажды, когда мы садились в лифт, он успел сказать мне пару слов.

– Они могут повесить меня хоть сегодня. Со мной все кончено.

В процессе по делу врачей Фриц – единственный, кто признал свою вину. Этот факт не остался незамеченным другими врачами, которые были полны решимости до конца отстаивать свою невиновность.

В день вынесения приговора, двадцатого августа одна тысяча девятьсот сорок седьмого года, я надела предоставленное судом черное платье-пальто с белым воротником. Сердце сильно билось о грудину, пока я слушала, как моим коллегам в огромном зале суда одному за другим выносят приговор. Я ожидала своей очереди в коридоре за деревянной дверью. Рядом молча стоял американский охранник. К этому времени я уже достаточно хорошо освоила английский, чтобы понять, какая участь ожидала доктора Гебхардта.

– Доктор Карл Гебхардт, Военный суд первой инстанции установил и признал вас виновным в военных преступлениях, преступлениях против человечности и участии в организации, которая признана преступной международным военным трибуналом, и по полному списку обвинений, вынесенных вам до этого момента. Карл Гебхардт, вы признаетесь виновным в преступлениях, за которые вы осуждались и осуждаетесь сейчас, и приговариваетесь Военным судом первой инстанции к смертной казни через повешение.

Дышать становилось все труднее. Наступила моя очередь. Дверь плавно открылась, я вошла в зал суда и надела наушники. Поискала глазами маму. Зал суда окрасился яркими, насыщенными цветами.

– Герта Оберхойзер, Военный суд первой инстанции установил и признал вас виновной в военных преступлениях, преступлениях против человечности и по полному списку обвинений, вынесенных вам до этого момента.

Как только в наушниках прозвучало слово «schuldig», я схватилась за перила.

Виновна.

Потом зачитали приговор. Я оцепенела.

– Герта Оберхойзер, вы признаетесь виновной в преступлениях, за которые вы осуждались и осуждаетесь сейчас, и приговариваетесь Военным судом первой инстанции к двадцати годам тюремного заключения, с отбыванием срока в тюрьме, или тюрьмах, или в других местах заключения, которые выберут для вас компетентные органы.

Я очень постаралась никак не выдать свою реакцию на приговор.

Фрица приговорили к пожизненному заключению. Многих, как и Гебхардта, ждала виселица. Я выйду на свободу старухой. За одну минуту сорок секунд – ровно столько ушло на оглашение приговора – меня лишили профессиональной жизни.

Доктора Гебхардта повесили второго июня одна тысяча сорок восьмого года на разборной виселице в тюремном спортивном зале.

Позже я прочитала в газете, что в тот день петли не были нормально завязаны и несколько приговоренных почти десять минут висели живыми. Эти американцы не в состоянии даже смертный приговор привести в исполнение надлежащим образом. Хорошо, что фюрер покончил с собой и избавил себя от участия в этом фарсе.

Вскоре меня автобусом перевезли в тюрьму для военных преступников номер один в Ландсберге, Бавария. Там начался мой срок. Мысль о том, что я не смогу работать практикующим врачом все эти годы, отбирала последние силы. Тогда я и взялась за свою кампанию в письмах.

Первое письмо ушло к бургомистру Штокзее.

Глава 35

Кася

1947 год

Я кричала почти всю среду двадцать пятого марта сорок седьмого года. В люблинской народной больнице мы, медсестры, были рады слышать такие крики, потому что они означают здоровые роды. Тихие роды обычно печальные. Я поняла, что и у моего ребенка легкие тоже в полном порядке. Как санитарка, я не раз была свидетелем того, как ситуация в считаные секунды становится критической. Роды при тазовом предлежании. Синюшный ребенок. У нас были отличные доктора (включая мою сестру), но именно акушерки из родильного отделения развили вокруг меня бурную деятельность. В больнице не хватало обезболивающих и других лекарств, потому я была рада, что схватки и роды прошли без неожиданностей.

Петрик с малышкой на руках стоял возле моей кровати, а вокруг него толпились все медсестры с нашего этажа. Он накинул поверх рабочего комбинезона белый больничный халат и держал нашу девочку очень естественно, а не как обычно держат напряженные и неловкие новоиспеченные папаши. Какими бы милыми и добрыми ни были мои коллеги, больше всего на свете мне хотелось остаться наедине с нашей девочкой и внимательно ее рассмотреть.

– Петрик, верни мне ее, – попросила я осипшим от крика голосом.

Петрик передал мне дочь. Палата была на пятьдесят коек, и заведующая отделением приберегла для меня лучшее место – у дальней стены, подальше от окон и сквозняков и поближе к батарее. Так что мне было тепло, и очень быстро начало клонить в сон. Я вдыхала сладко-кислый младенческий запах и смотрела, как пульсирует родничок у моей малышки. Она была беленькая, как дочка миссис Микелски.

Интересно, сколько сейчас Ягоде? Восемь? Может, назовем дочку Ягодой? Нет, это слишком грустно. Можно назвать Иренкой.

Или Надей.

Петрик выступал за то, чтобы назвать дочь Халиной. По его словам, моей маме это бы понравилось.

Как он не понимает, что мне будет больно по несколько раз на дню произносить имя мамы?

Звонок ознаменовал начало времени посещений. Медсестры быстро разбежались. Первой в палату вошла Марта. В одной руке у нее была тарелка с пончиками с вареньем, а в другой – салфетки.

– Мы с дарами, – сказала она. – Пончики для мамы.

Папа шел в арьергарде, нес сумочку Марты.

– Нет, спасибо. – Я и без пончиков чувствовала себя толстой.

Когда уже придет Зузанна и защитит меня от Марты?

Сестра ассистировала при родах, но потом ее вызвали на перелом.

Марта переложила пончики на салфетку и пристроила ее рядом со мной.

– Сейчас не время худеть.

Я отказывалась от сладостей не только потому, что хотела избавиться от образовавшегося за месяцы беременности жира, но еще и потому, что у меня в левом клыке была кариозная полость – сувенир на память из Равенсбрюка, и лучше бы туда сахар никогда не попадал.

Папа поцеловал мне руку, а потом поцеловал в лоб меня и малышку.

– Кася, как ты?

Петрик забрал у меня дочку, и мне сразу стало холодно. Он передал малышку папе, а сумочка Марты так и висела на руке отца.

– Мы думаем назвать ее Халиной, – заявил Петрик.

– Вообще-то, мне нравится Иренка, – возразила я. – Иренка – значит мир.

– Конечно, Халина, – ответил папа. – Это так красиво.

Мне показалось или у него слезы на глазах?

– Петрик, Кася с тобой согласится, – пообещала Марта. – Вы дома будете крестить малышку? Даже не думайте идти в церковь.

Она была права. Польская рабочая партия теперь не только выступала против религиозных церемоний, включая венчание и крещение, но и открыто с ними боролась, а тем, кто был не согласен, устраивала «сладкую» жизнь. Марта с папой до сих пор не поженились, хотя многие священники втайне венчали желающих.

Марта забрала мою девочку у папы.

– Кася, тебе, наверное, первое время будет трудно из-за ноги, так что я тебе помогу с дочуркой.

Она принялась ворковать над малышкой, а меня накрыла черная волна.

Ну почему мамы нет рядом? Она бы вынесла мою дочку из палаты и показала ее всем, кто нас будет встречать. И рассказывала бы мне смешные истории о том, какой я была, когда только родилась.

У меня в одну секунду щеки стали мокрыми от слез. Я многим мамочкам помогала бороться с послеродовой депрессией, но испытать такое на себе оказалось тяжелее, чем казалось со стороны. Меня будто в черную воронку засасывало.

– Пожалуйста, верните мне мою девочку, – попросила я.

Мне вдруг захотелось, чтобы все ушли, и Петрик тоже. Если со мной нет мамы, пусть тогда вообще никого не будет.

Муж взял малышку у Марты, та явно очень расстроилась, и передал ее мне.

– Касе нужен отдых, – сказал Петрик.

Марта собрала свои пончики обратно на тарелку и пообещала:

– Завтра принесу пирожки.

– Пожалуйста, не надо, здесь хорошо кормят, – ответила я.

Как только они ушли и Петрик вернулся на фабрику, мы с малышкой заснули. Потом я вдруг проснулась – мне почудилось, что я снова еду в поезде в Равенсбрюк, а на платформе пронзительно свистит свисток. Оказалось, это шипел пар в батарее. У меня участился пульс, но, посмотрев на малютку у груди, я сразу успокоилась. Она пошевелилась во сне.

Халина? Значит, малышка все-таки будет носить имя мамы? У меня и без того сердце сжималось от тоски, стоило даже мельком взглянуть на мамину фотокарточку. А тут еще прибавятся мысли о том, что имя может как-то повлиять на судьбу малышки. Вдруг, если я назову ее Халиной, она повторит мамин путь? Мама прожила счастливую, но короткую жизнь. Меня даже в дрожь бросило. Случаются и более странные вещи.

Поскольку Петрик с папой начали называть малышку Халиной, то я очень скоро сдалась. Пора было взрослеть. Я сама стала мамой, и теперь на мне лежала большая ответственность. А еще все говорили, что Халина – красивое имя и очень подходит моей малышке. Мама была бы рада, что внучку назвали в ее честь.

Вот только я никак не могла отделаться от мысли, что малышку все-таки следовало назвать Надей.

Глава 36

Кэролайн

1946–1947 годы

Я нашла ребенка и передала координаты приюта ее родителям, а после этого старалась не встречаться с Полом. Он стал отцом, а у меня не было ни малейшего желания разрушать его семью. Впрочем, ничего сложного в том, чтобы не общаться с Полом, не было, ведь они жили в доме Рины.

Вы можете сказать, что Город любви – лучшее место на земле для зализывания душевных ран, но в первый год после окончания войны все скамейки в парках и скверах Парижа были заняты целующимися парочками. Эти парочки целовались на глазах у всех, некоторые еще до завтрака, и служили напоминанием о моей потерянной любви. Новости из дома тоже были печальными – Рожер написал, что наш лифтер Кадди погиб в бою на Тихом океане.

Я будто стала наркоманкой, только моим наркотиком был Пол, а ломка после него – бессонница и потеря аппетита – сущим адом. Но почему бы не посвятить себя какой-нибудь высокой цели? Да, я останусь одинокой до конца жизни, но с людьми случались вещи и пострашнее.

Не способствовало моему выздоровлению и то, что наш почтовый ящик постоянно был забит письмами от Пола. Мама с театральным вздохом бросала их в корзину в нашей гостиной. Я не раз перебирала эти письма, восхищалась почерком Пола и рассматривала их на свет. Но не читала. Зачем? Лишь продлевать агонию.

Было такое ощущение, будто Париж изменяет мне. Мы оба пережили тяжелый удар, но только он ожил, начал отстраиваться и приводить себя в порядок. Если индустрия моды может служить показателем чего-либо, то прежний Париж уже вернулся. Я обливалась слезами, увидев голубя без лапки или старика, который разложил на полотенце три червивых яблока в надежде, что их кто-то купит. А Париж проводил великолепно подготовленные показы в домах высокой моды и выстреливал ростками новых журналов на фоне разрушенных зданий.

Прошло несколько месяцев. И вот в одно ноябрьское утро я проснулась и дала себе слово, что целиком отдамся работе, а о Поле с этого дня и думать забуду. В корзине перестали появляться свежие письма, а в обновляющемся Париже, к счастью, было чем заняться. Обернуться лицом к горестям других – лучший способ избавиться от собственных проблем. Сам лорд Байрон сказал: «У тех, кто занят, нет времени на слезы».

Бензин все еще был в дефиците, и парижане по-прежнему передвигались по городу на велосипедах. С посудой, спичками и обувью тоже были проблемы. Не говоря уж о приличных продуктах. Газоны Дома инвалидов распахали с помощью лошади и плуга на грядки и выращивали там фасоль и картофель. Но яйца еще можно было достать. Как только появлялся намек на слух, что в каком-нибудь магазине есть хлеб или масло, там сразу выстраивалась невообразимо длинная очередь.

Мама приберегла запасы старого «пайка К» (высококалорийного набора продуктов для передовых частей), которые ей оставил приятель из магазина военно-торговой службы, и это очень разнообразило нашу диету.

Паек представлял собой коробку с миниатюрным подобием американского завтрака: кубик яичницы с ветчиной в жестяной упаковке; пакетик кофе «Нескафе»; крекеры в целлофане; жвачка «Ригли’c» и пачка «Честерфилд». Просто чудо, что у наших ребят хватило сил сражаться и выжить с такими завтраками. Но в послевоенном Париже любая еда была в цене.

Мама работала волонтером в НАДИСе. Национальная ассоциация депортированных и интернированных участников Сопротивления была создана для оказания помощи женщинам, которые возвращались из немецких концентрационных лагерей. У многих из них ничего не осталось. Они потеряли мужей, детей, близких. Потеряли жилье. Но что хуже всего, французское правительство фокусировало свое внимание на мужчинах, преимущественно военных, которые выжили и возвращались после войны домой. Женщины почему-то оставались на втором плане.

Я тоже волонтерствовала то тут, то там.

В Париже у многих детей не было пальто, и мы с мамой обратились в универмаг «Le Bon Marché» с просьбой разрешить нам организовать прямо у них на пороге пункт добровольных пожертвований. Получив согласие, на огороженной территории выставили вешалки и устанавливали складные столы. Мы развешивали по размерам пожертвованные пальто. Входной платой в наш маленький магазин было одно детское пальто. Родители могли выбрать любое из наших пальто или жакетов, а пожертвованный предмет одежды подвергался тщательной чистке и перераспределялся. «Le Bon Marché» даже прибавил к своей рекламе в газетах строчку об этом мероприятии и сопроводил ее нашей маленькой и довольно мрачной фотографией.

В солнечный ноябрьский день весь Париж вышел посмотреть, какие фасоны приготовили для него к новому сезону. В феврале Диор дебютировал революционной коллекцией «Нью лук» с затянутыми в корсет талиями и пышными юбками, и теперь Париж ждал от него новых открытий. В тот день вокруг царило приподнятое настроение, в воздухе пахло жареными каштанами, а в сквере неподалеку одинокий музыкант наигрывал «Le Chaland qui passe».

Вскоре в магазин повалил народ, и мама оставила меня за старшую. Она успела заслужить звание фельдмаршала благотворительности в послевоенной Франции, и ей надо было проверить, как идут дела в бесплатной столовой для нуждающихся на другом конце города. Я была в восторге, мне не терпелось заняться делом, да и к этому времени я уже наловчилась подбирать пальто для детей. Главное – цвет. Мы как-никак в Париже. Желтое пальто на бледном ребенке – хуже может быть только ребенок без пальто.

К десяти утра пальто на обмен были упакованы, и лишь в этот момент я поняла, что еще не открывала свой сухой паек. Едва я потянулась к коробке, ко мне подошла очень пожилая женщина.

– Простите, мадемуазель, вы мне не поможете?

Женщина была очень худая, но держалась с достоинством графини, и хорошо одета – кардиган, шерстяная юбка и белые перчатки без единого пятнышка. А на шее платок от «Hermès Saumur» заколот украшенной бриллиантами брошью с жемчугом южных морей по центру. Парижанки даже в крайне тяжелых обстоятельствах (а возможно, именно из-за них) продолжали следить за собой с особенной тщательностью и придерживались трюизма моды: проcтота для малодушных. В одной руке женщина держала белый бумажный сверток, на запястье висела трость из ротанга. А в другой – стандартного черного пуделя на поводке. Пес был просто великолепный, весь в хозяйку – худой, но ухожен и прекрасно подстрижен.

– У меня для вас пальто, – сообщила женщина.

Я взяла у нее сверток, надорвала целлофановую ленту и подняла перед собой детское пальто. В воздухе сразу запахло розой и лавандой. В тот день я видела немало чудесных детских пальтишек – с вышитыми цветочками на карманах, с покрытыми эмалью пуговицами, с чудесной подпушкой из кролика. Но это пальто было из разряда уникальных. Кашемир? Да, цвета яйца малиновки. Пальто на удивление тяжелое, но мягкое и с подкладкой из белого стеганого атласа.

– Мадам, благодарю за пожертвование. Прошу, выберите себе другое по вкусу. Они, конечно, не такие чудесные, как ваше…

– У него подкладка на гусином пуху. Шили для моей внучки. Совсем неношеное.

– Подойдите, пожалуйста, к вешалкам. Какой сейчас размер у вашей внучки?

Женщина погладила своего пуделя по холке. Присмотревшись, я заметила, что она неправильно застегнула пуговицы на кардигане и полы перекосились. А на брошке не хватало бриллианта.

Продан или утерян?

– О, внучки больше нет. Забрали вместе с мамой и братиком много лет назад. Моя дочь с одной из наших горничных печатали листовки у нас в чулане.

Подполье.

– Мне очень жаль…

Я почувствовала, что еще чуть-чуть, и расплачусь.

Господи, ну кого я могу приободрить, если сама не умею контролировать свои эмоции?

– Я все ждала, что она вернется со дня на день, а они взяли и пришли за мной. Можете себе представить? Какой им толк от старой женщины? Наша экономка забрала мою собаку к себе в Сент-Этьен, на время, пока я была в… не дома. Теперь он – вся моя семья.

Женщина тряхнула головой – не хотела продолжать, а потом расправила плечи и сказала:

– Может, кому-нибудь подойдет?

Я снова завернула пальто в оберточную бумагу.

– Мадам, благодарю. Я прослежу, чтобы оно нашло себе хороший дом. Если зайдете в универмаг, там можно выпить горячий кофе.

Пожилая француженка положила руку в белой перчатке на мою ладонь. Хлопок был теплым и гладким.

– Спасибо, дорогая.

Я достала из кармана визитную карточку:

– Вот, возьмите. Это НАДИС, благотворительная организация, ее поддерживает моя мама. Они помогают женщинам, вернувшимся из… из лагерей. Там работают женщины, которые сами были депортированы. Они занимают одну квартиру. Это недалеко от Люксембургского сада.

– Благодарю, – сказала пожилая дама и повернулась к выходу.

– Мадам, постойте. – Я извлекла из-под стола «паек К». – У меня есть еще. Вы не возьмете?

Она посмотрела на коробку:

– О нет, дорогая, отдайте это кому-нибудь, кто…

– Прошу вас, возьмите.

– Хорошо, вообще-то, у меня есть одна соседка…

Я улыбнулась:

– Соседка. Вот и хорошо. Я буду рада, если это кому-то поможет.

Пожилая женщина зажала коробку с пайком под мышкой и вышла из нашего маленького обменного пункта в водоворот толпы у входа в универмаг.

За день было еще много похожих историй, а ближе к концу рабочего дня, когда я уже приготовилась отдохнуть, посетителей в универмаге стало даже больше, чем утром. Да еще похолодало, и я на себе почувствовала, что значит остаться без пальто. Мама случайно положила в кучу пальто на обмен и наши с ней, а потом развесила их. В результате я осталась без верхней одежды.

Ветер усилился, пальто раскачивались на хлипких деревянных вешалках. Я наклонилась, чтобы поправить жакет, да так и замерла в полусогнутом состоянии. С его ростом, Пола было просто невозможно не заметить в толпе. Он уверенно шел в мою сторону. Моим первым желанием было нырнуть в толпу и спрятаться, но кто бы тогда присмотрел за нашими вешалками?

Я подумала, что Пол уже наверняка живет своей жизнью и забыл обо мне.

Он подходил ближе, и теперь уже можно было оценить, насколько он хорош в своем темно-лиловом вельветовом пиджаке. И похоже, он неплохо питался – набрал мышечную массу, хотя и сохранил худобу. Все могло быть гораздо хуже.

– Помнишь меня? – спросил Пол.

Прошло уже почти два года с тех пор, как мы вместе сидели за столом в его кухне.

– Месье, благодарю за ваше пожертвование. Прошу, выберите на ваш вкус любое пальто.

Да, наверняка это было пальтишко Паскалин. Тонкое и легкое. Шерсть с хлопком? Рукава два раза удлиняли. Края манжет черные как уголь. И две маленькие заплатки из твида пришиты аккуратными стежками. Рина.

– Кэролайн, мне жаль, что тебе приходится разговаривать со мной. Ты ведь, очевидно, этого не хочешь.

– У нас большой выбор хороших пальто…

– Ты можешь хотя бы посмотреть на меня?

Пол провел пальцами по губам. Нервничает? Такое я видела впервые. Пиджак на рукаве порван. Рина починила пальто дочери, а что там с пиджаком мужа, ее не волновало?

Пол хотел взять меня за руку.

– Ки, мне без тебя чертовски плохо.

Я отступила на шаг. Играет? В конце концов, он профессионал в своем деле.

– Вы можете выбрать любое пальто…

Почему я талдычу про эти пальто?

Пол подошел ближе:

– Кэролайн, у меня все хуже некуда.

Если он играл, то играл очень убедительно. В последнее время явно недосыпал. Наконец я овладела собой, повернулась и придержала вешалку, чтобы ее не повалило ветром.

Пол схватил меня за запястье и повернул лицом к себе.

– Ты хотя бы письма мои читала?

Я вырвалась.

– Не до писем было. Видел бы ты нашу квартиру. Мама кипятит белье на плите…

– Если бы ты их прочитала, ты бы поняла…

– Видел бы ты, как она стоит на табурете и перемешивает белье веслом от каноэ.

Я отвернулась и стала поправлять пальто на вешалке.

Пол не отставал.

– Значит, так ты решила? Мы больше никогда не будем вместе?

Он на секунду стал выше ростом.

Страдальческий вид был Полу к лицу. Небритый, в мятом пиджаке и так красиво страдающий.

Пол отступил на шаг:

– Я прочитал объявление и понял, что должен тебя увидеть. Всю дорогу от Руана ехал на попутках.

– Вам лучше поторопиться с выбором. Похоже, дождь собирается.

– У тебя кто-то есть? Я слышал, тебя видели с мужчиной…

– Что?

– Вы держались за руки. В кафе «Джордж». Кэролайн, тебя многие знают. Пошли слухи. По крайней мере, на объяснения я имею право.

Я как-то обедала с одним маминым воздыхателем. Граф из Амьена. С бородкой. Лет на двадцать старше меня. Очень расстроен, что мама не уделяет ему достаточно времени. Пока сидели в кафе, все время держал меня за руку, умолял вмешаться, не давал насладиться вишисуазом.

– Кэролайн, как можно быть такой бесчувственной?

– Бесчувственной?!

– Я до сих пор даже работать не могу, а ты тут предаешься своей филантропии, как будто я для тебя никто.

Предаюсь филантропии?

Мой ирландский темперамент заиграл в крови, мне даже жарко стало. Я повернулась к нему лицом:

– А каким бесчувственным был ты, когда решил завести ребенка?

– Ты знала, что я женат…

– Пол, это разные вещи. Ты говорил, что дети все усложняют. Помнишь? «В жизни актера нет места для детей».

– В жизни всякое случается. Взрослый человек берет на себя ответственность. Правда, если он богат и избалован…

– Я избалована? Серьезно? Я пожертвовала своим личным счастьем ради ребенка, которого даже не знала, из-за своей избалованности? Ты хоть представляешь себе, каково это, просыпаться каждое утро с мыслью о том, что ты там, со своей семьей, а я одна? И не надо говорить мне о бесчувственности.

Только когда Пол расстегнул пиджак и принял меня в объятия, я поняла, что меня всю трясет.

– Кэролайн, прошу, будь благоразумна. Когда еще такое в нашей жизни случится?

– Да уж, – сказала я, уткнувшись носом в его рубашку. – В Париже, кроме тебя, мужчин уже не осталось.

Пол рассмеялся и крепче прижал меня к себе.

– Ки, я скучаю по тебе.

Нас окутал божественный аромат его одеколона. Мы были в его пиджаке, как в коконе. Он сомкнул руки у меня на поясе.

– Идем перекусим где-нибудь. – Его губы прикасались к моей щеке. – Даже сквозь эту дурацкую музыку я слышу, как урчит у тебя в животе. У одного моего друга кафе в Латинском квартале. Тебе там понравится. Он печет яблочные пироги. С настоящим крем-фреш.

Как чудесно было бы забраться вместе с Полом в кабинку в каком-нибудь бистро. На кожаном диванчике можно сидеть, прижавшись друг к другу бедрами, как это делают все влюбленные. Меню будет скудным, но вино и теплый хлеб в нем точно найдутся. Мы будем болтать обо всем на свете. Где крем-фреш лучше – на юго-востоке Франции или на юго-западе. В какой из новых пьес ему было бы неплохо сыграть. О том, как сильно он меня любит. Но что потом? Он вернется домой, к своей семье, а мне станет только хуже.

– Я еду в Нью-Йорк, – шепнул Пол мне на ухо. – Все будет как раньше.

Я грудью чувствовала его грудь. Нас разделял только шелк моего платья и хлопок его рубашки.

– Пол, ты не можешь просто взять и оставить меня здесь.

Даже если бы у него не было семьи, как раньше уже не могло быть. Мир изменился.

Пол отступил и держал меня на вытянутых руках. Он улыбнулся одной из своих самых опасных улыбок.

– Я должен вернуться в Нью-Йорк. Ты слышала – на Бродвее снова бум.

Я высвободилась из его рук, ветер раздул подол платья, и мне сразу стало холодно.

А он ведь может использовать меня, чтобы снять с себя ответственность за семью. Он хочет быть со мной или хочет бежать от семьи?

– Ки, ну же. Мы сможем придумать совместный проект. Я подумываю о Шекспире. Давай поговорим об этом за ужином.

Холодная капля дождя упала мне на руку. Надо было поскорее передвинуть вешалки с пальто под навес универмага.

– Пол, ты должен вернуться к семье.

– Ты злишься.

– Ты – отец.

– Но я люблю тебя…

– Люби свою дочь. Если ты ее не любишь, я перестану тебя уважать. Делай то, что должен, и очень скоро ты поймешь, что это и есть твоя жизнь. – Я тронула его за рукав. – Просто будь рядом с ней. Когда она проснется среди ночи, потому что ей приснился страшный сон. И когда у нее будут трудности в школе.

– Рина не хочет, чтобы я жил с ними…

– Твоя дочь хочет. Она хочет, чтобы ты научил ее ходить под парусом. Чтобы ты водил ее гулять в парк. Пол, если в ее жизни не будет всего этого, она упадет в объятия первого парня, который скажет, что любит ее. А потом он ее бросит.

– Почему мы должны отказываться от всего, что у нас есть? Твоя пилигримская этика – глупость.

– Пуританская, – поправила я.

– Не думаю, что смогу сделать, как ты говоришь.

– Сможешь. Горе – забавная штука, если практиковать, становится легче. – Я протянула ему белый сверток. – Вот – прекрасное пальто. Немного великовато. Но она подрастет, и будет как раз.

– Ки, я люблю тебя. И я упорный, ты же знаешь.

– Люби свою дочь. Если не ради себя, то хотя бы ради меня.

– Однажды утром ты проснешься и поймешь, что совершила ужасную ошибку.

Я сдержала улыбку. С таким пониманием я просыпаюсь каждое утро.

Пол долго смотрел на меня, потом снял пиджак и накинул его мне на плечи. Теперь он остался в одной местами потертой рубашке. Я узнала эту рубашку – Пол ходил в ней до войны. Да, она немного поистерлась, но Пол в рубашке, пусть даже и похудевший, – это зрелище не для женщины, которая работает у стенда с товаром.

– На тебе он всегда смотрелся лучше, – сказал он.

Атласная подкладка еще хранила его тепло, и это было так приятно.

Пол поцеловал меня в обе щеки и взял сверток.

Я потрогала клапан на кармане пиджака, он был мягкий, как ухо котенка.

Когда подняла глаза, Пол уже шел через толпу, и я видела только его прекрасную спину.

Я отвернулась и откатила вешалку из-под дождя.

В следующие месяцы Пол прислал еще несколько писем. Я старалась все свое время посвящать благотворительности. У меня, по крайней мере, оставалась мама, хотя я понимала, что она не сможет быть со мной вечно. Наша жизнь превратилась в рутину, хорошо знакомую всем, кто годами ничем не занят, – чай с мамиными друзьями, беседы, которые в основном крутились вокруг остеоартроза, случайные поручения из консульства от Рожера и концерты церковного хора.

Дни были серыми, один походил на другой, поэтому визит маминой подруги встряхнул меня по-настоящему. Мама предупредила, что у нас остановится одна ее подруга, Анис Постел-Винэй. Во время войны она работала на французское подполье, и после ареста ее отправили в концентрационный лагерь Равенсбрюк. Анис с подругами организовали НАДИС. Я попыталась расспросить маму подробнее, но получала уклончивые ответы, что было не похоже на нее. В общем, я согласилась и ожидала, что Анис появится в нашей квартире со скромными просьбами о консервах или ношеной одежде.

В тот день, когда она приехала, мама как раз переделывала свое невезучее пончо в красно-черную клетку в некое подобие халата. Парижане, когда видели маму в этом пончо, смотрели на нее такими глазами, будто живо представляли, где оно было до мамы, а именно – на столе в кафе под тарелками с хорошим сыром.

В дверь позвонили, и мама впустила Анис. Вслед за ней двое мужчин внесли в квартиру носилки с укутанной в белое одеяло женщиной.

– О господи! – воскликнула я.

