Большая Полянка

Прогулки по старой Москве

Алексей Геннадиевич Митрофанов

© Алексей Геннадиевич Митрофанов, 2017

ISBN 978-5-4490-1737-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Замоскворечье всегда отставало от времени. Причина тому кроется в самом названии. Замоскворечье – значит, за Москвой-рекой. То есть где-то там, не в главной части города, а на отшибе. Тем более, что именно оттуда, с юга, чаще всего приходили монголо-татарские завоеватели. И, разумеется, селиться там мудрый москвич не торопился.

Как ни странно, это запоздание по времени наблюдается и сейчас.

Замоскворечье – рай для тех, кто любит путешествовать по прошлому. Здесь, например, нет сталинских высоток. Ни одной. Замоскворечье вообще приземисто. Два этажа – уже много. Можно обойтись одним.

И вместе с тем, Замоскворечье не похоже на провинциальный русский город. Это – именно Москва, с присущими этому городу достоинствами и недостатками – интеллектуальность, достоинство, многообразие уживаются с самовлюбленностью и снобизмом. И, конечно же, здесь есть неповторимый запах Москвы – тот самый, который в первую минуту ощущает путешественник-москвич, вернувшийся в свой город.

Правда, в Замоскворечье этот запах гуще, чище. Здесь пахнет старыми московскими домами, здесь сохранился уникальный старомосковский дух.

Поэт Сергей Дрофенко посвятил этому месту, а точнее говоря, этому миру одно из своих замечательных стихотворений:

Старые улицы Замоскворечья.

Особняки.

Арки, ворота, жилье человечье,

Близость реки.

Есть еще камни, калитки, заборы.

Держитесь вы,

Скверы, скворечни, подвалы, соборы,

Иней Москвы.

И хотя многое исчезло безвозвратно, до сих пор именно здесь, в Замоскворечье, можно ухватить за кончик хвостика этот московский иней.

Прогулки по Замоскворечью продолжительны, бесцельны и занятны. Цели тут и вправду быть не может – все необходимое для жизнедеятельности города сосредоточено на левом берегу реки Москвы – там, где Тверская, Кремль, Новый Арбат и площадь Трех вокзалов.

Зато кафе и ресторанов здесь много, и на разный кошелек. Замоскворечье – место для прогулок, а уставший путник в конце концов обязательно захочет выпить чашку кофе или съесть большой шашлык с сухим вином.

А посему начинаем первую прогулку по замоскворецкой улице. По Большой Полянке.

Дом отживших кошмаров

Дом на набережной (улица Серафимовича, 2) построен в 1931 году по проекту архитектора Б. Иофана.

По традиции, начнем прогулку несколько раньше – от Кремля, точнее, от Большого Каменного моста. Герой «Студентов» – повести Юрия Трифонова – восхищался этим мостом, вернувшись с фронта в 1945 году: «Большой Каменный!

Самый красивый мост в мире. Теперь он не сомневается в этом, – он видел мосты в Праге и в Вене и множество других мостов в разных странах. Отсюда город кажется беспорядочно тесным – улиц не видно, дома воздвигаются один над другим в хаосе желто-белых стен, карминных крыш, башен, облепленных лесами новостроек, искрящихся на солнце окон. Но по отдельным знакомым зданиям можно угадать улицы: вон блестит стеклянная крыша Пушкинского музея, левее, у самого берега, раскинулась строительная площадка – еще до войны здесь начали строить Дворец Советов, – как огромные зубья, торчат в круге массивные опоры фундамента. А по правую руку – высоко на холме Кремль. Старинные башни, подернутые сизой, почти белой у подножия патиной, и гряда зелени за стеной, на кремлевском дворе, а над зеленью – стройный, белогрудый дворец с красным флагом на шпиле».

Этот мост и по сей день – одна из так называемых «визитных карточек» Москвы. А еще более известен вид на Кремль, который открывается с него. Во времена Советского Союза именно он служил заставкой к телепередаче «Время» – главной и, по большому счету, единственной информационной программе тех лет.

А телевизионные работники называли этот вид «трехрублевым» – именно он украшал денежную купюру в три рубля.

* * *

Первая наша достопримечательность мрачна, загадочна и романтична. Дом Правительства, построенный Борисом Иофаном на месте древнего Винно-Соляного двора – с Корчемной конторой, аустерией и прочими подразделениями соответствующего характера. Или же «Дом на набережной», как его прозвали с легкой руки писателя Юрия Трифонова – одного из здешних обитателей.

Пока Трифонов не стал писателем и не издал свой роман, (который так и называется – «Дом на набережной»), дом часто называли «Допром». Игра слов невеселая – ведь «Допр» это «дом предварительного заключения». Отчасти, так и было – дом впереди не только по числу мемориальных досок, но и жильцов, увезенных отсюда на Лубянку.

Когда журналисту Михаилу Кольцову дали здесь квартиру, друзья поздравляли его. Но получалось неискренне. И лишь Корней Чуковский высказал, что думал:

– Ах, какая напасть! Вселяться в этот жуткий замок решительно нельзя. Но ведь и ослушаться и не вселиться – тоже невозможно. Вот беда-то!

Кольцов, ясное дело, вселился. И однажды зашел по-соседски к Подвойскому. Вскоре пришел и писатель Антонов-Овсеенко. Оглядел всю компанию. И мрачно сказал:

– А ведь по нынешним временам, собравшись втроем, мы попадаем под подозрение.

Увы, он в очень большой степени был прав.

* * *

Дом делали на совесть: 24 подъезда, 505 квартир, почта, телеграф, сберкасса, прачечная, трехэтажный корпус с продовольственным и промтоварным магазином и парикмахерской, столовая, детский сад, поликлиника, клуб, спортзал, кинозал.

Мимо проплывали прогулочные теплоходики, и экскурсоводы рассказывали гостям столицы:

– Вот, товарищи, архитектор Иофан построил дом – символ новой жизни. В таких бытовых условиях будут жить вскоре все советские люди.

«Серая громада висла над переулочком, по утрам застила солнце, а вечерами сверху летели голоса радио, музыка патефона. Там, в поднебесных этажах, шла, казалось, совсем иная жизнь, чем внизу, в мелкоте, крашенной по столетней традиции желтой краской», – писал Юрий Трифонов. Действительно, задача ставилась не пообещать «всем людям», пусть даже советским, заманчивое будущее, а, напротив, подчеркнуть недосягаемость той жизни, что происходила в этом сером здании.

Так и получилось, на протяжении всего советского периода это был дом для избранных. Здесь проживал маршал Тухачевский. Академики – Варга, Тарле. Авиаконструктор Микоян. Композитор Александров. И множество советских деятелей – кто со счастливой судьбой, а кто и с трагической.

Правда, иной раз случались критики, не понимавшие, куда на самом деле ветер дует. Они могли и мимоходом нелицеприятно отозваться о постройке. К примеру, журнал под названием «Бригада художников» дерзнул поместить его фото с таким комментарием: «Дом Правительства на Берсеневской набережной. Фонарь в стиле „ампир“ хорошо гармонирует с домом, показывая неприемлемость данного объекта для искусства СССР».

И автор сразу получил гневную отповедь. Да не от кого-нибудь, а от Ильфа и Петрова. Ирония названных фельетонистов была беспощадной: «Точка. Объект неприемлем. Обвинение тяжелое. Мы готовы даже допустить, что справедливое, предварительно узнав, в чем дело. Но положение безнадежное. «Не задавай кассиру вопросов».

После такой лаконичной и беспардонной критики обхаянному архитектору остается одно – снять лиловые подтяжки и повеситься на том самом фонаре в стиле «ампир», который «так хорошо гармонирует с домом». Хорошо, что фонарь снесли уже вместе с храмом, и жизнь архитектора покуда в безопасности…

Обратимся прямо к редакции.

– Товарищи редколлегия, дорогие товарищи (по алфавиту) Вильямс, Вязьменский, Дейнека, Кондраков, Малкин, Моор, Мордвинов, Новицкий, Перельман, Соколов-Скаля и Точилкин! Не считаете ли вы, что критик уже сделал свое дело и ему давно пора уйти из журнала? Не бойтесь! Вперед! Ведь вас много (если считать по алфавиту), а он один. Его очень легко взять врасплох. Подстерегите его, когда он будет сочинять очередные трамвайно-архитектурные выпады, схватите его (вас так много!) и унесите из редакции».

Ильф и Петров в порыве праведного гнева даже не заметили, что слово «гармонирует» здесь используется, мягко скажем, некорректно. И сами принялись его использовать в том же кривом значении. Еще бы – под угрозой новый дом, архитектурный флагман. Здесь не до филологических изысков.

* * *

Даже кинотеатр «Дома на набережной» – известный всем «Ударник» был лучшим из московских кинотеатров. В журнале «Строительство Москвы» за 1931 год вышла статья с абсурдным заголовком: «„Ударник“ – самое мощное кино в СССР». Словно намек на то, что северный фасад этого дома напоминает гусеничный трактор.

Многое в этой статье было посвящено недостаткам. Но зато каким!

«Гардероб слишком мал, не рассчитан на полную вместимость зала и имеет малый фронт приема и выдачи одежды». Или вот еще претензия: «Удивление вызывает лестница на второй балкон… Она представляет весьма сложный узел, очень опасный при пожаре». Много ли кинотеатров имеют балконы? Здесь же их – первый, второй… Да еще сложный узел какой-то.

* * *

Есть в этом доме и театр. По иронии судьбы, самый несерьезный в городе – Театр эстрады. Правда, въехал он сюда гораздо позже – в 1961 году. Ранее вместо него размещался клуб имени Рыкова, затем клуб имени Калинина, потом Детский театр, после него кинотеатр и, наконец, Театр эстрады.

Что там говорить – сам жанр эстрады далеко не театральный. Это и не поэма, и не пьеса. Даже не легкий водевиль. Это для праздничных концертов с алкогольной составляющей. А тут – целый театр. Театрище. И в самом центре столицы.

Он, кстати, являлся главной эстрадной площадкой страны. Купить в кассе билеты? Полноте! Их надобно было «доставать» – через знакомых, с переплатой.

Здесь же устраивались просмотры и прослушивания новичков. Николай Павлович Смирнов-Сокольский грозно восседал в жюри, на месте председателя. Был строг. Его побаивались.

Однажды некий молодой актер выступил, в общем-то, с вполне приличным номером. Но, глядя на Сокольского, засмущался и что-то вышло смазанно, неловко.

Номер закончился. Все напряженно смотрели на председателя. И тут джазмен Утесов, тоже член жюри, проговорил:

– Коля, не надо ругать. Ты уже давно заслужил право хвалить.

У Леонида Утесова был легкий характер.

* * *

Была здесь и своя парикмахерская. И тоже не простая, элитарная. Поэт Лариса Миллер вспоминала: «Возле кинотеатра „Ударник“ находилась наша „придворная парикмахерская“, куда мама часто брала меня с собой за компанию и для забавы. Я и правда забавляла весь зал, читая стихи и распевая песни. Особенным успехом пользовались песни Вертинского, которые всегда бисировала. А публика там была требовательная. Парикмахеры походили на лордов: сдержанные, корректные, целовали дамам ручки. Один из них – седовласый и статный – был, конечно, первым лордом и лучшим мастером. Все они, независимо от габаритов и возраста, как бабочки вокруг цветка порхали в безукоризненно белых халатах вокруг своих дам, орудуя щипцами с легкостью необычайной: нагревая, осуждая, вертя их в воздухе, прикладывая на мгновенье к губам, чтоб, доведя до нужной кондиции, соорудить нечто феерическое на дамской голове. Огромные зеркала, широкие окна, где на подоконниках почему-то стояли потрескавшиеся от времени мраморные бюсты не то древнеримских богинь, не то матрон. Не парикмахерская, а дворцовая зала».

Разумеется, советская элита не могла себе позволить меньший шик.

* * *

Напротив же дома, естественно, разбили сквер и пустили фонтан. Юрий Олеша наблюдал, как тот фонтан снимали кинокамерой: «Видел в сквере перед Домом правительства, как кинохроника снимала фонтан. Они всегда снимают так, что создается впечатление, что люди возятся, тянут, канителятся. Все это требует от них затраты времени, явно лишней, – затраты движений, разговоров, оценок. Я никогда не видел, чтобы уже сняли. Всегда только «сейчас снимут». Встают, садятся, сажают вместо себя другого, ищут каких-то подпорок, смотрят в небо. Я убежден, что это от бездарности, от самовлюбленности. Вот так канительно тянется и дело всей кинематографии, которая у нас почти исчезла.

Что касается фонтана, то он был великолепен. Во-первых, белый, дымный, во-вторых, широкоплечий, в-третьих, вызывающий жуткую мысль о том, чтобы его открыть в комнате, в-четвертых, навевающий прохладу, в-пятых, падающий всеми своими лапами в бассейн, который, как это ни странно, – зелен и в котором плавают листья… Идиоты с киноаппаратом казались в сравнении с фонтаном отталкивающими».

Да и самим жителям Дома на набережной суета вокруг фонтана тоже, видимо, казалась несколько избыточной.

Фантомы Малюты Скуратова

Усадьба Аверкия Кириллова (Берсеневская набережная, 20) построена в 1657 году.

Этот дом известен краеведам как палаты Аверкия Кириллова. Однако, по упорному московскому преданию, палаты некогда принадлежали думному дворянину Григорию Лукьяновичу Скуратову-Бельскому, вошедшему в историю под именем Малюты Скуратова. Якобы отсюда идет ход подземный прямехонько в Кремль. А под землей, в потаенных подвалах замурована так называемая библиотека царя Ивана Грозного.

После гибели Малюты, опять-таки по преданию, недвижимость досталась самому Борису Годунову. А уж потом, сменив еще немалое количество владельцев, перешла к думному дьяку Аверкию Кириллову – по совместительству не то купцу, не то садовнику при государевых садах. Известно про него было одно – что погорел он, в конце концов, на взятках. Да так погорел, что и врагу не пожелаешь. «А думного дьяка Оверкия Кирилова убили за то, что он, будучи у вашего государского дела, со всяких чинов людей великие взятки имал и налогу всякую неправду чинил».

Даже вполне серьезные издания упоминали о легенде. «По Берсеневской набережной, за рекой, уцелел любопытный дом XVII века, ныне принадлежащий Московскому Археологическому Обществу, – говорится в путеводителе по Москве 1917 года. – Московская легенда, совершенно недостоверная, называет его домом Малюты Скуратова, который будто бы даже провел от своего жилища потайной ход на Москву-реку. На самом деле эта случайно сохранившаяся от XVII в. постройка – дом дьяка Аверкия Кириллова, построенный в 1657 году.

В доме многое переделано, конечно, но часть, особенно некоторые детали обработки, а также своды очень хорошо сохранились от XVII в. Небольшая церковь Николы, что на Берсеневке, стоящая рядом с этим домом и приблизительно современная ему, очень легка и изящна».

* * *

В девятнадцатом столетии в доме разместилось Императорское московское археологическое общество. Одним из активнейших его участников был археолог Игнатий Стеллецкий. Впрочем, действительным членом Императорского московского археологического общества он стал, что называется, не от хорошей жизни – ведь для того чтобы спокойно исследовать подземную Москву, ему необходима была поддержка какой-нибудь влиятельной организации. Тем не менее Стеллецкий уделял этому обществу немало времени и сил. В частности, в комиссии «Вся Москва» он сделал около тридцати докладов. При этом они выделялись из общего ряда своей особой увлекательностью и романтичностью. Одни только названия чего стоили: «О подземном Кремле», «Новое о библиотеке Ивана Грозного», «Подземная новелла №3. Тайники дома Шепелева (Яузская больница)», «Подземная новелла №4. Тайники дома Дмитриева-Мамонова (Глазная больница)»…

Сами же выступления звучали как детективные рассказы. Например, в докладе «Подземный ход под Новодевичьим монастырем в Москве» Игнатий Яковлевич рассказывал о методах своей работы: «Предварительно были собраны циркулирующие среди местного населения слухи о подземных ходах. Упорно говорят о потайном ходе из Новодевичьего монастыря к Москве-реке. Для проверки слухов мною был нанесен визит игуменье монастыря, Леониде. Стоя во главе монастыря недавно, всего три года, последняя отговорилась незнанием, сообщив, впрочем, что, насколько ей известно, под собором имеются склепы, а из собора ведет какой-то ход, – куда, она не знает. Любезно разрешив осмотреть „склепы“, игуменья отрядила двух монахинь с ключами».

Это здание – самое, пожалуй, интересное из тех, с которыми была связана московская жизнь Игнатия Яковлевича. Он, несмотря на скепсис популярного путеводителя, обнаружил в палатах белокаменную лестницу, ведущую куда-то под Москву-реку. Разумеется, Стеллецкий сразу начал разворачивать археолого-спелеологическую деятельность, но строгая и осторожная руководительница общества, графиня Прасковья Сергеевна Уварова отрезала: «Пока я жива, Вы в доме Археологического Общества копать не будете».

* * *

Люди здесь работали пресимпатичнейшие. Вера Харузина, этнограф, вспоминала о своей детской подруге Соне Чертороговой: «Софья Васильевна встала в некоторые отношения к науке: а именно, она получила место в Московском археологическом обществе с квартирой в доме Общества на Берсеневской набережной, была библиотекаршей Общества, исполняла секретарские обязанности при графине П. С. Уваровой, благодаря чему присутствовала на заседаниях, входила в личные сношения с археологами. Беседа с ней всегда была мне интересна, не говоря о той сердечности, которая скрепляла наши с ней отношения. И мне всегда бывало приятно бывать у нее, в такой оригинальной обстановке, в комнате со старинными окнами, глядящими в сад, где Соня разводила цветы и сажала яблони. И помню я, как много-много лет после нашей гимназической жизни мы, уже не молодые, присутствовали на костюмированном вечере, устроенном в залах Археологического общества Софьей Васильевной для детей сестры и их товарищей и подруг. И как было весело смотреть на эту молодежь, танцующую в зале заседаний со сводами и расписным потолком, и как изящно был сервирован стол, весь убранный фиалками, и как прелестна была миловидностью и приветливостью к гостям старшая дочь Екатерины Васильевны Таня Кувшинникова в костюме Снегурки».