Анис, красивая, энергичная женщина, уверенно прошла по нашему ковру из Обюссона в гостиной, остановилась и провела рукой по короткостриженым волосам.

– Мадам Ферридэй, доброе утро. Подскажите, где мы можем ее положить.

Я отступила назад:

– Она останется? У нас? Но нас об этом не предупредили.

Мама подошла к носилкам.

– Анис спрашивала, не сможем ли мы помочь ее польской подруге, – пояснила она мне, а потом повернулась к Анис. – Она без сознания?

Та положила руку на ноги женщины.

– Под сильным успокоительным. Только что самолетом переправили из Варшавы.

– Мадам Винэй, ей нужно в больницу, – вмешалась я.

– Ее зовут Янина Грабовски. Мы вместе были в Равенсбрюке. Ее оперировали нацистские врачи. – Анис потрогала лоб женщины. – Мы должны разобраться с этим сами. Янину вывезли из Польши… не поставив власти в известность.

Мы поселим у себя больную беженку из Польши?

– А в Варшаве ей не могли оказать врачебную помощь?

– Мисс Ферридэй, практически вся Варшава превратилась в руины. И медицина, образно говоря, тоже. В больницах не хватает антибиотиков.

Анис откинула одеяло, чтобы мы могли увидеть ногу женщины. Было ясно, что под бинтами очень сильное воспаление.

– Быстро несите ее в мою комнату, – распорядилась мама. – Я нарежу новые бинты. – Наконец-то она могла почувствовать себя Вулси на полях Гражданской войны. – Мы вызовем нашего семейного врача.

Я взялась одной рукой за носилки.

– Подождите. Я слушала судебное заседание по Би-би-си. Германия должна выплатить репарации…

– Мисс Ферридэй, никаких репараций. Германия отказывается признавать коммунистическую Польшу как отдельную страну. Они считают ее частью России.

– Какая глупость!

– Янина – милая, добрая девушка. Однажды она отдала мне свои лекарства, и лишь благодаря этому я сейчас стою перед вами. Сегодня утром она испытала столько боли, сколько вы не испытали за всю свою жизнь. И пока мы тут разговариваем, она, вполне возможно, умирает.

Я махнула мужчинам.

– Мы будем рады приютить ее.

– Вот и хорошо. Благодарю, мадемуазель.

Я подошла к окну.

– Положите ее на мою кровать. Первая дверь слева.

Мужчины понесли носилки по коридору в мою спальню, мама пошла следом за ними. Когда они проходили мимо меня, я заметила, что на одеяле начали появляться пятна крови.

Во что мы ввязываемся?

– Мадам Винэй, рассчитывайте на нас.

Анис подошла к двери.

– Ваша мама говорила, что вы поможете. – Она повернулась, и мне показалось, что на ее губах мелькнула улыбка. – Это хорошо. Потому что там еще шестьдесят две такие женщины.

Часть третья

Глава 37

Кася

1957 год

Однажды я забрала Халину после своей смены в больнице. Садик располагался в одном из государственных детских центров. В то время в Люблине дети работающих родителей определялись в такие центры. Там достигших школьного возраста детей обучали чтению и математике и вдалбливали им в головы коммунистическую риторику. Наш центр находился в реквизированном партией жилом доме. Атмосфера там навевала тоску, пахло вареной картошкой и капустой – запах, от которого меня бы тошнило и через двенадцать лет после освобождения из лагеря. Ну хоть правительство оплачивало все это.

Ожидая, пока кончится урок, я прислонилась к стене, чтобы не опираться на больную ногу, и рассматривала свой браслет. Этот браслет придумали мы с отцом Скала. Отец Скала – папин хороший друг, когда-то был священником в нашем приходе, но теперь уже не служил в церкви. Это Зузанна посоветовала мне с ним поговорить. Дело в том, что мне было сложно совмещать две роли – заботливой матери маленькой дочери и хорошей жены. Из-за этого я срывалась, и срывалась все чаще. Отец Скала придумал для меня выход. Молиться – это хорошо, но можно еще надеть на руку аптечную резинку и щипать ее, едва почувствую, что могу сорваться. Я так и поступила и щипала свою тускло-красную резинку бог знает сколько раз на дню. К концу недели у меня все запястье было красным от этих щипков.

После уроков дети бросились к родителям.

– Не бегать! – крикнула Джинда, командир отряда Халины.

Мою дочку сложно было не заметить в толпе – у нее были золотистые, как у мамы, волосы, и она была на ладошку выше других детей в классе. Халину оставили на второй год из-за того, что она не выучила таблицу умножения, так что в десять лет она была на год старше своих одноклассников. Я не могла налюбоваться на дочь, она для меня – дар Божий за все, что пришлось пережить. Дети здоровались с родителями. Халина пожала мне руку и формально поцеловала в щеку. Даже после проведенного в этом мрачном месте дня от нее приятно пахло мылом и свежестью.

– Мама, добрый вечер, – поздоровалась Халина.

Товарищ Джинда с улыбкой отметила, что все дети на месте, и пошла собирать следующий класс.

– А настоящий поцелуй для мамы? – попросила я.

Халина взяла меня за руку:

– Ты же знаешь, по-настоящему не разрешается.

Мы пошли к выходу, а я подумала: «Какая же она стала серьезная!»

– И как прошел день самой чудесной дочки на свете?

– Я не чудеснее других.

– А как тихий час? Сегодня лучше?

В детском центре детей приучали есть, спать и даже ходить в туалет по часам.

– Я просто притворилась, будто сплю.

К пятидесятым годам в стране правила плохо замаскированная марионетка Москвы – Польская объединенная рабочая партия, или ПОРП. Сталин уже умер, но его методы правления никуда не делись. В Ялте он обещал союзникам, что в Восточной Европе пройдут свободные выборы и воцарится демократия, но вместо этого установил в каждой стране коммунистическое правительство, и Польша не была исключением. В результате мы получили пародию на выборы, никаких независимых партий и никакой критики партии. Вся политика основывалась на коллективных потребностях. Меня перевели в новую больницу медсестрой в отделение травматологии, а Петрик работал полную неделю на фабрике под Люблином.

– Я поговорю с твоей учительницей, – решила я. – Она должна проследить за тем, чтобы ты днем спала.

Ребенку, который встает в пять утра и только в семь вечера его забирают из школы, нужен полноценный отдых в течение дня.

– Мама, не надо. Я не маленькая. А если ты пожалуешься, товарищ Джинда в обед снова поставит меня в конец очереди. И вообще, мне так нравится. Вместо того чтобы спать, я могу придумывать, что буду рисовать на выходных.

У меня ногу закололо, пока я поспевала за дочкой вдоль очереди за бесплатным питанием.

– Халина, но у нас нет красок.

– Зато есть кисточки бабушки.

– Как у тебя с математикой?

– Товарищ Джинда сделала карточки-подсказки. Я, наверное, в детской группе по математике просижу, пока не стану взрослой, как ты. Ненавижу таблицу умножения.

– Я – медсестра и без математики мне не обойтись.

– Марта обещала подарить краски на день рождения.

– А когда распределительные экзамены?

– Не знаю.

Халина подобрала веточку и на ходу рисовала полоски на земле.

– Товарищ Джинда разрешила тебе участвовать в команде синих?

– Да.

– Вот так легко и просто?

– Ага. После того как я сказала ей, что нет никаких доказательств воскрешения Иисуса, она мне все разрешает.

Я резко остановилась, даже икру больной ноги свело.

– Кто тебе это сказал?

Халина пожала плечами:

– Не помню.

Я для себя решила, что переговорю об этом с Джиндой. Тема религии в школе была под запретом. Мы на мессу-то ходили окольными путями, каждый поход в церковь – как черная метка. Да еще были люди, которым власти платили за доносы на тех, кто ходит в церковь.

Детский центр был в двадцати минутах ходьбы от нашего дома. После рабочего дня нога всегда давала о себе знать, но мне еще повезло – многие медсестры получили жилье за городом и могли навещать своих детей только по выходным.

А еще нам повезло, что папе удалось сохранить место на почте, и мы все остались в нашей люблинской квартире. Мы с Петриком и Халиной занимали старую спальню, Зузанна спала в своей старой кладовой, где как раз хватало места для кровати, а папа с Мартой – в комнате, которую он когда-то делил с мамой, но я старалась об этом не думать.

Еще с порога нас встретил сдобный запах: Марта снова пекла «калачики» – любимое печенье Халины.

– Бабуля! – крикнула дочь и побежала к Марте.

Марта отвернулась от плиты и приняла ее в объятия:

– Моя маленькая печенинка.

– Ты купила мне краски?

– Халина, выпрашивать подарки некрасиво! – одернула я дочь.

– Все хорошо, она ведь еще ребенок. – Марта усадила Халину за стол с тарелкой абрикосовых «калачиков».

– Она должна понимать.

Я прошла по небольшому коридору в свою комнату, нога болела так, будто с каждым шагом в икру втыкали раскаленную кочергу. Моя старая кровать стояла у одной стены, а маленькая кровать Халины – напротив. В последнее время я все больше ночей спала с дочкой.

Я не могла вспомнить, когда именно мы с Петриком стали спать раздельно.

Петрик читал. Он еще не переоделся после возвращения. Его направили работать на фабрику по пошиву женской одежды в новом пригороде Люблина – Хеленове. У них там было свое училище, а еще строилось жилье, и мы встали в очередь на квартиру.

Это может показаться странным, но мне нравилась роба Петрика. Комбинезоны удачно подчеркивали его широкие плечи и длинные ноги.

– Что читаешь? – спросила я.

Больше всего на свете в тот момент я хотела лечь на кровать и дать отдых ноге.

Петрик не ответил.

Книжка была обернута в коричневую бумагу, но я знала, что это «Доктор Живаго» – один из многих запрещенных в то время романов. Петрик соблюдал осторожность, после того как его друга Александра сослали за чтение эссе Г. Торо «О гражданском неповиновении».

Я бросила сумку на кровать.

– Как работа?

– Сегодня забрали Сымбански. Прямо от станка. Не выполнил план. Он дал им бутылку водки, но его все равно забрали.

– Нам нужно как можно лучше…

– Третья мировая война – вот что нам нужно.

Я сняла рабочую одежду и осталась в одной комбинации. Петрик говорил, что я в ней похожа на американскую актрису тридцатых годов Мирну Лой.

– Халине надо подготовиться к экзамену по математике. Ты поможешь?

Петрик не отрывал глаза от книги.

– Не имеет значения, какие у нее оценки. Она все равно закончит, как и я, на конвейере.

– Если у нее получится устроиться в больницу, она сможет…

– Оставь ее в покое. – Петрик загнул страницу. – И прекращай надоедать ее учительнице.

На меня начали давить стены. Я оттянула резинку на запястье. Резинка ущипнула кожу, но это не особенно помогло держать себя в руках.

– Я никому не надоедаю.

– Тебя внесут в какой-нибудь список, а ты даже не узнаешь. Как бы твой отец ни старался быть лояльным властям, он не сможет уберечь тебя от неприятностей.

Я потянулась к Петрику:

– Ты же знаешь, я хочу что-то значить в жизни дочери. Давай найдем время и поговорим об этом…

– Кася, не надо повышать голос. – Петрик бросил книгу на кровать и подошел к двери. – Марта и без того достаточно знает о наших делах.

Петрик вышел из комнаты и хлопнул за собой дверью. Ему нравилось вот так иногда выступать против меня. Резинка не помогала, и я, чтобы справиться с гневом, сделала глубокий вдох.

Услышав, что Зузанна вернулась с работы, я быстро закончила переодеваться и вышла из комнаты. Поцеловала Халину в затылок и украла одно печенье с ее тарелки.

– Ты сегодня ела? – спросила я Зузанну, заметив темные круги у нее под глазами.

– Вот так теперь здороваются сестры, – с кривой усмешкой ответила Зузанна.

– Как дела в больнице? – спросила Марта.

– Хорошо, – сказала сестра. – Возможно, скоро получим десять новых коек.

– И что же тут хорошего? – попыталась уточнить я.

– Больше работы за ту же зарплату, – добавил Петрик.

Тут я заметила рядом с тарелкой Халины коробку с красками. Это были хорошие краски британского производства.

– Откуда это у тебя? – как можно спокойнее спросила я.

Естественно, не из магазина. Частных лавок к тому времени уже не было, а в государственных магазинах товары иностранного производства не продавали. Следовательно, краски были куплены на черном рынке.

– Одна подруга достала, – объяснила Марта. – Скороспелый подарок ко дню рождения.

– Я же сказала – никаких красок.

– Забудь ты об этих красках, – тихо проговорил Петрик.

Я закрыла глаза и сделала еще один глубокий вдох.

– Халина, дай мне краски.

Зузанна положила руку мне на плечо:

– Кася.

Я дернула плечом и сбросила ее руку и только после этого заметила, что из-под тарелки Халины выглядывает колонковая кисточка и тускло поблескивает никелированная латунная обойма. Мамина кисточка.

– Где ты это взяла? – задыхаясь от возмущения, спросила я.

– Бабушка дала, – ответила Халина.

Марта подошла ближе и попыталась оправдаться:

– У девочки талант…

– Халина, отдай мне кисточку, – потребовала я и протянула ладонь.

Дочь сгребла краски и кисточку со стола на колени.

– Отдай, – повторила я и шагнула ближе.

– Оставь ее в покое, – вмешался Петрик.

Кровь зашумела у меня в ушах, пульс участился.

Халина вылезла из-за стола и с красками и кисточкой в руке подбежала к Марте.

Я не отступала:

– Отдай.

Марта обняла одной рукой мою дочь:

– Это я виновата.

Я попыталась выхватить кисточку, но Халина убрала руку за спину.

– Не отдам!

– Я – твоя мама. Ты должна меня слушать. Не товарища Джинду. Не Марту. Меня.

Дочь не сдавалась, она прижала краски и кисточку к груди и твердо сказала:

– Нет.

– Она просто… – бубнила свое Марта.

– Не вмешивайся. Могу я хоть раз поговорить с дочерью, чтобы ты не лезла? – Я протянула руку. – Халина, отдай мне краски.

– Не отдам, – проговорила Халина, глядя мне в глаза.

Я не могла поверить в то, что это моя рука. Ведь я даже подумать не успела, и все-таки это я дала пощечину собственной дочери. Я сразу пожалела о том, что сделала, но было уже поздно.

– Кася! – охнул Петрик, и в его голосе прозвучало даже не осуждение, а, что гораздо хуже, разочарование.

Халина не заплакала, она просто выронила краски и кисточку. Я подобрала кисточку с черной лакированной ручкой и, взяв ее с дух сторон, сломала о спинку стула. Раздался приятный хруст, и у меня в руках остались две расщепленные, похожие на кошачьи усы, половинки.

Когда я вернулась в свою спальню, меня трясло от стыда. Я стояла и смотрела на кровать, на которой спала вместе с Халиной. На кровати, прислонившись к подушке, сидел мишка. Я легла и прижала мишку к груди. От него пахло дочкой – свежий, чистый запах. Я лежала и думала о том, что из меня вышла никудышная мать.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошла Марта. Я со стоном села на кровати.

Марта закрыла за собой дверь.

– Понимаю, меня сейчас ты меньше всего хочешь видеть, но больше сюда никто не войдет.

– Марта, прошу тебя… сейчас не…

– Кася, я уже двенадцать лет живу с тобой бок о бок. И я понимаю тебя гораздо лучше, чем ты можешь себе представить.

– Я неважно себя чувствую. Нога…

– Я знаю, ты была маминой любимицей. Ты ее потеряла. Это ужасно, но тебе нужно жить дальше. Пришло время принять правду.

– Правда в том, что ты мне мешаешь. Я одна пытаюсь воспитывать дочь. Ты только готовишь и даришь ей подарки.

– Твоей дочке нужна любовь.

– Не читай мне нотаций. Естественно, я ее люблю.

– Тогда будь выше, покажи ей свою любовь. – Марта села рядом со мной на кровать. – И еще – ты не можешь заставить дочь стать тем, кем она не способна стать.

– Занятия искусством ни к чему хорошему не приводят.

– То, что случилось с твоей мамой, – страшная трагедия. Но давай будем жить дальше.

– Мне надо отдохнуть.

– Подумай о своем муже. Ему нужна помощь. Я не хочу лезть в твою жизнь, но твоя мама хотела бы, чтобы ее внучка росла в любви. Мы с твоим отцом сегодня переночуем у друзей. Петрик с Халиной поспят в нашей комнате, так что у тебя будет время подумать. Выбирай: можешь упиваться своим горем и тем, как несправедливо обошлась с тобой жизнь, а можешь стать выше несправедливости.

– Тебе легко говорить. Ты не прошла через все это. Ты даже не мать.

Марта встала и подошла к двери:

– И ты, моя дорогая, тоже.

Она ушла, а я впервые за долгие годы осталась на всю ночь одна в комнате. У меня появилось время и возможность все спокойно обдумать. Я посмотрела на резинку на запястье и решила, что с этого момента буду полагаться только на свои силы и на свою интуицию.

Когда заснула, у меня уже созрел план действий на будущее: я все исправлю; не стану отмахиваться от людей, которые хотят мне помочь; буду больше времени проводить с Халиной. Я прошла через Равенсбрюк. Так неужели мирная жизнь мне не под силу?

Глава 38

Кэролайн

1957–1958 годы

После войны, покинув наконец Париж, мы с мамой объехали полмира. Индия, Италия, круиз вдоль берегов Англии на север к Шотландии.

Первое, чем я занялась, когда мы вернулись в Нью-Йорк, – помощь в организации ежегодного бала «Апрель в Париже». Это мероприятие, на котором собирались средства для благотворительных организаций как в Америке, так и во Франции, включая мой новый комитет «„Кролики“ Равенсбрюка». С тех пор как Анис Постел-Винэй посвятила меня во все обстоятельства дела «кроликов», мы с мамой регулярно переписывались с этими польскими женщинами. На приеме ожидалась Уоллис Симпсон, формально известная как герцогиня Виндзорская, разведенная американка, которая вышла замуж за бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII, и я планировала просить ее о поддержке моего комитета.

Бальный зал «Уолдорфа» был великолепен, как никогда. По залу фланировали и раскланивались друг с другом звезды Голливуда и важные шишки из Вашингтона с бокалами в руках. Но вне конкуренции была только одна персона. Все внимание, вне зависимости от пола гостей, было приковано к Мэрилин Монро.

Мы с Бетти как рабочие пчелки трудились в комитете, который был создан для того, чтобы бальный зал соответствовал представлениям матрон Манхэттена о сказочной Франции. Просторный танцпол окружали длинные обеденные столы. Над сценой мы развесили гирлянды цветов французского флага и помогли затащить в центр сцены позолоченную конную статую генерала Лафайета. Смотрелось это так, словно конь встал на дыбы в море из белых лилий. Комитет по оформлению бального зала спонсировали люди состоятельные. Мужчины в смокингах, женщины в красном, синем или белом. Мэрилин была в темно-синем платье с блестками, которое выгодно оттеняло ее «состоятельность».

На мне в тот вечер было платье от Скиапарелли, цвета голубой гортензии. Я прохаживалась вдоль столов, в последний раз проверяя, все ли в порядке с оформлением зала, кокетливый небольшой шлейф «подметал» за мной пол, а я чувствовала себя коварной экранной соблазнительницей. Для женщины, которая разменяла пятый десяток, выглядела я очень даже ничего.

Я ставила по одной красной розе без шипов в небольшие вазочки с водой возле тарелки каждой гостьи и по пути читала на карточках имена звезд Голливуда и влиятельных политиков. Сенатор Джон Кеннеди. Жаклин Кеннеди. Мистер Уинстон Гест. Си-Зи Гест. Рэймонд Болджер. Гвендолин Болджер.

Мистер Пол Родье.

Я застыла.

Пол? Почему я не знала?

Мы не виделись десять лет.

Рядом карточка – Лина Родье.

Женился во второй раз? Замечательно. А что с Риной?

Я поставила розу в вазочку у тарелки Лины и поспешила закончить свою миссию.

Главное – держаться подальше от Пола.

Мне попадалось его имя в новостях в связи с театральными и кинопроектами, но фильмы с его участием я не смотрела. Я не представляла, что скажу ему при встрече.

Вечер открыли Жан Марэ и Франсуаза Арнуль. Оба в армейской форме Франции. Они въехали в центр зала в открытой карете, запряженной парой вороных лошадей.

Ко мне подошла Бетти с бокалом шампанского. Она вся сверкала в платье из синей органзы.

– Кэролайн, ты бы видела, какие в этом году подарочные наборы. Сплошь – Диор. И отличная икра в придачу…

На самом деле подарочные наборы – это чемоданы, набитые товарами класса люкс, и к машинам гостей их подносят швейцары.

– Столько людей из Голливуда, даже не верится. А ты, если бы не ушла со сцены, могла бы стать кинозвездой.

– Да, прямо как Глория Свенсон…

– Ну, сегодня ты вполне готова к съемкам крупным планам. Честно – выглядишь просто великолепно. А вот об Уоллис Симпсон, увы, так не скажешь. Она определенно постарела. Столкнулась с ней в дамской комнате, и она отметила мое платье. Спросила: «Это оттенок уоллис блу?»[37] В этом она вся.

– Хорошо, что она пришла.

– Кэролайн, поверь, она сильно не напрягалась. Живет ведь в «Башнях» прямо над нами. Персонал зовет ее «ваше королевское высочество», хотя официально она не имеет права на этот титул. И герцог тоже здесь. С виду как будто немного не в себе. Мне кажется, Уоллис держит его на каких-то таблетках.

– По крайней мере, они обеспечивают нам хорошую прессу.

– Да неужели? А ты попробуй оторвать репортеров от Мэрилин с Артуром.

– Я собираюсь попросить Уоллис поддержать моих польских женщин.

– Удачи, Кэролайн. Но она сыта этими просьбами по горло, до нее не достучишься.

– Уоллис с герцогом все свое время отдают благотворительности.

– В окружении репортеров с камерами – да. Кстати, о камерах, я сначала хотела, чтобы это было для тебя сюрпризом, но все-таки скажу – Пол Родье здесь.

Я одним глотком выпила полбокала шампанского, пузырьки колючим фейерверком побежали по горлу.

– Откуда ты знаешь?

– Видела его, вот откуда. В паре с новой женой. Какая-то юная актриска. Выглядит он хорошо, загорелый, как матрона с Палм-Бич. Оба такие подтянутые. – Тут Бетти выдержала паузу, ожидая моей реакции. – Ты только не вздумай убежать.

– Все нормально, – пробормотала я, хотя сама так нервничала, что даже подташнивало. – Я уже видела их карточки. Мне не о чем с ним беседовать.

– Ну если вдруг заговорите, держитесь подальше от ножей.

– Глупости все это. – Я допила шампанское.

Мы не виделись столько лет, что накал страстей давно остыл.

Бетти устремилась к своему мужу, который пробирался через толпу гостей с двумя бокалами шампанского в руках, а я пошла на поиски Уоллис Симпсон. В прессе о ней отзывались неоднозначно, но мне казалось, она не лишена сострадания, и я надеялась, что герцогиня захочет помочь польским женщинам из моего комитета.

Пока я протискивалась сквозь толпу гостей, на мой шлейф наступила не одна лакированная туфля. Уоллис я заметила в компании хозяйки бала Розмари Уорбертон Гейнор, супруги выдающегося пластического хирурга Уильяма С. Т. Гейнора. Когда я подошла ближе, у меня не осталось сомнений, почему Уоллис пятнадцать раз попадала в «Интернэшнл бест дрессед лист». Она была как статуя на постаменте из белых кружев Мейнбохера. Ее темные волосы были стянуты в тугой узел на затылке. Рядом с Уоллис стоял супруг. Он вполуха слушал посла Великобритании, но при этом напоминал старого охотничьего пса, который ждет свистка от хозяйки.

Уоллис с Розмари стояли рядышком, как газели у водопоя, всего в нескольких шагах от стола, где сидели Мэрилин Монро с мужем, Артуром Миллером. Я, в ожидании, когда меня заметит Розмари, паслась неподалеку и для поддержания духа не отказалась от еще одного бокала шампанского. Не каждый день выпадает шанс обратиться за денежным вспомоществованием к герцогине Виндзорской.

Вскоре очаровательная Розмари в открытом белом платье в пол обратила на меня внимание и, как мне показалось, даже обрадовалась.

– О, Кэролайн, подойдите, я представлю вас герцогине.

Я подошла.

– Ваша светлость, позвольте вам представить – моя подруга Кэролайн Ферридэй. Кэролайн Ферридэй, позвольте представить – ее светлость герцогиня Виндзорская.

Уоллис секунду колебалась, а потом протянула мне руку в атласной перчатке. Я пожала ей руку, а сама гадала, как следует по этикету обращаться к разведенной женщине, которая замужем за отрекшимся от престола королем. По примеру Розмари я выбрала обращение «ваше высочество». В то время об Уоллис Симпсон столько писали, что у меня было такое чувство, будто мы уже сто лет знакомы. Пресса муссировала все подробности ее жизни: ее французские наряды от-кутюр, ее крупные кисти, родинку на подбородке, надменность, но чаще всего журналисты зацикливались на ее украшениях.

Розмари махнула рукой в сторону танцпола:

– Кэролайн очень много сил потратила на то, чтобы устроить здесь такую красоту.

– Рада с вами познакомиться, – произнесла Уоллис.

Сердце чаще застучало в груди.

Как завести разговор о «кроликах»? И почему я так нервничаю? Помнится, я играла в Бостоне, где зрители передавали по первому ряду бутылку джина. Вот где можно было испугаться.

– Надо же, сама Мэрилин Монро, – буркнула Уоллис, ни к кому, собственно, не обращаясь. – Похоже, она околдовала всех фотографов.

Толпа репортеров окружила Монро с мужем. Французские телевизионщики, вооружившись вспышками, брали интервью у знаменитой пары.

– Это все из-за платья, – вставила Розмари.

– И никто даже не посмотрел в мою сторону, – заключила Уоллис.

Миссис Гейнор глянула на меня:

– Ваше высочество, Кэролайн трудилась не покладая рук. У нее есть репутация.

– Неужели? – изобразила удивление Уоллис и приняла бокал шампанского у официанта в смокинге.

Вероятно, она надеялась, что репутация скандальная, ведь, когда собственная репутация подмочена, приятно услышать о неудачах других.

– Репутация хорошая, конечно же, – уточнила Розмари. – Кэролайн руководит американским отделением французской организации помощи женщинам. Награждена за свою работу Крестом Свободы и орденом Почетного легиона.

– Дорогой, не притрагивайся к этим канапе… слишком много соли, – предостерегла Уоллис герцога, которого явно влекло к подносу с канапе с печеночным паштетом.

– Это так, ваше высочество, я возглавляю «Американских друзей НАДИС», – сказала я. – Мы поддерживаем бывших узниц концентрационных лагерей. Помогаем им вернуться к нормальной жизни.

– Все еще помогаете? – Уоллис вернулась к беседе. – Сколько лет прошло? А разве их правительство им не помогает?

– Помогает, но недостаточно. Мы хотим добиться репатриаций для группы женщин – узниц Равенсбрюка. Это немецкий концентрационный лагерь в окрестностях Фюрстенберга.

– Мы с герцогом стараемся избегать мест, в названии которых есть «берг».

Даже спустя двадцать лет после поездки этой пары в довоенный Берлин, где их принимал Гитлер, пресса не раз возвращалась к этому faux pas[38].

– Ваше высочество, этих женщин называют «„кролики“ Равенсбрюка», – продолжила я. – В лагере на девушках проводили медицинские опыты.

– Это ужасно, – возмутилась Розмари.

– Так они полячки? – Уоллис слегка нахмурилась. – Мне показалось, вы говорили, что работаете с Францией. Как все запутанно.

Внимание Уоллис переключилось на манекенщицу с показа мод, которая встала неподалеку от нас, – одна рука на бедре, другая, с усыпанным бриллиантами браслетом на запястье, высоко поднята над головой. Герцог вопросительно посмотрел на супругу, как бы спрашивая ее мнение о браслете. Уоллис неопределенно пожала плечами.

– Мы помогаем женщинам любых национальностей, – заявила я. – В Польше условия для бывших узниц лагерей особенно тяжелые. Многие из них больны, некоторые умирают. Но в связи с тем, что Западная Германия не признает коммунистическую Польшу как независимую страну, они до сих пор не получают репараций.

Уоллис оглядела зал, возможно, в поисках выхода.

– Я сейчас не в состоянии делать пожертвования куда бы то ни было. Мы сами вынуждены раскланиваться за крохи, которые нам достаются. Мы даже не внесены в цивильный лист[39], если вы можете себе такое представить. Кроме того, мир устал от всех этих смертей и разрушений. Подобные истории в тягость даже тем, кто прошел через все эти испытания. Есть хоть кто-то, кто еще не написал мемуары?

Уоллис повернулась к герцогу, пригладила его мальчишеские вихры и поправила медали на груди. Потом отобрала у супруга канапе и положила его обратно на серебряный поднос, после чего взяла герцога под руку.

– Идем лучше проведаем наших собачек. – Она махнула рукой официанту, чтобы он следовал за ними. – Пагс нужно кормить каждые два часа как минимум.

Уоллис улыбнулась, и они уплыли в сторону выхода.

– Розмари, вы уж простите, – проговорила я, – но, похоже, моя история не вызвала у нее сочувствия.

Позже, когда я уже собралась уходить, Розмари сказала:

– Дорогая, удачи вам в сборе средств. Я, безусловно, пожертвую определенную сумму. Может, вам стоит заглянуть к Норману Казинсу в «Сатэрдей ревью». В конце концов, он и его милейшая жена помогали «Девушкам Хиросимы».

– Я так и сделаю, спасибо.

После этого я решила пройтись по периметру зала в надежде выпить еще шампанского, чтобы как-то оправиться после отказа Уоллис. При этом, чтобы ненароком не наткнуться на Пола, я старательно играла в игру под названием «Куда бы я пошла на месте Пола Родье?». Решила, что он наверняка будет держаться как можно дальше от показа мод. Возможно, поближе к еде.

И определенно ближе к бару.

Я обошла стороной бар и направилась мимо дефилирующих среди гостей манекенщиц Диора. Официант предлагал микроскопические картошенки, украшенные икрой со сметаной.

Почему вся еда на этом приеме такая малюсенькая?

Я направилась к официанту, но, сделав всего один шаг, встала как вкопанная. Кто-то наступил на мой подол.

– Не могли бы вы… – начала я и обернулась.

Пол.

А рядом с ним стояло очаровательное создание, понятное дело – Лина.

– Ницше говорил: «Превалирующее потребление картофеля приводит к водке», – процитировал Пол, но ногу не убрал.

Услышав его голос, я лишилась дара речи. Да еще его спутница была так красива, аж глазам смотреть больно, – густые ресницы и милое лицо с идеальными чертами лица, которому сигарета добавляла необходимую каплю жесткости. Высокая и невозможно молодая, и длинноногая.

– Я смотрю, ты меня преследуешь, – заявил Пол.

Девушка пригубила шампанское и пошла в сторону показа мод. Она, очевидно, не почувствовала во мне угрозу, если вообще заметила мое присутствие.

– Не мог бы ты убрать ногу, – попросила я.

– У тебя есть привычка исчезать.

– Только в тех случаях, когда меня провоцируют.

Пол ногу не убрал.

Я подозревала, что со времени нашей последней встречи он вернул прежнюю форму, но не была готова к тому, насколько хорошо он выглядел – подтянутый и слишком уж загорелый для апреля.

– Мне придется снять платье?

Пол улыбнулся:

– И вечер наконец-то можно будет назвать удавшимся.

– Пол, я серьезно. Это Скиапарелли.

Он убрал ногу и освободил мой подол.

– Я прикажу перекрыть все выходы.

– Не стоит беспокоиться.

– Шампанское? – предложил проходивший мимо официант с бокалами на серебряном подносе.

– Нет, спасибо, – отказалась я, хотя это было нелегко. – Мне пора уходить.

– Я думал позвонить тебе вчера вечером, – признался Пол. – Прикинул, что хотя бы твоя мать не откажется со мной поговорить.

– После стольких-то лет? Это уже не важно.

– Но пропустил рюмочку коньяку, потом другую… Ты знаешь, как это бывает.

– Вообще-то, нет.

– Я надеялся, что ты будешь здесь. В своей атмосфере.

Я пожала плечами:

– Сегодня хороший повод.

– Шампанское? – предложил очередной официант с подносом.

Пол взял два бокала.

– Надеялся, что мы сможем обо всем поговорить.

– В этом нет необходимости. Прошло почти десять лет.

– Ты прочитала хотя бы одно из моих писем?

– Мне действительно надо идти…

– Неужели тебе совсем не интересно, чем это было для меня?

Я дрожащей рукой приняла у него бокал:

– Нет, не интересно.

– А тебе не кажется, что ты должна меня выслушать? Ты ведь бросила меня и даже не дала шанса объясниться.

– Если ты так это запомнил…

Новая жена Пола тем временем разглядывала алое платье на манекенщице.

Интересно, она когда-нибудь пробовала фуа-гра? Как ей удается поддерживать такую форму в стране, которая неодобрительно смотрит на интенсивные физические тренировки?

К нам подошел фотограф.

– Я могу вас сфотографировать, мистер Родье?

– Почему бы и нет?

Пол притянул меня к себе, гораздо энергичнее, чем этого требовала ситуация, и обнял рукой за талию. Он все еще душился «Сумарэ».

Интересно, его жене нравится этот аромат? Конечно нравится, разве может быть иначе.

– Кэролайн, улыбнись. Притворись, будто я тебе нравлюсь.

Вспышка на секунду ослепила нас обоих.

– Мистер Родье, благодарю, – сказал фотограф и пошел дальше.

– Когда мы виделись здесь в последний раз, я командовал балом с этой сцены, – вспомнил Пол.

Я только кивнула и притворилась, будто никак не могу очухаться после яркой вспышки, хотя на самом деле боялась, что если заговорю, то пущу пару слезинок.

– А ты загорел, – заметила я спустя какое-то время.

– Канны. Ужасные впечатления. Ненавижу все это.

– Не сомневаюсь. А как поживает Рина?

– Кто знает? В последний раз ее видели в Греции на острове Идра, в компании кавалера в два раза младше ее.

– Какая молодец!

Я сказала это совершенно искренне, по моему мнению, Рина заслужила отдых на солнечном острове.

– Кэролайн, может, ты и списала меня со счетов, но жизнь продолжается. Думаю, когда дело касается женщин, я не мастер принимать правильные решения.

– Не думал вовсе отказаться от женщин?

Пол улыбнулся:

– Ки, я рад тебя видеть. Не хочешь перекусить? Я привел сюда Лину, чтобы она познакомилась с киношниками. Тут недалеко, на Гудзоне, есть одно местечко…

– Послушай, Пол, я ведь на самом деле никогда тебя не знала. Давай все так и оставим. Хорошие воспоминания – это не так уж и плохо. Мне надо идти.

Я повернулась к Полу спиной, но он схватил меня за руку.

– Не было и не будет ничего лучше, чем наше время в Нью-Йорке. Знаешь, после тебя я не могу никого полюбить.

– Это заметно, – бросила я, наблюдая за тем, как Лина берет с подноса канапе с лобстером.

– Что с тобой такое? Ты не знаешь, чего мне это стоило. Или ты считаешь, что только ты одна…

– Дорогой, – Лина махнула Полу рукой, – я проголодалась.

Похоже, я для нее просто не существовала.

– Милая, подойди сюда, – позвал ее Пол.

Лина пробралась к нам через толпу гостей.

Вечер определенно затянулся. Неужели мне предстоит еще и знакомство с его женой?

– О, Пол, прошу тебя…

Родье одной рукой обнял Лину за талию.

– Лина, я хочу познакомить тебя…

– Кэролайн Ферридэй, – перебила его Лина. – И как я сразу вас не узнала? – Она взяла меня за руку и притянула к себе. – Я ведь знаю вас по фотографиям. С Хелен Хейс. Интересно, как это, играть на одной сцене с такой актрисой?

– Да, спасибо, но мне действительно нужно идти.

– Лина, она убегает, – вставил Пол. – Ты держи ее покрепче.

Девушка послушалась и взяла меня второй рукой.

– О, прошу вас, я все, что угодно, сделаю за один ланч. В Париже. Когда вы в следующий раз приедете.

– Я, пожалуй, откажусь…

– Папа, ты должен ее уговорить.

У меня похолодели руки.

Папа?

– Мисс Кэролайн Ферридэй, позвольте представить: Лина Родье, – проговорил Пол, его улыбка на таком близком расстоянии была даже опаснее, чем прежде.

– Паскалин – это мое сценическое имя. Но вы можете звать меня Лина.

Как я сразу этого не увидела?

– Я, мисс Ферридэй, тоже играла Бальтазара[40]. Моя первая роль – прямо как у вас. Папа мне все-все про вас рассказал.

– Дорогая, можешь называть меня Кэролайн. – Я смотрела на нее во все глаза.

Внешне Лина унаследовала все лучшие черты своих родителей, она была высокой девушкой и обладала сценическим обаянием – это, конечно же, в отца.

– Лина, я уверена, ты была прекрасным Бальтазаром.

Девочка обхватила меня двумя руками и крепко прижала к себе.

Чудесная малышка, которую я нашла в сиротском приюте Сент-Филипп. Паскалин – рожденная на Востоке…

Паскалин отпустила меня и попросила:

– Кэролайн, обещайте, что приедете в Париж. Я скоро дебютирую в главной роли. Вы даже не представляете, как для меня важно, чтобы вы были в зале.

Я кивнула, едва сдерживая слезы, – она была такой чудесной и, как отец, могла обаять любого.

– Конечно, дорогая.

– Что ж, нам пора идти, – сказал Пол.

– Папа представит меня киношникам, – поделилась со мной Лина.

– Au revoir, Кэролайн. – Пол поцеловал меня в обе щеки, его щетина – моя власяница. – Может, теперь ответишь на мое письмо? На каком-то этапе даже я могу сдаться.

– Ты совсем не изменился.

Пол улыбнулся:

– Где-то в глубине души мы навсегда остаемся двадцатилетними.

Они исчезли в толпе, а я почувствовала старую боль от расставания, но в этот раз это было немного легче.

Что сейчас было? Дочь Пола пригласила меня в Париж?

Коридорный положил мой подарочный набор в багажник такси. Все подарки, разумеется, уйдут на благотворительность. Когда машина тронулась, я мельком увидела в толпе Пола, и меня накрыло retrouvailles. Это сложно перевести на английский одним словом. Retrouvailles означает радость от встречи с любимым после долгой разлуки.

Я устроилась на заднем сиденье такси, обхватив себя за плечи руками, и мне было хорошо оттого, что еду домой одна.

Напишет ли он еще? Возможно. И возможно, я даже отвечу, если будет время.

На следующий день я по совету Розмари Гейнор позвонила знаменитому редактору «Сатэрдей ревью» Норману Казинсу. Надеялась, что он найдет время, чтобы поболтать со мной в своем кабинете, и я смогу уговорить его упомянуть в журнале польских женщин. Норман пригласил меня зайти после полудня.

Я сидела в приемной и листала газету. По давней привычке первым делом открыла страницу светской хроники – всю страницу занимал фоторепортаж с бала «Апрель в Париже». Прямо под фото Мэрилин Монро с послом Великобритании, на котором он не может оторвать глаз от ее декольте, поместили наше с Полом. Я чуть со стула не упала. Несмотря на то что смокинг Пола на европейский манер был заужен в талии, а подол моего платья истоптан чужими ботинками, мы были довольно красивой парой. И подпись под фото: «Мисс Ферридэй и Пол Родье возвращаются на Бродвей?»

Пока секретарь приемной сопровождала меня по коридору, увешанному увеличенными копиями обложек «Сатэрдей ревью» в алюминиевых рамках, я продолжала пребывать под впечатлением от нашего с Полом фото.

Норман собрал своих сотрудников за длинным столом в зале для переговоров. Перед каждым лежал блокнот из желтой линованной бумаги размером восемь с половиной на четырнадцать дюймов.

Норман встал, чтобы поприветствовать меня:

– Кэролайн, рад нашему знакомству.

Перед его по-хорошему старомодной внешностью и открытой улыбкой было просто невозможно устоять. Если на ком-то другом галстук-бабочка смотрелся неуместно, то Норман носил свою клетчатую бабочку с поразительной уверенностью.

– В вашем распоряжении пять минут нашего безраздельного внимания.

Норман прошел в дальний конец комнаты и прислонился к стене. Я на секунду растерялась – все-таки мне предстояло выступить перед известным во всем мире редактором. У меня вдруг пересохло во рту и запорхали бабочки в животе. Я вспомнила совет Хелен Хейс, который всегда помогал мне на сцене: «Не будь скучной. Используй все свое тело».

Я собралась с духом и взялась за дело:

– Мистер Казинс, всем известно, что вы с супругой собрали значительные средства для «Девушек Хиросимы»…

Я выдержала паузу и оглядела собравшихся. Было ясно, что я их совершенно не интересую – кто-то изучал свои часы, кто-то вертел в руках карандаш, кто-то делал записи в блокноте. Как привлечь внимание подобной публики?

– В связи с этим я подумала, что, возможно, вас заинтересует группа женщин, попавших в схожие обстоятельства.

– Польских женщин? – уточнил Норман, разглядывая портативный диктофон.

– Мистер Казинс, боюсь, я не смогу продолжить без вашего полного внимания. Мне бы хотелось как можно эффективнее использовать время, которым вы меня удостоили. – Норман и все его сотрудники обратили взгляды в мою сторону. Я заполучила своего зрителя. – Да, это польские женщины, католички, политические заключенные, арестованные за участие в польском подполье. Узницы концентрационного лагеря Равенсбрюк – единственного женского лагеря нацистов, где на них ставились медицинские опыты. В Нюрнберге прошел специальный процесс по делу врачей, но мир забыл о жертвах, им не помогают, их никто не поддерживает.

Норман посмотрел в окно на панораму из каменных прямоугольников и водонапорных башен Готэма, как шутливо именовали Нью-Йорк.

– Мисс Ферридэй, не уверен, что наши читатели готовы так скоро участвовать в еще одной кампании.

– Проект «Хиросима», по сути, еще не сошел со сцены. – Это подал голос мужчина, напоминающий по комплекции ерш для чистки трубки. Он носил очки, как у Дэйва Гарровея, только они казались несуразно большими на его тощем лице. Уолтер Стронг-Уайтмэн. Я знала его в лицо – он был прихожанином нашей церкви, но представлены мы не были.

– Эти женщины были не раз прооперированы в ходе сложных медицинских экспериментов, – продолжила я и передала по столу серию глянцевых фотографий.

Сотрудники Нормана передавали друг другу фотографии, а я наблюдала за тем, как меняются их лица. Было видно, что фотографии сначала производят отталкивающее впечатление, а потом вызывают неподдельный ужас.

Норман подошел к столу.

– Господи, Кэролайн, это даже трудно назвать ногами. У этой женщины явно нет кости и мышц. И как они только ходят?

– Плохо, как вы можете догадаться. Женщины прыгали по территории лагеря, это одна из причин, почему их и стали называть «кроликами». Вторая причина – они были для нацистов как подопытные животные.

– А как им вообще удалось вернуться в Польшу? – спросил Норман.

– Возвращались по-разному. Кого-то спас шведский Красный Крест. Кого-то, после того как лагерь освободили русские, переправили домой поездом.

– В чем они сейчас нуждаются более всего?

Я подошла ближе к Норману.

– Им очень тяжело приходится в Польше, за «железным занавесом». Современная медицинская помощь там практически недоступна, и они не получают от правительства Германии никакой помощи.

– «Железный занавес», – усмехнувшись, сказал Стронг-Уайтмэн. – Это не наш материал.

– Западная Германия выплачивает компенсации другим депортированным, но не «кроликам», потому что не считает коммунистическую Польшу самостоятельной страной. Некоторые женщины умерли от заболеваний, с которыми мы здесь с легкостью можем справиться.

– Не знаю, – засомневался Норман. – Русские сейчас ни с кем не идут на контакт.

– Почему эти женщины должны страдать из-за того, что власти ограничивают выезд из страны?

– Мэрфи летал в Восточную Германию, когда собирал материал для статьи о «Юнайтед эйрлайнс», – припомнил один молодой сотрудник.

– Можно попробовать обставить это дело как туристическую поездку, – предложила женщина в красивом твидовом жакете.

– «Пан Ам» – наш клиент, они могут помочь, – добавила другая.

– Норман, это плохая идея, – вмешался Стронг-Уайтмэн. – Мы не можем идти к нашим читателям с протянутой рукой по всяким мелочам. Их не волнует Польша.

– Так, давайте их спросим, – предложила я.

– Мисс Ферридэй, это литературный журнал, – сказал Стронг-Уайтмэн. – От нас не ждут рассказов о благотворительных увлечениях светских львиц Нью-Йорка.

Это я-то светская львица?

Я сделала глубокий вдох:

– Можно отвечать высоким стандартам и при этом помогать обездоленным. Норман доказал это, организовав кампанию в помощь «Девушкам Хиросимы».

– Мы можем напечатать материал и тут же поместить адрес для пожертвований, – предложил Норман. – Но без излишеств. Страничка, не больше.

– В этой стране атрофировались мышцы благотворительности, – сказал Стронг-Уайтмэн. – Война когда закончилась? Двенадцать лет назад? Никто не откликнется.

– Какой дадим адрес? – спросила молодая женщина с блокнотом для стенографирования.

– Хей, Мэйн-стрит, Вифлеем, Коннектикут, – продиктовала я.

Неужели они действительно это сделают?

Каждая мышца моего тела расслабилась.

– Мисс Ферридэй, вы уверены, что хотите, чтобы почта пересылалась на ваш домашний адрес? – уточнила стенографистка.

– Может, лучше просто – почтовое отделение Вифлеема? – предложил Норман. – Они там справятся с дополнительными объемами писем?

Я живо представила нашего почтальона. Эрл Джонсон, седой, как Вандер Бред[41], в тропическом шлеме и шортах-хаки часто злился, заметив орфографическую ошибку в фамилии.

– Да, конечно, без проблем, – сказала я. – Их раз в год заваливают письмами – каждому хочется на Рождество заполучить открытку из Вифлеема с погашенной маркой. Наша почта справится.

– Что ж, Вифлеем так Вифлеем, – согласился Норман. – Кэролайн, мои поздравления. Посмотрим, удастся ли привезти ваших «кроликов» в Америку.

Кончилось тем, что Норман написал великолепную статью о «кроликах» на целых четыре страницы.

Начиналась она так:

«Приступая к этой статье, я понимал, что моя самая главная и сложная задача – убедить читателя в том, что этот материал – не случайный взгляд в бездны воображаемого ада. Это часть нашего мира, и единственный способ выбраться из этого ада – спокойно и подробно ознакомить читателей с судьбой этих женщин и жуткой ситуацией, в которой они оказались».

После выхода этого номера «Сатэрдей ревью» начали приходить редкие письма-отклики. Кто-то предлагал себя в качестве театрального агента для «кроликов», кто-то интересовался, не смогут ли эти леди выступить на собрании клуба «4-H»[42]. Я начала верить в то, что у Америки действительно атрофировались мышцы благотворительности.

Прошла еще неделя. В то теплое осеннее утро стоял такой туман, что казалось, будто смотришь на мир сквозь марлю. Я задала корм лошадям в конюшне и пошла на почту. За мной увязалась наша свинья, которую мама назвала Леди Чаттерлей. Она явно не желала терять меня из виду.

Я прошла мимо маминых подруг из клуба «Садоводы Литчфилда». Они запивали пуншем кокосовое печенье Сержа. Хрустальные бокалы сверкали на солнце. Салли Блосс, мамин лейтенант, в садовых клогах и в косынке, повязанной, как детский слюнявчик, выступала с лекцией на тему «Осы – друзья сада». Нелли Берд Уилсон, темноволосая и стройная, как оса, стояла рядом и держала в руках осиное гнездо, разумеется пустое. Мамин социальный календарь был насыщен событиями, не сравнить с моим. Клуб садоводов, благотворительная ярмарка на Натмэг-сквер, клуб бальных танцев и тренерская работа в собственной бейсбольной команде.

Когда я подошла к почте, которая располагалась всего в нескольких шагах от «Хей», американский флаг над дверью пригласил меня войти. Леди Чаттерлей я оставила снаружи, хлопнув сеткой прямо у нее перед пятаком. Наша маленькая почта – несколько крохотных комнаток – приткнулась под крылом бакалейного магазина братьев Джонсон. Этот магазин – место встреч в нашем городе, только здесь можно было заправить машину и купить мороженое.

Эрла я нашла в отделе писем, который по площади был не больше платяного шкафа. Он сидел на высоком табурете перед белой стеной с ячейками, в которые были натыканы конверты. При выборе одежды Эрл отдавал предпочтение нейтральной палитре, в результате создавалось впечатление, что если он замрет на табурете, то сольется со своей корреспонденцией. На лбу у Эрла выступили капельки пота – очевидно, последствия десятиминутной утренней сортировки поступившей почты.

Он наклонился вперед и протянул мне в окошко флаерс предстоящей городской ярмарки.

– Жарковато нынче, – сказал Эрл.

Он даже в глаза мне не посмотрел, я еще подумала: «Неужели я такая страшная?»

– Да, Эрл, жарковато, – согласилась я.

– Надеюсь, вы не в парикмахерскую пришли. Она сегодня закрыта.

Я взяла флаерс.

– Больше для меня ничего нет?

Эрл встал с табурета и выскользнул из своего почтового шкафа.

– Мисс Ферридэй, вы не могли бы мне кое с чем помочь?

В провинциальной жизни есть свое очарование, но в тот момент я вдруг заскучала по почтовому отделению на Тридцать четвертой улице Манхэттена. По этому просторному помещению с колоннами, где клиентам предоставляли весь комплекс почтовых услуг.

– А надо, Эрл?

Тот поманил меня рукой в задний коридор. Я повиновалась.

Он встал возле закрытой двери.

– Ну, открывай, – сказала я.

Эрл пожал плечами:

– Не могу.

Я стала обмахиваться флаерсом.

– Господи, тогда воспользуйся ключом.

– Дверь не заперта.

Я повернула дверную ручку и толкнула дверь в темную комнату бедром, но та только чуть-чуть приоткрылась.

– Эрл, там что-то блокирует дверь. Чем ты тут занимаешься целыми днями? Неужели так сложно навести порядок?

– Клайд! – заорал во все горло Эрл.

Прибежал племянник мистера Гарденера.

– Я здесь! – отрапортовал милый, тощий, как прутик, Клайд.

– Надо помочь мисс Ферридэй. Полезай в комнату.

– Есть, сэр.

Клайд был счастлив, что только он с его комплекцией мог выполнить столь ответственное задание, и, как уж, проскользнул за дверь.

– Потяни дверь, – попросила я его, прижавшись носом к приоткрытой двери.

– Не могу, мисс Ферридэй. Здесь все каким-то барахлом завалено.

– Барахлом? – Где он набрался таких слов? – Эрл, тебе определенно следует навести здесь порядок.

Эрл пнул ногой выпирающий из пола сучок.

– Клайд, расчисти место перед дверью и открой жалюзи, – сказала я. – И мы тебе поможем.

За дверью началась какая-то возня, я услышала стон Клайда, потом щелканье поднимающихся жалюзи.

– Мисс Ферридэй, уже почти все, – крикнул Клайд.

Когда он открыл дверь, его физиономию озаряла улыбка, похожая на клавиатуру «Стейнвея».

Вся комната была завалена брезентовыми мешками с синими штемпелями почты Соединенных Штатов. Причем Клайд мог свободно поместиться в любом из них. Мешками был заставлен не только весь пол, но и стойка по периметру комнаты. Некоторые мешки надорвались, из них вывалились письма и пакеты.

Я прошла в комнату, переступая через горы конвертов.

– Мисс Ферридэй, это все адресовано каким-то «кроликам», – сообщил мне Клайд. – Глядите, это вот с Гавайских островов.

У меня голова пошла кругом.

– О господи, Эрл, это все нам?

– Еще десяток в грузовике остался. Закидывали сюда через окно.

– Эрл, а как же неофициальный девиз почты США: «Ни снег, ни дождь, ни жара, ни мрак ночи не помешают нашим курьерам доставить вашу посылку вовремя»?

– Простите, мисс?

– Почему ты мне не сообщил?

Я подобрала с пола несколько конвертов с обратными адресами из Бостона, Лас-Вегаса… Из Мексики?

– В Рождество у меня тут пятнадцать работников, – сказал Эрл. – А летом я один справляюсь. Там еще в подвале имеется. Столько, что парикмахер и войти не смог.

Мистер Гарденер привел к почте весь мамин клуб садоводов, оснащенный ручными тележками, и мы переправили всю почту в «Хей». Клайд сидел верхом на мешке, как на пони, а Леди Чаттерлей трусила в хвосте процессии.

Мы открывали конверты и раскладывали письма по кучкам на обеденном столе, при этом громко оглашали имя отправителя и краткое содержание.

– Семнадцать журналов планируют открыть линию одежды для наших девочек! – сказала Салли Босс. – Доктор Джейкоб Файн из «Маунт-Синая»[43] готов безвозмездно оказать медицинскую помощь…

Нелли Берд Уилсон помахала над головой бланком с логотипом ресторанов Роя Роджерса:

– Кевин Клаусен из Батон-Ружа предлагает бесплатное питание.

– Как мило, – заметила я, быстро-быстро составляя список пожертвований.

Мама не успевала вскрывать конверты.

– Кэролайн, пиши – Национальный еврейский госпиталь в Денвере.

– Университет Уэйна, – объявил мистер Гарденер. – Доктор Джером Краус, дантист.

Салли подняла над головой письмо со штампом в виде замка.

– Диснейленд в Анахейме – бесплатные билеты… Девочки будут почетными гостями мистера Диснея.

– Кэролайн, Фонд Дэнфорта прислал чек, – сказала мама. – Просто невероятно!

Нелли обмахивалась конвертом и одновременно зачитывала:

– Компания «Конверс раббер» хочет разработать коллекцию обуви для наших девочек.

– «Лейн Бриант» – одежда и сумки, – продиктовал Серж.

Мы отсортировали в одну стопку врачей – рентгенологов и остеопатов, в другую – дантистов. Еще одна стопка писем от больниц, готовых предоставить бесплатные места. Семьи от Бар-Харбора до Сан-Диего изъявили желание принять несчастных в своих домах. К вечеру мы насчитали больше шести тысяч в чеках и наличными. Этого должно было с лихвой хватить на поездку наших девочек.

В следующем выпуске «Сатэрдей ревью» Норман написал, что Америка заряжена великодушием. Я была вне себя от счастья.

Наши «кролики» были на пути в Америку.

Глава 39

Кэролайн

1958 год

Весной пятьдесят восьмого года мы с доктором Гитцигом прилетели в Польшу. Путешествовать с ним было одно удовольствие – он обладал острым умом и добрым нравом, который, пожалуй, характерен только для амишей. Доктор Гитциг – наш эксперт по вопросам ортопедической хирургии. Он должен был установить, какие из наших польских женщин здоровы настолько, чтобы перенести запланированную на тот же год поездку в Америку. А я должна была решить все вопросы с документами и улаживать любые непредвиденные трудности.

В аэропорту нас встретила официальная делегация. Оттуда сразу отвезли на частной машине в варшавскую ортопедическую клинику. Как только мы вошли, Гитцига сразу окружили польские врачи. Они жали ему руку, хлопали по плечу и так сопроводили до стола для совещаний напротив импровизированной сцены. Я села рядом с Гитцигом, за тем же столом разместились двадцать девять польских и русских врачей. Также присутствовали два члена «Союза борцов за свободу и демократию» – это легальная организация, представляющая интересы польских ветеранов. Мы с Норманом заранее связались с этой организацией, чтобы они защищали права «кроликов».

Клиника очень напоминала «Бетлхем-Гранж-холл», там гуляли сильные сквозняки, и холод чувствовался даже в центре зала.

Первые три женщины держались вместе и постоянно подтягивали воротники пальто к подбородку. У каждой висела на руке матерчатая сумочка. Лица у всех были напряженными, и, как мне показалось, каждый шаг по-прежнему причинял им боль.

Наш переводчик, серьезный молодой человек со стрижкой под Сталина, сел рядом с доктором Гитцигом. Женщины ушли за ширму возле сцены, чтобы переодеться.

Первый «кролик» – симпатичная женщина лет тридцати пяти с короткими темными волосами и карими глазами появилась, укутанная в блеклую простыню, как греческая богиня. Она подошла к складному стулу. Я видела, как она морщится, ступая на больную ногу. Села и, высоко подняв подбородок, посмотрела на расположившуюся за столом публику.

Главный врач клиники профессор Груца, энергичный и добродушный мужчина, похожий на пожарный гидрант, вышел на сцену и начал зачитывать документы.

Мы слушали бесконечно длинные куски текста, а потом переводчик озвучивал все это на английском.

– После смерти близкого друга Гитлера обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха в лагере Равенсбрюк было решено ускоренно провести медицинские эксперименты, известные как «опыты с сульфаниламидом». Доктор Карл Гебхардт, близкий друг и личный врач Генриха Гиммлера, был призван вылечить Гейдриха, тяжело раненного при покушении на его жизнь, когда чешское подполье организовало подрыв его машины.

Я не сводила глаз с женщины, которая сидела на сцене. Она слушала все это, высоко подняв голову.

– В процессе лечения доктор Гебхардт отказался использовать сульфаниламид. После смерти Гейдриха Гитлер обвинил Гебхардта в том, что он позволил его другу умереть от газовой гангрены. В результате Гиммлер и Гебхардт решили доказать Гитлеру, что отказ от сульфаниламида был правильным решением. Для этого сначала была проведена серия опытов на заключенных мужчинах из лагеря Заксенхаузен, а затем на узницах из лагеря Равенсбрюк.

Женщина на сцене откинула волосы со лба. Я заметила, что у нее дрожит рука.

– Гебхардт и его персонал отбирали для опытов абсолютно здоровых людей. Для копирования травматических повреждений особое внимание уделялось женщинам с крепкими ногами. В раны помещались провоцирующие газовую гангрену бактерии, а затем для лечения использовался сульфаниламид. Каждая умершая в результате этих опытов служила доказательством правоты доктора Гебхардта. Среди заключенных, на которых проводились опыты, была и Кася Баковски, в девичестве Кузмерик, – профессор указал на женщину, – которая в данный момент работает медсестрой в государственной больнице.