Кто бы сегодня стал бравировать знакомством с человеком, «входящим в личные сношения с археологами»?

* * *

После революции здесь разместились новые организации. Об одной из них – Институте этнических и национальных культур народов Востока – писал Осип Мандельштам: «Институт народов Востока помещается на Берсеневской набережной, рядом с пирамидальным Домом Правительства. Чуть подальше промышлял перевозчик, взимая три копейки за переправу и окуная по самые уключины в воду перегруженную свою ладью.

Воздух на набережной Москвы-реки тягучий и мучнистый».

И далее – развитие событий: «Ко мне вышел скучающий молодой армянин. Среди яфетических книг с колючими шрифтами существовала так же, как русская бабочка-капустница в библиотеке кактусов, белокурая девица.

Мой любительский приход никого не порадовал. Просьба о помощи в изучении древнеармянского языка не тронула сердца этих людей, из которых женщина к тому же и не владела ключом познания».

Но не все было так просто: «Разговор с молодым аспирантом из Тифлиса не клеился и принял под конец дипломатически сдержанный характер.

Были названы имена высокочтимых армянских писателей, был упомянут академик Марр, только что промчавшийся через Москву из Удмуртской или Вогульской области в Ленинград, и был похвален дух яфетического любомудрия, проникающий в структурные глубины всякой речи».

К счастью, на арене появился новый персонаж: «Его Прометеева голова излучала дымчатый пепельно-синий свет, как сильнейшая кварцевая лампа… Черно-голубые, взбитые, с выхвалью, пряди его жестких волос имели в себе нечто от корешковой силы заколдованного птичьего пера.

Широкий рот чернокнижника не улыбался, твердо помня, что слово – это работа. Голова товарища Ованесьяна обладала способностью удаляться от собеседника, как горная вершина, случайно напоминающая форму головы. Но синяя кварцевая хмурь его очей стоила улыбки»

* * *

А за палатами – церковь Николы на Берсеневке, оставшаяся от монастыря – Никольского, у Берсеневской решетки за Москвою-рекою – основанного еще в четырнадцатом веке.

И у нее тоже была дурная слава – опять же в силу предания о Малюте Скуратове. Одна из героинь шмелевского «Лета Господня» комментировала ее символ во время московского крестного хода:

– А рядышком, черная-то хоругвь… темное серебро в каменьях… страшная хоругвь эта, каменья с убиенных посняты, дар Малюты Скуратова, церкви Николы на Берсеновке, триста годов ей, много показнил народу безвинного… несет ее… ох, гляди не под силу… смокнул весь… ах, ревнутель, литейный мастер Овчинников, боец на «стенках»… силищи непомерной… изнемогаети-то… а ласковый-то какой… хорошо его знаю… сердешного голубя… вместе с ним плачем на акафистах…

Так все и перемешивалось в головах простых московских обывательниц – и плачи на акафистах, и бои стенка на стенку, и «ревнутель», и, конечно, «ужасы» Берсеневки.

До наших дней церковь дошла несколько изувеченной – в 1930 году власти закрыли этот храм, а заодно и приняли решение: «Принимая во внимание ходатайство ЦГРМ (Центральных государственных реставрационных мастерских – АМ) о разборке колокольни, ввиду того, что данная колокольня затемняет помещение ЦГРМ, чем затрудняется работа мастерских, – названную колокольню снести».

Абсурд, конечно, – реставраторы просят не оставить, а наоборот, снести архитектурный памятник. Впрочем, абсурд вообще был свойствен тридцатым годам прошлого столетия.

Сам храм тоже, было, решили снести, но, поразмыслив, оставили.

* * *

А неподалеку проживал своеобразный мужичок. О нем рассказывал букинист Афанасий Афанасьевич Астапов: «Жил-был старик со своею старухою, но не у синего моря, а на самом берегу Москвы-реки, близ дома Малюты Скуратова (где ныне Археологическое общество, не доходя до яхт-клуба, на Берсеневке). Жили они не в землянке, а в сторожке, платя 2 рубля 50 копеек в месяц. И не рыбу ловили, а дровишки и щепу, обеспечивая себя во время половодья от покупки дров почти до следующей весны, до нового половодья. Старик был высокого роста, физиономия выразительная, имел длинную бороду, журавлиную походку; в разговоре был, что называется, обстановистым, умея ловко пользоваться, где нужно, своеобразной начитанностью. Звали его Иваном Андреевичем Чихириным; умер он… приблизительно 75 лет от роду. Одевался в летнее время в долгополый сюртук, а зимою – в тулуп; картуз носил триповый, старого покроя. Костюм этот, думается мне, служил ему лет тридцать. Профессией его была торговля старыми книгами, преимущественно на Смоленском рынке. Его жена, старушка небольшого роста… одевалась просто, без претензий на моду.

Чихирин нередко рассказывал разные случаи и приключения из своей жизни. Вращаясь около бояр, которым продавал, менял, а то у них же и покупал книги, он говорил, что бояре любили книжников, как людей, полезных для науки. Летом он путешествовал, не за границу, разумеется, а по московским окрестностям, начиная с Ходынки, где его покупателями являлись по большей части офицеры, заходил во Всехсвятское, Петровский парк, Петровско-Разумовское, а то и в Останкино, Сокольники и т. д. Накладет, бывало, в мешок пуда три товара литературного содержания, вроде сочинений Загоскина, Булгарина или переводов Вальтера Скотта и других. Наберет больше таких книг, цена которым начиналась от 3 рублей, а продавались они копеек по 75, даже по 50. В то время не знали так называемую скидку процентов. С великим терпением таскал он эту литературу на своих плечах, хотя бывали дни и без почина. Но если попадет на местечко, где есть книги, то уж здесь он поработает. Встречались ему и старые библиотеки, где он наменяет, продаст и накупит товара почти на весь год. Попадались ему и книги наследственные; тут он тоже не зевал… Иван Андреевич хорошо знал свой товар, любил читать и даже знал наизусть почти всего Рылеева. Память у него была прекрасная, и когда разговорится – слушать хочется».

Вот какая экзотическая личность проживала на Берсеневке.

Ароматизатор

Главное здание кондитерской фабрики Эйнема (Берсеневская набережная, 6) построено в 1889 году.

Сравнительно недавно здесь была кондитерская фабрика «Красный Октябрь», считавшаяся лучшей на всей территории СССР. Правда, некоторые ценители утверждали, что гораздо лучше были куйбышевские конфеты и лакомства прибалтийских советских республик (эстонский «Калев», первым делом).

О качестве же здешних сладостей сообщал в первую очередь прекрасный аромат, которым пропитывался воздух вокруг фабрики. Он был волшебен и неповторим. А при ветре юго-западном достигал и самого Кремля.

Увы, сегодня о том чудном запахе остались лишь одни воспоминания.

Первое кондитерское производство разместилось здесь в 1845 году и называлось фабрикой «Смирнов и сыновья». Но династия Смирновых ненадолго удержала это производство при себе. И спустя два десятилетия здесь красовалась «Фабрика шоколада, конфет и чайных печений Товарищества Эйнем» со штатом в тысячу рабочих.

Эйнемова реклама сообщала об ассортименте: «Бисквит, шоколад, какао, жженый кофе, конфекты, карамель, глазированные фрукты, компот, мармелад, карамель „ирис“, пастила, вафли».

Случались и совсем особенные экземпляры. В частности, на день рождения предпринимателя Н. А. Найденова ежегодно подавали от Эйнема громадный торт-пирог, увенчанный роскошным рогом изобилия. Рог же, в свою очередь, наполнен был конфетами – лучшими из ассортимента на тот момент.

Торт этот регулярно посылал Найденову один купец из города Ельца – в благодарность за оказанную некогда услугу.

Впрочем, «визитной карточкой» компании был шоколад «Эйнем». На обложке его был изображен насупленный малец, держащий биту для лапты в одной руке, а в другой – огромную надкусанную шоколадку с надписью «Эйнем». Рекламное стихотворение гласило:

Добыл я плитку шоколада

И мне товарища не надо.

Пред всеми говорю людьми:

«Съем всю. А ну-ка отними!»

Впрочем, не только рекламщики сочиняли стихи про «Эйнем». Вот, например, цитата из Бориса Пастернака:

Как видишь, уезжает викинг,

Живи счастливо, пей кумыс,

Пей молоко и с ним грызи Кинг

И постулируй. Твой Борис.

«Кинг» – так называемый «альбертик», сухое шоколадное печенье, одно из многочисленных кондитерских изделий от Эйнема.

* * *

С наступлением Первой мировой войны фирме пришлось несладко. Причина была исключительно в названии – в 1914 году в России поднялась невероятная волна германофобии.

Перед магазинами фирмы «Эйнем» дежурили «патриотически» настроенные граждане и отговаривали обывателей от посещения магазинов – якобы деньги от продажи карамелек и компотов пойдут на укрепление вражеской военной мощи. Кто-то пустил слух о том, что фирма пожертвовала русской армии ядовитые консервы – пришлось писать опровержение в газетах.

Вообще, компания вдруг оказалась в очень странной ситуации – ей приходилось постоянно перед кем-нибудь оправдываться. В конце концов, фирма «Эйнем» опубликовала в периодике пространное письмо: «В текущие дни священной борьбы России с надменным врагом некоторые лица, по неведомым, быть может, даже корыстным целям, воспользовавшись нерусской фамилией главы нашей фирмы, стали распускать в Москве столь же чудовищные, сколь же и вздорные слухи.

Базируясь на нерусском наименовании фирмы, недоброжелатели обвиняли нас не только в германофильстве, но и во всяких своих измышлениях, желая как бы тем нанести вред нашему предприятию. Не следовало бы вступать в полемику с такими лицами, но мы вызваны на это нравственною обязанностью показать русскому обществу суть нашего дела в истинном свете».

И дальше – перечень достоинств: «Наша фирма, основанная в Москве в 1851 году, существует 63 года, и существует с честью. Глава нашей фирмы – председатель правления и главный пайщик Товарищества, не только русский подданный по общественному положению, но и глубоко преданный России; он удостоен почетного звания коммерции советника.

Состав управления состоит большею частью из русских подданных; рабочие и служащие, которых на фабриках наших до 3500 человек, – все русские, за исключением лишь нескольких мастеров, специалистов по отдельным отраслям многообразного производства на наших фабриках.

Товар наш вырабатывается из русских материалов и местных продуктов, за исключением лишь тех, которых в России нет».

И так далее, так далее, так далее.

Результат, однако же, достигнут не был. Вежливая агитация у магазинов сменилась погромами, а Николай II своим указом запретил Эйнему изображать на своих вывесках, упаковках и в рекламе российский герб.

* * *

Тем не менее, и после революции фабрика некоторое время сохраняла старое название. И даже выпускала свою знаменитую продукцию, жертвой которой, кстати говоря, однажды стал Мандельштам. Ирина Одоевцева вспоминала: «Ему в одно весеннее утро до смерти захотелось гоголь-моголя. «От сытости, конечно, когда голоден – мечтаешь о корке хлеба». Он пошел на рынок и купил у торговки яйцо. Сахар у него был и, значит, все в порядке и можно вернуться домой.

Но по дороге, тут же рядом, на рынке бородатый мужик продавал шоколад «Эйнем» «Золотой Ярлык», любимый шоколад Мандельштама. Увидев шоколад, Мандельштам забыл про гоголь-моголь. Ему «до зареза» захотелось шоколаду».

– Сколько стоит?, – спросил Мандельштам.

– Сорок карбованцев.

У поэта было только тридцать два. Он предложил торговцу:

– Вот, вам это очень выгодно. Я отдаю вам прекрасное сырое яйцо и тридцать два карбованца за шоколад, себе в убыток.

Но тут на Осипа Эмильевича набросилась соседняя торговка:

– Держите его, спекулянта проклятого! Он у меня за семь карбованцев купил яйцо, а сам за восемь перепродает. Держите его! Милиционер! Где милиционер?

«Со всех сторон сбежались люди. Прибежал на крики и милиционер…

Мандельштама арестовали, и он до вечера просидел в участке. Во время ареста раздавили яйцо и кто-то украл у «спекулянта проклятого» его тридцать два карбованца».

Кстати говоря, эта печальная история – лучшая реклама фабрики «Эйнем».

Из жизни текстильщиков

Здание фабрики «Красные текстильщики» (Якиманская набережная, 4—6) построено в 1899 году по проекту архитектора А. Калмыкова.

Одна из видных достопримечательностей этих мест – фабрика «Красные текстильщики». Все началось в 1868 году, когда купец Григорий Михайлович Истомин снял в Якиманской полицейской части двухэтажный домик с производственными мощностями. И подал прошение: «Я, Истомин Г. М., желаю на снятой мною фабрике производить прежние ручные товары: бумажно-шерстяные, бумажно-льняные и прочие без применения механизмов и паровой силы».

Впрочем, получив желаемое разрешение, господин Истомин сразу снял другое помещение (тоже двухэтажное, все в той же Якиманской части) и вопреки своему обещанию установил 79 ткацких станков. Правда, ручных. Но все равно механизмов.

Производство расширялось на глазах – уже в 1869 году Истомину принадлежали два фабричных корпуса с 200 ткацкими и 6 сновальными станками. Штат же состоял из трех сотен ткачих, шести сновальщиков, полусотни шпульщиков и немногочисленного управленческого аппарата.

А в 1884 году другой предприниматель, Михаил Истомин – брат скончавшегося к тому времени Г. М. Истомина – приобрел кусок земли на набережной и отстроил там новое здание для фабрики – удобное и современное. К тому времени уже было основано «Товарищество Голутвинской ткацкой мануфактуры среднеазиатских и внутренних изделий» – именно так называлось истоминское производство.

Новые власти сохранили историческую специализацию. Рабочие на фабрике трудились в большинстве своем сознательные. В частности, в июне 1941 года, когда секретные сотрудники по всей стране прислушивались к реакции на речь В. Молотова «О нападении на нашу социалистическую родину войск клики кровожадных фашистских правителей Германии», об этой фабрике в спецдонесении было сказано так: «На фабрике „Красные текстильщики“ настроение в целом бодрое. Но среди отдельных рабочих можно услышать и такого рода разговоры: „Вот наше правительство накормило быка на свои бока“. Рядом стоящие рабочие вмешивались в разговор и давали совершенно правильные разъяснения».

Правда, в скором времени после Победы одна из работниц фабрики открыто заявила: «Сырья на фабрике не хватает, заработок низкий, но и его вовремя не получаешь. Я и мои дети только и мечтаем в день получки досыта поесть хлеба и картошки». Но тут ничего не поделаешь, время тяжелое, послевоенное.

* * *

Рядом же располагался и фабричный клуб, построенный в 1930-е. Он одно время был известен как Московский театр обороны. Но спектакли здесь, за исключением, пожалуй, одного представления «Царская и Красная армия», давались более или менее мирные – «Честный король» М. Новоселова, «Гордость нации» А. Клаус, «Первый приз» В. Квасницкого и «Генрих IV» В. Шекспира.

Впрочем, гораздо большей популярностью клуб начал пользоваться, когда в нем стал действовать филиал кинотеатра «Иллюзион». Киноклассика всегда была в чести у москвичей.

Увы, до наших дней клуб не дожил.

* * *

В переулках же за фабрикой находится дом Рябушинских (1-й Голутвинский пер., 10/8) – тех самых, у которых господин Истомин приобрел землю для строительства ткацкого предприятия.

Здесь впоследствии была открыта знаменитая Народная столовая, в которой ежедневно и бесплатно обедали три сотни человек.

Господа Рябушинские были не чужды человеколюбивых деяний.

Обманный фасад

Жилой дом (Большая Полянка, 3) построен в 1939 году по проекту архитекторов А. Бурова и Б. Блохина.

Эту часть Москвы довольно колоритно описал известный стихотворец Аполлон Григорьев: «Бывали ли вы в Замоскворечье?.. Его не раз изображали сатирически; кто не изображал его так? – Право, только ленивый!.. Но до сих пор никто, даже Островский, не коснулся его поэтических сторон. А эти стороны есть – ну, хоть на первый раз – внешние, наружные. Во-первых, уж то хорошо, что чем дальше идете вы вглубь, тем более Замоскворечье тонет перед вами в зеленых садах; во-вторых, в нем улицы и переулки расходились так свободно, что явным образом они росли, а не делались… Вы, пожалуй, в них заблудитесь, но хорошо заблудитесь…

Я мог бы пойти с вами по правой жиле, и притом пойти по ней в ее праздничную, торжественную минуту, в ясное утро 19 августа, когда чуть что не от самого Кремля движутся огромные массы народа за крестным ходом к Донскому монастырю, и все тротуары полны празднично разрядившимся народонаселением правого Замоскворечья, и воздух дрожит от звона колоколов старых церквей, и все как-то чему-то радуется, чем-то живет, – живет смесью, пожалуй, самых мелочных интересов с интересом крупным ли, нет ли – не знаю, но общим, хоть и смутно, но общественным на минуту. И право, – я ведь неисправимый, закоренелый москвич, – хорошая это минута… Но мы не пойдем с вами по этой жиле, а пойдем по левой, при первом входе в которую вас встречает большой дом итальянской, и хорошей итальянской архитектуры. Долго идем мы по этой жиле, и ничто особенное не поражает вас. Дома как дома, большею частью каменные и хорошие, только явно назначенные для замкнутой семейной жизни, оберегаемой и заборами с гвоздями, и по ночам сторожевыми псами на цепи; от внезапного яростного лая которого-нибудь из них, вскочившего в припадке ревности и усердия на самый забор, вздрогнут ваши нервы. Между каменных домов проскачут как-нибудь и деревянные, маленькие, низенькие, но какие-то запущенные, как-то неприветливо глядящие, как-то сознающие, что они тут не на месте на этой хорошей, широкой и большой улице».