Профессор приподнял простыню, чтобы продемонстрировать ногу несчастной. Гитциг сделал короткий судорожный вдох. Усохшая, деформированная икра женщины напоминала выпотрошенную рыбу.

– Миссис Баковски оперировалась в одна тысяча девятьсот сорок втором году. Перенесла три операции. Все первой группы: бактерии, деревянные щепы, стекло и другие материалы. Надрез был сделан в левой нижней конечности, кровеносные сосуды по обеим сторонам надреза перетянуты.

Доктор продолжал, а Кася так и не опустила голову, только губы стали не такими жесткими и глаза заблестели.

– В рану заносились земля и деревянные щепки, после чего рана зашивалась и накладывался гипс.

Господи, неужели он не понимает, что ей больно слушать все это?

Я встала и подошла к сцене.

– Гипс не снимался достаточно долгое время, чтобы развилась газовая гангрена и прочие заболевания, – продолжал читать доктор. – Затем использовали сульфаниламид.

Врачи за столом быстро конспектировали выступление профессора.

– Помимо серьезной деформации, которая повлияла на всю костную систему, пациентка страдает от посттравматического стрессового расстройства, депрессий…

Кася встала.

– Простите, но… – Она одной рукой прикрыла глаза, а второй сжимала простыню на груди.

Я поднялась на сцену.

– Доктор, это надо прекратить.

– Но эти женщины дали согласие, – возразил профессор Груца. – Наши доктора, чтобы приехать сюда, вынуждены были внести изменения в свой и без того плотный график.

– И эти женщины тоже, доктор. Вы можете продолжить осмотр в частном порядке. Мы с доктором Гитцигом будем присутствовать.

– Это в высшей степени…

Я взяла Касю за руку:

– Эти женщины уже были жертвами жестокого обращения, и, пока я здесь, это не повторится.

– Давайте продолжим в обычном врачебном кабинете, – предложил доктор Гитциг.

Я проводила Касю со сцены за ширму и помогла надеть платье.

– Спасибо, – сказала она. – Я ценю ваше отношение.

– Вы хорошо говорите по-английски.

– Не очень.

– Определенно лучше, чем я по-польски.

– Моя сестра Зузанна еще не прошла осмотр. Но она в списке. Она доктор. И у нее очень хороший английский.

– Я прослежу, чтобы с ней все было в порядке.

В обычном кабинете осмотр проходил быстрее и не так напряженно. Присутствовали только доктор Гитциг, доктор Груца и я. Сестра Каси Зузанна вошла в кабинет последней. Она попросила, чтобы Кася тоже осталась, и врачи согласились.

Доктор Гитциг зачитывал ее бумаги:

– Зузанна Кузмерик. Сорок три года. Контрольная группа по испытанию сульфонамида. Вводились стафилококк и столбнячные бактерии. Одна из немногих пациенток, которая восстановилась без применения антибиотиков. В настоящее время страдает от головных болей, головокружения и расстройства желудка. Есть вероятность язвы желудка.

Доктор Гитциг запнулся.

– Все хорошо, доктор, – сказала Зузанна. – Продолжайте.

Гитциг поправил очки:

– Я не думаю, что…

– Я это уже читала, – добавила Зузанна. – Если честно – даже сама это писала. В заключении сказано, что меня стерилизовали, все верно?

Кася встала со стула:

– О нет.

– Все хорошо. Я лично составляла это заключение. Продолжайте, доктор.

Гитциг снова поправил очки.

Зузанна сидела, выпрямив спину, а врач начал осмотр. Пощупал лимфоузлы на шее.

– Наверное, вам тяжело, как доктору, вдруг оказаться на месте пациента? – спросила я.

– Нет, – ответила Зузанна. – Важно увидеть предмет с двух сторон. Для меня это полезно с профессиональной точки зрения. Это одна из причин, почему я бы хотела посетить Америку. Там у меня будет возможность получить дополнительные знания и повысить свою квалификацию.

Зузанна говорила на хорошем английском с приятным на слух польским акцентом.

Доктор Гитциг двумя пальцами помассировал шею Зузанны с левой стороны.

– Что, доктор? – спросила она.

– О нет, ничего, – ответил он. – Думаю, на этом можно закончить.

После осмотра польские женщины приготовились ехать домой, доктор Гитциг совещался со своими коллегами, а я тем временем решила раздать привезенные из Штатов подарки.

– Девушки, подходите ближе, – позвала я и достала из чемодана красивую сумочку из темно-синей кожи, с блестящими золотыми пряжками. – Это подарки от чудесного американского магазина «Лейн Бриант». – «Кролики» стояли как вкопанные. Мне показалось, что они слишком уж серьезные. – Прошу вас, не стесняйтесь, – сказала я и выше подняла сумочку. – Это все бесплатно. Это подарки. Синий в этому году в моде.

Никакой реакции.

Я достала коробку шоколада «Уитменз сэмплер». Название на упаковке было вышито крестиком.

– Кто-нибудь любит шоколад? – Никто даже на шаг ко мне не приблизился. – А «Фиг Ньютонз»? Это печенье.

– Может, мы лучше сфотографируемся? – предложила Кася и показала на мой фотоаппарат «Лейка».

Женщины собрались перед камерой, как букет цветов. Фотоаппарат настроился автоматически.

– Каким будет маршрут нашей поездки? – спросила Кася.

– Пока мы планируем начало маршрута в Нью-Йорке, оттуда вы разъедетесь по всей стране. Останавливаться будете в частных домах. Затем группа воссоединится в Сан-Франциско и отправится в Лос-Анджелес. Из Лос-Анджелеса на автобусе через всю страну с посещением Лас-Вегаса в Техасе. Конечный пункт маршрута – Вашингтон.

Кася перевела мои слова подругам, которые подошли поближе к ней. Я ожидала, что они хотя бы начнут улыбаться, но нет – женщины оставались серьезными.

– Они желают знать, из какого порта отходит корабль, – объяснила Кася.

– О, никакого корабля не будет. «Пан Американ эйрвейз» предоставляет вам бесплатный перелет.

Последовала оживленная дискуссия на польском, но теперь женщины начали улыбаться.

– Большинство из нас никогда не летали на самолете, – объяснила Кася.

Доктор Гитциг выглянул из кабинета, все взгляды обратились на него.

– Мы утвердили окончательный вариант списка, – объявил он. – Можно вас на минутку, мисс Ферридэй?

Я поспешила присоединиться к доктору в нашем смотровом кабинете.

– Поездку разрешили всем, – сообщил Гитциг.

Я с облегчением выдохнула:

– Слава богу.

– Всем, кроме одной. Доктор не поедет.

– Зузанна? Ради всего святого, почему?

– Мне очень неприятно это говорить, но я обнаружил у нее увеличение вирховской железы.

– Что?

– Это указывает на наличие раковой опухоли.

– Это излечимо?

– Маловероятно. Увеличение данной железы – признак рака желудка. Боюсь, ее дни сочтены.

Я скорее вернулась к женщинам. Они уже надели пальто и приготовились ехать домой. Я попросила Касю и Зузанну побеседовать с доктором отдельно и проводила их в кабинет. Сестры сели на складные стулья.

– Зузанна, мне жаль, но… – начал доктор Гитциг, – увеличение, которое я обнаружил у вас на шее, – это вирховская железа.

– «Место дьявола»? – уточнила Зузанна.

– Я предпочитаю называть это «сигнальный лимфоузел».

– Симптом рака желудка?

– Боюсь, что да.

– Неприятно иметь болячку, названную в честь немецкого доктора, – слабо улыбнувшись, пошутила Зузанна, глаза у нее заблестели.

– Но вы же не знаете это наверняка? – спросила Кася.

– Конечно, мы проведем дополнительные тесты, – сказал Гитциг. – Но совет докторов решил, что вы не можете быть включены в список кандидатов на поездку в Соединенные Штаты.

Кася встала:

– Как? Ведь цель этой поездки – получить медицинскую помощь, которая недоступна у нас в стране. Вы заставили нас приехать сюда, пройти осмотр, а теперь отказываете той, кто больше других нуждается в помощи? Зузанна может занять мое место.

– Кася, дело не в свободных местах, – вмешалась я.

– Мисс Ферридэй, вы говорите, что хотите нам помочь, но на самом деле вам плевать на нас. Принесли красивые сумочки и ждали, что мы их расхватаем?

– Я думала, что вам понравится…

– Мы – женщины, мисс Ферридэй. Нам совсем не нравится, когда нас называют «кроликами». Как будто мы испуганные зверьки в клетках. Мы живем в стране, где не можем позволить себе принимать подарки. Неужели это не понятно? Новая сумочка из Америки? Люди исчезают и за меньшее. Одна наша журналистка приняла коробку шоколадных конфет от американца. Больше ее никто не видел.

Я почувствовала, что краснею.

Как я могла совершить такой безответственный поступок?

– Кася, прошу тебя, – сказала Зузанна.

– Вы действительно хотите помочь, мисс Ферридэй? Тогда помогите моей сестре. – Кася подошла к доктору Гитцигу. – Внесите ее в этот список. Я вам заплачу, сколько попросите.

– Мы все узнаем точнее после анализа… – начал Гитциг.

– Моя сестра спасает жизни. Она всегда помогала людям. Вылечите ее – вылечите тысячи пациентов.

– Я очень сожалею, но совет врачей принял решение, – настаивал Гитциг.

– Мы не в силах отменить решение Союза борцов за свободу и демократию, – попыталась объяснить я.

– Чушь собачья! Я ухожу отсюда. – Кася выбежала из кабинета.

– Мне так жаль, – сказала я Зузанне.

Зузанна прикоснулась к моей руке:

– Мисс Ферридэй, я все понимаю…

– Дорогая, называйте меня Кэролайн.

– Важно, что остальные девочки поедут в Америку.

Я обняла Зузанну и прижала ее к себе. Какая чудесная женщина. И такая худенькая. Ее болезнь – настоящая трагедия. Если бы только было можно излечить ее средством по рецепту Вулси.

Потом Зузанна взяла меня за руку и попросила:

– Кэролайн, вы не обижайтесь на мою сестру. Кася порой бывает резкой. Мы многое пережили вместе. И спасибо, что привезли для нас подарки. – Она улыбнулась. – А если вы оставите ваши подарки в гардеробе, я прослежу, чтобы девочки их разобрали, пока никто не видит.

Глава 40

Кася

1958 год

За день, на который планировался мой отъезд в Америку, по всей нашей маленькой спальне были разбросаны вещи – какие-то мои, но большинство я одолжила. Петрик потирал спину – он уже не раз доставал мой чемодан с верхней полки в шкафу и возвращал его обратно, потому что я уже в шестой раз упаковывала и распаковывала свои вещи. На фабрике Петрика, как самого продуктивного работника, наградили радиоприемником.

Dungaree doll, dungaree doll,

Paint your initials on my jeans[44].

Пел Эдди Фишер – мой любимый певец и красавчик к тому же.

Петрик держал меня за талию, и мы покачивались под музыку. Как было бы хорошо, если бы я снова могла танцевать. Но разве можно поехать в Америку лечить ногу, а Зузанну оставить дома?

Я отпустила Петрика и продолжила распаковывать чемодан.

– Ну почему ты такая глупая? – удивлялся Петрик.

– Без Зузанны не поеду.

Петрик сел на кровать рядом с открытым чемоданом. Это был еще мамин старый зеленый чемодан.

– Зузанна велела тебе ехать. Разве можно упускать такой шанс?

Я хотела полететь на том самолете. Уже давно ничего так сильно не хотела. Появился шанс вылечить ногу, ну или привести ее в более или менее нормальное состояние. При одной только мысли, что меня избавят от постоянной боли, начинала кружиться голова. А еще для всех девочек был запланирован осмотр и лечение у дантиста. Я мечтала о том, чтобы мне вылечили зуб. Он так болел, что я уже разучилась улыбаться. Плюс возможность полететь на самолете в Нью-Йорк и посмотреть тамошние достопримечательности. И Калифорнию. Люблинские газеты уже сделали из нас знаменитостей.

Я достала из чемодана мое парадное платье и повесила его обратно в шкаф.

– Как я могу оставить Зузанну?

– Мы будем по тебе скучать, – пообещал Петрик. – Но, Кася, подумай о том, чего ты себя лишаешь. Зузанна больше других хочет, чтобы ты поехала. А Халина? Теперь что, получается, ее мама испугалась?

Да, когда я представляла, как в первый раз в жизни полечу на самолете, у меня сводило живот. А еще предстояло говорить с людьми на моем ужасном английском, и самое главное – снова лечь на операционный стол.

– Меня не будет несколько месяцев. Где гарантия, что Зузанна не умрет без меня?

Петрик взял меня за руку:

– Поверь, мы будем о ней заботиться.

Мне было так приятно, что он держит меня за руку, но я все равно вырвалась и защелкнула замки на пустом чемодане.

– Я не передумаю.

Петрик взял чемодан и подошел к шкафу.

– Поры бы тебе усвоить – есть вещи, которые мы не в состоянии изменить.

– И что теперь? По-твоему, я должна уехать и оставить сестру умирать? Я не…

Я обернулась и увидела, что на пороге нашей спальни стоит Зузанна.

– Ой, а я тут… – начала я в надежде, что сестра не слышала мою последнюю фразу.

Зузанна вошла в комнату.

– Кася, не беспокойся об этом.

Я скрестила руки на груди:

– Никуда без тебя не поеду.

– Я рада.

– И ты на меня не сердишься?

Зузанна улыбнулась:

– Вовсе нет.

Я обняла сестру и сразу почувствовала, как у нее выпирают ребра.

– Вот и хорошо, ведь я тебя никогда не оставлю.

– Если так, я очень счастлива, – проговорила Зузанна. – Потому что, если мне суждено умереть, я хочу, чтобы в этот момент ты была рядом. – Она достала из кармана конверт. – Тем более что мы летим в Америку. – Сестра извлекла из конверта телеграмму, откашлялась и зачитала: – Мисс Зузанне Кузмерик разрешается поездка в Америку. Точка. Документы придут позже. Точка. Бон вояж. Точка. Кэролайн Ферридэй. Точка.

Петрик подошел к шкафу и снял с верхней полки чемодан. А мы с Зузанной, взявшись за руки, раскачивались под приятный голос Эдди Фишера.

Вместе, вместе, вместе.

Глава 41

Кася

Декабрь 1958 года

Мы приземлились в Айдлуайлде в восемь тридцать утра. Тридцать пять крайне взволнованных женщин. Польская речь звучала в салоне очень громко, но пассажиры были к нам добры, и, казалось, им даже нравится наблюдать за нами.

Кэролайн встречала нас у трапа – некоторые спускались очень медленно – и руководила целым строем кресел-каталок. Имя Кэролайн означает «радость», потому неудивительно, что мы все были счастливы ее увидеть. Она была такая красивая в темно-синем костюме, с французским платком и в очаровательной фетровой шляпке с пером.

– Странно, что она не замужем, – удивлялись польские женщины.

Высокая, стройная, изящная, с королевскими манерами, в Польше ей бы по несколько раз в день предлагали руку и сердце.

Едва мы прошли таможню, к нам кинулись репортеры, люди из Красного Креста и друзья Кэролайн.

Столько было вспышек!

– Как вам Америка? – спросил один репортер, чуть ли не тыча мне в лицо микрофоном.

– Если можно судить по еде в самолете, поездка удалась, – ответила я.

Все рассмеялись.

– Добро пожаловать, леди из Польши, – сказала Кэролайн, одной рукой обняв Зузанну за талию. – Оливковая ветвь, пронесенная через тысячи миль.

Вы не поверите, сколько улыбок можно увидеть одновременно в одном месте!

В ту неделю мы разбились на маленькие группы и разъехались по разным городам. Мы с Зузанной остались с Кэролайн в Нью-Йорке. Нас должны были обследовать и прооперировать в Маунт-Синай. Это такой медицинский комплекс. Девочки, которым была нужна восстановительная хирургия, отправились в Бостон; у кого были проблемы с сердцем – в Детройт, Балтимор и Кливленд. Еще две поехали в Национальный еврейский госпиталь в Денвере, там практиковались лучшие в мире методики по лечению туберкулеза, а у наших девушек до сих пор были проблемы с легкими.

Я считала, что нам с сестрой повезло остаться в Нью-Йорке. Там можно было столько всего посмотреть! Кэролайн лично возила нас по всему городу. Зузанна, естественно, сидела рядом с ней. Казалось, что Кэролайн просто не может оторваться от моей сестры, как будто они всю жизнь были лучшими подругами.

– Леди, а вот Центральный парк, один из самых прекрасных в мире.

– У нас в Польше тоже есть красивые парки, – проворчала я.

Кэролайн рассказывала о своем городе так, словно он был единственным городом в мире.

Мы ехали по Пятой авеню. Сотни машин заполнили улицы, и во многих ехал только один человек. Я не понимала такой расточительности и как могли подобное позволить.

Наш первый день в Маунт-Синай выдался очень плотным. Мы сдали все анализы, которые только можно представить. Этот комплекс был раз в десять больше любого госпиталя в Польше. Переходы из одного кабинета в другой занимали очень много времени, да еще из-за ноги приходилось часто делать передышки, и Кэролайн останавливала чуть ли не всех докторов подряд и знакомила с нами.

– Эти женщины проделали длинный путь из Польши, чтобы получить здесь медицинскую помощь, – говорила она.

Парадные стеклянные двери клиники раздвинулись, как по волшебству, и Кэролайн с Зузанной устремились вперед на встречу с доктором. Я – за ними. Зузанна оглядывалась по сторонам и подмечала каждую мелочь.

– Какая большая клиника, просто не верится!

Кэролайн повернулась на ходу и сказала:

– Шесть этажей. Оборудована по последнему слову техники.

– А как они умудряются узнавать своих пациентов в такой огромной больнице? – спросила я.

Зузанна немного отстала от Кэролайн и пошла рядом со мной.

– Это все – будущее медицины. Не могу дождаться, когда увижу их реабилитационное отделение.

– У нас дома такое же.

– Что? Скакалки и две гантели? У них здесь есть отделение гидротерапии. Многие бы хотели получить подобное лечение.

Мы переоделись в медицинские халаты, и медсестра нацепила мне на запястье бумажный браслет. После этого мы пошли на рентген. Сумочку можно было оставить в шкафчике, но я предпочла взять ее с собой.

– Подумать только, какое тут оборудование! – восторгалась Зузанна.

Я накинула на сорочку мягкий халат.

– Наше то же самое делает. Просто не такое новое.

В кабинет доктора мы прошли в тапочках, которые нам разрешили оставить себе.

– Позвольте, я возьму ваши вещи, – обратилась ко мне медсестра в гофрированной шапочке.

Она попыталась взять у меня одежду с сумочкой, но я не отдала.

– Спасибо, я сама подержу.

Медсестра помогла мне подняться по небольшой деревянной лесенке и сесть на стол для обследования. Подо мной зашуршала бумажная салфетка.

Доктор Говард Раск, добродушный симпатичный мужчина с копной седых волос, показал мне металлическую коробочку размером с ладонь и спросил:

– Вы даете согласие на то, чтобы я записывал результаты обследования? Это сэкономит мне время.

Доктор спрашивает разрешение у больного? Это что-то новенькое.

Я кивнула, и доктор начал говорить в коробочку, как в микрофон:

– Пациентка миссис Баковски, тридцать пять лет, белая, польско-немецкого происхождения. Операции проводились в концентрационном лагере Равенсбрюк под Фюрстенбергом, Германия, в течение одна тысяча сорок второго года. У пациентки наблюдается снижение мускульной деятельности левой икры, вызванное внедрением чужеродных элементов.

Врач поместил мой снимок в негатоскоп и включил лампочку.

Зузанна повернулась ко мне, от удивления у нее даже челюсть отвисла. У них тут в каждом смотровом кабинете было такое оборудование. А у нас в больнице всего один негатоскоп на всех.

На снимке были видны посторонние предметы у меня в икре. Было очень странно видеть их во всех подробностях. Мне приходилось разглядывать много рентгеновских снимков, но с таким четким еще никогда не сталкивалась. Эта картинка оживила в моей памяти операционную в Равенсбрюке. Я увидела ее как наяву. Доктор Гебхардт. Доктор Оберхойзер.

Врач вставил в негатоскоп следующий снимок, и я начала потеть.

– Большеберцовая кость уменьшилась на шесть сантиметров, результат – анталгическая походка. Наблюдается сеть невром, она частично является источником локализованной невралгии, которой страдает миссис Баковски. Запланировано лечение в следующем порядке: для улучшения кровотока и снижения боли – процедуры по извлечению чужеродных предметов, удаление невром и восстановительная пластическая хирургия. Рекомендуется: ортопедическое протезирование, обезболивающее по мере необходимости, обычная послеоперационная оценка психического состояния пациентки.

К тому времени, когда доктор Раск отключил свой записывающий прибор, я с трудом могла дышать. Мне хотелось кое-что уточнить.

– Какие-нибудь вопросы, миссис Баковски?

– После операции нога так и будет болеть?

– Стопроцентной гарантии я дать не могу. Есть вероятность того, что боль вы еще будете ощущать, но она станет гораздо слабее, чем сейчас. И ваша походка улучшится.

– Больше вопросов нет. Спасибо, доктор.

Я спустилась со стола, мне не терпелось скорее убежать из этого увешанного рентгеновскими снимками кабинета.

– Кроме этого, мы планируем провести послеоперационное тестирование вашего психического состояния.

– Я не сумасшедшая, доктор.

– Это стандартная процедура. Девушки Хиросимы нашли ее полезной. – Врач помог Зузанне забраться на стол. – На этом – все. Ночь проведете у нас, утром и начнем. Для регистрации можете подождать здесь или в приемной.

– Операция уже завтра? – удивилась я.

– Чем быстрее мы приступим, тем скорее вы начнете восстанавливаться.

«Восстанавливаться? – Я вспомнила лазарет в Равенсбрюке. – Неужели мне снова предстоит пройти через это?»

Доктор Раск занялся Зузанной, и я вышла из кабинета.

У меня началась паранойя. Я терзала себя вопросами: насколько болезненной будет операция? Придется ли потом лежать в гипсе и сколько дней?

Переодевшись, прошла по лабиринту коридоров и выскользнула на улицу через волшебные двери.

«Не будет никакой операции, – решила я про себя. – Меня очень даже устраивает моя анталгическая походка. Так что спасибо, но нет».

Глава 42

Кася

1958 год

На улице я сразу стянула с руки больничный браслет и закинула его в урну. Так хорошо было побродить по людному Нью-Йорку без всяких опознавательных браслетов.

На переходе загорелась надпись: «СТОЙТЕ».

Я остановилась на тротуаре, но все остальные пошли через дорогу.

Гуляла и разглядывала разные фасоны шляп в витринах, пока не разболелась нога, а потом вернулась в приемный покой Маунт-Синай, села на диванчик и стала просматривать журналы – это мое любимое дело во время визитов к врачам. Особенно если журналы американские. Полистала «Сатэрдей ревью». Наткнулась на рекламу нового фильма «Дневник Анны Франк». На фотографии красивая актриса в крестьянской юбке с бретелями сидела, закинув ногу на ногу, и улыбалась. Так американцы представляли себе Анну Франк.

А потом мое внимание привлек заголовок: «THE LAPINS ARE COMING»[45]. Автор – Норман Казинс. «Лапин» по-французски – «кролик», но звучит все-таки намного лучше. И написана статья была очень хорошо.

«На сегодняшний день около трехсот читателей „Сатэрдей ревью“ пожертвовали приблизительно шесть тысяч долларов… Но главное, конечно же, их ждет впереди…»

Я думала о том, какие американцы щедрые и отзывчивые люди, о том, как они к нам великодушны. И тут вдруг рядом со мной появились Кэролайн с Зузанной.

– Кася, где ты пропадала? – спросила Кэролайн. – Мы тебя вызывали по внутренней связи.

– Захотелось подышать свежим воздухом. Ну что, теперь можно уходить?

– Куда? – Мне показалось, что Кэролайн едва не падает от усталости. – Тебя ждут у стойки регистрации. Где твой браслет?

– Я передумала…

– Ты хоть понимаешь, сколько сил положено на то, чтобы вы здесь оказались? Доктор Раск – один из лучших хирургов Америки.

У Кэролайн, пока она говорила, перышко на шляпке начало дрожать.

– Меня никто не спрашивал, хочу ли я делать операцию, – напомнила я.

У Кэролайн порозовели щеки.

– Ты ставишь под удар всю нашу работу. И сестру задерживаешь.

Зузанна взяла меня за руку. Не скажу, чтобы нежно.

– Позволь, я поговорю с Касей с глазу на глаз? – попросила она Кэролайн и потащила меня за угол.

– Ты что, с ума сошла?

– Я не смогу еще раз пройти через все это, – призналась я.

– Я понимаю, это тяжело, но другого шанса у тебя не будет…

– Мне надо подумать.

– Нет, Кася. Сейчас или никогда.

– Я как представлю, что снова гипс наложат… И вообще, как я могу им доверять, я ведь буду под наркозом?

– Все обойдется без гипса. Я спрашивала. И я буду рядом. Присмотрю за тобой.

– Побудешь со мной?

– Если разрешат, даже руки раствором помою. Буду наблюдать за операцией. Никто тебе больно не сделает. Разве только я, если ты не вернешься и не зарегистрируешься.

Когда я отошла от наркоза, мне сначала показалось, что я в лагерном лазарете. У меня бешено заколотилось сердце, но потом почувствовала, что на ноге не гипс, а удобная повязка, и меня от макушки до кончиков пальцев на ногах накрыла волна облегчения. Самое главное – я практически не чувствовала никакой боли. Морфин вводился внутривенно, так что можно было не опасаться, что меня станут колоть иголками! Прошло совсем немного времени, и я поела мягкой пищи. Даже кофе попила. У моей кровати был механизм, который позволял устанавливать высоту изголовья на шести разных уровнях. А у меня была личная медсестра Дот с Лонг-Айленда, это недалеко от Манхэттена. Она ходила в белой шапочке с черными полосками поверху, это означало, что она прошла подготовку в Маунт-Синай. Впрочем, ее шапочка не очень-то отличалась от шапочки, которую я носила дома.

На следующий день я в первый раз пошла, правда опираясь на двух медсестер, но все равно это было удивительное ощущение – идти и не чувствовать боли в икре.

Дот принесла мне обед, а я все болтала и никак не могла остановиться.

– Теперь буду повсюду гулять. И снова танцевать с мужем.

Дот протерла мой поднос. Медсестра в Люблине сделала бы так же.

– Похоже, ты из клуба чистых тарелок, – заметила Дот.

Разумеется, я все съела, а как иначе?

– Сегодня ты познакомишься с доктором Кражны. С ней приятно разговаривать.

– С психиатром? Нет уж, спасибо.

Только этого мне не хватало. Пришлют в Люблин бумагу, что я псих. У нас люди и не из-за такого пропадают.

– Тебе не придется никуда идти. Я отвезу тебя на коляске.

Мне кажется или она жует жвачку? Это разве разрешено?

– Доктор Кражны такая славная. Жаль, что я не могу посидеть с ней, поболтать о своих проблемах.

В дверях палаты появилась дежурная по отделению.

– Дот, твоя коляска прибыла. Ты бы ее закатила, пока кто другой не укатил.

– Подожди, я сейчас, – сказала Дот.

Перечит дежурной? У нас в травме за такое сразу бы уволили.

– Значит, ты хочешь отказаться от лечения? Вот что я тебе скажу – будешь все держать в себе, обязательно когда-нибудь сорвешься.

– Спасибо за заботу.

Я все никак не могла привыкнуть к тому, что американцы дают советы, когда их об этом не просят.

Но когда Дот сказала мне, что все врачебные записи хранятся в тайне и ничего в Польшу не передадут, я согласилась встретиться с доктором Кражны. В то, что все останется в тайне, я не очень-то верила, но решила, что отказываться – себе дороже.

В кабинете Кражны было чистенько, но тесно, а это совсем не помогало расслабиться. За единственным маленьким окном танцевали на ветру снежинки. Меня очень удивило, что доктор оказалась молодой женщиной. У нее были красивые очки в черной оправе с загнутыми на концах дужками. Диплом на стене по виду был совсем новым.

Наверное, только институт окончила. Неопытная, возьмет и напишет в заключении, что я психически больная. Надо держать себя в руках.

Когда санитар вкатил мое кресло в кабинет, она едва на меня взглянула.

– Вы опоздали. Половина вашего времени исчерпана.

– Может, лучше было вообще не приходить.

– Вы вольны уйти.

У них в Маунт-Синай не нашлось доктора поприятней?

– Вы такая молодая…

Кражны надела колпачок на ручку и бросила ее на стол.

– Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне.

Я попыталась провернуть резиновые колеса кресла-каталки, но оказалось, санитар поставил его на тормоза.

– Я не могу с вами разговаривать.

– В этой стране у вас есть выбор.

Я прижала подушечки пальцев друг к другу.

– Я психически уравновешенный человек.

– А я – психиатр. И я здесь, чтобы разговаривать.

Можно ли ей рассказать про сандвич с сыром?

– У нас в Польше тоже есть психиатры.

– Один на пять тысяч человек, насколько я слышала. Нелегко, наверное, попасть на прием.

– Было бы легче, если бы нацисты их всех не уничтожили.

Доктор потянулась к моей карточке.

– Здесь сказано, что у вас проблемы со сном…

– У меня сестра – врач. Это она им сообщила.

– Проблемы с дыханием в тесных помещениях. Это называется клаустрофобией, приобретенной в результате панической атаки.

– Я – медсестра и знаю, как это называется.

– Тогда вы знаете, как справиться с подобными атаками? Помогает? – Психиатр пристально посмотрела на меня. – Вы были в концлагере.

– Это есть в моей карточке…

– Равенсбрюк. В нем содержались только женщины?

– Да.

– Пытали?

– Там каждый день был пыткой. – Это заставило ее улыбнуться. – Я не нуждаюсь в сочувствии.

Доктор Кражны расправила плечи.

– Вижу. – Она взглянула на мою карточку. – Ваша мать…

Я сделала глубокий вдох:

– Она принесла мне сандвич с сыром, и ее арестовали вместе со мной.

– Надеюсь, вы не думаете, что это ваша вина?

Я стала разглядывать свои ногти.

Конечно моя.

– Она вернулась вместе с вами? Из лагеря?

– Мама исчезла. Я не знаю, что с ней случилось.

– Есть какие-то предположения?

– Я об этом не думаю.

– И никаких догадок?

Ветер поднял на карнизе маленький торнадо из снежинок.

– Там разное случалось.

– Не хотите рассказать подробнее? Именно так это и работает.

Я убрала волосы со лба.

– Она просто исчезла. Помогала одному врачу. Тоже женщине.

– Та врач причастна к исчезновению вашей матери?

– Я не знаю.

– Никаких предположений?

– Все не так просто. Вы не понимаете.

Снег прилипал к стеклу, как будто хотел нас замуровать. Дышать стало тяжелее.

Только не сейчас. Только не здесь.

– Почти всех ее коллег казнили, а она – в тюрьме.

– Вас это беспокоит?

– Нет. Пока она в тюрьме – нет.

– А когда у нее срок заканчивается?

– Не раньше шестьдесят седьмого. К этому времени я со всем этим разберусь.

– Вам бы хотелось, чтобы ее тоже казнили?

– Нет.

Доктор Кражны удивленно приподняла брови:

– Почему?

– Она знает, что случилось с моей матерью.

– Вы любили свою мать?

– Естественно. И я была ее любимицей. Но какое это имеет отношение ко всему, что случилось?

Я ущипнула себя за руку, чтобы не расплакаться.

Доктор покачала головой:

– Этого я не знаю.

– И никаких догадок, доктор?

Кражны сняла очки и протерла линзы салфеткой.

– Если я что-то знаю, так это то, что неразрешенные вопросы могут губительно воздействовать на психику человека. Они порождают враждебность. Разрушают отношения между близкими людьми. – Она снова надела очки и внимательно на меня посмотрела. – Миссис Баковски, я не часто даю советы своим пациентам…

– И не надо.

– Но вам повезло, что вы остались в живых.

– Повезло? – У меня вспотели ладони. – Я вас умоляю.

– Вы страдали, но сейчас живы.

– Иногда я об этом жалею. Вы не знаете, каково это.

– Я знаю, что вам больно, оттого что вы потеряли свою мать. И вы держитесь за эту боль. Ведь это все, что вам от нее осталось, не так ли? Если вы расстанетесь с этой болью, вы потеряете последнюю ниточку, которая связывает вас с матерью.

Я повернулась лицом к окну.

– А еще я знаю, что вам предстоит проделать большую работу. И придется очень постараться. В этом секрет успеха вашего выздоровления. – Доктор собрала свои бумаги в стопку и постучала ими по столу, а потом позвала: – Санитар, сопроводите миссис Баковски в ее палату.

– Я и сама могу добраться.

Доктор наклонилась в мою сторону:

– Послушайте, миссис Баковски, вы не выздоровеете, пока не доберетесь до истоков своего гнева. Я бы не закрывалась от сочувствия на вашем месте. Потому что вам очень нужна помощь.

На Рождество Кэролайн привезла нас в свой загородный дом, который называла «Хей». Это к северу от Нью-Йорка, в городе Вифлееме, штат Коннектикут. У Кэролайн слезы навернулись на глаза, когда она рассказывала нам о том, что ее покойный отец назвал дом в честь его фамильного поместья в Англии.

И еще она сказала, что на севере воздух чище, а это очень способствует оздоровлению организма. Наверное, так и есть, потому что вскоре я уже совершала короткие прогулки. Нам с Зузанной в «Хей» нравилось гораздо больше, чем в Нью-Йорке. Думаю, это из-за мамы Кэролайн, миссис Ферридэй. Она к нам с Зузанной относилась как к принцессам. С первой минуты, когда встретила нас на пороге своего дома в национальном польском костюме, и до расставания, когда мы уезжали в Калифорнию, миссис Ферридэй носилась с нами, как будто мы ее родные дочки. А чтобы мы чувствовали себя как дома, даже выучила много разных польских фраз.

Вы не представляете, как это чудесно – снова начать ходить, как все обычные люди! Миссис Ферридэй одолжила мне свою шубу, и мы, держась за руки, гуляли по ее поместью. Заходили в теплую конюшню. Там пахло лошадьми и сладким сеном, а через окна под крышей проникали косые лучи солнца. Потом отправлялись к домику Кэролайн, в котором она играла в детстве. Это была уменьшенная копия настоящего, там даже дровяная печка оказалась в рабочем состоянии.

Но как бы хорошо к нам ни относились, я все равно часто вспоминала Польшу и скучала по Петрику и Халине. Да еще Кэролайн выбрала себе Зузанну в любимицы и каждое утро вставала пораньше, чтобы попить с ней чая. Они сидели вместе на кухне, прямо голова к голове, делились своими историями и смеялись только им двоим понятным шуткам. Впрочем, это неудивительно – Зузанну все любили. Но при всей моей благодарности Ферридэй, я совсем не хотела, чтобы у меня отбирали сестру.

Я старалась думать о том, в чем мне повезло. Вифлеем – прекрасное место для празднования Рождества. Кэролайн устроила нам экскурсию по городу. Она возила нас в небольшой магазин братьев Меррилл на другом конце города, там даже зимой можно было купить дыню или зеленую фасоль. Мы ходили на службу в бенедиктинский монастырь Реджины Лаудис и слушали чудесные песнопения монашек-затворниц. Как-то в воскресенье у шофера был выходной, и Кэролайн сама повезла нас на мессу в своем длинном зеленом автомобиле. Машина была такой большой, что мы все, включая повара Сержа, легко в ней разместились. Кэролайн не отрываясь смотрела на дорогу и так крепко сжимала руль, что казалось – еще чуть-чуть, и она его сломает. Уже потом миссис Ферридэй мне рассказала, что, если по городу проходил слух, что Кэролайн села за руль этой машины, местные жители старались держаться подальше от дороги.

Но больше всего мне повезло, что мы остановились в «Хей». Это был самый прекрасный дом из всех, что я видела в своей жизни. Высокий, белый, с черными ставнями, и места в нем хватило бы на семью из десяти человек. Мебель была довольно старая, но красивая, особенно мне понравились шторы с замысловатыми узорами, которые миссис Ферридэй сама вышила шерстяными нитками. В конюшне за домом держали трех лошадей, там же проживал кобель немецкой овчарки Лаки (мы с Зузанной сначала его боялись, но потом поняли, что он очень добрый и верный друг), много овец и кур и свинья, которая повсюду преследовала Кэролайн.

Кэролайн общалась с ней по-французски.

Например, когда свинья вперевалку тащилась сзади, она ей говорила:

– Идем, дорогая. Dépêchez-vous. Vous pouvez être beau, mais cela ne signifie pas que je vais attendre[46].

Эта свинья даже в дом иногда заходила. Тяжело так забиралась по ступенькам на крыльцо и шла в спальню Кэролайн.

В Коннектикуте Кэролайн была совсем не такой, как в Нью-Йорке. Она в синих джинсах и охотничьей шляпе убирала навоз и чистила конюшню. Однажды даже забралась на крышу со старым отцовским ружьем и палила по зайцам. По ее словам, в том году они чуть не весь латук пожрали. Вот вам и ответ на вопрос, почему эта женщина не замужем.

В то Рождество без Петрика и Халины мне было особенно грустно. Мы, конечно, переписывались, и муж прислал на Рождество мои любимые конфеты и карандашный рисунок дочери, на котором она изобразила папу и Марту, но я все равно не могла сдержать слезы.

Хорошо хоть Зузанна была рядом. Ей не потребовалась коррекционная операция, как мне, но, чтобы попытаться победить рак, пришлось пройти курс химиотерапии. Сестра была слаба, и в Рождество Кэролайн усадила нас рядышком напротив камина. Я сидела в кресле-каталке, а Зузанна – в кресле с подголовником, которое считалось креслом отца Кэролайн. Гостиная была моей любимой комнатой в доме, она выходила окнами в сад, а сад в «Хей» с высокой живой изгородью и аккуратно подстриженным самшитом вдоль дорожек был прекрасен даже зимой.

Мы сидели у огня, в углу стояла высокая, до самого потолка, рождественская елка с ангелом на верхушке. Под ней Кэролайн положила подарки: для Зузанны флакончик духов, которыми сестра восхищалась в магазине «Бергдорф Гудман», а для меня – подборку книг. Среди них оказалась и «Сила позитивного мышления» Нормана Винсента Пила. Я не подумала о подарке для Кэролайн, а вот Зузанна сделала для миссис Ферридэй и Кэролайн бумажную аппликацию, на которой изобразила «Хей» и всех их животных: лошадей, свинью, кур и котов. Даже Лаки и попугая жако. Зузанна сказала, что это от нас обеих, но все поняли, кто создал это произведение искусства.

Миссис Ферридэй попросила Сержа приготовить на ужин двенадцать традиционных польских блюд. Все было так вкусно, что мы, пока ели, даже почти не разговаривали. Только иногда останавливались, чтобы выразить свой восторг. После ужина миссис Ферридэй откатила меня в большую старую кухню с кафельным полом в черно-белую клетку и с фарфоровой раковиной, такой большой, что в ней можно было искупать какого-нибудь маленького человечка. Это было мое второе любимое место в доме.

Я сидела за кухонным столом вместе с Кэролайн и миссис Ферридэй и наблюдала за тем, как Зузанна и Серж моют посуду. У сестры после химиотерапии выпали волосы, и теперь она была лысая, как когда-то многие из нас в лагере. Зузанна повязала голову одним из французских платков Кэролайн на манер доярки. Серж весь вечер терся возле сестры. Я знала, что они уже не просто друзья. Зузанна не раз прокрадывалась в нашу спальню перед самым рассветом, возвращаясь из флигеля для прислуги. Это нормально, но мне было до слез обидно, что она делает это тайком от меня. Мы все-таки сестры.

Кэролайн налила всем кофе. Я думала о том, как понравилось бы маме в этом доме. Один только кофе чего стоил! Миссис Ферридэй открыла коробку с моим любимым печеньем и налила каждому из присутствующих по рюмочке апельсинового ликера.

– Как кровь у Зузанны? – спросила она.

– Уже лучше, – сказала Кэролайн. – Прогноз оптимистический.

– Это прекрасно, но тебе, Зузанна, может потребоваться дополнительное лечение.

– А если мне тогда вообще не уезжать? – с улыбкой спросила Зузанна.

Серж тоже улыбнулся. Любой дурак, глядя на них, догадался бы, что они влюблены.

Зузанна с русским? Да, он симпатичный мужчина, немного простоват, как все русские. Но что сказал бы папа?

– Давай сначала съездим в Калифорнию, – предложила я. – Мне не терпится посмотреть на дома кинозвезд. Говорят, на Родео-драйв живут одни знаменитости.

– Ты должна поехать туда и продемонстрировать всем этим калифорнийцам свою великолепную улыбку, – сказала миссис Ферридэй. – У тебя чудесный зуб, дорогая.

Я улыбнулась и потрогала языком свой новый клык, который поставили на место рассыпавшегося старого.

Интересно, как Петрик оценит мою новую улыбку?

Я откусила половинку «Фиг Ньютонз» и запила ее бренди. Причем одним глотком, как мы дома пили водку.

Кэролайн налила немножко себе в кофе.

– В Лос-Анджелесе есть места поинтереснее, чем Родео-драйв, – сказала она. – Например, Ранчо Ла-Брея[47].

– Ты предлагаешь им смотреть на умерших животных, которые застряли в битуме? – притворно возмутилась мисс Ферридэй. – Ужас какой. Пусть лучше девочки повеселятся в свое удовольствие.

Я подумала о том, как было бы хорошо, если бы миссис Ферридэй поехала вместе с нами. Она взяла бренди и собралась налить мне немного, но Кэролайн отобрала у нее бутылку.

– Мама, девочкам больше нельзя.

– Боже правый, сегодня же Рождество.

– Кася уже достаточно выпила. Не забывай – она выздоравливает.

– Немного бренди пациенту не повредит. Вулси в свое время втирали бренди младенцам в десна.

Кэролайн взяла бутылку со стола и переставила ее на разделочный стол. Миссис Ферридэй посмотрела на меня с улыбкой и театрально закатила глаза.

Как же повезло Кэролайн, что у нее такая мама!

А Зузанна с Сержем ничего не замечали. Они смеялись и тыкали друг в друга мыльными пальцами. Никогда не видела людей, которым бы так нравилось мыть посуду.

Кэролайн подняла свою чашку с кофе и провозгласила тост:

– Всем счастливого Рождества!

Мы с миссис Ферридэй хором сказали:

– Wesołych Świąt!

И чокнулись пустыми рюмками.

Счастливого Рождества.

Глава 43

Кася

1959 год

Следующей весной все «кролики» встретились в Международном аэропорту Сан-Франциско. Мы пробыли в Америке уже несколько месяцев и все скучали по дому, но, скажу я вам, Сан-Франциско никогда еще не видел столько счастливых польских женщин. Янина аж из Франции приехала, чтобы с нами встретиться. Это Анис посодействовала тому, чтобы она восстанавливалась в Париже, да еще устроила Янину в парижскую школу парикмахеров.

Как же нам понравилось в Калифорнии! Свежий чистый воздух, а те, кто провел зиму в холодной Новой Англии, особенно радовались солнцу.

Лос-Анджелес был ничем не хуже Сан-Франциско, только находился на Восточном побережье. Слышали бы вы, какие споры разгорались в нашем автобусе!

Куда пойдем сначала? В Китайский театр Граумана[48] или на Родео-драйв? Но мне больше всего нравилось просто ходить. Ходить, как обычный человек. Нога еще побаливала, но хромота была почти незаметна.

Мы побывали в Диснейленде. Кто не слышал о Диснейленде! Тридцать шесть польских женщин путешествовали в автобусе с кондиционером. Кэролайн все снимала на восьмимиллиметровую камеру. Прямо как режиссер из Голливуда. А еще она взяла с собой гитару и играла для нас за обедом, но день она нам этим не испортила. Особенно весело было на аттракционе «Приграничная страна». Мы катались на плоту на остров Тома Сойера. А Зузанне полюбились три поросенка. Этих бедняжек почему-то одели в человеческие костюмы. И черные брови-скобки на их головах из папье-маше нарисовали так, будто поросята все время удивляются. Это особенно тронуло Зузанну. Стоило ей просто об этом обмолвиться, как Кэролайн наснимала миллион фотографий моей сестры с этими лысыми, непомерно огромными поросятами. А вот на аттракционе «Поезд „Кейси Младший“» пришлось немного понервничать. Это такой поезд для детишек, он ездил по кругу по периметру парка. С виду ничего страшного, только его жуткий свисток весь день преследовал нас по всему парку. Когда подошла очередь Янины садиться в вагончик, она не смогла. Трудно было забыть о другом поезде, в котором мы вместе когда-то ехали.

После Калифорнии нам предстояло турне через всю Америку с заездом в Гранд-Каньон и посещением Лас-Вегаса.

Однажды на игровом автомате, за которым сидела Зузанна, вдруг засверкали лампочки и из него посыпались деньги, так она испугалась, что что-то сломала.

Когда мы приехали в Вашингтон, нас представили на специальной сессии конгресса, и мы почувствовали себя настоящими кинозвездами.

Вернувшись в Нью-Йорк, «кролики» на последнюю неделю разъехались по американским семьям, а мы с Зузанной так и гостили у Кэролайн, только теперь в ее нью-йоркской квартире. Она носилась с моей сестрой, как наседка с цыплятами, – подарила ей новую ночною сорочку и домашние тапочки. А когда врачи официально сообщили радостную новость о том, что рак Зузанны перешел в стадию ремиссии, Кэролайн устроила праздничный ужин и подарила нам с сестрой новые платья из «Бергдорфа». В жизни не видела женщины счастливее, можно было подумать, что она – мать Зузанны.

Если аппетит может служить показателем выздоровления, то моя сестра выздоравливала с фантастической скоростью. Наверное, это было как-то связано с тем, что мы жили на Манхэттене. Зузанна давно мечтала там побывать. Или русский повар Кэролайн закормил ее польскими блюдами.

Или все дело было в кафе-автомате.

– Вот где я бы хотела оказаться после смерти, – сказала сестра, подставив белую фарфоровую чашку под серебристый кран в форме дельфина.

В чашке закружил водоворот черного ароматного кофе.

Если Нью-Йорк был для нас страной Оз, то это кафе было нашим Изумрудным городом. Судя по надписи на бесплатном спичечном коробке, его полное название «Хорн и Хаггард автомат, угол Пятьдесят седьмой и Шестой». Внутри было тепло, так что можно сидеть без пальто, а еда появлялась, словно по волшебству. В стеклянных будках сидели улыбающиеся женщины в черном, их еще называли «nickel throwers», и разменивали купюры на монеты. Для удобства они пользовались резиновыми напальчниками.

Меняешь деньги, а дальше все просто: опускаешь монетку в щель напротив полочки с понравившимся блюдом, и прозрачная дверца открывается. Там можно было выбрать готовую курочку, яблочный пирог и тушеную фасоль по-бостонски. Больше ста разных наименований! Хотелось есть в этом кафе каждый день.

Мы с Зузанной ничем не выделялись среди американцев. В платьях из «Бергдорфа» вполне соответствовали нашему новому имени – Леди из Равенсбрюка. Трудно было поверить в то, что скоро улетим и все это останется в прошлом, но я все равно очень хотела быстрее оказаться дома. Увидеть Петрика. И Халину. Мне тяжело в этом признаться, я знала, что буду скучать по Кэролайн, она ведь так много для нас сделала, но в то же время я радовалась, что Зузанна теперь будет только со мной. Представляла, как мы полетим вместе в самолете, будем смеяться и болтать обо всем на свете.

Зузанна поставила свой поднос напротив моего.

– Кася, кажется, я начала толстеть. Ты любишь картофельное пюре?

У нее на тарелке возвышалась усыпанная зеленым горошком горка пюре с лужицей коричневого соуса на вершине.

К нашему столику подошла женщина с кувшином свежего кофе и собралась налить немного в мою чашку.

– Нет, – сказала я и накрыла чашку ладонью.

Я ведь не заказывала себе еще кофе.

– Это называется «бесплатная добавка», – объяснила мне Зузанна.

Нью-Йорк часто преподносил такие сюрпризы.

Зузанна погрузила вилку в пюре, подловила несколько горошин и съела. Она очень хорошо выглядела, прямо как манекенщица.

– Чего бы мы только не отдали тогда за зеленый горошек, – вспомнила Зузанна.

Она не могла заставить себя произнести вслух «Равенсбрюк».

– Ну, зато теперь Герта Оберхойзер питается консервированными бобами в своей холодной камере.

– Кася, тебе надо попробовать отпустить это.

– Я никогда их не прощу, если ты это имеешь в виду.

– Цепляясь за свою ненависть, ты сама себе делаешь больнее.

Сестра редко докучала мне своими советами, но этот ее позитивный настрой меня раздражал. Как я могу их простить? Бывали дни, когда я выживала только благодаря своей ненависти.

Я решила сменить тему.

– А я рада, что ты растолстела. Папа тебя не узнает. Ты сейчас совсем другой человек. И этот человек до сих пор не упаковал свои вещи.

Зузанна опустила глаза:

– Кася, у меня к тебе одна просьба.

Я улыбнулась.

Для своей сестры я была готова на что угодно. Я потрогала языком новый зуб – проверила, на месте ли. Это был мой самый любимый сувенир, гладкий, идеальной формы и по цвету совсем не отличался от остальных. Я теперь часто улыбалась без причины. В кафе вошла компания молодых парней и девушек. Они заняли места в кабинке. Один парень поцеловал свою девушку в губы прямо на глазах у всех. Они казались такими свободными и счастливыми. В новых очках я все очень хорошо видела.

– Для тебя все, что угодно.

Зузанна достала из сумки папку и положила ее рядом с моим подносом.

– Мне нужна твоя помощь. Надо выбрать…

Я открыла папку. Там оказались фотографии. Шесть или семь. Черно-белые. Как на паспорт. И все детские. Были совсем крошки и чуть постарше.

Я закрыла папку.

– Что это?

Зузанна выдавила вилкой на пюре «садовую калитку».

– Это мне дала Кэролайн.

– Для чего? – Я взяла сестру за руку. – Зузанна, что происходит?

Она высвободила руку:

– Я хотела тебе рассказать… На прошлой неделе я была в больнице, и они спросили мое мнение по поводу одного случая.

– С тобой это постоянно происходит. И что из того?

– А потом они поинтересовались, не хочу ли я преподавать.

– Здесь? – не поняла я.

– Да, Кася, здесь. Где же еще? Я попросила Кэролайн продлить мою визу.

– Ты не вернешься домой?

Получается, я боролась за возможность привезти ее сюда только для того, чтобы потом здесь же и потерять.

– Конечно, я вернусь. Не говори глупости. Просто у меня появилась возможность повысить свою профессиональную квалификацию.

– Это все из-за повара?

Ну почему я позволила этому зайти так далеко?

Зузанна серьезно, по-докторски, посмотрела на меня:

– Кася, у него есть имя.

– Папу удар хватит. Я не стану ему рассказывать.

– Фотографии детей мне дала Кэролайн. Им нужен дом, семья. Одного мальчика зовут Жульен. Он с Ингониша, это на острове Кейп-Бретон в Канаде. Совсем недавно потерял родителей в автокатастрофе.

– Для таких детей существуют сиротские приюты.

– Кася, ему еще года нет. Кэролайн сказала, что если наши отношения с Сержем станут более постоянными…

– Ты собралась выйти за него? Надеюсь, ты шутишь.

– Тогда она поможет нам усыновить ребенка. Когда я окончательно выздоровею. Мы хотим открыть свой ресторан. Сначала только пироги с блинами…

– Значит, я вернусь домой одна, а ты останешься здесь, выйдешь замуж за русского повара, откроешь французский ресторан и будешь воспитывать чужих детей?

– Кася, мне сорок четыре года, и никаких перспектив. А у тебя уже есть семья. Это мой единственный шанс.

– Дома ты сможешь…

– Что? Работать до самой смерти в больнице? Принимать роды у других женщин? Ты хотя бы способна понять, что я при этом чувствую? Мне не так много осталось, и я хочу изменить свою жизнь к лучшему. И тебе советую. Мама бы этого хотела.

– Да что ты знаешь про маму? Думаешь, она бы хотела, чтобы ты спала с русским поваром и забыла про Люблин?

Зузанна захлопнула папку и убрала ее в сумку.

– Моя дорогая сестра, я постараюсь не вспоминать о том, что ты сейчас сказала.

После этого она поднялась и, даже не оглянувшись, ушла из кафе. А я осталась сидеть перед ее подносом с почти нетронутым пюре.

За несколько дней до отъезда Кэролайн снова привезла нас погостить в «Хей». В последнюю ночь в Коннектикуте мне приснилось, будто мы с мамой, взявшись за руки, летаем над пшеничными полями. Это был один из тех чудесных снов, когда кажется, что все происходит на самом деле. Только чудесным он был, пока я не поняла, что держу за руку не маму, а Герту Оберхойзер.

Я сразу проснулась и села на кровати. Сердце громко стучало в груди.

Где я?

В спальне для гостей в доме Кэролайн. Я потрогала соседнюю кровать. Простыни были холодными.

Зузанна уже встала? Наверняка пошла навестить своего русского друга. Может, и лучше, что она остается. Здесь безопасно. О ней будут хорошо заботиться. Но как я появлюсь в Люблине без нее?

Босиком прошлепала по коридору в спальню Кэролайн с высоким потолком, прошла мимо ее великолепной кровати с балдахином и подошла к окну с видом на сад.

Мраморный херувимчик, окруженный изгородью из самшита, охранял тюльпаны и синие колокольчики. Кэролайн стояла на коленках на клумбе с розами, рядом на траве дымилась белая кружка, а у нее за спиной покачивалось на ветру море кустов сирени. Глядя на эту мирную картину, я сделала глубокий вдох и выдохнула. От моего дыхания на стекле голубовато-серые и зеленые краски слегка затуманились. Мне очень хотелось снова увидеть Петрика и Халину, но здесь, в этом старом доме, я была в безопасности, и целый океан лежал между мной и моими проблемами. Я оделась и спустилась в надежде найти там сестру и выпить чашечку кофе. В кухне никого не было. Немного постояла у окна, наблюдая за работающей в саду Кэролайн. Свинья Кэролайн дрыхла с открытой пастью неподалеку от куста сирени и дрыгала копытами, как будто бежала куда-то во сне.

Можно к ним присоединиться, но у меня не было желания выслушивать нотации.

Кэролайн заметила меня в окне и помахала садовым совком.

У меня не оставалось выбора, и я вышла из кухни в сад.

– Ты не видела Зузанну? – спросила я.

– Они с Сержем повезли маму в Вудбери. Присоединяйся, дорогая. Работа в саду повышает настроение.

И кофе тоже.

Я прошла по гравийной дорожке и присела рядом с Кэролайн. Дом возвышался над нами, как плывущий по волнам из сирени белый корабль. Я никогда не видела столько оттенков сирени – от темно-лилового, почти черного, до бледно-лавандового, почти белого.

– Извини, что я забрала последнюю кружку кофе, – сказала Кэролайн. – Как говорится – ранняя пташка первая клюет.

Шпилька в мой адрес?

Я не стала отвечать.

– Мне нравится, как вы разбили сад, – похвалила я.

– О, это все мама. Как только мы сюда приехали, папа сразу пригласил озеленителей. Мама очень удивилась, когда они попросили у нее план сада. Она взяла карандаши и срисовала им узор с обюссонского ковра у нас в библиотеке. По-моему, вышло замечательно.

Там, где я сидела, запах роз и лилий был почти осязаем.

– Какой чудесный аромат, – проговорила я.

Кэролайн выдернула из земли одуванчик с волосатым корнем и забросила его в ведро.

– Самый насыщенный запах – ранним утром. А когда солнце в зените, все высыхает и цветы перестают делиться своим ароматом.

И почему я раньше не разговаривала с Кэролайн про ее сад? Оказывается, у нас есть что-то общее – мы обе любим цветы.

Я взяла из ведра совок и с удовольствием выдернула из земли зеленый сорняк. Мы не разговаривали, просто вскапывали черную землю. Тишину в саду нарушало только пение птиц на ближайших деревьях и тихое похрапывание свиньи.

– Кася, я вынуждена признать, ты – настоящая опора вашей семьи.

Вы не представляете, как мне было приятно это услышать!

– Надеюсь.

– Я, когда только увидела тебя в первый раз в Варшаве, на той сцене, сразу поняла – ты обладаешь особой силой.

– Вообще-то, нет. После того как мама…

Кэролайн положила руку в холщовой перчатке на мою руку:

– Я думаю, твоя мама была замечательной женщиной. Такой же сильной и стойкой, как ты. Уверена, ты ее очень любила.

Я кивнула.

– Когда умер отец, я думала, что не переживу этого. Это было давно, но с тех пор не прошло ни дня, чтобы я не сожалела о том, что его нет рядом. – Кэролайн махнула рукой в сторону кустов сирени, которые раскачивались за нами. – Он любил сирень, и сирень – красивая память о нем. Но в то же время очень грустная, потому что больно видеть, как цветет его любимый сорт «Авраам Линкольн», а папы нет рядом. – Кэролайн вытерла щеку тыльной стороной перчатки, и у нее под глазом осталась темная полоса. Потом она сняла перчатки и сказала: – А еще это в некотором смысле логично. Папе нравилось, что сирень лучше всего цветет после суровой зимы. – Кэролайн протянула ко мне руку и одним легким движением убрала волосы у меня со лба. Мама очень часто так делала. – Просто чудо, что вся эта красота появляется после таких испытаний. Ты со мной согласна?

У меня вдруг слезы набежали на глаза. Я молча кивнула.

Кэролайн улыбнулась:

– Я скажу мистеру Гарденеру, чтобы он упаковал для тебя несколько саженцев сирени. Посадишь их у себя в Люблине.

– Только для Зузанны не нужно ничего паковать, – буркнула я.

Кэролайн села на корточки:

– Я хотела рассказать тебе раньше, чем…

– Все нормально. Правда. Сначала я расстроилась, а потом поняла, что ты смогла помочь ей лучше, чем я. Ты помогла ей выздороветь. Когда-нибудь она воспитает своего ребенка. Маме бы это понравилось. Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

Кэролайн крепко сжала мою руку:

– Дорогая, это совсем не обязательно.