«Большого дома хорошей итальянской архитектуры» больше нет. А дом ведь и впрямь был хорош – выстроен архитектором Василием Баженовым для московского аптекаря Иоганна Вольфа. Правда, по прошествии немногих лет дом перестроил для Ивана Прозоровского другой великий архитектор – Матвей Казаков.

Дом некоторое время служил доходным и менял владельцев. В нем иной раз случались незначительные бытовые происшествия, о которых, тем не менее, писали ушлые газетчики: «30 августа на Полянке в доме Полякова еврей Самуил Раскин, уходя со своим семейством в синагогу, оставил в квартире дочь, двенадцатилетнюю девочку, и велел ей разогреть в керосиновой печке обед. Девочка, исполняя приказание, поставила печку на стол и зажгла в ней фитили, при чем случился такой казус, что печка внезапно вся распаялась, и воспламенившийся керосин разлился по столу, который и загорелся. Испугавшаяся девочка отворила двери квартиры, начала кричать; сбежались жильцы дома, которые и успели починить пожар».

Мораль: уходя в синагогу, не оставляйте дома дочерей – не оберетесь потом казусов.

В тридцатые годы двадцатого века дом сломали, вместо него красуется первая нынешняя достопримечательность – дома №1, 3, 7 и 9. Они так ладно смотрятся вместе, что хочется воспринимать их единым градостроительным комплексом. Хотя построены эти дома не только по проектам разных архитекторов, но и в эпохи тоже разные. Два первых – в советское время (как раз на месте снесенного дома), а последние – до революции.

Очень занимателен дом №3. Выстроен он архитектором Андреем Буровым, и кажется, что облицован этот дом объемными затейливыми плиточками. И только если близко-близко подойдешь к фасаду, то поймешь – плиточка-то нарисованная.

Современники встретили этот дом по-разному. Архитектор Д. Бурдин писал: «Будучи новатором в строительстве и столкнувшись с таким новым материалом, как шлакобетонные блоки, Андрей Константинович старался найти и использовать возможности этого материала. Отсюда родилась идея рисованных квадратов».

А маститый Щусев говорил, что дом как будто сложен из мешков с мукой.

Жильцам, однако, новшество понравилось. Кстати, в этом доме проживал известный мастер по изготовлению стрелкового оружия Ф. Токарев.

Но самый, пожалуй, занятный из этой четверки – дом №9. Прославился он своим странным балкончиком – будто бы к дому пристроен скворечник.

Балкончик действительно пристроен архитектором Михайловым в 1913 году к уже готовому строению. Вышло вполне по-московски, по-замоскворецки.

Напротив же, на месте дома №4 (тоже, кстати, сделанного по проекту архитектора Бурова, но на сей раз без фокусов с рисованными плиточками) некогда возвышалась церковь Косьмы и Дамиана в Кадашах. В этом храме был крещен один из лучших друзей Пушкина Павел Нащокин. По крайней мере, сам Нащокин уверял: «Итак, я родился в Москве, в собственном доме, на Полянке, в приходе Косьмы и Дамиана».

«Собственный» же дом новорожденного стоит под номером 11 все на той же улице Большой Полянке. Здесь же прошло его раннее детство, Довольно счастливое. Нащокин писал: «Отец мой был человек славный; я не только люблю его память, но даже и тех, которые знавали и помнят его. Я его очень люблю. Его давно нет в живых; я остался после него пяти лет, но, несмотря на то, он часто служит для меня большим утешением. Он был человек достойный, в полной силе слова, и потому чувство, что я сын хорошего отца, удерживало меня от многих дел такого рода, где с пылким сердцем и с раздраженным воображением не мудрено было увлечься к весьма худому. Нередко в самых трудных обстоятельствах жизни, когда, со всею твердостию характера, не в твердостию характера, не был я в силах довольствоваться сам собою, и ищешь к пособию какого-нибудь сильного средства в отношении нравственном в другом существе, то этим существом для меня никто не был кроме отца моего».

Глава семьи и впрямь был человеком необычным. Павел Нащокин писал: «Императрица назвала его Воином, по причине чрезмерной малости и быстрого движения младенца, и тут же он произведен был в гвардии сержанты. В 18 лет он уже был полковником, в 21 год от рождения – генерал-майором».

Павел Воинович души не чаял в своем батюшке. И не стеснялся в комплиментах: «Отец мой генерал-поручик Воин Васильевич Нащокин принадлежит к замечательнейшим лицам Екатерининского века. Он был малого роста, сильного сложения, горд и вспыльчив до крайности. Несколько анекдотов, сохранившихся по преданию, дадут о нем понятие. После похода, в котором он отличился, он вместо всякой награды выпросил себе и многим своим офицерам отпуск и уехал с ними в деревню, где и жил несколько месяцев, занимаясь охотою. Между тем начались вновь военные действия. Суворов успел отличиться, и отец мой, возвратясь в армию, застал уже его в Александровской ленте. „Так-то, батюшка Воин Васильевич, – сказал ему Суворов, указывая на свою ленту, – покамест вы травили зайцев, и я затравил красного зверя“. Шутка показалась обидною моему отцу, который и так уж досадовал; в замену эпиграммы он дал Суворову пощечину. Суворов перевертелся, вышел, сел в перекладную, прискакал в Петербург, бросился в ноги государыне, жалуясь на отца моего. Вероятно, государыня уговорила Суворова оставить это дело, для избежания напрасного шума. Несколько времени спустя присылают отцу моему Георгия при рескрипте, в коем было сказано, что за обиду, учиненную храброму, храбрый лишается награды, коей он достоин, но что отец мой получает орден по личному ходатайству А. В. Суворова. Отец мой не принял ордена, говоря, что никому не хочет он быть обязан, кроме как самому себе. Вообще он никого не почитал не только высшим, но и равным себе. Князь Потемкин заметил, что он и о Боге отзывался хотя и с уважением, но все как о низшем по чину, так что когда он был генерал-майором, то на бога смотрел как на бригадира, и сказал, когда отец мой был пожалован в генерал-поручики: „Ну, теперь и бог попал у Нащокина в 4-й класс, в порядочные люди!“»

Этот достойный гражданин способен был и на поступки посерьезнее: «Будучи назначен командиром корпуса, находящегося в Киевской губернии, вскоре по своему прибытию в оный, дал он за городом обед офицерам и городским чиновникам. Киевский комендант, заметя, что попойка пошла не на шутку, тихонько уехал. Отец, заметя его отсутствие, взбесился, встал из-за стола, приказал корпусу собраться и повел его к городу. Поднялась пальба; ни одного окошка не осталось в Киеве целого. Город был взят приступом, и отец мой возвратился со славою в лагерь, ведя предателя коменданта военно-пленным. По восшествии на престол государя Павла I отец мой вышел в отставку, объяснив царю на то причину: „Вы горячи, и я горяч, нам вместе не ужиться“. Государь с ним согласился и подарил ему воронежскую деревню. Отец мой жил барином. Порядок его разъездов дает понятие об его жизни. Собираясь куда-нибудь в дорогу, подымался он всем домом. Впереди на рослой испанской лошади ехал поляк Куликовский с волторною. Прозван он был Куликовским по причине длинного своего носа; должность его в доме состояла в том, что в базарные дни обязан он был выезжать на верблюде и показывать мужикам lanterne-magique (то есть „волшебный фонарь“, показывающий различные картинки, весьма распространенное в те годы развлечение – АМ). В дороге же подавал он валторною сигнал привалу и походу. За ним ехала одноколка отца моего; за одноколкою двуместная карета про случай дождя; под козлами находилось место любимого его шута Ивана Степаныча. Вслед тянулись кареты, наполненные нами, нашими мадамами, учителями, няньками и проч. За ними ехала длинная решетчатая фура с дураками, арапами, карлами, всего 13 человек. Вслед за нею точно такая же фура с больными борзыми собаками. Потом следовал огромный ящик с роговою музыкою, буфет на 16-ти лошадях, наконец повозки с калмыцкими кибитками и разной мебелью (ибо отец мой останавливался всегда в поле). Посудите же, сколько при всем этом находилось народу, музыкантов, поваров, псарей и разной челяди».

Славился он также и своей своеобразной «свитой»: «В числе приближенных к отцу моему два лица достойны особенного внимания: дурак Иван Степаныч и арапка Мария. Арапка отправляла при нем должность камердинера; она была высокого роста и зла до крайности. Частехонько дралась она с моим отцом, который никогда не сердился на нее. Иван Степаныч лицо историческое. Он был известен под именем Дурака нашей фамилии. Потемкин, не любивший шутов, слыша многое о затеях Ивана Степаныча, побился об заклад с моим отцом, что Дурак его не рассмешит. Иван Степаныч явился, Потемкин велел его привести под окошко и приказал себя смешить. Положение довольно затруднительное. Иван Степаныч стал передразнивать Суворова, угождая тайной неприязни Потемкина, который расхохотался, позвал его в свою комнату и с ним не расставался. Государь Павел Петрович очень его любил, и Иван Степаныч имел право при нем сидеть в его кабинете. Шутки его отменно нравились государю. Однажды царь спросил его, что родится от булочника? „Булки, мука, крендели, сухари и проч.“, – отвечал дурак. – „А что родится от гр. Кутайсова?“ – „Бритвы, мыло, ремни, и проч.“ – „А что родится от меня?“ – „Милости, щедроты, чины, ленты, законы, счастие и проч.“ Государю это очень полюбилось. Он вышел из кабинета и сказал окружающим его придворным: „Воздух двора заразителен; вообразите: уж и дурак мне льстит. Скажи, дурак, что от меня родится?“ – „От тебя, государь, – отвечал, рассердившись, дурак, – родится: бестолковые указы, кнуты, Сибирь и проч.“ Государь вспыхнул и, полагая, что дурак был подучен на таковую дерзость, хотел узнать непременно кем. Иван Степаныч наименовал всех умерших вельмож, ему знакомых. Его схватили, посадили в кибитку и повезли в Сибирь. Воротили его уже в Рыбинске. При государе Александре был он также выслан из Петербурга за какую-то дерзость».

Нащокин был в восторге и от матери, Клеопатры Петровны, урожденной Нелидовой: «Мать моя была в своем роде столь же замечательна, как и мой отец. Она была из роду Нелидовых. Отец, заблудившись на охоте, приехал в дом к Нелидову, влюбился в его дочь, и свадьба совершилась на другой же день. Она была женщина необыкновенного ума и способностей. Она знала многие языки, между прочим греческий. Английскому выучилась она 60 лет. Отец мой ее любил, но содержал в строгости. Много вытерпела она от его причуд. Например: она боялась воды. Отец мой в волновую погоду сажал ее в рыбачью лодку и катал ее по Волге. Иногда, чтоб приучить ее к военной жизни, сажал ее на пушку и палил из-под нее. До глубокой старости сохранила она вид и обхождение знатной дамы. Я не видывал старушки лучшего тону».

Детские воспоминания Нащокина были, конечно, под стать личностям родителей: «Я начинаю себя помнить на большом, барском дворе, сидящим в песке (что почитается средством противу так называемой английской болезни). Около меня толпа нянек и мамушек и шестнадцать дворовых мальчишек, готовых попеременно таскать меня во весь дух в колясочке… Помню отца моего, и вот в каких обстоятельствах. Назначен отъезд в Петербург. На дворе собирается огромный обоз. Крыльцо усеяно народом, гусарами, егерями, ливрейными лакеями, карликами, арапами, отставными майорами в старинных мундирах и проч. Отец мой между ими в зеленом плаще. Одноколка подана. Меня приносят к отцу с ним проститься. Он хочет взять меня с собою. Я плачу: жаль расстаться с нянею… Отец с досадой меня отталкивает, садится в одноколку, выезжает; за ним едет весь обоз; двор пустеет, челядь расходится, и с тех пор впечатления мои становятся слабы и неясны до 10-го года моего возраста…

Я с братом воспитывался дома. У нас было множество учителей, гувернеров и дядек, из коих двое особенно для меня памятны. Один пудреный, чопорный француз, очень образованный, бывший приятель Фридерика II, с которым игрывал он дуэты на флейте, а другой, которому обязан я первым моим пьянством, эпохою в жизни моей. Вот как это случилось. Однажды, скучая продолжительностию вечернего урока, в то время, как учитель занялся с братом моим, я подкрался и задул обе свечки. Матери моей не было дома. Случилось, что во всем доме, кроме сих двух свечей, не было огня, а слуги по своему обычаю все ушли, оставя дом пустым. Учитель насилу их нашел, насилу добился огня, насилу добрался до меня и в наказание запер меня в чулан. Вышло, что в чулане спрятаны были разные съестные припасы. Я к неизъяснимому утешению тотчас отыскал тут изюм и винные ягоды и наелся вдоволь. Между тем ощупал я штоф, откупорил его, полизал горлышко, нашел его сладким, попробовал из него хлебнуть, мне это понравилось. Несколько раз повторил свое испытание и вскоре повалился без чувств. Между тем матушка приехала. Учитель рассказал ей мою проказу и с нею отправился в чулан. Будят меня, что же? Встаю, шатаясь, бледный, на полу разбитый штоф, от меня несет водкой… Матушка ахнула… На другой день просыпаюсь поздно, с головной болию, смутно вспоминая вчерашнее, гляжу в окно и вижу, что на повозку громоздят пожитки моего учителя. Няня моя объяснила мне, что матушка прогнала его затем-де, что он вечор запер меня в чулан».

* * *

Судьба храма Косьмы и Дамиана была более чем грустной. Один из современников, историк И. Шитц записал в дневнике: «Разломали колокольню ц. Косьмы и Дамиана в самом начале Полянки. Здание церкви подо что-то „приспособили“. Иконостас, помнится, „барочный“, с виноградом, продали было, говорят, за 17 000 руб. за границу. Представитель Главнауки решил как-то зайти посмотреть в последний раз на произведение старого русского мастерства, чуть ли не собирался сфотографировать его, – и ахнул: иконостас исчез. Оказывается, приезжало ГПУ и решило „использовать“ золото иконостаса. Для этого его весь сожгли – и добыли золота на 7000 рублей».

А затем и саму церковь взорвали.

Обычное, в общем-то, дело.

Замоскворецкая больница

Главные корпуса Иверской общины сестер милосердия (Большая Полянка, 20) построены в 1912 году по проекту архитектора Д. Челищева.

Это лечебное благотворительное учреждение патронировалось генерал-губернатором нашего города Великим князем Сергеем Михайловичем и его женой Елизаветой Федоровной. Милосердие – так милосердие.

Притом благотворительность имела место только со стороны патронов, относящихся к царской фамилии. Простые санитарки, медицинские сестрички и сиделки получали выгоду тройную. Принимались сюда женщины от 20 до 40 лет. Им платили жалование, пусть и небольшое – от 2 до 5 рублей в месяц. Содержались они здесь на всем готовом. И, что самое существенное, дамы получали здесь образование – профессии их обучали с нуля.

Естественно, проблемы с персоналом были незнакомы содержателям общины.

Здесь, кстати, сестрой милосердия работала мать поэтессы Марины Цветаевой. Анастасия Цветаева припоминала подробности детства: «И были мирные часы сидения возле мамы, читавшей томики немецких стихов или разбиравшей лекарства, взвешивавшей их на крошечных весах с роговыми чашечками (мама страстно интересовалась медициной…). Пустые пузырьки (из-под лекарств) с заостренным носиком сбоку – чтобы капать, круглые и овальные коробочки с узором цветочков, аккуратные и изящные веера рецептов, гофрированные зонтики бумажных колпачков пузырьков, от которых пахло таинственно, нежно – и хотелось сохранить их навеки».

* * *

А за воротами этой общины проходила обычная московская жизнь. С несправедливостью, грязью, нищетой, тяжким детским трудом. Городские власти не утруждали себя тем, чтобы заглядывать в трактиры, лавочки и мастерские и проверять, как там живется самым молодым сотрудникам. Однако, если факт чрезмерной эксплуатации детей сам лез на глаза городовому, он мимо факта не пройдет, он доблестный, хотя и толстый. И в газетах то и дело попадались сообщения с заголовками типа «Еще непосильная ноша», «Опять непосильная кладь» или «Опять ребенок вместо лошади».

К примеру, как-то по Всехсвятской улице (нынешней улице Серафимовича) шел Дмитрий Маторин, тринадцати лет, и «нес на голове непосильную ношу, часто снимал ее с головы и останавливался, чтобы передохнуть». Он попался на глаза городовому, тот вызвал дворников, и в результате мальчик вместе с ношей оказался в участке.

Выяснилось, что он по указанию хозяина, Василия Рожкова, несет ни много и ни мало двухпудовый кузов от извозщичьих саней с Большой Дорогомиловской улицы на Большую Полянку.

– А что же, тебе хозяин на извозчика дал? – спросили у мальчика.

– Нет, а на гостинцы пятачок подарил, – ответил Маторин.

«Рожков привлечен к ответственности», – так заканчивалась журналистская заметка.

Сестры Иверской общины были далеки от всего этого. Хотя «заказчиком» Мити Маторина был их сосед по Полянке.