– Но ты столько всего нам подарила. Мне бы тоже хотелось что-нибудь тебе подарить.

– Ты сама была подарком для всех нас, особенно для мамы.

Мы продолжили полоть газон, а я подумала, что буду скучать по Вифлеему.

Спустя какое-то время Кэролайн повернулась ко мне и сказала:

– Знаешь, Кася, остался еще один вопрос…

– Какой?

– Я бы хотела с тобой кое-что обсудить.

– Хорошо, давай обсудим.

– Это касается одного… в общем, одного человека, которого ты когда-то знала.

– Ради бога, я не против.

– Вообще-то, это касается Оберхойзер.

Меня чуть не вытошнило от одного только упоминания ее фамилии. Чтобы сохранить равновесие, я оперлась рукой о землю.

– А что с ней?

– Мне очень не хочется даже произносить такое вслух, но мои источники сообщили, что ее, возможно, освободили до…

Я встала на ноги. У меня закружилась голова. Я крепче сжала совок в руке.

– Это неправда. Немцы не могут выпустить ее…

Мне стало нечем дышать.

– Насколько нам известно, это сделали американцы. Еще в пятьдесят втором. По-тихому.

Я быстро зашагала к дому, потом вернулась.

– Она все это время была на свободе? Зачем они это сделали? Был приговор суда…

– Кася, я не знаю. И русские, и американцы пытались заполучить знания немецких врачей, вероятно, мы попробовали такой способ. Как-то так получается, что Германия проигрывает все войны, а в мирное время одерживает над всеми победы.

– Твои источники ошибаются.

Кэролайн встала и тронула меня за рукав.

– Они считают, что власти Западной Германии помогли ей устроиться в Штокзее. Это на севере Германии. И вполне вероятно, что она снова практикует… как семейный врач.

Я отбросила от себя руку Кэролайн:

– Я в это не верю. Она убивала людей. – Я задрала юбку. – Это она со мной сделала!

Кэролайн шагнула ближе ко мне:

– Я знаю. Но мы можем с этим бороться.

Я рассмеялась.

– Бороться с ними? Интересно как?

– Для начала нам надо, чтобы ее кто-нибудь опознал.

– И этим кто-то буду…

– Только если ты сама захочешь.

Солнце выглянуло из-за деревьев, его лучи начали согревать мои плечи.

– Захочу? Ничего такого я не хочу. – Я забросила совок в ведро. – Как ты вообще можешь мне подобное предлагать? Чтобы я пришла с визитом к Герте Оберхойзер?

Мне вдруг показалось, что солнце начало по-настоящему припекать.

– Нам нужна фотография или оригинал рецепта из ее кабинета с образцом ее почерка и подписью. Без этого мы ничего не сможем доказать.

– Щелкнуть Герту Оберхойзер? Ты, наверное, шутишь.

– Я достану транзитные документы и деньги.

Она что, действительно просит меня поехать повидаться с Гретой Оберхойзер?

Я представила ее лицо. Ее самодовольную ухмылку. Скучающий вид. У меня скрутило кишки. Я даже испугалась, что меня вывернет на идеальный зеленый газон.

– Прости, ты была к нам очень добра, но я не смогу.

Я пошла по дорожке к дому.

Кэролайн не отставала.

– Иногда мы должны идти на жертвы ради большего блага.

Я остановилась и развернулась кругом.

– Мы?

Значит, Зузанна останется здесь в полной безопасности, а я одна отправлюсь на поиски Герты?

– Дорогая, прошу тебя, подумай над этим.

– Но…

– Не спеши с ответом. Идем заварим свежий кофе.

Свинья резко проснулась, с трудом поднялась на ноги и потащилась за нами к дому.

Мне было приятно сознавать, что Кэролайн нуждается в моей помощи, но она просила сделать невозможное. Увидеться с доктором Оберхойзер? Может, мне даже придется с ней заговорить? А вдруг она меня узнает? Помнит ли маму?

Кода мы подошли к дому, я поняла, что Кэролайн была права, когда рассказывала о розах. Стоило солнцу подняться выше, аромат исчез.

Глава 44

Кася

1959 год

В Люблине меня ждали большие перемены. Я уезжала на несколько месяцев, а когда вернулась, возникло ощущение, что прошли годы.

Петрик получил от фабрики квартиру в пригороде Люблина и переехал туда с Халиной. Квартира была не больше кухни Кэролайн в «Хей», но зато своя. Мы жили там втроем. Ни папы, ни Марты. Зузанна осталась с Сержем в Коннектикуте. Целых две комнаты на троих.

Кухня очень компактная, там едва можно было развернуться. В свой выходной в больнице я сшила голубые занавески из льняной ткани с птичками по кромке – маме бы они понравились – и поставила на подоконник две маленькие бутылочки водки, которые мне дала в самолете стюардесса.

Петрик, как мне показалось, был рад моему приезду. Но скучал ли он? Муж ничего не говорил, а я не спрашивала. Во всяком случае, встречая меня в аэропорту с одной-единственной розой в руке, он улыбался. И я тоже улыбалась – у меня ведь был новый зуб.

Может, теперь все переменится? Почему я стесняюсь собственного мужа? И хожу я сейчас намного лучше.

Врач в Маунт-Синай дала мне таблетки от неприятного чувства тревоги, которое я время от времени испытывала. Но они уже закончились, так что иногда я становилась раздражительной.

Я настроилась все исправить, чтобы у нас с Петриком снова все было как до войны.

Однажды, уже ближе к вечеру, я заглянула к папе на почту.

Он передал мне через зарешеченное окошко посылку и шепнул, чтобы никто не слышал:

– Вот, успел забрать до проверки.

Посылка была обернута в коричневую бумагу и по размеру – не больше обувной коробки.

– Будь осторожнее с тем, что тебе присылают твои друзья.

Я посмотрела на адрес отправителя.

К. Ферридэй. 31, Восточная пятидесятая ул., Нью-Йорк, США.

Кэролайн предусмотрительно написала свой адрес, если бы она отправила посылку через консульство, ее бы сразу вскрыли. Хотя любые контакты с Западом считались подозрительными и таких людей заносили в отдельные списки.

– И вот еще письмо от Зузанны, – добавил папа.

Ему явно хотелось узнать, что за посылка и о чем пишет Зузанна, но я, ничего не объяснив, спрятала и посылку, и письмо под пальто и быстро пошла домой – благо теперь я могла ходить, как нормальные люди.

Поднявшись на три пролета, увидела, что Халина повесила на нашей двери новую афишу. «10 РАЙОН. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ВЫСТАВКА: ПОЛЬША В ПЛАКАТАХ». Афиша была в новом для Халины строгом стиле.

И как я могла забыть, что у нее сегодня выставка?

После моего отъезда дочь с удвоенной энергией занялась рисованием и живописью. Я старалась об этом не думать.

В кухне положила посылку на стол и просто на нее смотрела. И не открывая знала, что внутри.

Потом услышала, как мелкий камешек звякнул по стеклу, и подошла к окну, глянуть, кто там решил похулиганить. Наверняка соседские мальчишки. Я с парой недобрых слов наготове открыла одну створку.

Под окнами стоял Петрик.

– Сегодня чудесный день! Выходи играть, – позвал он.

Я оперлась локтями на подоконник:

– Ты так окно разобьешь.

Петрик даже спустя годы оставался таким же красивым, как в юности. Только в талии немного прибавил. Куда бы мы ни пошли, на него всегда заглядывались женщины. Конечно, когда думали, что я не вижу.

Петрик улыбнулся и подбоченился.

– Хочешь, чтобы я вытащил тебя на улицу?

Я закрыла окно, а Петрик за считаные секунды поднялся по лестнице и, раскрасневшийся, буквально влетел в квартиру.

Он подошел ко мне и хотел поцеловать, но я отвернулась.

– Я твой муж, не забыла?

– Кажется, я простудилась. Все тело ломит. И все время потею.

– До сих пор? Может, это из-за того, что ты перестала принимать таблетки?

– Не знаю.

Петрик положил ладонь на посылку:

– А это что?

– Посылка от Кэролайн.

– Ну? – Петрик подбросил мне посылку. – Открывай.

Я поймала ее.

– Не сейчас.

– Кася, чего ты ждешь?

– Я знаю, что в ней. Кэролайн хочет, чтобы я поехала в Германию, в Штокзее, и опознала там…

– Кого?

Я положила посылку обратно на стол.

– Герту Оберхойзер.

– Ее выпустили? – удивился Петрик.

– Они считают, что Оберхойзер могла открыть там врачебную практику. Им нужно, чтобы ее опознал кто-то, кто знает, как она выглядит.

– Она после всего работает врачом?! Ты поедешь?

Я промолчала.

– Кася, тебе потребуются специальные документы. И даже с ними нет гарантии, что тебя пропустят через границу.

– Все нужные документы в этой посылке, – пояснила я.

– И это недешево. Только на бензин…

– И деньги тоже там. Зная Кэролайн, могу, не открывая, сказать, что там и злотые, и марки.

Муж взял мои руки в свои:

– Я поеду с тобой. Халина поживет у твоих родителей.

– Петрик, я с этим покончила. Подполье. Равенсбрюк. Мне надо двигаться дальше.

– В том-то все и дело. У тебя не получается двигаться дальше. Ты, с тех пор как вернулась домой, хотя бы пару слов родной дочери сказала?

– Она все время пропадает на своих занятиях…

– Халинка скучала по тебе. Сделала специальный календарь и крестиками отмечала дни до твоего приезда.

– Я работаю в две смены.

Муж взял меня за плечи:

– Ты не можешь уделить ей хоть немного времени?

– Она все время у Марты…

Петрик подошел к стулу, на который, войдя в кухню, бросил свой пиджак.

– У тебя всегда кто-то виноват. – Петрик взял пиджак и пошел к входной двери. – Жизнь тебя ничему не учит.

– Куда ты?

– На выставку нашей дочери.

Я вышла в коридор.

Неужели он вот так уйдет?

– А как же ужин?

– Найду где перекусить. – Петрик остановился на пороге. – И ты подумай, я серьезно настроен поехать с тобой в Штокзее. Не каждый день выпадает шанс сделать такое.

Я отвернулась. Хлопнула дверь. У меня тошнота подкатила к горлу. Я смотрела в окно, как Петрик, сунув руки в карманы, выходит из дома. На улице он столкнулся с Халиной, она волокла разбухшую черную папку с образцами своих работ. Они обнялись, и каждый пошел своей дорогой. Халина – домой. Когда она вошла в квартиру, я все еще упивалась своей обидой на Петрика.

– Ты плохо выглядишь, – сказала Халина.

– Спасибо.

– Придешь на мою выставку сегодня вечером? Я надеялась, что ты сможешь.

Халина с каждым днем становилась все больше похожа на художницу. В тот день на ней была старая рубашка Петрика, вся в пятнах краски. Светлые волосы она зачесывала наверх и закалывала на затылке. Совсем как мама. Мне тяжело было на нее смотреть, настолько они были похожи.

Я убрала посылку Кэролайн под стол.

– Мне сегодня надо поработать.

– Мама, ты ни на одной моей выставке не была. Преподавательница хочет купить мой постер.

Я посмотрела в окно.

– Лучше беги, догони своего отца. Он отведет тебя поужинать.

– На выставке будут угощать сыром, – сказала Халина.

– И, как нетрудно догадаться, водкой.

– Ага.

Даже если современное искусство недостаточно современное, оно становится таким после двухсотграммового бумажного стаканчика с крепким алкоголем.

– Давай беги, найди отца.

Халина, не попрощавшись, вышла из квартиры, а я подошла к окну и наблюдала за тем, как она выходит из дома и идет по улице. Дочь казалась такой маленькой.

Я ждала, что она обернется и помашет мне рукой. Не обернулась. Ну хотя бы с одним из родителей у нее сложились хорошие отношения.

Потом вскрыла конверт с письмом от Зузанны. Оно оказалось коротким и по существу. Когда новости были плохими, сестра всегда сообщала о них коротко. Она не вернется. Снова продлила визу. Намекнула, что готовится к свадьбе. Хотя одна радостная новость в письме все же была – врачи в Маунт-Синай пришли к общему мнению, что рак все еще находится в стадии ремиссии.

За это я выпила одну из моих бутылочек из самолета.

На кухне нашлась только каша. Я положила себе немного на тарелку и налила стопку настойки Петрика. Самогон пился легко, горло не драл, и, как говорил папа, можно было ощутить привкус картошки. Она была вкуснее водки из самолета и хорошо усвоилась, чего я не ожидала от своего желудка. Я даже представила, как она там плещется вместе с кашей.

Неудивительно, что Петрик иногда ее попивал. После одной стопки дрожь пробежала по всему телу, а потом я почувствовала, как согрелись ладони, пальцы, голова и уши. К тому времени, когда я натянула свое американское платье, у меня даже мозг ничего не чувствовал. Улыбнулась своему отражению. С новым зубом я опять научилась смотреть на себя в зеркало.

Почему бы мне не пойти повеселиться на таком важном для моей дочери мероприятии? Нейлоновые чулки хорошо скрывают оставшиеся шрамы на ноге. И муж может обрадоваться, когда меня увидит.

Школа Халины находилась недалеко от дома. Я сразу прошла в спортзал. Яркие лампочки освещали развешенные на стенах из шлакобетона постеры. По залу бродили посетители и восхищались работами учащихся. Марта и папа в противоположном конце зала беседовали с парой богемного вида. В центре зала на карточном столе стояли бутылки водки и бумажные тарелки с кубиками сыра.

– Мама, ты пришла, – с улыбкой сказала Халина. – В первый раз. Идем, я все тебе покажу.

Я заметила в другом конце зала Петрика. Он облокотился рукой о стену и очень увлеченно разговаривал с какой-то женщиной в красной шляпе.

Мне вдруг стало не хватать воздуха.

– Может, лучше сначала немного сыра.

Мы подошли к столу с закусками. Я взяла несколько кубиков сыра и бумажный стаканчик водки.

– С каких это пор ты пьешь водку? – удивилась Халина.

– В этой жизни важно пробовать все новое.

Я сначала чуть пригубила, а потом запрокинула голову и выпила всю залпом. Эта была мягче, чем та, что у нас дома, и вкус у нее был более изысканный.

– Давай я покажу тебе свой автопортрет, – предложила Халина.

Она взяла мою руку, и у меня защипало глаза от слез.

Когда дочь в последний раз держала меня за руку?

Все работы Халины сгруппировали на одной стене. Краски были сочные. Линии четкие, уверенные. Портрет женщины. Наверняка Марта. Что-то готовит. Похоже на мозаику в калейдоскопе. На следующей – рыба в форме автомобиля с кучей всяких запчастей.

– Хочешь такую в кухню? – спросила Халина.

– Ту, что с Мартой? Очень красивые краски.

– Это не Марта. Это ты. Я выполнила ее в синих тонах. Это же твой любимый цвет.

У меня снова слезы навернулись на глаза, и все краски смешались, как в банке с водой.

– Я? Очень мило.

– Давай покажу свою лучшую работу. Учительница хочет ее купить, но я могу оставить.

Пока Халина вела меня вдоль стены к своему автопортрету, я постаралась незаметно промокнуть глаза салфеткой. А когда встала перед той картиной, она словно бы дотянулась до меня и ударила наотмашь. Настолько казалась живой.

– Ну, как тебе?

Это оказалась самая большая картина в зале. Женское лицо анфас. Золотистые волосы. На голове – терновый венок.

Это была мама. Моя мама.

Мне стало жарко. Голова пошла кругом.

– Мне надо присесть.

– Тебе не нравится. – Халина скрестила руки на груди.

– Нет, что ты, нравится. Просто мне надо присесть.

Я села на складной стул. Халина пошла за еще одним стаканчиком водки для меня. А я сидела и смотрела, как Петрик смеется со своей подружкой. Не зря я все-таки предпочитала отсиживаться дома.

Халина схватила отца за руку и потащила ко мне.

– Вот, мама, возьми. – Она протянула мне бумажный стаканчик.

– И что заставило тебя прийти? – с улыбкой спросил Петрик. – На аркане затащили?

– Ну уж точно не ты, – сказала я.

Улыбка Петрика сразу поблекла.

– Кася, только не сейчас.

– А тебе здесь весело, да? – Я дернула подбородком в сторону красной шляпы.

От водки у меня помутнело в глазах и начал заплетаться язык.

– Ты что, напилась?

– У нас только тебе пить разрешается, – сказала я и отхлебнула из стаканчика.

У меня в голове появилась какая-то новая ясность.

– Я провожу тебя домой. – Петрик потянулся за моим стаканчиком.

Я отвела руку и встала. Как раз в этот момент к нам подошли папа с Мартой и с учительницей Халины на хвосте.

– Вы мама Халины? – спросила учительница.

Это была довольно симпатичная темноволосая женщина в круглых очках и фиолетовом платье в восточном стиле. Она положила руку на плечо Халины. Рукав ее платья напомнил мне крыло летучей мыши.

– Она очень вами гордится.

– О, неужели? Халина признала, что у нее есть мать?

Все рассмеялись. Но как-то фальшиво – потому что это было не смешно.

– Ох уж эти подростки, – сказала учительница. – Вы видели автопортрет Халины? Мой университетский коллега говорит, что это лучшая работа на сегодняшней выставке.

– Это моя мама, – ответила я.

– Простите? – не поняла учительница.

Марта переглянулась с папой. Все вдруг закружилось, как в павильоне смеха.

– Кася, Халина нарисовала себя, – осторожно произнесла Марта.

Петрик взял меня за руку.

– Если бы ты знала мою мать, ты бы сейчас не спала в ее постели, – бросила я.

– Мы уходим домой, – проговорил Петрик.

Я вырвалась из его цепких пальцев.

– Халина, наверное, не рассказывала тебе, когда вы там с ней беседы разводили, что мою мать убили из-за того, что я работала на подполье. После всего, что она для меня сделала.

Я поднесла стаканчик ко рту и случайно раздавила в руке. Водка забрызгала мне платье.

– Петрик, мы сегодня заберем Халину к себе, – предложила Марта.

– Да, моя мать была художницей. Вот прямо как Халина. Но она рисовала портреты плохих людей. Нацистов рисовала, если вам это интересно. – Я почувствовала, что у меня по щекам потекли слезы. – Что с ней случилось? Один Бог знает, миссис Учительница Рисования. Потому что она со мной даже не попрощалась. Но вы уж мне поверьте, эта женщина на портрете – моя мать.

Что было потом, я помню смутно. Муж вел меня домой. Мы остановились на аллее – меня вырвало. Петрик стирал съеденную на ужин кашу с моего американского платья.

На следующее утро я проснулась еще до рассвета.

– Пить, – громко попросила я, потому что мне на секунду показалось, что я в лагерном лазарете.

Я села на кровати Халины и убедилась, что вместо платья на мне ночная рубашка.

Петрик переодел?

События прошедшего вечера начали всплывать из памяти. У меня щеки заполыхали от стыда.

Какой же дурой я себя выставила!

Еще не встав с кровати, я знала, что поеду в Штокзее.

Когда начало светать, я тихо, без единого звука, собрала кое-какие свои вещи и открыла посылку. В небольшой коробке лежали транзитные документы и деньги – немецкие и польские. Письмо, адресованное в крупнейшую германскую газету с подробным описанием военных преступлений Герты Оберхойзер в Равенсбрюке и о ее досрочном освобождении, а еще – комплект немецких почтовых марок. Три карты, список рекомендуемых заправок и подробные инструкции в дорогу. Записка с извинениями за то, что удалось достать только один комплект документов, и целая коробка моих любимых «Фиг Ньютонз». Я забросила коробку с печеньем в чемодан и защелкнула замки.

В соседней комнате заворочался Петрик. Я на секунду замерла. Оставить записку или нет? Быстро нацарапала на оберточной бумаге от посылки Кэролайн «до свидания» и пошла вниз к старому бирюзовому автомобилю. Папа время от времени давал мне попользоваться этой машиной, а Петрик уже несколько лет делал что мог, чтобы она оставалась на ходу. Папа говорил, что на ней больше ржавчины, чем краски, но пока она нас не подводила.

Первое время в пути я изводила себя разными вопросами.

Например:

А что, если это и правда Герта?

Не нападет ли она на меня?

Не брошусь ли я сама на нее?

Пока я ехала, в голове немного прояснилось. Машин на дороге почти не было. Я разложила на пассажирском сиденье карту и сопроводительные инструкции, включила погромче радио и позавтракала одной пачкой «Фиг Ньютонз». На упаковке было написано: «В ДВОЙНОЙ УПАКОВКЕ БОЛЬШЕ СВЕЖЕСТИ!» И действительно, печенье стало еще вкуснее, чем раньше, – мягкое и немного влажное снаружи, со сладкой инжирной начинкой.

Такой завтрак поднял мне настроение. Возможно, эта поездка – не такая уж плохая идея.

По дороге на северо-запад я ехала через заброшенные, полуразрушенные деревни. Единственными яркими пятнами в тускло-серых городах были плакаты, на которых красными буквами по белому фону пропагандировались достоинства социализма и «Нерушимая дружба с Советским Союзом».

Подготовка к поездке была непростым делом еще и потому, что у Германии отбили территории, которые она захватила во время войны. Восточные земли, ранее отрезанные от Польши, вернулись к ней. Остальную территорию Германии поделили между собой вчерашние союзники. На месте довоенной Германии появилось два государства: Западная Германия, которая уже не была оккупирована войсками союзников, и на востоке государство поменьше – Германская Демократическая Республика, или ГДР.

Путь через Польшу и Восточную Германию занял весь день. Дорога была вся в выбоинах, на многих участках просто завалена всяким хламом. Легковые машины встречались очень редко. Мимо с грохотом проехал советский военный конвой с закрашенными номерами. Солдаты, которых перевозили в грузовиках, пялились на меня, как на какую-нибудь диковинку на цирковой арене.

Первую ночь я спала в машине, причем вполглаза – боялась, что ограбят.

На следующий день сквозь густой туман и моросящий дождь я добралась до внутренней границы Германии, которая на протяжении почти тысячи четырехсот километров разделяла Западную Германию и советские территории. Транзитных маршрутов, по которым границу могли пересекать не граждане Германии, было совсем немного. Кэролайн направила меня по самому северному, через контрольно-пропускной пункт Любек – Шлутуп. Я подъехала и пристроилась за последней машиной в очереди к опущенному шлагбауму возле сторожевой будки.

Дождь барабанил по крыше, а я разглядывала виднеющуюся вдалеке бетонную наблюдательную вышку.

Наблюдают они за мной или нет? Видно им, как моя умирающая машина изрыгает бледно-лиловый дым, пока я стою в очереди?

Где-то залаяла сторожевая собака. Я оглядела пустынную местность и длинное металлическое заграждение вдоль дороги.

Так это здесь расставляют мины-ловушки, вдоль этого заграждения? Пока я сижу в машине, со мной ничего не случится.

Очередь двигалась очень медленно. От моих «голых» дворников не было никакого толка – резину давно украли мелкие воришки. Я выключила радио и постаралась сосредоточиться.

Мне так нужна сейчас Зузанна. И где она? Ах да. Наслаждается своей новой жизнью в Нью-Йорке.

Я в десятый раз перепроверила документы. Три листа плотной бумаги. Подписаны чернилами. Подпись размашистая.

Кася Кузмерик, представитель по вопросам культуры.

Я провела пальцем по выпуклой печати. Конечно, представитель по вопросам культуры из меня был никакой, но с такими документами я почувствовала себя важной персоной. И в безопасности.

Когда наконец подъехала к воротам, мое платье под тяжелым пальто насквозь пропиталось потом.

Я опустила окно.

– Полячка? – спросил пограничник.

Я кивнула и передала ему свои документы. Он только один раз на них посмотрел и повернулся в сторону будки. Причем с моими документами.

– Двигатель не выключайте, – сказал он на немецком.

Я ждала и поглядывала на датчик уровня бензина.

Стрелка действительно двигается к нулю или мне кажется?

В сторожевой будке два немецких солдата отодвинули занавески и посмотрели в мою сторону. Наконец к моей машине подошел офицер средних лет.

– Выйдите из машины, – сказал он по-польски с немецким акцентом.

– Зачем? – удивилась я. – И где мои документы?

– Ваши документы конфискованы.

Ну почему я не послушалась Петрика? Видно, он все-таки прав – ничему меня жизнь не учит.

Глава 45

Кася

1959 год

Выбраться из машины оказалось не так просто, дверь заклинило, и, как я ее ни дергала, она не открывалась. Пришлось вылезать с пассажирской стороны. Этот номер в моем исполнении очень позабавил пограничников.

Дождь постепенно превратился в туман. Я заметила капельки влаги на блестящем козырьке фуражки офицера, который приказал мне выйти из машины. Меня не слушались ноги, я облокотилась одной рукой на капот, но тут же отдернула руку, потому что капот был очень горячим.

Неужели двигатель перегрелся?

– У вас интересные документы, – заметил офицер. – Но как бы то ни было, их заменили на однодневный пропуск.

– Но…

– Если вас это не устраивает, разворачивайтесь, – предложил офицер. – Либо езжайте дальше, ваша машина и так уже на последнем издыхании.

Я взяла у него пропуск.

Интересно, он заметил, что у меня дрожат пальцы?

Пропуск, по формату не больше пачки сигарет, успел к этому времени отсыреть и, конечно, не шел ни в какое сравнение с моими красивыми документами.

– Постарайтесь подъехать сюда завтра до шести утра, иначе вам придется пожить тут с нами.

Офицер махнул рукой следующей машине, что означало конец разговора.

Когда я забралась обратно на водительское место, меня от облегчения бросило в холодный пот. На втором посту все прошло гладко. Пограничники проверили мои документы и пропустили. Я направилась на запад в Штокзее.

Западная Германия с зелеными полями и аккуратными фермами оказалась полной противоположностью Восточной. Дороги были ровными. Я ехала по оживленной, и меня постоянно обгоняли – моя машина отказывалась набирать скорость больше пятидесяти миль в час. Остановилась я только один раз, у первого попавшегося на глаза телеграфа, и послала оттуда телеграмму, в которой сообщила, что уже в дороге.

Где-то на подъезде к Штокзее услышала громкий лязг и, оглянувшись, увидела, как мой глушитель поскакал по асфальту к обочине дороги. Я сдала назад, подобрала эту бесполезную железяку и забросила ее на заднее сиденье.

Теперь, когда я нажимала на педаль газа, моя машина рычала, как самый громкий мотоцикл. Но выбора не было, я поехала дальше.

В Штокзее я добралась вскоре после полудня. Когда проезжала мимо дорожного знака «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ШТОКЗЕЕ!», меня бросило в дрожь.

Значит, здесь обосновалась Герта?

Штокзее стоял на берегу озера с тем же названием. Озеро большое, темное и спокойное. Видно, нравились ей озера.

Миновав фермерские угодья, я въехала в сам Штокзее – маленький аккуратный город. Если по одежде местных жителей можно судить о самом городе, то Штокзее был консервативным. Большинство горожан ходили в традиционных трахтенах[49] мужчины в ледерхозе[50] и тирольских шляпах, а женщины – в платьях дриндль[51].

Я притормозила у тротуара и на своем заржавевшем немецком обратилась к одному местному мужчине:

– Простите, не подскажите, где найти Дорфштрассе?

Мужчина даже не посмотрел в мою сторону, просто пошел дальше. Потом я увидела одну женщину, которая была очень похожа на Герду Квернхайм, медсестру из Равенсбрюка, и мне вдруг стало страшно.

Неужели она? Тоже уже на свободе?

В итоге оказалось, что нужный мне врачебный кабинет располагался в одноэтажном белом здании из крашеного кирпича. Я припарковалась в конце улицы и с облегчением выключила мотор. Прохожие враждебно поглядывали в мою сторону. Один даже показал пальцем на глушитель у меня на заднем сиденье. Я старалась дышать ровно и не дергаться.

Может, лучше вернуться? Или позвать на помощь полицию? Все это может плохо кончиться.

Мимо проехал серебристый «мерседес-бенц» и затормозил напротив врачебного кабинета. Модель старая, но Петрик был от таких в восторге.

Из машины вышла женщина.

Неужели Герта может себе позволить такую дорогую машину?

Я разозлилась на себя из-за того, что забыла дома очки. Сердце колотилось в груди, как пойманная в садок рыба. Женщина была слишком худой для Герты, но это еще ни о чем не говорило. Я смотрела, как она входит в дом, потные ладони начали соскальзывать с руля.

Я переползла на пассажирское место и вышла из машины. Дверца со стоном закрылась, а я встряхнула руками, как мокрыми тряпками, и постаралась успокоиться.

Войдя в офис, на секунду задержалась перед медной табличкой возле двери: «СЕМЕЙНЫЙ МЕДИЦИНСКИЙ КАБИНЕТ».

А ниже было приписано: «МЫ ЛЮБИМ ДЕТЕЙ».

Какие дети? Нет, это не Герта. Кто позволит такой, как она, прикоснуться к своему ребенку?

Приемная не сказать чтобы просторная, но все чисто и аккуратно, и, что называется, царила расслабляющая атмосфера. На стенах нарисованы рыбки и черепашки, в углу пускал пузыри аквариум.

Я села на диванчик и принялась листать журналы, а сама поглядывала на пациентов и ждала, не появится ли Герта. Честно сказать, мне было тяжело видеть этих пухлых карапузов с нежными бархатными щечками и думать о том, что, возможно, она дотрагивалась до них своими руками.