Храм с подлазом

Церковь Григория Неокесарийского (Большая Полянка, 29) построена в 1679 году Иваном Кузнечиком и Карпом Губой.

В основе храма, разумеется, была легенда. Даже несколько. По одной – царь Василий II, возвращаясь из плена, наконец увидал родной Кремль. И так растрогался, что дал обет – построить в этом месте храм. А поскольку радостное происшествие случилось 17 ноября 1445 года, в день Григория Неокесарийского, то именно этому, не слишком популярному на нашей родине святому, и была посвящена новая церковь.

Поговаривали также, что именно в этом храме Алексей Михайлович венчался со своей женой Натальей Кирилловной Нарышкиной. Доходили до того, что уверяли – здесь, именно здесь крестился Петр Первый.

Но это, конечно, не больше, чем вымыслы.

Храм, однако же, вышел на славу. Первый этаж его расписан наподобие одного из известнейших российских памятников – церкви Воскресения на Дебре (г. Кострома). Кстати, с возникновением поволжского «оригинала» тоже связана довольно симпатичная легенда. Якобы Кирилл Исаков, костромской торговец, ведший дела с Англией, получил от своих иноземных партнеров вместо бочки с вином бочку с золотом. Будучи предпринимателем кристальной честности, Кирилл счел невозможным просто так воспользоваться этой щедростью судьбы и написал об ошибке своим иностранным партнерам. Те испугались не на шутку – ладно бы просто потеря драгоценных металлов, дело пахло серьезным судебным процессом за ввоз контрабандного золота. В результате англичане попросили своего российского партнера употребить это золото «на богоугодное дело», и возникла известная церковь.

Изразцы же храма на Полянке сделаны известным мастером Степаном Полубесом.

Эта церковь поражала, завораживала москвичей. Аполлон Григорьев восхищался: «Остановитесь на минуту перед низенькой, темно-красной с луковицами-главами церковью Григория Неокесарийского. Ведь, право, она не лишена оригинальной физиономии, ведь при ее созидании что-то явным образом бродило в голове архитектора, только это что-то в Италии выполнил бы он в больших размерах и мрамором, а здесь он, бедный, выполнял в маленьком виде да кирпичиком; и все-таки вышло что-то, тогда как ничего, ровно ничего не выходит из большей части послепетровских церковных построек. Я, впрочем, ошибся, сказавши, что в колоссальных размерах выполнил бы свое что-то архитектор в Италии. В Пизе я видел церковь Santa Maria della Spina, маленькую-премаленькую, но такую узорчатую и вместе так строго стильную, что она даже кажется грандиозною».

Даже строгие авторы известного путеводителя «По Москве» (издание братьев Сабашниковых, 1917 год), как только речь зашла об этом храме, сбились с интонации, заговорили словно древние былинники: «Поодаль, на правой стороне переулка виднеется группа убогих деревянных поповских домиков на типично замоскворецком «монастыре». Среди них возвышается сказочно красивый храм Григория Неокесарийского, что при Полянке (или что в Дербицах, как его звали в старину), построенный в 1668—1679 гг. «из казны Великого Государя царя Алексея Михайловича» по указанию духовника его, Андрея Саввинова, бывшего священника прежней здешней деревянной церкви Григория Неокесарийского… Главная красота в наружной отделке храма – его «ценинное» убранство, пояс цветных изразцов XVII в., блещущих свежими красками, точно они сделаны вчера. Сохранилась и древняя раскраска церкви. Все вместе характеризует пристрастие эпохи к яркой красочности. Войдем во вторые ворота церковного двора. Красивы детали, напр., наддверные кокошники в главном кубе храма. Очень хороши оконные наличники, видные сбоку, со двора. Из пристроек левая от главного входа относится к 1834 г.; она грубо нарушает изящную архитектуру храма, не щадя его деталей; правая – старая, может быть, современная построению храма. Над главным входом, по-видимому, когда-то был соответствующий изразцовый фриз; в дверной арке уцелела раскраска, сохранившаяся и на других тесаных архитектурных деталях храма. Прелестна колокольня, с ее расцвеченными жгутами, служащая и входом в храм.

Внутри храма замечательный изразчатый портал и ряд старинных икон; есть писанная царским изографом Симоном Ушаковым; напр., икона «Верую во единого Бога»».

* * *

В 1960-е храм, к тому моменту приспособленный под городские нужды, был отреставрирован и приобрел весьма оригинальный вид. Под колокольней, выходящей своим корпусом на тротуар, было прорублено для пешеходов прямоугольное отверстие, своего рода подлаз. Человек как бы на секунду входил в церковь и тотчас же из нее выходил. Общий вид храма, разумеется, от этого не выиграл, однако москвичам было удобно. Опять же, редкостный аттракцион.

Но сравнительно недавно храм передан Патриархии, вновь отреставрирован, и колокольня его наконец обрела целостность.

* * *

А неподалеку (дом №37) стоит церковь Успения в Казачьей слободе. Она ненамного моложе – построена в 1695 году. Но, небогатая на слухи и события, значительно проигрывает – и внешне, и по репутации. Тот же Аполлон Григорьев писал: «Вот мы дошли с вами до Полянского рынка, а между тем уже сильно стемнело. Кой-где по домам, не только что по трактирам, зажглись огни.

Не будем останавливаться перед церковью Успенья в Казачьем. Она хоть и была когда-то старая, ибо прозвище ее намекает на стоянье казаков, но ее уже давно так поновило усердие богатых прихожан, что она, как старый собор в Твери, получила общий, казенный характер. Свернемте налево. Перед нами потянулись уютные, красивые дома с длинными-предлинными заборами, дома большею частью одноэтажные, с мезонинами. В окнах свет, видны повсюду столики с шипящими самоварами; внутри глядит все так семейно и приветливо, что если вы человек не семейный или заезжий, вас начинает разбирать некоторое чувство зависти. Вас манит и дразнит Аркадия, создаваемая вашим воображением, хоть, может быть, и не существующая на деле».

То есть незначительное вроде окружение в действительности казалось много интереснее, чем этот храм.

Правда, поговаривают, что последний (перед закрытием в 1930-е годы) настоятель храма, о. Андрей вместе с последним старостой, Д. М. Рогаткиным-Ежиковым написали вместе величайший, немыслимый труд по истории церкви, да и казачества вообще. Но труд пропал вместе со всем архивом храма, и доподлинно судить о нем, увы, не представляется возможным.

Жилище детишек и бабушек

Доходный дом (Большая Полянка, 44) построен в 1914 году по проекту архитектора Г. Гельриха.

Этот домина – доходный, огромный даже по нынешним меркам – несколько лет слыл одним из замоскворецких интеллигентских оазисов. Здесь в 1931 году в обычной коммуналке поселилось семейство живописца Льва Бруни, конструктивиста и акварелиста. Впрочем, конструктивизм здесь был скорее реверансом в сторону эпохи (хотя Лев Александрович не гнушался поучаствовать в какой-нибудь авангардистской выставке, представив строгой публике, к примеру, «разбитую бочку из-под цемента и стекло, пробитое пулей»).

Но главным для него все-таки были акварельные работы, относительно традиционные. Он говорил: «У меня в жилах течет не кровь, а акварель».

«В его благородном облике было что-то от мастерового. Я тогда впервые подумала, что искусство художника – это прежде всего большой и тяжелый физический труд. Седые, редеющие волосы, высокий, с залысинами, лоб, мохнатые, кустистые брови. Небольшие глаза посажены глубоко, левый немного косит… Глаза его сразу схватывают тебя», – писала в мемуарах Л. Б. Либединская.

Сюда нередко заходил Осип Мандельштам – добрый приятель и вместе с этим один из любимых поэтов Бруни. Лев Александрович писал: «Как в поэзии Мандельштам сделал из русского языка латынь не потому, что язык нашел свои законченные формы и перестал развиваться, а потому, что еврейская кровь требует такой чеканки, что вялостью кажется еврею гибкость русского языка, – такое же желание вылить свое живописное чувство в абстрактные, т.е. в органические формы есть и у Альтмана».

Мандельштам читал свои «чеканные» стихи в то время, как Лев Бруни писал свои пейзажи.

Правда, Осип Эмильевич несколько недолюбливал брата акварелиста, Николая Александровича – тоже поэта, футболиста, а впоследствии даже священника. Недолюбливал как раз из-за поэзии – считал ее весьма посредственной. Говорил о стихах Николая Бруни: «Бывают стихи, которые воспринимаю как личное оскорбление».

Вставил его под своим именем в «Египетскую марку». Откровенно насмешничал:

« – Николай Александрович, отец Бруни! – окликнул Парнок безбородого священника-костромича, видимо еще не привыкшего к рясе и державшего в руке пахучий пакетик с размолотым жареным кофе. – Отец Николай Александрович, проводите меня!

Он потянул священника за широкий люстриновый рукав и повел его, как кораблик. Говорить с отцом Бруни было трудно. Парнок считал его в некотором роде дамой».

И все ему прощалось Осипу Эмильевичу, и бывал он каждый раз желанным гостем в доме, где, по словам все той же Либединской, «было много всего – детей и бабушек, картин и книг, стихов и музыки, споров об искусстве, гостеприимства и бескорыстия. Мало было жилплощади и денег… Если узнавали, что где-то беда, кидались не затем, чтоб выразить сочувствие, а для того, чтобы помочь. Здесь с благодарностью принимали радость и мужественно встречали горе. Здесь не боялись никакой работы: чисто вымытый пол или до блеска протертое окно вызывали такое же горячее одобрение, как прозрачные и мечтательные акварели, созданные руками хозяина дома… Здесь все сделано хозяйскими руками: украшения на елке, ржаные медовые пряники в виде сказочных зверей и растений, разрисованные белой глазурью, абажур на лампе, кушанья на столе, игрушки из корней и бересты».

И вряд ли кто-нибудь из многочисленных участников этой идиллии знал, что еще в девятнадцатом столетии стоял на этом месте скромный деревянный домик, в котором доживал свой век художник Василий Андреевич Тропинин.

* * *

А на противоположной стороне Большой Полянки стоит один из самых мрачных особняков Москвы (дом №45). Он был построен в 1907 году в стиле, совсем не свойственном нашему городу, по крайней мере в ту эпоху – башенки, шпили, стрельчатые арки. Словом, мрачное средневековье.

Неудивительно, что про него тут же сложили страшную историю. Якобы дочь хозяина этого дома убежала вместе с итальянским оперным певцом. Некоторое время все у них в Италии шло легко, изящно, безмятежно. Но, когда девушка забеременела, певец, недолго думая, бросил ее на произвол судьбы.

Та пожаловалась на судьбу отцу. Отец незамедлительно прибыл в Италию, привез заблудшую девицу в родной дом и запер ее вместе с новорожденным ребенком в тесной башенке. Но та не вынесла долгого заточения – сначала умертвила своего ребенка, а затем покончила с собой.

Дальше версии расходятся. По одной из них, отец, узнав об этом, застрелился. По другой – поехал вновь в Италию, нашел подлого соблазнителя и застрелил его.

Эта история была настолько популярной, что одну из ее версий живописал сам В. В. Вересаев: «На одной из больших улиц Замоскворечья стоит вычурно-красивый, угрюмо-пестрый дом. Его выстроил для себя один богатый сибирский золотопромышленник. Заказал архитектору проект, одобрил, заключили договор. В договор промышленник ввел огромную неустойку, если работа не будет закончена к условленному сроку. Во время стройки придирался, тормозил, заставлял снова и снова переделывать. Архитектор увидел, что попал в когти дьявола, что к сроку заказа не кончит; уплатить же неустойки он не имел возможности. И повесился в этом самом доме, который построил.

Хозяин поселился в доме с девушкой-дочерью. Она влюбилась в певца итальянской оперы. Отец, конечно, и думать ей запретил о подобном замужестве. Она убежала с итальянцем за границу. Отец остался жить один в огромном доме. Сильно злобился на дочь и сильно по ней тосковал. Тоска победила. Поехал за границу отыскивать дочь. Отыскал ее, брошенную итальянцем, в нужде, беременную».

Привез домой и заточил в высокой башне.

Неизвестно, какая из версий верна. Может быть, вообще никакая. Но, так или иначе, дом пользовался среди москвичей отнюдь не доброй славой.

Впрочем, после революции история успешно позабылась. Поначалу здесь открылся детский приют «Пчелка», затем – один из первых столичных домов пионеров (в нем занимался знаменитый скульптор Аникушин, автор памятника Пушкину в Санкт-Петербурге).

А в Великую Отечественную войну здесь шили валенки.

Сергей Александрович как пациент

Главный усадебный флигель (Большая Полянка, 52) построен в начале XIX века.

Это здание – есенинское место. Правда, связано оно с поэтом далеко не самым безмятежным образом.

Раньше здесь располагалась психлечебница (официальное название – Профилакторий профессиональных заболеваний имени Шумской). В 1923—1924 годах Есенин в ней лежал.

Конечно, он не афишировал свое пребывание. Тем более, что в это время он стал особенно тяжел в общении. Одна из многочисленных его поклонниц, Надежда Вольпин вспоминала, как нашла его в скорбном учреждении на улице Полянке: «Сергей при новой встрече сообщает, что скоро ляжет в санаторную больницу. Уже все улажено: больница где-то в Замоскворечье; «то ли Пятницкая, то ли Полянка… Ну, Галя (Бениславская – АМ) будет знать точно». И берет с меня слово, что я непременно там его навещу. «Адрес возьмешь у Гали».

Так-то! Ей он доверяет, а как дошло до дела, Галина Артуровна не захотела сообщить мне адрес, не передала Есенину мое письмо… Незадолго до больницы я сказала, наконец, Сергею, что будет ребенок. Это его не порадовало – у него уже есть дети и с ними он разлучен. Я заодно даю понять, что отнюдь не рассчитываю на брачные узы: вряд ли, говорю, возможно совместить две такие задачи – растить здорового ребенка и отваживать отца от вина. И вот теперь, когда ему ложиться на лечение, я спрашиваю, очень ли его угнетает мысль о моем материнстве. И добавляю: «Если так, ребенка не будет». Боюсь, он угадал и заднюю мысль: «ни ребенка, ни меня». Он уверяет с жаром: дело не в нем. «Мужчина всегда горд, когда женщина хочет иметь от него дитя (он сказал именно «дитя» – не «ребенка»). Если же он меня отговаривает, так это, твердит он, с думою обо мне: вряд ли, мол, я со всей ясностью представляю себе, насколько ребенок осложнит мне жизнь»».

Пациентом Сергей Александрович был не особо спокойным. Рюрик Ивнев вспоминал: «Еще до отъезда Есенина на Кавказ я навестил его в больнице на Полянке 15. Это было своеобразное лечебное заведение, скорее похожее на пансионат. У Есенина была своя комната – большая, светлая, с четырьмя окнами. Опять встреча, поцелуи, расспросы. На вид Есенин был совершенно здоров».

Но затем вдруг последовал такой диалог:

– Перейдем отсюда скорей. Здесь опасно, понимаешь? Мы здесь слишком на виду, у окна…

Пересели.

– Ну вот, здесь мы в полной безопасности.

– Но какая же может быть опасность?

– О, ты еще всего не знаешь. У меня столько врагов. Увидели бы в окно и запустили бы камнем. Ну и в тебя могли бы попасть. А я не хочу, чтобы ты из-за меня пострадал.

Есенин для чего-то принялся писать антисоветский манифест: «Россияне! Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живем.

Тяжелое за эти годы состояние государства в международной схватке за свою независимость случайными обстоятельствами выдвинуло на арену литературы революционных фельдфебелей, которые имеют заслуги перед пролетариатом, но ничуть не перед искусством»».

Для чего нужно было это воззвание? Что собирался делать с ним Сергей Есенин? Где публиковать? Бог весть.

Мог убежать, напиться, наскандальничать. Вот, например, один из протоколов: «Сего числа в отделение явился милиционер поста №231 т. Громов, который, доставив с собой неизвестного гр-на в нетрезвом виде, заявил: «Ко мне на пост пришел служащий из кафе «Домино» и попросил взять гражданина, который произвел драку. Когда я пришел туда и попросил выйти его из кафе и следовать в отделение, на что он стал сопротивляться, но при помощи дворников его взяли и силой доставили в отделение. Дорогой он кричал: «бей жидов», «жиды предали Россию» и т. д. Прошу привлечь гражданина к ответственности по ст. 176 за погромный призыв».

Допрошенный по сему делу, по вытрезвлении, неизвестный назвался гражданином Есениным Сергеем Александровичем, поживающим в санатории для нервнобольных, Полянка, дом 52:

«Виновным себя ни в чем не признаю. Я вышел из санатория, встретился с приятелями, задержался и опоздал в санаторий, решил пойти в кафе, где немного выпил и с тех пор ничего не помню, что я делал и где был»».

Впрочем, восстановить забытую Есениным картину было просто – ведь свидетелей хватало. Вот, к примеру, показания одного из них: «Я сидел в клубе поэтов и ужинал. Вдруг влетели туда Есенин и Ганин. Не говоря ни слова, Есенин

и Ганин начали бить швейцара и продолжая толкать и бить присутствующих, добрались до сцены, где начали бить конферансье. Пришедший милиционер просил всех разойтись, но Есенин начал бить по лицу милиционера, последний при помощи дворника усадил его на извозчика и отправил в отделение. Он, Есенин, все же бил опять дворника и милиционера. Подбежавший второй милиционер на помощь получил от Есенина несколько ударов по лицу. Затем Есенин начал бить и дворников».

* * *

А впрочем, вынужденный отдых все равно пошел поэту на пользу. Многие знакомые радостно отмечали, что Сергей за время пребывания в больнице внешне поздоровел, порозовел и располнел. Кроме того, именно здесь было написано одно из самых примечательных его стихотворений:

Вечер черные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?

Не храпи, запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Упокоит меня навсегда…

Позабуду я мрачные силы,

Что терзали меня, губя.

Облик ласковый! Облик милый!

Лишь одну не забуду тебя.

Это стихотворение было посвящено актрисе Августе Миклашевской – роман с ней пришелся как раз на то время. Миклашевская не жаловала пациента частыми визитами, за что даже получила нагоняй от Айседоры. Встреча Миклашевской и Дункан пришлась как раз на время пребывания Есенина в лечебнице. Августа Леонидовна писала в мемуарах: «Я впервые увидела Дункан близко. Это была крупная женщина, хорошо сохранившаяся. Своим неестественным, театральным видом она поразила меня. На ней был прозрачный хитон, бледно-зеленый, с золотыми кружевами, опоясанный золотым шнуром, с золотыми кистями и на ногах золотые сандалии и кружевные чулки. На голове – зеленая чалма с разноцветными камнями. На плечах не то плащ, не то ротонда бархатная, зеленая, опушенная горностаем. Не женщина, а какой-то очень театральный король.

Мы встали, здороваясь с ней. Она смотрела на меня и говорила: «Ти отнял у меня мой муш!» У нее был очень мягкий акцент. Села она возле меня и все время сбоку посматривала: «Красиф? Нет, не ошень красиф. Нос красиф? У меня тоже нос красиф. Приходить ко мне на чай, а я вам в чашку яд, яд положу, – мило улыбалась она мне. – Есенин в больниц, вы должны носить ему фрукты, цветы!» И вдруг неожиданно сорвала с головы чалму: «Произвел впечатлень на Миклашевскую, теперь можно бросить». И чалма и плащ полетели в угол. После этого она стала проще, оживленнее: «Вся Европа знайт, что Есенин мой муш, и первый раз запел про любоф вам? Нет, это мне! Есть плехой стихотворень «Ты простая, как фсе», – это вам!» И опять: «Нет, не очень красиф!»»

Стихотворение Есенин прочитал своей возлюбленной лишь после выписки. Об этом тоже упомянуто в мемуарах: «Мы встречались с Есениным все реже и реже… Встретив случайно на улице возле Тверского бульвара, он соскочил с извозчика, подбежал ко мне: «Прожил с вами всю нашу жизнь. Написал последнее стихотворение:

Вечер черные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?»

Как всегда, тихо прочитал мне свое стихотворение и повторил: «Расскажу, как текла былая Наша жизнь, что былой не была…»»

Оптимистичным то стихотворение не назовешь. Неудивительно, ведь до трагических событий в «Англетере» оставались считанные месяцы.

Детство Аполлона

Жилой дом (Малая Полянка, 12) построен в конце XX века.

Здесь, на месте сравнительно нового многоэтажного дома некогда располагался небольшой уютный особняк, в котором проживал уже упоминавшийся поэт Аполлон Григорьев. Сам он так описывал свое родное обиталище: «Вот тут-то… началось мое несколько-сознательное детство, то есть детство, которого впечатления имели и сохранили какой-либо смысл. Родился я не тут, родился я на Тверской; помню себя с трех или даже с двух лет, но то было младенчество. Воскормило меня, возлелеяло Замоскворечье».

Григорьеву, конечно, сильно повезло с ближайшим окружением: «Дед мой в общих чертах удивительно походил на старика Багрова, и день его, в ту эпоху, когда он уже мог жить на покое, мало разнился, судя по семейным рассказам, от дня Степана Багрова. Чуть что даже калинового подожка у него не было, а что свои талайченки, даже свои собственные калмыки были, это я очень хорошо помню. Разница между ним и Степаном Багровым была только в том, что он, такой же кряжевой человек, поставлен был в иные жизненные условия. Он не родился помещиком, а сделался им, да и то под конец своей жизни, многодельной и многотрудной. Пришел он в Москву из северо-восточной стороны в нагольном полушубке, пробивал себе дорогу лбом, и пробил дорогу, для его времени довольно значительную. Пробил он ее, разумеется, службой, и потому пробил, что был от природы человек умный и энергический. Еще была у него отличительная черта – это жажда к образованию. Он был большой начетчик духовных книг и даже с архиереями нередко спорил; после него осталась довольно большая библиотека, и дельная библиотека, которою мы, потомки, как-то мало дорожили…

Дед мой был знаком даже с Новиковым, и сохранилось в семье предание о том, как струсил он, когда взяли Новикова, и пережег множество книг, подаренных ему Николаем Иванычем. Был ли дед масоном – не могу сказать наверное. Наши ничего об этом не знали. Лицо, принадлежавшее к этому ордену и имевшее, как расскажу я со временем, большое влияние на меня в моем развитии, говорило, что был… Суеверия и предания окружали мое детство, как детство всякого большой или небольшой руки барчонка, окруженного большой или небольшой дворней и по временам совершенно ей предоставляемого. Дворня, а у нас именно испокон века велась она, несмотря на то что отец мой только что жил достаточно, была вся из деревни, и с ней я пережил весь тот мир, который с действительным мастерством передал Гончаров в «Сне Обломова»».

И, конечно же, формированию поэта способствовал сам дом и его романтичные окрестности: «При старом доме был сад с забором, весьма некрепкого и дырявого качества, и забор выходил уже на Зацепу, и в щели по вечерам смотрел я, как собирались и разыгрывались кулачные бои, как ватага мальчишек затевала дело, которое чем дальше шло, тем все больше и больше захватывало больших. О! как билось тогда мое сердце, как мне хотелось тогда быть в толпе этих зачинающих дело мальчишек, мне, барчонку, которого держали в хлопках, изредка только позволяя (да слава богу, что хоть изредка-то!) играть в игры с дворнею! А в большие праздники водились тут хороводы фабричными, и живо, страстно сочувствовал я нашей замкнутой на дворе дворне, которая, облизываясь как кот, смотрела» на вольно шумевшую вокруг нее вольную жизнь!»

А вот с образованием (конечно же, домашним) все вышло несколько комично: «Мне шел седьмой год, когда стали серьезно думать о приискании для меня учителя, разумеется, по средствам и по общей методе подешевле. До тех пор мать сама кое-как учила меня разбирать по складам, но как-то дальше буки-рцы-аз pa-бра (так произносил я склад) я не ходил. Вообще я был безгранично ленив до двенадцати лет возраста.

Стали наконец действительно искать учителя, но прежде всего, по известному русскому обычаю покупать прежде подойник, а затем уже корову, купили неизвестно для каких целей указку. Указка была костяная, прекрасивенькая, и я через день же ее сломал, как ломал всякие игрушки. Помню как теперь, в осенний вечер, когда уже свечи подали, сидел я на ковре в зале, обложенный игрушками, слушая рассказы младшей няньки про бабушкину деревню и стараясь разгадать, что такое Иван, сидевший тут же на ковре, делает с куколками, показывая их Лукерье, и отчего та то ругается, то смеется, – явился учитель-студент в мундире и при шпаге и бойкою походкою прошел в гостиную, где сидел отец. «Учитель, учитель!» – сказала моя нянька и с любопытством заглянула ему вслед в гостиную. «С форсом!» – добавил Иван и опять стал что-то ей таинственно показывать. Я заревел».

Детство, однако, пролетело быстро. Аполлон вырос, возмужал и стал студентом юридического факультета университета. Вскоре к нему в дом приехал новый приятель и сокурсник Афанасий Фет – да и остался жить, вдвоем-то веселее. Студенты занимали антресоли маленького домика и принимали здесь будущий цвет российского искусства, а тогда – всего лишь своих сверстников-друзей: Сергея Соловьева, Якова Полонского, Александра Островского, Прова Садовского, Льва Мея.

Словом, компания подобралась – нарочно не придумаешь.

Актер И. Горбунов писал: «Гостеприимные двери А. Григорьева отворялись каждое воскресенье, шли разговоры и споры о предметах важных, прочитывались авторами новые их произведения».

А поэт Фет вспоминал: «Дом Григорьева, с парадным крыльцом со двора, состоял из каменного подвального этажа, занимаемого кухней, служившею в то время и помещением для людей, и опиравшегося на нем деревянного этажа, представлявшего, как большинство русских домов, венок комнат, расположенных вокруг печей. С одной стороны дома, обращенной окнами к подъезду, была передняя, зала, угольная гостиная с окнами на улицу и далее по другую сторону дома столовая, затем коридор, идущий обратно по направлению к главному входу. По этому коридору были хозяйская спальня и девичья. Если к этому прибавить еще комнату налево из передней, выходящую окнами в небольшой сад, то перечислены будут все помещения, за исключением антресолей. Антресоли, куда вела узкая лестница с двумя заворотами, представляли два совершенно симметрических отделения, разделенные перегородкой. В каждом отделении было еще по поперечной перегородке, в качестве небольших спален. Впоследствии я узнал, что в правом отделении, занятом мною, долго проживал дядька француз, тогда как молодой Аполлон Александрович жил в отделении налево, которое занимал и в настоящее время. Француз кончил свою карьеру у Григорьевых, по рассказам Александра Ивановича, тем, что за год до поступления Аполлона в университет напился на Святой до того, что, не различая лестницы, слетел вниз по всем ступенькам. Рассказывая об этом, Александр Иванович прибавлял: „Снисшел еси в преисподняя земли“».

Можно сказать, что здесь формировалось искусство России середины девятнадцатого века. А началось, казалось, с ерунды – с колоритного деда, чудака-учителя и многочисленных таинственных преданий.

Площадь Животинного двора

Житная улица образовалась в восемнадцатом столетии. Названа по Житному двору (там рожь хранили). Переименованиям не подвергалась.

Коровий вал возник в начале прошлого столетия на месте сломанной стены Земляного города. Назван по Животинному (или Скотопригонному) двору, располагавшемуся здесь чуть раньше. В 1952 году Коровий вал был переименован в Добрынинскую улицу. В начале девяностых улице вернули старое название.

Кусок Садового кольца между площадями Добрынинской и Октябрьской – явление, хотя и странное, но для Москвы довольно характерное. Вроде бы одна улица. Слева, справа – дома, в центре – ездят машины. Тем не менее дома, что слева, стоят на улице Коровий вал, а те, что справа – на Житной улице. По чему ездят машины – неизвестно. Видимо, по безымянному асфальту.

Так получилось потому, что между Житной и Коровьим валом был квартал домов, которые потом снесли, а улицам (точнее говоря, двум полуулицам) оставили самостоятельные имена.

Правда, в отличие от прочих магистралей, образованных подобным образом, эта имеет еще и форму треугольника. Узкая рядом с площадью Добрынинской, она нахально расширяется ближе к Октябрьской. Ведь первоначальные Коровий вал и Житная не были параллельны друг другу, а расходились под углом. Так что очередная реконструкция Садового кольца произвела на свет весьма оригинального градостроительного монстра.

Одна из главных достопримечательностей монстра – станция метро «Добрынинская». Она открылась в 1950 году, первоначально называлась «Серпуховской», и архитектор Павлов, автор станции, сразу же сделался фигурой популярной и скандальной. Дело в том, что при строительстве он вдохновлялся образцами старой русской архитектуры (в частности, церковью Покрова на Нерли). Больше того, камень для оформления «Серпуховской» предполагалось отломать от Серпуховского же кремля. Начали разбирать стену, но в последний момент передумали.

Тем не менее Попова долго прорабатывали как поклонника древнего (а значит, царского) искусства. К тому же, архитектор Буров вменял ему в вину «неправильный масштаб».

На всякий случай станцию «Серпуховская» переименовали в станцию «Добрынинская», поставили там памятник большевику Добрынину и лишь спустя десятилетия опять открыли станцию «Серпуховская» на новой, Серпуховской линии.

Впрочем, в своей верхней части Добрынинская площадь тоже замечательна. Она даже вошла в литературу. Многие краеведы утверждают, что парикмахерская, описанная Антоном Павловичем Чеховым в рассказе под названием «В цирюльне», находилась именно здесь. «Цирюльня маленькая, узенькая, поганенькая. Бревенчатые стены оклеены обоями, напоминающими полинялую ямщицкую рубаху. Между двумя тусклыми слезоточивыми окнами – тонкая, скрипучая, тщедушная дверца, над нею позеленевший от сырости колокольчик, который вздрагивает и звенит сам, без всякой причины. А поглядите вы в зеркало, которое висит на одной из стен, и вашу физиономию перекосит во все стороны самым безжалостным образом. Перед этим зеркалом стригут и бреют».

На внутренней же стороне, за зданием поликлиники имени Семашко некогда располагался деревянный особняк, в котором провел юность драматург Островский.

Внешне дом Островских практически ничем не выделялся из окружающих его таких же деревянных домиков, построенных в Замоскворечье после пожара 1812 года. Мезонин, какие-то пристроечки, вместительный подвал. Однако у Островских была огромная библиотека, и в округе их дом славился в первую очередь книгами. На Житной улице они встречались редко.

О том, что здесь живет будущий русский гений, конечно же, никто не знал. Гений был всего лишь учеником первой гимназии, в которую и бегал отсюда через пол-Москвы.

Затем семья Островских переехала, а под конец двадцатого столетия особнячок сначала подожгли, потом вообще снесли и выстроили на его месте новый дом.

Игумновский дворец

Дом Игумнова (Большая Якиманка, 43) построен в 1893 году по проекту архитектора Н. Поздеева.

Параллельно двум Полянкам проходит еще одна значительная улица – Большая Якиманка. В большинстве своем Большая Якиманка – скопление относительно новых домов. Возглавляет его краснобокий «Президент-отель», урожденная гостиница «Октябрьская». Ее построили в восьмидесятые, и проектировщики клялись: «Со временем гостиница станет как бы центром микрорайона…», «От Крымской набережной вплоть до новой гостиницы раскинется зеленый массив парка…»

Однако же «центром» гостиница так и не стала. Парк же и впрямь появился – только не социалистический, а напротив, издевающийся над красными святынями – садик, наполненный «застойными» скульптурами, выпихнутыми за ненадобностью из самых разных мест. Новое и большемерное не уживается с Замоскворечьем.

Здесь многое было порушено, многое безвозвратно ушло. Или же безвозвратно позабылось. Известно, например, что где-то здесь, на Якиманке проживал писатель Николай Иванович Тимковский – столетие назад довольно популярный персонаж и постоянный посетитель телешевских «Сред». Викентий Вересаев вспоминал о нем: «Он пригласил меня к себе. Был я у него в Замоскворечье на Большой Якиманке. Смотрел он угрюмо, говорил очень серьезно, все время покашливая. Но иногда неожиданно улыбался, и тогда лицо освещалось мягким, теплым светом. Разговаривая, я взял с письменного стола перочинный ножик и поворачивал его, касаясь стола то одним концом, то другим. Когда я положил ножик, Николай Иванович кашлянул и водворил его на то место перед чернильницей, где он лежал раньше.

Вышла его жена, Екатерина Николаевна, невысокая, как и он, золотистая блондинка с очень нежным цветом лица. Она была миловидна, но странно бросался в глаза необычный для женщины, по-мужски несколько отлогий лоб. Разговаривали. Сразу в ней почувствовался человек интеллигентный и хорошо умный. Она позвала нас в столовую пить чай. Налила нам чай, вышла, воротилась с годовалым ребенком на руках и стала поить его молоком. Я с изумлением поднял брови. Сидело у нее на руках обезьяноподобное существо, почти совершенно без лба, с раскосыми маленькими глазками и бегающею по губам странною улыбкою… Екатерина Николаевна преподавала историю на Пречистенских вечерних курсах для рабочих – учреждении, игравшем в то время очень большую культурную роль. Не бросила работы и когда стала беременною. Работала много, приходила домой такая усталая, что ложилась спать не евши. Оттого ли, что мать неразумно потребляла на себя весь мозговой фосфор, отнимая его у зревшего плода, от более ли глубоких причин, но девочка родилась с крохотной, безлобой головкой. Врач сомнительно покачал головой. Однако родители старались уверить себя, что все еще, может быть, «выровняется». И жадно приглядывались, какое впечатление производит девочка на постороннего».

Такие вот ужасы старой Большой Якиманки.

* * *

Но и на этой улице остались, что называется, приметы милой старины. В частности, бывший дом Игумнова, практически дворец, а в наши дни – французское посольство. Один из современников-купцов делился впечатлениями от этого архитектурного шедевра: «Н. В. Игумнов стал известен широкой московской публике постройкой особняка для своей жизни на Якиманской улице. Дом был построен по проекту архитектора Померанцева, строившего в то время торговые ряды на Красной площади и получившего за эти стройки звание академика.

Особняк игумновский был выстроен действительно очень красивым, под русский стиль. Затрачен на него был, как говорили, миллион рублей».

А затем состоялся осмотр: «Его особняк на меня произвел весьма приятное впечатление: в нем до самых мелочей все было предусмотрено и сделано по рисункам архитектора, даже шпингалеты на окнах и дверях. Комнат в доме было большое количество, как мне помнится, что-то до сорока, с расчетом, что в нем поселятся кроме Николая Васильевича и все его взрослые дети. Но со стороны детей такого желания жить вместе с отцом, обладавшим сварливым характером, не последовало, и Николай Васильевич, переселившись в него, прожил в нем недолго и потом продал его великой княгине Елизавете Федоровне под какое-то благотворительное учреждение за 300 тысяч рублей.

Этот дивный особняк построен был на плохой улице, довольно глухой; смежные с ним плохие дома портили впечатление; я, осматривая его, задал вопрос Игумнову: почему ему вздумалось строить этот дом в таком неудачном месте? Оказалось, он хотел увековечить место, где он родился и вырос».

На самом деле автором этого дома был не Померанцев, а Поздеев. Однако автор впечатлений не был знатоком архитектуры, и ему простительно.