Медсестра называла имена, и мамочки шли в кабинет, прямо как мы в лагере. Мне стало интересно: Герта делает прививки сама или перепоручает это медсестре?

Рыба-ангел в аквариуме втянула в себя розовый грунт со дна и тут же выдула обратно. Немецкая мамочка, которая сидела напротив меня, являла собой воплощение чистоты арийской расы. Во время войны нацисты бы точно поместили ее фото на обложки своих журналов. Я даже захотела рассказать ей о том, как они убивали детей в лагере, но потом решила, что не стоит. Немцы вообще с подозрением относятся к тем, кто хочет поделиться с ними какой-то информацией.

Хотя в приемной было довольно прохладно, я почувствовала, как у меня от шеи вниз по спине побежали капельки пота. Чтобы как-то упокоиться, начала перелистывать журнал «Немецкая мать». Война давно закончилась, но образ домохозяйки практически не изменился. Она по-прежнему много работала, только теперь не на благо своего любимого фюрера. Если судить по журналам, немцы придумали себе нового идола – потребительские товары. «Фольксвагены», посудомоечные машины и телевизоры. Как ни посмотри, все равно лучше, чем было.

Секретарша спросила:

– Вам назначено?

Я заметила, что у нее на веках голубые тени.

Неужели косметика? Фюрер бы не одобрил.

Я встала.

– Нет, но, если доктор свободна, я бы хотела попасть на прием.

Секретарь передала мне планшет с анкетой из множества пунктов.

– Вы пока заполняйте, а я узнаю.

Любят все-таки немцы бумажную работу.

Я вписала в анкету свое настоящее имя и вымышленный адрес из соседнего Плёне. Пальцы дрожали и получилось малочитаемо.

Чего волноваться? Война давно закончилась. Гитлер сдох. Что мне может сделать Герта?

Я сидела, ждала и слушала музыку. Кажется, это был Чайковский. Спокойнее от его музыки мне не стало.

В кабинет вошла последняя пациентка, и я осталась в приемной одна.

– Доктор примет вас, как только освободится. Я скоро ухожу, – сообщила секретарь. – Не могли бы вы дать мне вашу анкету?

– Да, конечно.

Значит, мы здесь останемся с ней вдвоем? Может, лучше уйти?

Я подошла к деревянной вешалке в углу приемной, чтобы повесить свое пальто. На вешалке висел один-единственный белый халат с биркой на нагрудном кармане.

ДОКТОР ОБЕРХОЙЗЕР.

У меня мурашки пробежали по всему телу. Так странно было видеть ее имя в напечатанном виде. В Равенсбрюке весь персонал лагеря был озабочен тем, чтобы никто не узнал их имен. Хотя мы, конечно, прекрасно их знали.

Секретарь встала и протерла свой стол. Собралась уходить.

Может, и мне уйти? Если уйду, никто не узнает, что я здесь была. А Кэролайн подошлет к ней кого-нибудь еще.

Последняя мамочка прошла через приемную со своим малышом на руках. Посмотрела на меня, улыбнулась и вышла из офиса. Я вспомнила малышку миссис Микелски, и у меня защемило сердце. Можно было выйти следом за этой молодой мамой и поехать обратно в Люблин. Я быстро подошла к вешалке, схватила свое пальто и, задыхаясь от нехватки воздуха, бросилась к парадной двери.

Взялась за гладкую ручку.

Остался всего один шаг, и все.

В этот момент секретарь вышла в приемную и с улыбкой обратилась ко мне:

– Кася Баковски? Доктор готова вас принять.

Глава 46

Кэролайн

1959 год

День двадцать пятого октября пятьдесят девятого года как нельзя лучше подходил для церемонии бракосочетания. Мама была в отличной форме. Единственное, что омрачало ее настроение, – это то, что Соединенные Штаты послали в космос на ракете «Юпитер» обезьянок Эйбла и Бейкер. Мама целиком погрузилась в кампанию по защите животных от такого бесчеловечного обращения.

В этот год многое случилось впервые. Впервые Соединенные Штаты посетил советский премьер Никита Хрущёв. На Бродвее впервые был поставлен мюзикл «Джипси». И первая свадьба в «Хей».

Бабье лето в Вифлееме было пасмурным и немного ветреным, но мы установили в саду огромный тент, так что жениху и невесте в любом случае была гарантирована хорошая погода.

Свадьба была простой, какой бы смысл вы в это слово ни вкладывали. И свидетельством тому была наша немногочисленная, но шумная процессия на обратном пути от католической церкви Вифлеема до «Хей». Все церкви приветствовали нас звоном колоколов. Люди вышли на улицу, чтобы поздравить Сержа и Зузанну в такой важный для них день. Все, кроме Эрла Джонсона, – он не мог покинуть свой пост на табурете в почтовом отделении.

Процессию возглавляли мама в элегантном платье из серой тафты и мистер Меррилл из бакалейного магазина. Мама шла спиной вперед и дирижировала оркестром из ее русских друзей-музыкантов. Их инструменты украшали яркие цветы и ленты. Оркестр исполнял свою, жизнеутверждающую версию «Jesu, Joy of Man’s Desiring», что особенно мило на балалайках.

Следом за оркестром шли жених с невестой. Серж в габардиновом костюме моего отца, который мы перекроили специально под него, был неотразим. С его лица не сходила улыбка. Такие обычно бывают на фотографиях рыбаков, которые позируют с трофейным марлином на пирсах Ки-Уэст. И его можно было понять. Какой мужчина не чувствовал бы себя героем, если бы ему досталась такая чудесная женщина, как Зузанна? Ее можно было сравнить с Одри Хепберн и Грейс Келли, а по темпераменту – с ягненком. Зузанна и ее сестра Кася, хоть и внешне похожие, по темпераменту были как небо и земля. Кася – решительная и прямолинейная, а Зузанна – тактичная и нежная.

Мама сшила для Зузанны платье из бежевых кружев. Платье было просто великолепно, его не могли испортить даже долларовые купюры, которые прикалывали к нему по старой польской традиции.

Невеста шла с букетом благоухающих румяных роз. А жених тоже шагал не с пустыми руками. Он нес особенный цветок по имени Жюльен, которому было десять месяцев от роду, с щечками как персики и волосиками, как выразилась мама, «черными и прямыми, как у китайца». Малыша официально усыновили всего две недели назад, он еще ни шагу не сделал по terra firma – его просто не спускали с рук любвеобильные взрослые.

После всех кузин, кузенов, родственников и знакомых шли мы с Бетти.

Бетти была великолепна в костюме от Шанель и палантине из норки (головы зверьков подпрыгивали в такт ее шагам). А я облачилась в облегающее платье из бледно-лилового шелка. Я чуть не прослезилась, когда Зузанна сказала, что такое платье очень бы подошло матери невесты. Замыкала процессию Леди Чаттерлей с гирляндой маргариток на шее.

Процессия свернула на подъездную гравийную дорогу к нашему дому.

За домом и конюшней начинался луг, который простирался до самой Мангэр-лейн. Траву уже скосили, луг облысел и стал колючим, по его периметру уже краснели клены и вязы. А в самом дальнем конце луга, за фруктовым садом можно было разглядеть мой старый игровой дом.

Я всегда относилась к нему как к уменьшенной копии родительского дома. У него была крепкая труба, крыльцо с фронтоном и скамейки детского размера. Черная дверь блестела на солнце, ветер вытянул из окон сшитые Зузанной шелковые занавески цвета пепельной ивы. Меня не удивляло то, что Зузанна пряталась там, как в коконе, когда мир становился для нее слишком уж большим. В свое время этот дом и для меня был местом утешения. После смерти отца я часто уходила туда и просто целый день читала книжки.

Когда свадебная процессия обогнула дом и направилась в сад, мы с Бетти пошли в кухню за птифуром, приготовленным помощником Сержа.

Серж открыл ресторан в Вудбери, недалеко от Вифлеема. Для состоятельных обитателей Манхэттена, которые уезжают на выходные за город. А назвал он свое заведение «Серж»! Это был замечательный маленький ресторанчик, куда по субботам всегда выстраивалась очередь. Что неудивительно. Всем известно, ньюйоркцы, если их продержать больше суток без французской кухни, становятся невыносимыми и начинают выискивать ее, как свинья трюфели.

– Мне так понравились польские обычаи. А тебе, Кэролайн? Прикалывать деньги к платью невесты! Это гениально.

Бетти выудила птифур из коробки и отправила его в рот.

Я надела один из новых фартуков Сержа с вышитой черной «С» на груди.

– Бетти, хватит уже прикалывать стодолларовые купюры к юбке невесты. Это вульгарно.

– Это очень практичный обычай.

– По крайней мере, это хоть как-то отвлекает Зузанну от мысли о том, что на свадьбе нет никого из ее родных.

– Кэролайн, этой паре нужен медовый месяц. Возиться с десятимесячным младенцем – это так выматывает.

– Она скучает по своей сестре.

– По Касе? Так пригласи ее сюда, пусть прилетит погостить!

– Это не так просто. Польша – коммунистическая страна. Я с огромным трудом выбила для нее транзитную визу в Германию…

– Чтобы она опознала ту докторшу? Кэролайн, это так…

– Я послала ей все, что для этого нужно, но от нее ни слуху ни духу.

Прошло уже несколько недель с того дня, как я экспресс-почтой послала Касе посылку с приличной суммой денег на поездку в Штокзее. Она до сих пор не дала о себе знать. И я была не единственной, кто ждал подтверждения версии о том, что в Штокзее действительно практикует Герта Оберхойзер. Довольно большая группа врачей в Великобритании изъявила готовность надавить на правительство Германии, чтобы то лишило Герту медицинской лицензии. Анис с друзьями во Франции тоже была готова вступить в бой. Герта была лишь одной из многих нацистских военных преступников, которых следовало привлечь к ответственности.

– Дорогая, у тебя просто поразительный дар убеждения. Ты, случайно, не хочешь и меня заслать в какой-нибудь богом забытый немецкий городок, чтобы я вывела на чистую воду сумасшедшего нацистского доктора?

Меня поражала способность Бетти доводить любую ситуацию до абсурда.

Нет, я не использовала Касю, когда попросила ее опознать Герту. Кася справится. Она сильная и находчивая, не то что я в ее годы.

– Ладно, Кэролайн, не волнуйся ты так. Кстати, у меня для тебя подарок.

– Это ни к чему.

Бетти водрузила на кухонный стол сумку от Скиапарелли.

– О, она просто чудесная, – сказала я.

– Ты о сумке? Она мамина. И мама не собирается ее никому дарить, с возрастом она стала такой скрягой. А подарок внутри.

Я сунула руку в сумку и нащупала сверток из фланели, через ткань определенно прощупывались какие-то металлические предметы. Почти в ту же секунду я поняла, что это.

– О, Бетти.

Я даже за стол ухватилась, чтобы не потерять равновесие.

– Все на месте, – заявила подруга. – Я годами скупала это богатство у Шнайдера. Видишь ли, когда у него появляется что-то ценное, первым делом он звонит мне. И когда он заполучил серебро Вулси…

Я вытащила из сумки все двадцать скаток, и на столе выросла целая пирамида из коричневой фланели. Там были даже щипцы для птифура.

Бетти обняла меня за плечи, а я прижалась щекой к прохладному норковому меху.

– Только не вздумай рыдать у меня на груди, – предупредила Бетти. – Сегодня надо веселиться.

Как же мне повезло, что у меня есть такая щедрая подруга. Мама, возможно, притворится, будто ей все равно, но на самом деле она будет рада, что серебро Вулси вернулось.

Мы с Бетти установили свадебный торт на стол в саду и раздали птифур моими вновь обретенными серебряными щипцами.

Счастливая пара стояла в окружении гостей, а последние из доживших до конца октября гортензий, словно случайные прохожие, склоняли свои белые головы, чтобы посмотреть на чужое веселье.

Мама с Жульеном на руках умудрялась еще и резать торт. Молодые вдвоем мелкими глотками пили водку из ее круговой чаши, пока Бетти и музыканты кричали по-русски и по-польски «Горько!».

Я пошла в дом за лимонадом и по пути услышала, как тренькает велосипедный звонок. Из-за угла выехал Эрл. Его красный «швинн хорнет» был оснащен хромированной фарой и белой пластиковой корзинкой с искусственными маргаритками. Его колеса оставили на траве глубокий черный след.

Эрл стянул с головы кепку и благоразумно изобразил невинность.

– Мисс Ферридэй, простите, что проехал по траве.

– Ничего страшного, Эрл, – сказала я, как будто до этого тысячу раз не просила его не ездить по газону. – Это всего лишь трава.

Зузанна заметила Эрла и пошла в нашу сторону. По пути она сорвала гроздь поздней сирени и пощекотала ею Жюльена по подбородку. Тот от удовольствия стал, как лягушонок, поджимать ножки. Я обратила внимание на то, какой уверенной у нее стала походка, когда она наконец выздоровела.

– У меня для вас письмо, – сообщил Эрл, не слезая с велосипеда. – От… – Он прищурился и приготовился прочитать адрес.

Я выхватила у него конверт и сунула его в карман фартука – за это время уже успела узнать почерк Пола.

– Эрл, спасибо.

Я пощупала письмо сквозь конверт.

Толстое – хороший знак. А «Пан Ам» недавно открыла прямое сообщение с Парижем. А вдруг это не простое совпадение?

Эрл достал из своей корзинки второй конверт:

– И еще телеграмма. Из самой Западной Германии.

Он передал мне конверт и ждал, положив руки на руль велосипеда.

– Спасибо, Эрл, дальше я сама разберусь.

Эрл пожелал мне хорошего дня и покатил свой велосипед назад к парадному крыльцу, но мама заметила его и зазвала на пироги в кухню.

Подошла Зузанна и выжидающе посмотрела мне в глаза.

Я вскрыла конверт и достала телеграмму.

– Это от Каси. Из Западной Германии.

Зузанна взяла меня за руку, и я уловила запах белил и детской присыпки. Рука у нее была холодная, но мягкая и заботливая. Рука мамы.

– Прочитать вслух?

Она кивнула.

– Еду в Штокзее. Одна.

– И все? – спросила Зузанна. – Должно быть что-то еще.

– Мне жаль, дорогая, но больше ничего. Лишь подпись – «Кася».

Зузанна отпустила мою руку.

– Значит, она решила поехать. Чтобы убедиться в том, что это Герта. Одна?

– Дорогая, боюсь, что так. Ты знаешь, как это важно. Кася – смелая девушка. Она справится.

Зузанна крепче прижала к себе Жульена.

– Ты не представляешь, какие они.

После этого развернулась и пошла в сторону игрового домика. Малыш смотрел через ее плечо на меня и сосал свой кулачок.

Оркестр заиграл «Young Love» Сонни Джеймса, а я следила за тем, как Зузанна идет через луг.

Она вошла в игровой дом и аккуратно закрыла за собой дверь, оставив меня наедине с мыслью о том, что в этот раз я, возможно, зашла слишком далеко.

Глава 47

Кася

1959 год

Секретарь проводила меня в кабинет доктора.

– Подождите здесь, – велела она.

Кабинет был хорошо обставлен. На полу восточный ковер, стены бледно-зеленого цвета, французские окна выходят в тихий сад. Пахло кожей и старым деревом. Мебель по виду дорогая. Мягкий диван. Полированный коричневый стол для закусок с ножками в форме лап льва. За широким столом доктора кожаное кресло с высокой спинкой. Напротив стола – крашеное черное кресло с плетеным сиденьем, понятно, что для пациентов.

Неужели вот здесь проводит свои дни Герта? Если так – это большой шаг вперед. Она определенно не сидит на диете из консервированных бобов.

– Вы – последний пациент, – объяснила секретарь. – У доктора сегодня был тяжелый день. С утра – две операции.

– Ну хоть что-то в этом мире не меняется, – проворчала я.

– Простите?

Я подошла к креслу.

– Да так, ничего.

Я взялась дрожащими руками за подлокотники и села.

Встроенные книжные шкафы. Розовые фарфоровые часы на полке.

– Я сейчас ухожу, – предупредила секретарша. – Вот ваша карточка. Доктор скоро будет.

– Спасибо.

Я посмотрела на карточку. Поверху красивым шрифтом было напечатано: «Доктор Герта Оберхойзер».

Вот оно – мое доказательство!

Мне захотелось схватить секретаршу за руку и упросить ее остаться, но я просто смотрела, как она уходит.

Что такого может со мной случиться?

Секретарь тихо прикрыла за собой дверь.

Если это действительно кабинет Герты, было бы здорово высказать ей все, что я о ней думаю, послать подальше и уйти, громко хлопнув дверью.

Я встала и подошла к книжному шкафу. Толстый ковер приглушал мои шаги. Я пробежала пальцем по кожаным корешкам и достала с полки тяжелый том. «Атлас общей хирургии». Специальность Герты. Я поставила книгу на место и подошла к написанной маслом картине в золотой раме. Пасущиеся на поле коровы. На столе – пресс-папье, телефон и коробка с косметическими салфетками. А еще серебряный кувшин с водой на фарфоровой тарелке. Кувшин запотел. В этом мы были с ним похожи. На стене висел диплом в рамочке. Я подошла ближе и прочитала: «АКАДЕМИЯ ПРАКТИЧЕСКОЙ МЕДИЦИНЫ ДЮССЕЛЬДОРФА. ДЕРМАТОЛОГИЯ». Был еще один со специализацией по инфекционным заболеваниям. Но диплома хирурга у нее не было.

Я налила себе воды.

Дверь в кабинет открылась, я обернулась и увидела ту самую женщину, которая приехала на серебристом мерседесе. И застыла на месте. У меня было такое ощущение, словно песок забил рот. Я поставила стакан на стол. Это была Герта.

С планшетом в руке, в белом халате и с черным стетоскопом на шее она уверенным шагом подошла к столу. Я обрадовалась, что ей не пришло в голову протянуть мне руку, чтобы поздороваться, потому что у меня ладони были не то что потными, а мокрыми от пота.

Я села. Мое тело превратилось в трясущееся желе. Она просматривала мою закрепленную на планшете анкету. Лицо у нее выражало нечто среднее между скукой и раздражением.

– Миссис Баковски, что я могу для вас сделать на данный момент? Вы намерены стать моим пациентом?

– Да, именно намерена стать. – Я вцепилась в колени, чтобы как-то унять дрожь в руках. – Я подыскиваю семейного доктора.

Герта села в кожаное кресло и придвинулась ближе к столу.

– Полячка? – Оберхойзер сняла колпачок с перьевой ручки.

Мне показалось или она действительно спросила это с презрением?

– Да, у меня муж бакалейщик.

Почему меня так трясет? Все самое страшное уже давно случилось. Комендант Зурен в гробу на немецком кладбище. Или нет? Приговоренные нацисты имеют склонность возникать в этом городке. Не удивлюсь, если увижу, как он плывет на спине по озеру.

– Живете в Пёлне?

Она нахмурилась, взяла мой стакан и поставила его на льняную салфетку.

– Да, – ответила я.

– На Школьной улице?

– Да.

– Забавно, но в Пёлне нет Школьной улицы.

– А я написала, что на Школьной? Мы просто только недавно переехали.

За окном захлопала крыльями сорока.

– Итак, миссис Баковски, что я могу для вас сделать?

Почему она меня не узнает? Ее лицо никогда не сотрется у меня из памяти.

– Вы не могли бы рассказать мне о своем предыдущем врачебном опыте?

– По специальности я дерматолог. Но у меня многолетний опыт работы в здравнице Хоэнлихен и в клинической больнице в Берлине, и недавно я переключилась на семейную медицину.

Как только сердце перестало бешено колотиться, я сразу почувствовала себя уютно в новой роли. Она действительно меня не узнала.

– О, это, должно быть, очень интересно, – сказала я. – А до этого?

– Я была доктором в исправительном женском лагере под Фюрстенбергом.

Герта откинулась в кресле и сцепила пальцы. Это, без сомнения, была Оберхойзер, но она изменилась. Стала более утонченной. Длинные волосы, дорогая одежда. Тюрьма не сломила ее, а сделала более искушенной.

Почему преступники благоденствуют и ведут роскошный образ жизни, а их жертвы ездят в ржавых консервных банках?

– О, Фюрстенберг – чудесный город, – защебетала я. – Озеро и прочие красоты.

– Так вы там были?

Вот он – этот момент. У меня был выбор. Уйти и опознать ее или остаться и высказать все, что я действительно хотела.

– Да. Я там сидела.

Часы пробили половину часа.

– Это было давно. – Герта выпрямилась и начала устранять несуществующий беспорядок на столе. – Если у вас больше нет вопросов, у меня еще пациенты, и я уже выбилась из графика.

Вот она – прежняя Герта. Не способна долго быть вежливой.

– Я – твой последний пациент.

Герта улыбнулась. Это что-то новое.

– Зачем ворошить прошлое? Вы здесь, чтобы вершить справедливость, как вы ее понимаете?

Все мои заготовленные речи вылетели из головы.

– Ты действительно меня не узнаешь?

Улыбка исчезла.

– Ты меня оперировала. Ты убивала молоденьких девочек. Детей. Как ты могла?

– Я делала свою работу. Я годы провела в тюрьме только за то, что занималась академическими исследованиями.

– Пять лет. Тебя приговорили к двадцати годам. И это твое оправдание? Академические исследования?

– Мы пытались спасать немецких солдат. И, к вашему сведению, наше правительство много лет реализовывало право использовать казненных преступников для такого рода экспериментов.

– Вот только мы были живыми.

Она внимательнее ко мне присмотрелась.

– Я отбыла наказание, а теперь, прошу меня простить…

– Моя мать тоже была в Равенсбрюке.

Герта задвинула полку стола, как мне показалось, слишком уж резко.

– Глупо рассчитывать, что я помню всех правонарушительниц.

– Халина Кузмерик.

– Это имя мне ни о чем не говорит, – не задумавшись ни на секунду, отозвалась Герта.

– Ты перевела ее в первый блок.

– Через Равенсбрюк прошло больше ста тысяч правонарушительниц.

– Прекращай называть нас правонарушительницами.

– Я не помню человека с такими данными. – Герта быстро глянула на меня.

Она меня боится?

– Халина Кузмерик, – повторила я. – Медсестра. Работала с тобой в лазарете.

– В лазарете было три смены медсестер из числа заключенных. Вы рассчитываете, что я кого-то из них запомнила? – Герта улыбнулась.

– Блондинка, свободно говорила по-немецки. Художница.

– Я была бы рада вам помочь, но у меня не очень хорошая память. Простите, но я не в состоянии запоминать всех медсестер, которые умеют рисовать портреты.

За окном ветер разогнал облака, и солнечный свет залил стол Герты. Время замедлилось.

– Я не говорила, что она рисовала портреты.

– Вынуждена попросить вас уйти. У меня действительно еще много дел и…

Я встала:

– Что стало с моей матерью?

– Если у вас хватает здравого смысла, вы вернетесь в Польшу.

Я шагнула к столу:

– Да, тебя выпустили, но есть те, кто считает, что ты не понесла заслуженного наказания. И поверь, таких людей много.

– Я отсидела свое.

Герта надела колпачок на свою ручку и бросила ее на стол. Кольцо у нее на пальце поймало солнечный луч и засверкало всеми цветами радуги.

– Какое красивое кольцо, – произнесла я.

– Это моей бабушки.

– Ты больная. Садистка.

Герта посмотрела в окно.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Кpaйняя, coзнaтeльнaя и цeлeнaпpaвлeннaя жecтoкocть, цeлью кoтopoй являeтcя нe дocтижeниe кaкиx-либo peзультaтoв…

– Это кольцо было в нашей семье с…

– Хватит.

Герта извлекла из полки стола кожаный бумажник:

– Деньги. Ты за ними пришла? Похоже, все полячки ходят с протянутой рукой.

– Если не расскажешь, что произошло с моей матерью, я пойду к тем, кто меня сюда прислал, и засвидетельствую, что Герта Оберхойзер имеет здесь свою клинику, лечит детей и раскатывает на «мерседесе». А потом я пойду к журналистам и расскажу им обо всем. О том, как ты убивала людей. Детей. Матерей. Старух. А теперь сидишь тут, как будто ничего этого не было.

– Я не…

– И не будет у тебя ни красивых картин, ни книг в кожаных переплетах.

– Ладно!

– Ни чудесных часов…

– Хватит. Дай подумать. – Герта посмотрела на свои руки. – Насколько я помню, она очень хорошо работала. Да, она наладила работу в лазарете.

– И?

С такой скоростью я не успею к назначенному часу на контрольно-пропускной пункт.

Герта склонила голову набок:

– Какие у меня гарантии, что ты не пойдешь к газетчикам?

– Продолжай.

– Хорошо… Она воровала. Все подряд. Бинты. Сульфаниламид. Я отказывалась в это поверить. Оказалось, что фармацевт из города, Паула Шульц, переправляла в лагерь предназначенные для солдат СС медикаменты. Сердечные стимуляторы. Краску для волос, чтобы пожилые женщины…

– Мне все это известно. Дальше.

– Одного этого было достаточно, но я не знала о списке. – Герта искоса глянула на меня.

Я подалась вперед:

– Что за список?

– Список тех, на ком проводились хирургические эксперименты. Медсестра Маршалл обнаружила, что твоя мать имела к нему доступ и пыталась внести изменения.

– Какие изменения? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Она хотела изъять из этого списка тебя, твою сестру и еще одну заключенную.

– И за это ее убили?

Слезы потекли у меня по щекам.

– Сначала посадили в бункер. А потом медсестра Маршалл доложила Зурену про уголь. О том, что твоя мать его воровала, чтобы помочь заключенным с дизентерией. Я не говорила Зурену о том, что она вскрыла шкаф с лекарствами. Но одной истории с углем было достаточно.

– Достаточно, чтобы убить?

Мне казалось, что меня засасывает в дренажную воронку.

– Она воровала у рейха, – напомнила Герта.

– Ты их не остановила.

– Я не знала о том, что происходит.

– Расстрельная стена?

Я принялась искать платок в своей сумочке, просто не могла продолжать. Герта решила воспользоваться моментом.

– Мне действительно надо идти, – пробормотала она и поднялась.

– Сядь. Кто ее расстрелял?

– Я не думаю, что…

– Кто ее расстрелял? – громче спросила я.

– Отто Пол. – Герта заговорила быстрее: – Бинц разбудила его среди ночи.

Она меня боялась, и эта мысль придала мне сил.

– Как это произошло?

– Ты вряд ли захочешь…

– Как? Второй раз спрашивать не стану.

Герта вздохнула и поджала губы.

– Ты действительно желаешь знать? Хорошо. По пути к стене Халина без конца повторяла Отто, что знает кого-то из СС. Какого-то офицера. Кажется, его звали Леннарт. Она просила, чтобы Отто с ним связался, говорила, что он за нее обязательно поручится. Кстати, я переслала ее письмо этому Леннарту. И очень рисковала при этом, чтоб ты понимала.

Так вот почему Бинц видела Леннарта в лагере. Леннарт Храбрый все-таки пришел, чтобы спасти мою маму. Только слишком поздно.

– Продолжай.

– Отто все спрашивал у Бинц: «Ты уверена?» Он любил женщин. А потом твоя мать попросила об одолжении…

– О каком одолжении?

– Она сказала: «Позвольте мне перед смертью увидеть моих детей». И Зурен разрешил. Широкий жест с его стороны, учитывая ее предательство. Я понятия не имела, что вы среди подопытных. Бинц отвела ее в вашу палату. В конце концов, вы все спали. После этого она притихла. Зурен ждал их возле стены. Бинц сказала Отто: «Заканчивай с этим». Но у него заклинило пистолет. Он заплакал. Она заплакала. Бог знает что.

– И?

– Это все так отвратительно.

Я правда хочу все это знать?

– Говори.

– И он это сделал.

Герта замолчала. В кабинете стало очень тихо, только слышно было, как где-то в глубине сада играют дети.

– Как? – спросила я.

Просто дойди до конца, а потом вернешься в машину и поедешь домой.

– Когда она этого совсем не ожидала.

Наконец я узнала то, что столько лет не давало мне покоя.

Я села в кресло. Чувствовала себя совершенно опустошенной, но в то же время живой. Это было очень тяжело, но мне захотелось узнать все в мельчайших деталях, потому что эти крохи возвращали меня к жизни.

– Она кричала? Ее всегда пугало оружие.

– Она стояла к нему спиной. И вообще этого не ожидала. – Герта смахнула слезу.

– А ты что тогда почувствовала?

– Я? – переспросила Герта. – Не знаю.

– Ты должна была что-то почувствовать, когда все узнала.

– Мне было очень грустно. – Герта вытащила салфетку из коробки. – Теперь ты довольна? Она была хорошей работницей. Почти чистокровная немка. Зурен наказал меня за то, что я с ней сблизилась.

– А это правда?

Герта пожала плечами:

– Можно сказать, что мы подружились.

Я знала, что доктору нравилась моя мама, но могла ли мама дружески общаться с преступницей? Нет, мама наверняка притворялась, чтобы иметь доступ к медикаментам.

– Если бы ты знала, что мы – дочери Халины, ты бы убрала наши имена из того списка?

Герта сцепила пальцы и опустила голову.

Где-то на улице жужжала газонокосилка.