* * *

После революции здесь разместился клуб фабрики Гознак, затем институт переливания крови. Безусловным лидером и идеологом этого учреждения был А. Богданов – человек, с юных лет увлекавшийся вопросами переливания крови, с 1902 года близко друживший с Луначарским. Александр Александрович всерьез занимался философией, оккультными науками, работами немецкого философа, основоположника антропософии Рудольфа Штейнера.

Александр Богданов был одержим идеей вечной жизни и считал ее достижимой. Более того, научно обосновывал существование вампиров – якобы они пьют кровь своих жертв, тем самым присваивают их витальную, то есть жизненную, силу и не умирают никогда. В устах серьезного ученого эти сомнительные выводы выглядели очень убедительно.

Богданов зачитывал Луначарскому главы из своего романа «Красная звезда», о том, как на Марсе было установлено коммунистическое общество бессмертных, а бессмертие обеспечивалось грамотным переливанием крови от молодых людей – старикам, и наоборот. Анатолий Васильевич слушал и все больше увлекался смелыми идеями нового друга.

После революции нарком, конечно, вспомнил друга молодости, Александра Богданова с его идеей переливания крови. И фактически «подарил» своему старому единомышленнику целый институт, негласно – для опытов над продлением жизни. Официально это было государственное учреждение, но большевистские власти не слишком вникали в суть богдановских разработок. В то время экспериментировали многие – за всеми разве уследишь? И только Луначарский знал, что его друг Богданов собирается решить проблему вечной жизни. Не особенно, конечно же, надеялся. Но и не мешал. А вдруг?

Опыты Богданова закончились плачевно. В 1928 году он решил обменяться кровью с одним юношей. Исследователь, к сожалению, не знал, что у них разный резус-фактор (резус-фактор открыли только спустя 12 лет). «Красного Гамлета», как звали близкие товарища Богданова, не стало.

Здание же перешло к французскому посольству лишь в 1938 году.

Антон Павлович Чехов, поминки и свадьбы

Административный корпус французского посольства (Большая Якиманка, 45) построен в 1979 году по проекту архитекторов Ю. Раваева, К. Адлера и других.

Улица Большая Якиманка – чеховское место. Антон Павлович сначала поселился в доме №43. Некоторое время радовался своему жилью: «Квартира моя за Москвой-рекой, а здесь настоящая провинция – чисто, тихо, дешево и… глуповато».

Однако вскоре «новая квартира оказалась дрянью», и тут, от чрезмерной сырости у Антона Павловича впервые открылось кровохаркание.

В декабре 1885 года Чехов переехал в дом 45 на той же улице, но оказалось, что над ним один кухмистер сдает жилье. Этот предприниматель рекламировал свои услуги в объявлениях: «Уведомляю моих знакомых, что я продолжаю принимать заказы для свадеб, балов и обедов по-прежнему, как у себя в помещении, так и на стороне, и отдаю помещение под свадьбы, балы и обеды. На Большой Якиманке, против церкви Иоанна Воина, д. Клименкова».

Сам же Антон Павлович писал: «Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба. В обед поминки, ночью свадьба… Смерть и зачатие… Кто-то стуча ногами, как лошадь, пробежал над моей головой… Должно быть, шафер. Оркестр гремит… Ну чего ради? Чему обрадовались сдуру?

…Жениху, который собирается тараканить свою невесту, такая музыка должна быть приятна, мне же, немощному, она мешает спать».

Неудивительно, что именно в этой квартире родились «Свадьба» и «Панихида». Истинному писателю всякое лыко в строку.

Правда, по воспоминаниям писателя Н. Телешова, не таким и немощным в то время был его коллега Антон Павлович. Пробовал литературу на зубок, жил радостным открытым домом, веселился и вел жизнь вполне себе счастливую: «В то время он был известен все еще не столько как Чехов, а по-прежнему – как Чехонте, автор коротеньких веселых рассказцев. И слышать о нем приходилось не что-нибудь существенное и серьезное, а больше пустячки да анекдотики, вроде того, например, будто Чехов, нуждаясь постоянно в веселых сюжетах и разных смешных положениях для героев, которых требовалось ему всегда множество, объявил дома, что станет платить за каждую выдумку смешного положения по десять копеек, а за полный сюжет для рассказа по двадцать копеек, или по „двугривенному“, как тогда говорилось. И один из братьев сделался будто бы усердным его поставщиком. Или рассказывалась такая история: будто бы в доме, где жили Чеховы, бельэтаж отдавался под балы и свадьбы, поэтому нередко сквозь потолок вниз доносились звуки вальса, кадрили с галопом, польки-мазурки с назойливым топотом. Чеховская молодежь, если бывали все в духе, начинала шумно изображать из себя приглашенных гостей и весело танцевать под чужую музыку, на чужом пиру».

Впрочем, и на «своем пиру» здесь веселились от души. Антон Павлович писал, что дом его был полон «консерваторов – музицирующих, козлогласующих и ухаживающих за Марьей». Сама же Марья, младшая сестра Антона Павловича, впоследствии охотно вспоминала якиманские досуги: «В этом доме у нас был большой зал, и мы стали иногда устраивать свои вечера. В них принимали участие приятели и знакомые братьев, а также и мои подруги по курсам. Особенно же весело у нас бывало на Рождестве и на Пасхе. Между прочим, в пасхальную ночь Антон Павлович любил компанией походить по Москве. Обычно мы шли сначала на Каменный мост послушать колокольный звон. На речном просторе Москвы-реки звон колоколов как-то особенно красиво и торжественно звучал. До заутрени над городом стояла тишина. Но вот ударял первый тяжелый колокол на кремлевском Иване Великом, второй, третий… и начинался звон во все колокола этой огромной колокольни. В этот момент вступали колокола других церквей, и раздавался знаменитый московский пасхальный звон сорока сороков.

Постояв на мосту, мы шли домой и по дороге обычно заходили в церкви послушать службу, хор, посмотреть внутреннее убранство церквей. Стояли везде понемногу. Помню, как-то зашли мы в одну из бесчисленных московских церквей и увидели там знакомого художника (фамилию его теперь уж не помню)».

Антон Павлович, спросил у него:

– Скажите, а какая это церковь?

– А ч-черт ее знает! – ответил художник.

«Такой ответ был настолько неожиданным и курьезным, что Антон Павлович и все мы не могли удержаться и прыснули от смеха. Потом дома Антон Павлович очень смешил всех, артистически изображая этого художника в церкви с его ответом: «А черт ее знает!».

В первый день Пасхи Антон Павлович иногда приглашал меня идти с ним на вечерню в храм Христа Спасителя, в котором когда-то брат Николай Павлович вместе с художниками Сорокиным и Прянишниковым расписывали стены на хорах. Во время службы Антон Павлович стоял как вкопанный, не молясь, и внимательно смотрел, как облачали митрополита, – его интересовала лишь внешняя сторона службы».

Было свое собственное впечатление и у брата Михаила: «Когда я поступил в университет, брат Антон уже целый год был врачом. Жили мы тогда на Якиманке, где на дверях его квартиры была прибита дощечка с надписью: „Доктор А. П. Чехов“. Он еще колебался, придерживаться ли ему одной только литературы или превратиться в настоящего врача. Было скучно так далеко жить от театров и вообще от центра города. И для того чтобы общаться с людьми, наш доктор завел у себя по вторникам журфиксы. Большими деньгами он тогда не располагал, и главным угощением для гостей было заливное из судака, на которое была большая мастерица наша мать».

Впрочем, не менее известным в чеховской компании был так называемый «таганрогский салат». Рецепт его обескураживал гурманов – всего-навсего вареная картошка, маслины и зеленый лук. Тем не менее, закусывалось тем салатом очень даже весело.

* * *

Здесь же Чехов получил напутственное послание Григоровича: «Читая Вас, я постоянно советовал Суворину и Буренину следовать моему примеру. Они меня послушали и теперь, вместе со мною, не сомневаются, что у Вас настоящий талант, – талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья. Мне минуло уже 65 лет; но я сохранил еще столько любви к литературе, с такою горячностью слежу за ее успехом, так радуюсь всегда, когда встречаю в ней что-нибудь живое, даровитое, что не мог, как видите, утерпеть и протягиваю Вам обе руки… Когда случится Вам быть в Петербурге, надеюсь увидеть Вас и обнять Вас, как обнимаю теперь заочно… Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений».

Чехов был на седьмом небе от счастья. Он отправил ответ: «Ваше письмо, мой добрый, горячо любимый благовеститель, поразило меня, как молния. Я едва не заплакал, разволновался и теперь чувствую, что оно оставило глубокий след в моей душе. Как Вы приласкали мою молодость, так пусть бог успокоит Вашу старость, я же не найду ни слов, ни дел, чтобы благодарить Вас. Вы знаете, какими глазами обыкновенные люди глядят на таких избранников, как Вы; можете поэтому судить, что составляет для моего самолюбия Ваше письмо. Оно выше всякого диплома, а для начинающего писателя оно – гонорар за настоящее и будущее. Я как в чаду. Нет у меня сил судить, заслужена мною эта высокая награда или нет. Повторяю только, что она меня поразила.

Если у меня есть дар, который следует уважать, то, каюсь перед чистотою Вашего сердца, я доселе не уважал его. Я чувствовал, что он у меня есть, но привык считать его ничтожным… Пишу все это для того только, чтобы хотя немного оправдаться перед Вами в своем тяжком грехе. Доселе относился я к своей литературной работе крайне легкомысленно, небрежно, зря. Не помню я ни одного своего рассказа, над которым я работал бы более суток, а «Егеря», который Вам понравился, я писал в купальне! Как репортеры пишут свои заметки о пожарах, так я писал свои рассказы: машинально, полубессознательно, нимало не заботясь ни о читателе, ни о себе самом».

Да еще и друг Лейкин его понукал: «Писать нужно больше, одно скажу. Надо выгнать из себя ленивого человека и нахлыстать себя. Ведь нахлыстываю же себя я. Вы говорите, надо читать, заниматься наукой. Ничего не значит: я и читаю, и занимаюсь наукой, слежу даже за успехами медицины по медицинским журналам, не бросаю следить за моей любимой археологией, и все-таки, нахлыстав себя, пишу ежедневно».

Можно сказать, что именно на Якиманке произошло крещение Чехова в писатели. Ведь поселился он здесь, все же будучи врачом. Сетовал в одном из писем: «Пишу и лечу. В Москве свирепствует сыпной тиф. Я этого тифа особенно боюсь… Предлоги для заражения на каждом шагу… Сегодня вечером ходил к девочке, заболевший крупом, а ежедневно бываю у гимназиста, которого лечу… от оспы».

Но зато в этой квартире у Антона Павловича был «отдельный кабинет, а в кабинете камин».

* * *

Вскоре, однако, Чехов съехал и отсюда. Он давно мечтал об этом и писал своим приятелям: «В первой половине мая я, кажется, переменю квартиру. Если это случится, то мой адрес можете искать в „Будильнике“ или же в любой аптеке. Не подумайте, что мой адрес имеется как лекарство. Дело в том, что в аптеках есть список врачей и их адресов, а я, представьте, врач».

Наконец, переезд состоялся. Да не простой, а в Бабкино, на дачу. От бабкинских вакаций Чехов пребывал в редкостном восторге. Писал своему другу, архитектору Федору Шехтелю: «У нас великолепно: птицы поют, Левитан изображает чеченца, трава пахнет… В природе столько воздуха и экспрессии, что сил нет описать… Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал Левитан».

Брат же Чехова, Николай Павлович, художник, написал здесь полотно «Усадьба Бабкино». А Левитан – картину «Река Истра». Исаак Ильич был вообще довольно популярным персонажем бабкинского быта. Чехов прикрепил к его дверям собственноручно изготовленную вывеску: «Ссудная касса купца Левитана». А один из бабкинских гостей сложил в честь живописца целое четверостишие:

А вот и флигель Левитана,

Художник милый здесь живет,

Встает он очень-очень рано,

И, вставши, тотчас чай он пьет.

Да и Антон Павлович, будучи исключительно прозаиком, не удержался и посвятил Бабкину одно из своих редких поэтических произведений:

Милого Бабкина яркая звездочка!

Юность по нотам allegro промчится:

От свеженькой вишни останется косточка,

От скучного пира – угар и горчица.

Чехов, без сомнения, почувствовал себя словно в раю – после якиманских-то стеснений.

* * *

Кстати, по иронии судьбы именно в этом доме жил впоследствии не менее маститый литератор – Осип Мандельштам. Правда, мандельштамов быт был много хуже чеховского. Супруга поэта писала: «Зиму 23/24 года мы провели в наемной комнате на Якиманке. Московские особнячки казались снаружи уютными и очаровательными, но изнутри мы увидели, какая в них царит нищета и разруха. Каждую комнату занимала семья во главе с измученной, но железной старухой, которая скребла, чистила и мыла, стараясь поддержать деревенскую чистоту в запущенном, осыпающемся, трухлявом доме. Мы жили в большой квадратной комнате, бывшей гостиной, с холодной кафельной печкой и остывающей к утру времянкой. Дрова продавались на набережной, пайки исчерпали себя, мы кое-как жили и тратили огромные деньги на извозчиков, потому что Якиманка тогда была концом света, а на трамваях висели гроздьями – не вишни, а люди…

Зима на Якиманке была единственной в моей жизни безрадостной порой. От стен, что ли, шел мертвящий дух или сами мы потеряли способность радоваться, что я не запомнила никакой дури, которая нас тешила всегда и всюду. Зато я запомнила, как, возвращаясь поздно вечером от Нарбута в пустом трамвае – пустыми они бывали только к ночи, – мы вдруг заметили, что вагоновожатый остановил вагон в неурочном месте и выскочил на мостовую. Он вернулся с газетой: экстренный выпуск – смерть Ленина».

Впрочем, и сам Осип Эмильевич не был в восторге от якиманского жилища: «Хозяин моей временной квартиры – молодой белокурый юрисконсульт – врывался по вечерам к себе домой, схватывал с вешалки резиновое пальто и ночью улетал на «юнкерсе» то в Харьков, то в Ростов.

Его нераспечатанная корреспонденция валялась по неделям на неумытых подоконниках и столах. Постель этого постоянно отсутствующего человека была покрыта украинским ковричком и подколота булавками.

Вернувшись, он лишь потряхивал белокурой головой и ничего не рассказывал о полете… Рядом со мной проживали суровые семьи трудящихся. Бог отказал этим людям в приветливости, которая все-таки украшает жизнь. Они угрюмо сцепились в страстно-потребительскую ассоциацию, обрывали причитающиеся им дни по стригущей талонной системе и улыбались, как будто произносили слово «повидло».

Внутри их комнаты были убраны, как кустарные магазины, различными символами родства, долголетия и домашней верности. Преобладали белые слоны большой и малой величины, художественно исполненные собаки и раковины. Им не был чужд культ умерших, а также некоторое уважение к отсутствующим. Казалось, эти люди с славянски пресными и жестокими лицами ели и спали в фотографической молельне».

Мандельштаму в то время казалось, что это предел бытовых неудобств.

* * *

В конце концов, семейство Мандельштамов убежало из Москвы в теплый и нежный Киев. Именно там, «из прекрасного далека», было написано одно из самых замечательных стихотворений Осипа Эмильевича – «1 января 1924 года»:

Кто время целовал в измученное темя, —

С сыновней нежностью потом

Он будет вспоминать, как спать ложилось время

В сугроб пшеничный под окном.

Кто веку поднимал болезненные веки —

Два сонных яблока больших, —

Он слышит вечно шум, когда взревели реки

Времен обманных и глухих.

Это стихотворение – одно из наиболее московских и, вместе с тем, антимосковских в мировой литературе вообще. А появилось оно, без сомнения, благодаря дому на Якиманке.

* * *

Рядом стояла церковь, посвященная Казанской иконе Божией Матери. Храм прославился во время революции 1905 года. Один из повстанцев вспоминал: «Столкновение с монархистами произошло также на Калужской площади, где перед ними с паперти Казанской церкви выступал в полном облачении какой-то священник, призывавший в своей погромной речи к избиению студентов и забастовщиков. Участники происходившего как раз в тот момент митинга на заводе Корнеева-Горшанова поспешили на площадь и, вступив с черносотенцами врукопашную, разогнали их».

Впрочем, тот же храм вошел в одно из самых светлых произведений русской классики – «Лето Господне» Ивана Шмелева. Именно в приходе этой церкви жила семья предпринимателя Шмелева. Именно об этом храме радел весь их дом: «Перед Казанской толпа, на купол смотрят. У креста качается на веревке черненькое, как галка. Это Ганька, отчаянный. Толкнется ногой – и стукнется. Дух захватывает смотреть. Слышу: картуз швырнул! Мушкой летит картуз и шлепает через улицу в аптеку».

Василь-Василич кричит:

– Эй, не дури… ты! Стаканчики примай!..

– Дава-ай!.. – орет Ганька».

Многие обвиняют Ивана Шмелева в избыточной идеализации дореволюционного православного быта. И зря – ведь он всего лишь вспоминает о своем счастливом детстве. И нет, конечно, его вины в том, что оно прошло именно так. Писатель абсолютно честен, ничего не придумывает и не привирает.