Спустя еще несколько секунд я встала:

– Понятно. Спасибо, что все мне рассказала.

За что я ее благодарила? Сама не могла поверить в то, что это происходит в реальности. По идее, я должна была наорать на нее, послать ее к черту.

Я пошла к выходу, но потом все-таки вернулась.

– Верни мне кольцо.

Герта прижала руки к груди.

– Сними и положи на стол.

При мысли о том, что надо будет к ней прикоснуться, у меня к горлу подкатывала тошнота.

Герта долгие несколько секунд сидела неподвижно. Затем потянула кольцо с пальца.

– Не могу. Пальцы распухли.

– Дай посмотрю.

Я сделала глубокий вдох и взяла ее за руку.

Потом плюнула на кольцо, покрутила его и все-таки сняла. На пальце у Герты осталась белая полоска.

– Ну что, ты счастлива? – спросила она. – А теперь уходи.

Герта встала и подошла к окну.

– Надеюсь, – бросила она, глядя на сад, – ты выполнишь свою половину сделки и не станешь обращаться в газеты? Я могу на это рассчитывать?

Я тщательно вытерла кольцо об юбку, чтобы на нем и следа от Герты не осталось, и надела его на палец. Кольцо было холодным и тяжелым. В самый раз.

Мама.

Я пошла к двери.

– Больше ты обо мне не услышишь.

Герта отвернулась от окна.

– Миссис Баковски.

Я остановилась.

Герта стояла, прижав кулак к груди.

– Я…

– Что?

– Я просто хотела сказать, что…

Было слышно, как тикают часы на полке.

– Если бы я могла, я бы ее вернула.

Я смерила ее долгим взглядом и сказала:

– Я тоже.

Выйдя на улицу, почувствовала невероятную легкость. Дверь за собой я закрывать не стала – не было ни малейшего желания слышать ее грохот.

Мне удалось самостоятельно найти телеграф в Штокзее. Оттуда я послала две короткие телеграммы.

Первую – Петрику и Халине: «Я в порядке. Скоро буду дома».

Вторую – в Коннектикут Кэролайн: «Это Герта. Сто процентов».

Письмо в газету я разорвала. Придет время, и Кэролайн позаботится о Герте. Меня это уже мало беспокоило.

До контрольно-пропускного пункта Любек – Шлутуп я доехала без приключений, и на границе тоже особых проблем не возникло. Я ехала по невысоким холмам, и мой лишившийся глушителя мотор ревел, как зверь, стоило мне нажать на педаль газа. Луна освещала дорогу, которая бежала по темным пустошам, между бело-голубых коттеджей и мимо светящихся в темном лесу серебристых березок.

Я прокрутила в голове весь разговор с Гертой и с радостью поняла, что мама все-таки с нами попрощалась. Я прикоснулась ко лбу и улыбнулась. Тот поцелуй мне не приснился, он был наяву.

Потом открыла окно и впустила в машину осенние ароматы. Запах свежескошенной травы вернул меня на Олений луг. Я вспомнила тепло Петрика, когда он лежал рядом со мной, вспомнила, как он за завтраком держал на руках Халину и одновременно читал газету. Петрик ее не отпускал. Как же легко запутаться в своих собственных сетях.

И вот я добралась до окрестностей Люблина. Это было то самое время, когда фонари уже выключили, а солнце еще не взошло и все кажется возможным.

Я ехала медленно, чтобы не разбудить город. Молчаливые молочницы вели по улицам коров, в полумраке тихо позвякивали колокольчики.

Проехала площадь под Люблинским замком, где когда-то было гетто, а теперь там все разровняли и осталась только одна медная табличка. Мимо нашего старого серебристо-розового дома, где мы на заднем дворе похоронили Фелку и где пустили корни подаренные Кэролайн саженцы, которые обязательно превратятся в самые красивые на свете кусты сирени. Ехала по улице, по которой мама водила меня в школу. Я улыбнулась. Воспоминания о маме уже не причиняли мне боли. Проехала мимо больницы, вспомнила Зузаннну и Кэролайн. Я верила, что у сестры все будет хорошо. Может, когда-нибудь мы с Халиной полетим в Нью-Йорк. Ей понравится бродить по тамошним картинным галереям.

Войдя в квартиру, я скинула туфли и босиком прошла в комнату Халины. Постояла в темноте, глядя на то, как она дышит. Мамино кольцо послало лучик света в сторону ее кровати. Локоны Халины золотистыми волнами разметались по подушке. Она не пошевелилась, когда я положила ей под подушку красную фланелевую скатку с кисточками, поправила одеяло и поцеловала ее в лоб.

Подошла к кровати Петрика. Он спал, прикрыв рукой глаза. Я в темноте расстегнула платье и позволила ему упасть на пол. Затем забралась к Петрику под одеяло, почувствовала, какая гладкая у него кожа, вдохнула его запах – запах пота и русских сигарет, запах дома.

Он притянул меня к себе. Впервые за очень долгое время. И я почувствовала, как щелкнула моя пудреница.

От автора

Роман «Девушки сирени» основан на реальных событиях. Кэролайн Ферридэй и Герта Оберхойзер – реальные люди, как и все сотрудники лагеря Равенсбрюк, а также родители Герты и родители Кэролайн – Элиза и Генри Ферридэй. Сделав их персонажами книги, я постаралась быть максимально беспристрастной и реалистичной. Изучив письма Кэролайн, показания на Нюрнбергском процессе по делу врачей и свидетельства выживших в Равенсбрюке женщин, я начала понимать, чтó могло ими двигать. Все диалоги придуманы мной, но в процессе их написания я опиралась на реальные показания в процессе по делу врачей и по мере возможности использовала прямой текст из писем Кэролайн, из написанных ею рассказов, а также опиралась на истории, изложенные теми, кто знал ее лично.

В лагере Равенсбрюк, единственном концентрационном лагере, который Гитлер построил исключительно для женщин, жизнь заключенных зависела от их отношения друг к другу. Даже по прошествии более семидесяти лет после освобождения выжившие вспоминают своих «сестер» по лагерю. Поэтому мне показалось, что будет правильно, если я выведу в качестве героинь моей книги двух сестер.

История Каси Кузмерик и ее сестры Зузанны частично основана на истории Нины Ивански и ее сестры Кристины, врача по профессии. Обе сестры Ивански подверглись операциям нацистских врачей. Я создавала этих героинь из мозаики личных качеств и опыта семидесяти четырех польских «кроликов», которых успела полюбить за время своих изысканий. Надеюсь, мои героини послужат примером стойкости и мужества, которыми обладали все эти женщины. У меня у самой есть две любимые сестры и пять – двоюродных. А еще у меня две дочери, и я двадцать четыре года наблюдала, как расцветает их сестринская любовь, так что меня просто не могла не тронуть история Нины и Кристины.

О Кэролайн Ферридэй я впервые узнала, прочитав в журнале «Виктория» от 1999 года статью «Невероятные лилии Кэролайн». Статья была проиллюстрирована фотографиями белого, обшитого досками дома Кэролайн в Вифлееме, штат Коннектикут, который известен как дом Беллами-Ферридэй, сами хозяева называли его «Хей». Там же были фотографии сада Кэролайн с античными розами и образцами сирени. Будучи давним фанатом сирени, я постоянно носила с собой ту статью, пока она вконец не истрепалась. С тремя маленькими детьми трудно найти свободное время, но спустя несколько лет я все же посетила поместье Беллами-Ферридэй. Тогда я даже представить себе не могла, что результатом моей поездки станет книга, которую вы сейчас держите в руках.

Я приехала в Вифлеем в майское воскресенье, подъехала к дому на гравийной дорожке. Как оказалось, в тот день я была единственной посетительницей, так что у меня была возможность прочувствовать атмосферу дома, который сохранился без изменений с того дня, как Кэролайн покинула его в 1990 году. Потускневшие обои. Ее кровать с балдахином. Вышитые ее матерью Элизой шторы.

Под конец экскурсии гид задержалась на лестничной площадке напротив хозяйской спальни на втором этаже. Она показала мне стол, где стояла пишущая машинка, фото Шарля де Голля и аккуратно разложенные медали. А потом взяла в руки черно-белую фотографию группы женщин среднего возраста. Они стояли плечом к плечу в три ряда и улыбались.

– Это полячки, которых Кэролайн принимала в Америке, – сказала гид. – В Равенсбрюке их называли «кроликами». И тому было две причины. Первая: после операций они ходили припрыгивая. И вторая: для нацистских врачей они были подопытными кроликами.

Домой я возвращалась по Таконик-паркуэй. Салон машины наполнял запах купленных саженцев, которые были разведены от сирени Кэролайн. Я вдыхала их волшебный аромат, и меня всю дорогу не отпускала история этой женщины. Кэролайн – настоящая героиня и прожила удивительную, интересную жизнь. В прошлом актриса, дебютировавшая на Бродвее, она пробудила уставшую и пресытившуюся послевоенную Америку и посвятила свою жизнь помощи женщинам, о которых никто не хотел вспоминать. Кроме этого, Кэролайн, как истинная Вулси, верная традициям своих предков-аболиционистов, всячески содействовала организации первого «черного банка» в Гарлеме.

Мне не давал покоя вопрос: почему никто о ней не знает?

С этого времени я все свое время посвящала сбору информации о жизни Кэролайн, о лагере Равенсбрюк и Второй мировой войне. Если у меня выдавался свободный день, я проводила его в погребе под пристроенной к «Хей» старой конюшней, где сейчас располагается туристический центр, – просматривала старые книги и письма, впитывала в себя прошлое Кэролайн. Как только «Достопримечательности Коннектикута» и администратор их сайта Кристин Хэвилл каталогизировали всю информацию и отправляли ее на хранение в архив, Кристин забирала коробки с документами и спускала ко мне, а там уж я тщательно все просеивала и анализировала. Как оказалось, Кэролайн оставила архивные материалы в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне и в Нантере, пригороде Парижа. У меня появился материал, и я пошла по следу.

В процессе сбора информации о жизни Кэролайн я узнавала много параллельных историй, и, пожалуй, главной из них была история польских женщин, которые стали жертвами медицинских опытов в лагере Равенсбрюк. Прослеживая их жизнь по мемуарам и другим источникам, я пришла к пониманию, почему Кэролайн полюбила их как родных дочерей. Я развесила у себя в кабинете фотографии всех семидесяти четырех польских женщин и запланировала поездку в Люблин, где большинство из них жили до того, как их арестовали нацисты.

Третьим персонажем моей истории стала доктор Герта Оберхойзер – единственная женщина-врач в женском концентрационном лагере, которая была осуждена на Нюрнбергском процессе по делу врачей. Когда я знакомилась с ее историей, у меня в голове не укладывалось, как она могла согласиться сотворить такое, тем более с женщинами. Ее фотографию и фото других сотрудников лагеря я тоже повесила в своем кабинете, но, естественно, на отдельной стене и добавила ее историю к тем, которые хотела рассказать.

В 2009 году я переехала из Коннектикута в Атланту и начала писать эту книгу. Сначала я работала в бетонной, похожей на собачью конуру будке за нашим домом. Мне казалось, что это поможет мне почувствовать, каково быть в заключении, и таким образом я хоть немного смогу приблизиться к женщинам из Равенсбрюка. Но по мере того как я знакомилась с историями этих женщин из первых рук, я стала осознавать: для того чтобы понять, через что им пришлось пройти, совсем не обязательно сидеть в будке. Они и без того погрузили меня в свою историю. Историю настолько ужасную, что ее просто невозможно вообразить. Когда тебя отрывают от друзей, от матерей и сестер. И еще – голод. Я поймала себя на том, что постоянно ем, как будто пытаюсь насытиться за них всех.

Следующее лето я провела в поездках по Германии и Польше. 25 июля 2010 года мы с сыном, который снимал все на видео, прилетели в Варшаву, а уже оттуда поехали в Люблин с нашей замечательной переводчицей Анной Саханович, учительницей из пригорода Варшавы.

Гуляя по Люблину, мы посетили все места, которые описывали в своих воспоминаниях прошедшие через Равенсбрюк женщины, и история стала оживать. Мы побывали в Люблинском замке, где они содержались до отправки в лагерь, провели целый день в потрясающем музее «Под часами» с камерами, где пытали участников польского подполья, там и сейчас можно почитать зашифрованные письма, с помощью которых заключенные сообщили всему миру об опытах, которые на них ставили. Я прошла через уцелевшие после нацистских бомбардировок Краковские ворота, гуляла по площади у Люблинского замка, где в те времена было еврейское гетто. Накопленные впечатления придали мне решимости сделать все, чтобы мир не забыл о пережитом этими людьми ужасе. Куда бы мы ни пошли, жители Люблина рассказывали нам о том, через что им пришлось пройти во время войны, рассказывали о массовых расстрелах в Катынском лесу, о годах сталинизма, о том, каково было жить за «железным занавесом».

В Варшаве мне посчастливилось взять интервью у выжившей в Равенсбрюке Алисы Кубака. История Алисы добавила просто невообразимые для человеческого понимания детали содержания заключенных в лагере, но в то же время ее склонность к прощению своих тюремщиков заставила меня многое переосмыслить. Алиса отказывалась ненавидеть немцев, и, мало того что простила их, она не отвечала отказом на их ежегодные запросы по оказанию медицинской помощи.

Мы с сыном решили проехать поездом по маршруту, которым везли «кроликов» в тот ужасный день в сентябре сорок первого года. По дороге из Варшавы в Берлин мы видели, как примитивные польские станции сменяли современные вокзалы Германии, а при подъезде к сверкающему Центральному вокзалу Берлина стало очевидно – Польша за времена «железного занавеса» отстала от Германии на десятилетия.

Трудно описать, что я почувствовала, когда мы сошли с поезда на ту же платформу Фюрстенберга, на которую сходили женщины Равенсбрюка. Мы с сыном шли по той же дороге, по которой гнали заключенных. Впереди показался лагерь. Металлические ворота и бараки не сохранились, но фрагмент стены ограждения остался. Остался и крематорий. Газовые камеры были перепрофилированы в художественные мастерские, мастерских больше нет, но само место осталось. И расстрельная стена никуда не исчезла. И озеро, куда сбрасывали пепел кремированных заключенных. Дом коменданта с видом на лагерь, швейные мастерские, комплекс зданий, где нацисты сортировали награбленное добро, – все это тоже сохранилось.

Вернувшись в Штаты, я работала над книгой более трех лет с перерывом на поездку в Париж с целью изучения архивов Кэролайн в Нантере. Там я работала в паре с французской переводчицей, которая прочитала для меня все письма Кэролайн и в том числе ее переписку с Анис Постел-Винэй. Анис была одной из соратниц Кэролайн, которые посвятили свою жизнь восстановлению справедливости по отношению к бывшим узницам концлагерей. Каждый вечер я возвращалась на метро из Нантера в гранд-отель «Лютеция», в свой номер, один из тех, которые когда-то служили больничными палатами для вернувшихся из концлагерей узников.

В том же году я много времени проводила в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне, где хранится третий архив Кэролайн. Там хранятся документы, касающиеся ее работы с «кроликами», и более поздние, связанные с работой Кэролайн с НАДИС. Эта французская организация занималась помощью освобожденным узникам концлагерей, а также содействовала в поисках Клауса Барби.

Цель моих исследований – рассказать в художественной форме о том, что происходило в лагере Равенсбрюк, о том, кто такие «кролики», по возможности передать, что они чувствовали, и вдохнуть новую жизнь в историю, о которой успело забыть наше общество.

Когда я рассказываю людям историю «кроликов», многие спрашивают: чем же закончилась история Герты Оберхойзер? Она и Фриц Фишер смогли избежать смертного приговора на процессе по делу врачей. Герту приговорили к двадцати годам тюремного заключения, но в пятьдесят втором она была без лишнего шума освобождена досрочно. Приговор Оберхойзер был изменен американским правительством, возможно, в виде уступки властям Германии во времена холодной войны. После освобождения Оберхойзер работала семейным врачом в Штокзее на севере Германии, но однажды была узнана одной из бывших узниц Равенсбрюка. Кэролайн вместе с Анис Постел-Винэй надавили на группу британских докторов, чтобы те в свою очередь надавили на правительство Германии и Герту Оберхойзер лишили бы лицензии на врачебную практику. Оберхойзер пыталась сопротивляться, она подключила своих влиятельных друзей, но Кэролайн села за пишущую машинку и атаковала газеты Америки, Великобритании и Германии. В результате в 1960 году у Герты Оберхойзер отозвали лицензию, и на этом ее докторская карьера была закончена раз и навсегда.

В 1964 году после успешной кампании, организованной Кэролайн вместе с Норманом Казинсом, доктором Гитцигом и адвокатом Бенджамином Ференцем, который выступал от имени женщин Равенсбрюка, правительство Западной Германии наконец начало выплачивать им репарации. Это было самой значительной победой Кэролайн, так как Польша находилась под контролем русских и Бонн отказывался признавать ее независимой страной.

В последующие годы Кэролайн поддерживала дружеские отношения со многими «кроликами». Она принимала их у себя, а они приезжали навестить свою крестную, так они часто обращались к ней в своих письмах. Она же писала, что они для нее как дочери.

Единственным серьезным уходом в сторону от реальных событий можно назвать историю взаимоотношений Кэролайн и Пола Родье. Этот персонаж – плод моего воображения. Я подарила Кэролайн этот роман, чтобы ее связь с Францией стала более личной и чтобы привнести драматизма в происходившие там события. Мне хочется думать, что она не стала бы злиться на меня за то, что я подарила ей в литературные партнеры такого красивого мужчину.

Кэролайн умерла в 1990 году. Свой дом она завещала организации «Достопримечательности Коннектикута», и она поддерживает его в превосходном состоянии, как она того и хотела. Вы не пожалеете, если посетите это место в любое время года, но, если вы приедете туда в конце мая, когда цветет сирень, вы поймете, почему Кэролайн и ее мать не могли надолго покидать свой любимый сад.

Если моя история вдохновит вас узнать больше о событиях вокруг «Девушек сирени», есть множество прекрасных исторических работ и мемуаров на схожие темы, в том числе: «Women in the Resistance and in the Holocaust» под редакцией и со вступительной статьей Веры Ласка; «The Jewish Women of Ravensbrück Concentration Camp» Рошели Сайдель и «Ravensbrück» Сары Хелм.

Вас ждет интересное путешествие, и, если удача будет на вашей стороне, она приведет вас в такие места, о которых вы и мечтать не могли.

Благодарности

Всем, благодаря кому работа над этой книгой стала для меня настоящим счастьем.

Моему мужу Майклу Келли, который перечитывал все черновики, разделял мою мечту рассказать миру историю Кэролайн Ферридэй и был убежден, что это обязательно случится.

Моей дочери Кэтрин – за мудрость и поддержку. Это с нее я списывала присущие Касе смекалку и интуицию.

Моей дочери Мэри за отличные редакторские советы, за оптимизм и неослабевающую поддержку и за то, что она послужила прообразом Зузанны.

Моему сыну Майклу – за то, что составил мне компанию в путешествии по Польше, за то, что он не уставал обсуждать со мной повороты сюжета по дороге в школу и обратно, и за его молнии в песке[52].

Каре Чезаре из «Ballantine Bantam Dell» – о таком внимательном и талантливом редакторе можно только мечтать. Она, как никто другой, прониклась историей Кэролайн.

Нине Аразоза и всему коллективу «Ballantine Bantam Dell» за эффективное сотрудничество и энтузиазм. Вот лишь некоторые из них: Дэбби Арофф, Барбара Бэчмэн, Сьюзан Коркоран, Мелани Динардо, Кэти Херман, Ким Хоуи и Паоло Пепе.

Моему замечательному агенту Александре Мэчинист, которая выудила меня из «кучи на выброс». Она настаивала на том, чтобы эта история была рассказана, и добилась своего.

Бетти Келли Сарджент – за консультации и за то, что подбодрила меня в самом начале работы. Она сказала: «Все, что мне нужно, – это одна глава».

Моим сестрам: Полли Симпкинс за мудрость, щедрость и безоговорочную любовь и Салли Хэтчер, образцовой старшей сестре.

Александре Шелли, независимому и непревзойденному редактору, за искренность, глубокие знания и помощь в работе с рукописями.

Чудесной Алисе Кубака, узнице лагеря Равенсбрюк, за дружбу и за невероятные истории о потерях и прощении.

Ванде Розиевич и Станиславе Следжевска-Осичко за дружеское расположение и отвагу, с которой они делились воспоминаниями о том, что им пришлось пережить, когда они были жертвами медицинских экспериментов в лагере Равенсбрюк.

Моей маме Джоан Холл, которая могла бы жить в доме, полном антиквариата, но предпочла дом, полный детей.

Моему отцу Уильяму Холлу за его позитивный настрой.

Моей двоюродной сестре Мэри Пэт Келли, которая сказала: «Просто сделай это».

Александру Ниву, Бенджамину Ференцу, Джорджу Маклири и Сесиль Бернард, которые лично знали Кэролайн и поделились своими воспоминаниями о ней.

Кристин Ховилл, Эрике Дорсетт-Мэтьюс, Мардж Си Витц, Кэрол Маклири и Барбаре Брэдбери-Пэйп из «Bellamy-Ferriday House and Gardens» за то, что поделились со мной знаниями.

Дорогим друзьям моей мамы Бетти Коттл, Яну Ван Райперу и Ширли Кенеди, которые продемонстрировали мне, как поколение сильных женщин Новой Англии может изменить мир к лучшему.

Кинорежиссеру Стейси Фитцджеральд за ее дружбу и за то, что она показала мне важность взаимовыручки и сотрудничества.

Кристи Вентц – за ее любовь и за то, что она за мной присматривает.

Джейми Лэтиолайсу за его поразительные способности и комментарии к моим рукописям.

Доктору Янушу Тайхерту и доктору Агнешке Федорвич, которые принимали меня в Польше и поделились своими знаниями о лагере Равенсбрюк и об опытах с сульфаниламидом.

Бернару Дугау – за то, что поделился со мной секретом, как быть французом, и угощал шампанским.

Директору музея «Под часами» Барбаре Оратовска за ее рассказы о Люблине и «кроликах» и за ее преданность бывшим узницам Равенсбрюка.

Анне Саханович, которая была нашим гидом по Польше, и Джустине Ндулу, помогавшей нам в Германии.

Ханне Новаковскич за дружбу и помощь.

Дэвиду Марвеллу, директору Музея еврейского наследия, – за то, что не пожалел своего времени.

Нэнси Слоним Арони за ее легендарный «Chilmark Writing Workshop».

Наташе Лекис и Андреа Уолкеру из «New York Book Editors» за помощь и поддержку.

Кэрол и Чаку Ганц за поддержку.

Кэрол Энн Браун, президенту Исторического общества Вифлеема, штат Коннектикут, – за то, что позволила мне заглянуть в прекрасное прошлое этого города.

Джеку Александру и Крису Макардл из дендрария Гарвардского университета – за то, что поделились своими знаниями о сирени.

Дженни Хэмптон, автору «How the Girl Guides Won the War», за помощь в исследованиях.

Ирене Томашевски за поддержку и за чудесную книгу «Code Name: Zegota: Rescuing Jews in Occupied Poland, 1942–1945», которую она написала в соавторстве с Тисией Вербовски.

Примечания

1

Давайте не будем распускать руки (фр.).

2

Неужели? (фр.)

3

Вращающийся каталог с карточками.

4

Ландыш? (фр.)

5

Ресторан на 65-м этаже Ар-Си-Эй-билдинг, открытый в 1934 г.

6

Нью-йоркский женский танцевальный коллектив, основанный в 1925 г.

7

Декоративный огород.

8

Игра слов: poor – бедный (англ.).

9

Заказ (фр.).

10

Мария Боуэн Чапин открыла школу для девочек в 1901 г. Позже в школу стали принимать и мальчиков. Школа существует до сих пор.

11

Рагу по-китайски.

12

Провансальский национальный вид спорта. Игроки двух команд на площадке размером 15 × 4 м по очереди бросают металлические шары, стараясь как можно ближе положить свой шар рядом с маленьким деревянным шаром – кошонетом.

13

Вечер с танцами.

14

Кардиган и джемпер из одинаковой шерсти

15

Одеколон с цитрусовыми нотами.

16

Счастливого Рождества (фр.).

17

Байрон Дж. Г. Дон Жуан. Перевод Т. Гнедич.

18

Шкатулка для хранения сигар.

19

Coq au vin – петух в вине (фр.).

20

Пропагандистский антисемитский фильм Третьего рейха, снятый в 1940 г.

21

Архитектурный стиль «Heimatschutzarchitektur» или «Heimatschutzstil» впервые появился в 1904 г. Дома строились в соответствии с местными традициями, но в их современной интерпретации. Обязательным являлось использование местных натуральных строительных материалов.

22

«Der fröhliche Wanderer» – немецкая песня, популярная в 1960-х годах и ошибочно считающаяся народной. Первоначальный текст был написан Флоренцем Фридрихом Сигизмундом (1788–1857).

23

Традиционный рождественский торт в виде полена, распространенный во Франции и бывших французских колониях.

24

Gardener – садовник (англ.).

25

Американский жокей Эдди Аркаро (1916–1997) на жеребце по кличке Вирлэвей в 1941 г. выиграл «Три короны» – самые престижные скачки в США.

26

В Сент-Поле находится Миннесотский университет.

27

Шоколадно-молочный напиток.

28

Немецкое трикотажное производство.

29

Возбудитель столбняка.

30

Эпоха быстрого роста экономики и населения США в 1870-1880-х годах. Название происходит из книги Марка Твена и Чарльза Уорнера «Позолоченный век» и обыгрывает термин «золотой век», который в американской истории был лишь «позолочен».

31

Прожигатели жизни, золотая молодежь.

32

Mur – стена (фр.).

33

Культурная икона США, представляющая американских женщин, которые работали на фабриках во время Второй мировой войны.

34

Отель «Лютеция», 45, бульвар Распай.

35

Скотина немытая! (нем.)

36

«В этот вечер я одна» (англ.).

37

Оттенок серо-голубого цвета, подобранный американским дизайнером Мейнбохером для свадебного платья Уоллис Симпсон под цвет ее глаз.

38

Неверный шаг (фр.).

39

Сумма, выделяемая парламентом Великобритании на содержание королевского двора и членов королевской семьи.

40

Имя, принятое Порцией в «Венецианском купце» У. Шекспира.

41

Сорт белого хлеба и «белый человек». Употребляется пренебрежительно представителями афроамериканского сообщества.

42

Спортивно-образовательное молодежное движение.

43

Медицинский комплекс в Нью-Йорке.

44

Куколка с фермы, напиши свои инициалы на моих джинсах.

45

«К нам едут кролики» (англ.).

46

Поторапливайся. Хоть ты и красавица, это не значит, что я должна тебя ждать (фр.).

47

Район битумных озер на территории Лос-Анджелеса, в Калифорнии. Знаменит многочисленными находками вымерших животных позднеплейстоценового периода.

48

Кинотеатр на 1162 места, расположенный на бульваре Голливуд в Лос-Анджелесе.

49

Мужской и женский традиционные баварские костюмы.

50

Кожаные штаны, национальная одежда баварцев и тирольцев.

51

Женский национальный костюм.

52

При попадании молнии в песок образуется минерал фульгурит.

Content

Марта Холл Келли
Девушки сирени

Часть первая

Глава 1 Кэролайн Сентябрь 1939 года

Глава 2 Кася 1939 год

Глава 3 Герта 1939 год

Глава 4 Кэролайн 1939 год

Глава 5 Кася 1939 год

Глава 6 Герта 1939–1940 годы

Глава 7 Кэролайн Декабрь 1939 года

Глава 8 Кася 1940–1941 годы

Глава 9 Герта 1940 год

Глава 10 Кэролайн 1939–1940 годы

Глава 11 Кася 1940–1941 годы

Глава 12 Кэролайн 1941 год

Глава 13 Кася 1941 год

Глава 14 Герта 1941 год

Глава 15 Кэролайн 1941 год

Глава 16 Кася 1941–1942 годы

Глава 17 Герта 1942 год

Глава 18 Кэролайн 1942 год

Глава 19 Кася 1942–1943 годы

Глава 20 Герта Рождество 1943 года

Глава 21 Кэролайн Рождество 1943 года

Глава 22 Кася Рождество 1943 года

Глава 23 Герта 1944 год

Глава 24 Кэролайн 1944–1945 годы

Глава 25 Кася 1945 год

Глава 26 Герта 1945 год

Часть вторая

Глава 27 Кэролайн Апрель 1945 года

Глава 28 Кася 1945 год

Глава 29 Кэролайн 1945 год

Глава 30 Кэролайн 1945 год

Глава 31 Кася 1945 год

Глава 32 Кася 1945 год

Глава 33 Кася 1946 год

Глава 34 Герта 1947 год

Глава 35 Кася 1947 год

Глава 36 Кэролайн 1946–1947 годы

Часть третья

Глава 37 Кася 1957 год

Глава 38 Кэролайн 1957–1958 годы

Глава 39 Кэролайн 1958 год

Глава 40 Кася 1958 год

Глава 41 Кася Декабрь 1958 года

Глава 42 Кася 1958 год

Глава 43 Кася 1959 год

Глава 44 Кася 1959 год

Глава 45 Кася 1959 год

Глава 46 Кэролайн 1959 год

Глава 47 Кася 1959 год

От автора

Благодарности

Примечания