«О, незабвенный вечер, гаснущий свет за окнами… И теперь еще слышу медленные шаги, с лампадкой, поющий в раздумье голос – Ангели поют на не-бе-си-и…

Таинственный свет, святой. В зале лампадка только. На большом подносе – на нем я могу улечься – темнеют куличи, белеют пасхи. Розы на куличах и красные яйца кажутся черными. Входят на носках двое, высокие молодцы в поддевках, и бережно выносят обвязанный скатертью поднос. Им говорят тревожно: «Ради Бога, не опрокиньте как!» Они отвечают успокоительно: «Упаси Бог, поберегемся». Понесли святить в церковь… В ограде парусинная палатка, с приступочками. Пасхи и куличи, в цветах, – утыканы изюмом. Редкие свечечки. Пахнет можжевельником священно. Горкин берет меня за руку… Он ведет меня в церковь, где еще темновато, прикладывает к малой Плащанице на столике: большую, на Гробе, унесли. Образа в розанах. На мерцающих в полутьме паникадилах висят зажигательные нитки. В ногах возится можжевельник. Священник уносит Плащаницу на голове. Горкин в новой поддевке, на шее у него розовый платочек, под бородкой. Свечка у него красная, обвита золотцем».

Этот храм снесли сравнительно недавно – в 1972 году.

Иоаннов приход

Церковь Иоанна Воина (Большая Якиманка, 46) построена в 1717 году по проекту императора Петра Великого.

По преданию черновые чертежи этого храма набросал сам Петр I. Не удивительно.

Самодержавною рукой

Он смело сеял просвещенье,

Не презирал страны родной:

Он знал ее предназначенье.

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

Так писал Пушкин про Петра Великого.

И вправду, император был охоч до всевозможных экзотических ремесел. Архитектурное – еще не самое опасное из них. Известно, например, что Петр очень любил дергать зубы. Царю при этом было совершенно все равно – здоров зуб или нет, нуждается он в удалении или достаточно менее радикальных мер. Петр дергал зубы у своих придворных пьяненький, на ассамблеях – за провинность или же, наоборот, в знак уважения. А тут – всего лишь церковь сочинил. Тем более что надзирали за строительством все-таки настоящие, профессиональные архитекторы.

А громадный сад при этом храме заменял жителям Замоскворечья парк или бульвар. Ни того, ни другого, увы, не водилось, и моционы устраивались прямо под стенами церкви.

Кстати, здесь, в домике причта жил в 1848 году художник Алексей Саврасов.

А в 1922 году здесь был произведен один из многочисленных в то время арестов духовенства. Он вошел в историю, собственно, процедурой. Священник Христофор Надеждин сидел в трапезной и пил чай. Он понимал, к чему все идет, и, как говорится, был готов.

В какой-то момент в трапезную вошли сотрудники ЧК.

– Дайте хотя бы допить чай, – спокойным голосом сказал священник.

Пришедшие опешили настолько, что исполнили его странную просьбу.

Отец Христофор был расстрелян в том же 1922 году.

* * *

А за храмом – знаменитый ЦДХ, Центральный дом художника. Возвели его в семидесятые, но авторы наделали столько ошибок, что сразу же после официального открытия комплекс закрыли на большую реконструкцию. Во-первых, в здание проник грибок и начал портить живопись соцреалистов, а во-вторых, довольно скверной оказалась планировка.

Правда, после реконструкции Центральный дом художника стал одним из самых популярных мест в среде московской творческой интеллигенции. А ведь его могло вообще не быть. После войны здесь планировалось возвести новое здание Академии наук и автором его должен был стать сам архитектор Щусев. Постройка виделась как здоровенный восьмиэтажный дом с ротондой, портиком, большим количеством внутренних двориков и двадцатиэтажной башней посередине. Кажется, церетелиевский Петр I создавался в память о неосуществленном монстре Алексея Щусева.

* * *

Рядом с ЦДХ разбит не менее известный Парк искусств, представляющий собой в первую очередь собрание произведений социалистического реализма. Главный же экспонат этого парка – памятник Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому работы скульптора Е. В. Вучетича.

Поначалу памятник стоял в центре Лубянской площади, там, где еще с 1835 года красовался водоразборный фонтан работы скульптора И. П. Витали. В 1931 году его перенесли на площадь перед зданием Президиума Академии наук СССР (Ленинский проспект, 14). В 1948 году на этом месте разбили клумбу. А спустя десятилетие – открыли памятник.

Его открытие стало событием. Газета «Московская правда» писала 21 декабря 1958 года: «Летом здесь цвели еще огненные канны, а сегодня воздвигнут памятник замечательному человеку, выдающемуся деятелю Коммунистической партии и Советского государства, Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому».

Памятник сразу же вошел в фольклор:

– Почему Дзержинский стоит спиной к зданию ЧК, а лицом – к Кремлю?

– Потому, что он считает: за этих я спокоен, а за теми – глаз да глаз.

Екатерина Шевелева в 1970-е годы посвятила памятнику стихотворение «У памятника Дзержинскому»:

…Будто вышел он

из Комитета,

Отодвинув совещаний гул;

Будто встал под куполом рассвета

И в грядущий полдень заглянул;

Будто, бури выдержав и грозы,

Ленинскую зоркость сохраня,

Он – такой большой, такой

из бронзы —

С пьедестала разглядел меня;

Вадим Семернин писал в «Метропоэме»:

Идут ребята в «Детский мир»,

глядят – стоит Солдат,

народа совесть и кумир:

шинель, горящий взгляд…

В народе этот памятник, стоящий перед зданием ВЧК/КГБ, как и вся площадь Дзержинского, сразу же сделался символом государственного террора. А еще говорили, что это – единственный памятник, к которому можно возложить цветы только за деньги – к нему нельзя было пробраться, не нарушив правила дорожного движения.

После провала августовского путча 1991 года памятник Дзержинскому сняли с постамента и отвезли к Центральному дому художника (Крымский вал, 10). Постамент же прозвали Мавзолеем Крючкова (тогдашнего руководителя КГБ), и некоторое время он был местом разнообразных стихийных акций.

14 сентября 1991 года около полусотни мужчин (шестеро из них были в форме курсантов погранвойск) собрались на площади Дзержинского, отмыли постамент от гневных надписей и рисунков, ранее изображенных «победившими демократами», и написали белой краской: «Извини, не уберегли!», «Феликс жив!» и «Феликс с нами!». После чего возложили цветы, почтили чекиста минутой молчания и разошлись.

В феврале 1992 года участники движения «Живое кольцо» установили на постаменте многометровый деревянный крест. Их оштрафовали за переход улицы в неположенном месте и за несанкционированную установку «малого архитектурного сооружения». А ночью крест исчез.

В марте 1992 года на постаменте появилась неизвестно кем выполненная надпись «Сим победиши».

И это далеко не полный перечень акций Лубянской площади.

В конце 1992 года памятник, до того лежащий на земле, решили установить на постамент. К тому времени рядом с Центральным домом художника уже образовалось объединение «Музеон», которое приняло под свою опеку немало памятников монументальной и прочей скульптуры. В ночь перед поднятием памятника прошел сильный дождь, и когда статую устанавливали на постамент, из пустых глазниц Дзержинского текла вода, словно Феликс Эдмундович вдруг начал плакать.

В первые годы пребывания памятника Дзержинского на Крымском валу от иностранцев (в первую очередь американцев) регулярно поступали предложения приобрести статую. Все они были отвергнуты. В том числе и предложения приобрести копию памятника.

А в сентябре 1993 года старый постамент на Лубянской площади убрали и на его месте разбили клумбу.

Культурный парк

Центральный парк культуры и отдыха имени Горького (Крымский вал, 9) открыт в 1928 году.

Напротив Центрального дома художника – другой, не менее известный досуговый объект – парк Горького. Что, кстати, очень удобно – посетив очередную выставку, москвич сразу идет туда «догуливать», и день его в конце концов оказывается и завершенным, и счастливым.

До революции здесь были пустыри и огороды. Иван Шмелев писал в рассказе «Светлая страница»: «Как будто еще недавно было все это… Огороды с грядками сизой капусты, шумные стаи ворон, густой лесок спаржи… Да, когда имеешь вершков двадцать росту, – и спаржевая посадка кажется лесом. В этих привольных местах мы с Васькой проводили очень хорошие часы, поедая столбунцы и стебельки горьковатой свербинки, благославляя судьбу, пославшую нам такую чудесную рощу, и где же!.. В городе!

Да, еще не так давно в Москве, бок о бок с громыхающей мостовой, существовало заманчивое тишиной и привольем царство. И мне, и Ваське казалось, что только вороны да мы и знаем прелести этого открытого нами уголка… Проходя со стороны Замоскворечья к Крымскому мосту, я и теперь еще вижу по обе стороны улицы выкрашенные в красную краску перила. Они все те же, только стали как будто пониже. По левой стороне они еще выполняют свое назначение, охраняя зевак, особенно по ночам, ибо тротуар круто обрывается за ними, сбегает откос и внизу тянутся огороды… Мы пропадали в зарослях лопуха, крапивы и конского щавеля, разыскивая «просвирки» и сладкий дудочник. Вешним воскресным утром нежились мы среди золотого моря крупного одуванчика, во все щеки дуя в пискливые трубочки, которые Васька ловко умел мастерить из пустых стебельков. Следили, как воробьи путались в пушистых ветвях спаржи, как вороны и галочки разрывали мусорные кучи. Летними вечерами наблюдали мы с пугливым вниманием, как подозрительные фигуры сползали с откоса на огороды и что-то искали с фонариками на грядках. Васька уверял, что это жулики закапывают клад или отыскивают уже зарытый. Но скоро оказалось, что это мирные рыболовы собирают выползков, крупных червей, выбирающихся к ночи на грядки».

Мир одуванчиков и спаржи был разрушен сначала с правой стороны от современного Крымского вала (там, где сегодня ЦДХ), а потом – с левой (там, где ныне Парк культуры).

В принципе, парк появился в 1923 году. Только тогда он еще не был парком. На городскую свалку, что рядом с Нескучным садом, пришли герои первых пятилеток. Быстро навели порядок и открыли Всероссийскую сельскохозяйственную и кустарно-промышленную выставку.

Понаставили ветряных мельниц, торфяных агрегатов, юрт с показательными обитателями и прочих экзотических вещей. Валентин Катаев вспоминал: «Мы посещали первую Сельскохозяйственную выставку в Нескучном саду, где толпы крестьян, колхозников и единоличников, из всех союзных республик в своих национальных одеждах, в тюбетейках и папахах, оставя павильоны и загоны с баснословными свиньями, быками, двугорбыми верблюдами, от которых исходила целебная вонь скотных дворов, толпились на берегу разукрашенной Москвы-реки, восхищаясь маленьким дюралевым «Юнкерсом» на водяных лыжах, который то поднимался в воздух, делая круги над пестрым табором выставки, то садился на воду, бегущую синей рябью под дряхлым Крымским мостом на том месте, где ныне мы привыкли видеть стальной висячий мост с натянутыми струнами креплений.

«И чего глазеет люд? Эка невидаль – верблюд! Я на «юнкерсе» катался, да и то не удивлялся»».

Репортаж с той выставки писал сам Михаил Булгаков: «Чешуя Москвы-реки делит два мира. На том берегу низенькие, одноэтажные, красные, серенькие домики, привычный уют и уклад, а на этом – разметавшийся, острокрыший, островерхий, колючий город-павильон.

Из трамвая, отдуваясь, выбирается фигура хорошо и плотно одетая, с золотой цепочкой на животе, окидывает взором буйную толчею и бормочет:

– Черт их знает, действительно! На этом болоте лет пять надо было строить, а они в пять месяцев построили! Манечка! Надо будет узнать, где тут ресторан!».

Самым популярным павильоном был так называемый «Кустарный». Михаил Афанасьевич радовался: «Трехсветный, трехэтажный павильон весь залит пятнами цветных экспонатов по золотому деревянному фону, а в окнах синеющая и стальная гладь Москвы-реки.

«Sibcustprom» – изделия из мамонтовой кости. Маленький бюст Троцкого, резные фигурные шахматы, сотни вещиц и безделушек».

Не забыли и об удовольствиях гурманского плана: «По дорожкам народ группами стремится к Туркестанскому павильону, входит в него толпами. Внутри блестит причудливая деревянная резьба, свет волной. Снаружи он расписан пестро, ярко, необыкновенно.

И тотчас возле него начинает приветливо пахнуть шашлыком… За туркестанским хитрым, расписным домом библейская какая-то арба. Колеса-гиганты, гигантские шляпки гвоздей, гигантские оглобли. Арба. Потом по берегу, вдоль дороги, под деревьями навесы деревянные и низкие настилы, крытые восточными коврами. Манит сюда запах шашлыка москвичей, и белые московские барышни, ребята, мужчины в европейских пиджаках, поджав ноги в остроносых ботинках, с расплывшимися улыбками на лицах, сидят на пестрых толстых тканях. Пьют из каких-то безруких чашек. Стоят перетянутые в талию, тускло блестящие восточные сосуды».

Одним из самых странных на той выставке был «Дом крестьянина»: «В Дом крестьянина – большой двухэтажный дом – вовлекла толпа экскурсантов.

Женщина с красной повязкой на рукаве шла впереди и объясняла:

– Сейчас, товарищи, мы с вами пройдем в Дом крестьянина, где вы прежде всего увидите уголок нашего Владимира Ильича…

В Доме такая суета, что разбегаются глаза, и смутно запоминаются лишь портреты Ленина, Калинина и еще какие-то картинки».

Этот очерк был заказан Михаилу Афанасьевичу редакцией газеты «Накануне». Текст произвел на заказчиков самое благостное впечатление. Финансовый директор предложил Булгакову оплатить все расходы, связанные с подготовкой материала. И на стол сразу же лег заранее составленный пространный счет – с перечнем дегустаций вин, блюд национальной кухни и так далее, так далее, так далее.

Финансовый директор, разумеется, рассчитывал максимум на трамвайные билетики. С ужасом просмотрел весь счет и смог спросить только одно – а почему все эти блюда фигурируют в двух экземплярах? Не съедал же автор всякий раз два шашлыка, два хачапури, две шурпы.

– А извольте-с видеть, Семен Николаевич, – ответил Булгаков. – Во-первых, без дамы я в ресторан не хожу. Во-вторых, у меня в фельетоне отмечено, какие блюда даме пришлись по вкусу. Как вам угодно-с, а произведенные мною производственные расходы прошу возместить.

И несчастный Семен Николаевич сдержал свое слово.

Комендантом же той выставки был некто М. Калинин. Но не «всесоюзный староста», а дальний родственник или, вообще, однофамилец. Для Калинина выдумали специальную форму – поддевку, шаровары, лаковые сапоги. А на рукаве – большой зеленый ромб. Сегодня это сочетание смотрелось бы весьма комично, но тогда, во времена буденовок, кожаных курток, френчей, галифе, папах, маузеров в деревянной кобуре и прочей экзотической галантерее, такое немыслимое одеяние было, в общем, в порядке вещей.

* * *

Правда, были и скептики. Прелюбопытнейшее описание выставки занес в свой дневник обыватель Н. Окунев: «В октябре я три воскресенья подряд ездил на «Всероссийскую сельскохозяйственную выставку»… Территория громадная и, чтобы обойти ее, с безостановочным прохождением по всем павильонам, – мне понадобилось целых три дня, или до 20 часов времени. За вход платил 250 р. (или миллионов), потом 300. Первое впечатление: шепчешь про кого-то: «Черт их возьми, и когда они успели нагородить все это?» Действительно, тут, конечно, много воровали, но работали на совесть. Немало грандиозных и красивых или оригинальных построек. Молодежь в восторге: она, насмотревшись на пятилетний разлом Москвы… и не помня или не существуя во времена бывших выставок, думает, что раньше этого никто и не видывал. И разевая рот от быстроты приготовления тут же на выставке папиросы или от размеров яблока, равного голове годовалого ребенка, будет думать, что, должно быть, правду говорят товарищи, что только советское хозяйство может производить такие чудеса. Но нас, стариков, этим не проведешь: мы еще со времен Крылова слыхали об огурце, «в котором двум усесться можно». И еще в 70-х годах знали, что на Парижской выставке показывали серебряного лебедя, который плавал как живой и хватал под водой серебряную же рыбку, а затем поднимал голову и проглатывал ее (см. Марка Твена).

Были, например, на выставке поражающих размеров дубовые или сосновые кряжи, но как их ставить в заслугу советской действительности, когда жития этим деревам было свыше 200 лет и когда мы знаем, что в Америке или где-нибудь в Австралии есть древесные пни, на которых устанавливается экипаж, запряженный двумя или тремя лошадьми. Нас гораздо более интересовали экспонаты, сделанные в революционные годы. И тут мы чаще всего находили «передергивания». Вот, например, чугунные статуэтки уральских горных заводов. Громадный успех, плакаты гласят: «Сделано в 1922 году». Смотрю: все эти тройки, собаки, венеры, борцы, олени знакомы мне не мене сорока лет, однако тогда на их пьедесталах не было никаких надписей, а теперь под фигурами двух схватившихся гладиаторов мы видим рельефные, литые слова: «За коммунизм». Какие же могут быть сомнения у «доброго русского народа», что эти фигуры на Урале в царские времена не могли производиться. Есть великолепные модели фабрик, мельниц, элеваторов, пароходов – названия их: «Имени Ленина», «Имени Карла Маркса» или «Чичерин», но посмотришь повнимательнее и увидишь: где-нибудь сбоку помечено самим автором – «исполнил инженер Замурлыцкий в 1909 г.»

И много-много чудесного, интересного и поучительного на выставке, но все это мы видели или на бывших «всероссийских» выставках, или… в музеях, а то так и – на старой Нижегородской-Макарьевской ярмарке. Что же касается мехов, кож, кружев, парчей или других богатых вещей, то мы еще не забыли оконные выставки Кузнецкого моста времен прошлого десятилетия. Но каждая выставка должна иметь какой-нибудь «гвоздь». И тут он тоже есть: это – громадный портрет Ленина, сделанный из разноцветных садовых растений. Произведение, действительно, художественное и делающее честь какому-то итальянцу, чье имя значится внизу портрета (если не ошибаюсь, Бенжамини).

Лично я полюбовался плакатами Никулина, графическими воспроизведениями некоторых рисунков Кустодиева, громадными деревянными статуями Коненкова и искусством иконописцев из Палеха (так называемых владимирских богомазов), которые, когда их товар не в спросе, стали на деревянных изделиях кустарного набора (на шкатулках, блюдах, столиках и т.п.) изображать иллюстрации к сказкам или песням, и, таким образом, бывшая мученица великолепно сходит за красную девицу, пленившую целителя Пантелеймона, а ныне – лихача Кудрявича».

Впрочем, и импортный товар не мил был въедливому посетителю: «Был на выставке и иностранный отдел, ничем особенным нас не удививший (послали к нам – «на тебе, Боже, что нам не гоже»). Зайдя там в уборную, я долго размышлял, кто к кому обращается с такой отчетливой просьбой: «С ногами не лазить». Иностранцы к нашему брату русскому-невеже; иль мы к ним, просвещенным мореплавателям? В таких же учреждениях на территории русских экспонатов воспитательные плакаты смиренно просят посетителей соблюдать там «чистоту и вежливость».

Из вежливости к выставке, в общем довольно симпатичной, я больше ничего про нее не скажу. Только разве еще две-три строчки. На экспонатах туркестанского плодоводства очень интересные названия: на одном яблоке «Император Александр», а на тыкве «Тайный советник». Подивишься, как могли сохранить такие наименования. Если тоже из вежливости, то к кому же, собственно?»

Тем не менее, выставка стала событием первейшей важно-сти. Газеты радостно публиковали письма простых жителей страны. Письма были приблизительно такого плана: «Наши деды жили в кабале, не видели света, мы же этого не хотим. Пусть поедет, посмотрит наш человек и по приезде нам расскажет».

А по окончании выставки те же газеты подводили итоги: «Тысячи экскурсантов-крестьян побывали в те дни в Москве. Как желанных гостей встречали их представители выставки на вокзалах, распределяли по общежитиям, заботились о питании, отдыхе, развлечениях. Дни проходили в беспрерывной смене впечатлений, спорах, обмене опытом. Украинцы, белорусы, якуты, татары, хивинцы, туркмены, грузины, азербайджанцы шли на заводы, фабрики, встречались с рабочими, слушали лекции, посещали театры».

Словом, что русскому здорово, то немцу смерть. Что у искушенного москвича вызывало насмешку, то жителя среднеазиатского кишлака приводило в восторг неописуемый.

Кстати, эта выставка была мероприятием настолько важным, что ее посетил больной Ленин. Прямо отсюда он поехал в Горки (ныне – Горки Ленинские) и более в Москву не возвращался. Умер.

* * *

Вскоре весь этот карнавал разъехался по своим маленьким родинам, а в 1928 году на праздной территории открыли парк. И поэт Мандельштам посвятил ему стихотворение:

Там, где купальни, бумагопрядильни

И широчайшие зеленые сады,

На реке Москве есть светоговорильня

С гребешками отдыха, культуры и воды.

Эта слабогрудая речная волокита,

Скучные-нескучные, как халва, холмы,

Эти судоходные марки и открытки,

На которых носимся и несемся мы.

Юрий Карлович Олеша назначал тут встречи иностранцам. Ему нравилась здешняя атмосфера: «Мы сидим на скамье в парке культуры и отдыха: профессор Колумбийского университета, переводчик и я.

Парк прозрачен. Деревянные части его окрашены в синее. Стоит высокая башня. Ее высота условна. Здесь высота сооружений делится на площадь огромной территории. Парк нежно реален. Некоторые детали его видишь сквозь ветки. Между собой и далекими купами Нескучного сада видишь двух летающих бабочек».

Парк сразу же сделался московским чудом. И своих посетителей, ясное дело, настраивал на сказочный лад.

* * *

Подробнейшее описание этого парка оставил краевед Юрий Федосюк: «В отличие от соседнего старого Нескучного сада новорожденный сад был беден зеленью; конечно, его украшали газоны и клумбы, но деревья-саженцы были еще низкорослы и тени не давали. Над ними возвышались стройные электрические фонари, на одной из аллей фонарные столбы имитировали форму ландышей. «До чего ж красиво!» – восхищались девочки. Против главного входа, у фонтана, установили большую скульптуру Шадра «Девушка с веслом». Обтянутая купальным костюмом, издалека кажущаяся нагой, женская фигура вызывала недовольство тогдашних пуритан и даже протесты в прессе. Вот какие тогда были строгие нравы.

Самым интересным в парке были аттракционы. Постепенно я посетил почти все. Крутился на центробежном кругу, с ускорением вращения которого всех стоящих на нем разбрасывало по сторонам. Ходил по «комнате смеха», где разного рода кривые зеркала превращали зрителей в забавных уродцев. Побывал в «таинственной комнате», с виду – самой обыкновенной, со столом, стульями, шкафами, кроватью, диваном. Посетители садились на мостике, нависшем над комнатой. Вдруг стены ее начинали вращаться, набирать обороты, ничего не падало, но сидящим казалось, что вращаются они вместе с мостиком, и некоторые, вообразив, что повисли над головой, кричали от страха… Много было в парке народных увеселений и игр, по нынешним временам весьма наивных и примитивных, но собиравших множество посетителей. На массовом поле устраивались соревнования: бег наперегонки на одной ноге, бег в мешках; победители получали премии. Разучивались под баян различные песни: массовик развертывал рулон с крупно написанным текстом песни, любители хорового пения старательно повторяли каждый куплет, потом пели всю песню в целом: «В путь-дорожку дальнюю я тебя отправлю, Упадет на яблоню спелый цвет зари. Подари мне, сокол, на прощанье саблю, Вместе с острой саблей пику подари». «Отлично, превосходно, – ободряет массовик, теперь перейдем к другой: «Сулико» – народная грузинская песня, любимая песня товарища Сталина», – и развертывает новый рулон: «Я могилу милой искал, но ее найти нелегко…»»

Этим развлечения, разумеется, не ограничивались: «В другом углу массового поля под баян разучивались танцы, но не бальные, а народные или псевдонародные. Потом этот вид культурного досуга стали называть «два прихлопа, два притопа, два прыжка и поворот». Это не пародия, а подлинная фраза, которую должны были повторять вслед за массовиком любители танцев. Мне запомнилась и другая, не менее забавная: «Играй громче, музыка, а мы спляшем гопака!». И что же – разучивали с превеликим старанием и плясали с упоением… Существовал большой Городок пионера и школьника с множеством развлечений и игр. Около набережной построили читальню, я нередко заходил в нее, листал журналы и книги. Много было «торговых точек» с простым и дешевым питанием, столовых, буфетов и чайных. Но нигде никакого спиртного – ведь это парк культуры, а не какой-нибудь буржуазный развлекательный Луна-парк.

В самом конце парка, около Нескучного сада, установили скульптурную галерею героев пятилетки, знатных стахановцев – плохо вылепленные гипсовые бюсты. Далее манил Зеленый театр, одно из чудес парка – как подчеркивалось, крупнейший в СССР театр: 20 тысяч зрителей, сцена, на которой могут поместиться три тысячи артистов. Он стоял под открытым небом, сиденьями служили простые скамьи. На огромной сцене чаще всего выступали входившие тогда в моду коллективы народного творчества, музыку и пение делали слишком мощные усилители. Дожди иногда нарушали представления, но никогда их не срывали: зрители закрывались зонтами или просто газетами. Публики в Зеленом театре всегда было полным-полно».

Парк, действительно, сразу же сделался и показательным, и популярным. Здесь было все, что нужно простому советскому человеку. От санитарного блока, где можно помыться и побриться, до выставки «Основные вехи жизни и революционной деятельности И. В. Сталина», портреты которого были выложены всюду из цветов и прочих неожиданных материалов во вкусе Феофана Мухина, прогрессивного художника из ильфо-петровского «Золотого теленка».

Основной задачей парка, разумеется, была идеологическая и прочая положительная пропаганда. Там, к примеру, стояла скульптурная группа под названием «Красноармеец, беседующий с ребятами».

Даже названия придумывали соответствующие – Автоаллея, Аллея пионеров, площадь Пятилетки, площадь Ударника, Массовое поле…

На специальных площадках стахановцы делились секретами своих достижений. Штукатур демонстрировал аппарат для обрешетки стен, маляр – приспособление для быстрой окраски зданий, каменщики-орденоносцы прилюдно клали кирпичи.

Действовал устный журнал «Хочу все знать», проводились тематические праздники «Самоотверженным трудом крепим дело мира». Сновали надоедливые массовики-затейники с добропорядочными байками да прибаутками на политическую тему. Репродукторы кричали: «Шире круг, шире круг, возьмитесь за руки…»

Время от времени тут устраивали национальные праздники малых народов. В эти дни парк украшали лозунгами на непонятных языках, на эстрадах занимались экзотической борьбой, а в читальнях выдавали соответствующую случаю литературу (которая, впрочем, успехом не пользовалась).

Не забывали и об оборонной пропаганде – каждый должен суметь дать отпор врагу. Самым странным развлечением была «Камера газоокуривания». Отдыхающие добровольно забирались в эту душегубку, а «организованным группам» даже платить приходилось.

Кроме того, в парке действовал военизированный лагерь однодневного отдыха – с физзарядкой, политинформацией и «военно-тактическими занятиями». И, разумеется, парашютная вышка, 35 метров высотою. Ю. Федосюк писал о ней: «В те годы усиленно популяризовался парашютный спорт как один из важных видов оборонной подготовки. Наряду со стахановцами, полярниками и отважными пограничниками – ловцами диверсантов, парашютисты-рекордсмены были героями страны. В связи с этим неподалеку от Крымского моста построили 30-метровую парашютную вышку. Однажды я отважился с нее спрыгнуть. На верхушку приходилось долго забираться по крутой винтовой лестнице. Снизу верхушка башни, откуда спрыгивали, казалась высокой, сверху же земля показалась глубокой пропастью – любопытный оптический эффект. Спрыгнул легко и не без удовольствия. Внизу псевдопарашютистов (прыжок со столь короткого расстояния, разумеется, амортизировался прикрепленным к парашюту краном-рычагом) встречал плотный круг зевак.

Во второй раз случился небольшой конфуз. Придя в парк с приятелем, я предложил, чтобы и он, и я спрыгнули с вышки. Приятель отказался, тогда я взобрался на вышку один, а он наблюдал за мной снизу. Надели на меня лямки, подвели к краю, я глянул вниз, с высоты десятого этажа, – и тут ноги мои словно приросли к помосту, сделалось страшно. Но позади ждали своей очереди другие – нерешительные отнимали время, срывали план; мои раздумья длились недолго – мощный толчок в спину бывалого инструктора тут же низверг меня на землю. К великому моему счастью, ни мое замешательство, ни толчок не были замечены ни моим приятелем, ни другими наблюдавшими за прыжками снизу, и я вышел из круга, освободившись от парашюта, с гордо поднятой головой отчаянного смельчака».

С парашютной вышкой совмещен был так называемый «спиральный спуск» – по нему съезжали вниз на специальных ковриках.

– Вот если бы вы видели, как я падал со спирального спуска в Парке культуры и отдыха! – хвастался фоторепортер Меньшов из уже упомянутого «Золотого теленка».

Имелись и мирные аттракционы. Например, «Параболоид чудес» – быстро вращающийся шар. В нем создавалась невесомость, и люди стояли на стенах головами друг к другу. Или «Летающие люди» – он имитировал «мертвую петлю» на самолете.

Не забыли и программу краеведческую. То есть экскурсии по парку, по Москве-реке на катерочках, загородные вылазки и подъемы на так называемые «краеведческие вышки». Любопытствующие забирались вверх по лестнице, а там маститые историки, цвет творческой интеллигенции, показывали Кремль, место, где строится Дворец Советов, и тыкали указочкой в ту сторону, где находилась родная деревня гостей.

Устраивали карнавалы с лозунгами «Скучать публично – неприлично», «Забудь о скуке, всяк сюда входящий», «На карнавале нет одиночек» и «Каждый знаком с каждым».

Задачи перед здешними массовиками ставились вполне ответственные. Следовало изобрести новые досуговые формы, которые, во-первых, были бы предельно идеологизированными, во-вторых, не поощряли бы так называемые вредные привычки (пьянство, например), а в-третьих (и, пожалуй, это главное), полностью отвергали бы мировой (а значит, буржуазный) опыт.

Издавалось множество различных книг и методичек, разъясняющих клубным работникам, как именно нужно решать подобные задачи. Примеры приводились более чем странные. Вот, например, жанр скетча, то есть небольшой и живой эстрадной сценки. В первую очередь, конечно же, опровергался заграничный скетч: «Американцы довели формы скэтча до совершенно дикого тупика, в погоне за все более оригинальными возможностями… Конечно, и намека на подобное безобразие не должно быть на нашей эстраде».

А дальше – образец для подражания: «Советский скэтч очень весомо и ловко может в пятиминутной сценке разрешить и политическую тему, примером чего является типичный скэтч „Советская репка“. Посреди сцены на грядке (обыкновенная низкая ширма или ящик) растет советская репка – большой красноармейский шлем-буденовка, концом кверху. Буржуй пытается вытащить репку, ничего не выходит. С танцем и куплетами он призывает белогвардейца. Они тянут вдвоем, потом зовут польского пана и т. п. В конце концов вызывают какого-нибудь английского министра. Общее напряжение и – ух! шлем-репка вскакивает, оказывается красноармейцем с винтовкой. Все разбегаются».

Даже танцы в новых клубах требовались новые. К примеру, вот такие: «Один из танцев – „труба“ начинает внедряться в рабочую окраину (в то время улица Лесная была именно такой окраиной – АМ). Этот организованный самими ребятами танец характерен тем, что проводит путем импровизации все этапы постройки заводской трубы. Вальсирующие парочки под дробь чечетки и ритмичный стук каблуков (подражание стуку молотков) становятся постепенно в таком порядке, что получается вереница – форма конуса. Последняя парочка производит эффект тем, что зажигает фейерверк, и расходящиеся с живого конуса струйки дыма производят впечатление настоящей заводской трубы».

Но главная цель, которую преследовали культработники, конечно, заключалась в том, чтобы разрушить традиции досуга мира старого и заменить их вновь изобретенными.

Изобретателей хватало. Как, впрочем, и изобретений. Вот, например, одно из них – «машинная инсценировка». Они строились, как сообщало руководство по досугу тех времен, «на имитации работы машины, парового молота, поезда. Под музыку и счет „живая машина“ работает, причем каждый участник ее или индивидуально или в группе изображает отдельную часть механизма (регулятор, поршни, рычаги, маховики, шатуны, колесо, донки, молот, наковальню и т.д.) … Машинная инсценировка сопровождается коллективной декламацией производственных стихотворений, четкими выкриками, в промежутках – счетом».

Практиковались и так называемые новые танцы. Вместо устаревших польки и мазурки вводили танцы коллективные, свободные от пластики и хореографии, как от вещей, для пролетария вредных. Вот схема одного из танцев:

«1. Марш свободный.

2. Марш на прямых ногах, руки за спину…

3. Руки в сторону, скачки с согнутыми коленями.

4. Марш; руки к плечам, вытягивание рук вверх…

5. Руки на бедрах; нагибание туловища направо и налево.

6. За руки с соседом; галоп бегом.

7. Руки за голову, марш задом».

Для повышения сознательности практиковалась и так называемая «игра в лозунги». Правила были такие. Один из играющих уходит в соседнюю комнату. Остальные загадывают какую-нибудь политически корректную речевку и распределяют между собой ее слова. После этого входит водящий, и участники по знаку, данному руководителем, «в один дух» произносят слова лозунга. Разумеется, каждый свое.

Задача же ведущего – как-нибудь разобраться в этом шуме и реконструировать задуманный рабочими товарищами лозунг.

* * *

Культура, а также и отдых не могли находиться в отрыве от социума. Особенно в то веселое и опасное время. Поэты слагали стихи в память о посещении парка отцом всех времен и народов:

Здесь старые дубы и клены

Великую память хранят,

Здесь Сталин прошел, окруженный

Веселой ватагой ребят.

И уж совсем в контексте времени – рапорт директора Кс. Ивановой в газете «Рабочая Москва»: «Первоочередная наша обязанность – ликвидировать последствия вредительской работы врагов народа, орудовавших в парке. Враги народа запутывали хозяйство и планирование, разбазаривали государственные средства, тормозили рост и развитие парка».

«Объекты» борьбы были весьма разнообразны. От бухгалтеров до графолога Л. Кожебаткина, который по почерку и по линиям ладони угадывал прошлое, предсказывал будущее и определял характер.

Промысел его закончился плачевно. Наркомпрос постановил: «хиромантия Кожебаткина ничего общего с наукой не имеет и является обманом населения». Самого графолога арестовали.

А в остальном парк (получивший имя Горького за то, что писатель посадил на здешней клумбе несколько цветочков, привезенных с личной дачи) славился как место чудное, и москвичи его любили. Здесь катались на коньках. Здесь был самый лучший в городе кинотеатр. Здесь танцевали. Пьянствовали в ресторанах. И даже – экое барство – действовал в том парке штат посыльных, которые за незначительную плату разносили письма и цветы.

«Парк вошел в плоть и кровь пролетарской Москвы, стал ее неотъемлемой частью», – писала «Правда». И в этом случае была действительно права.

Разумеется, находились и недостатки. Например, стертые зеркала в «Комнате смеха». Или устрашающие лозунги вроде «Превратим парк в кузницу выполнения решений съезда профсоюзов».

«Что может быть печальней такой перспективы! – ерничали Ильф с Петровым. – Как это нелучезарно! Какое надо иметь превратное понятие об отдыхе, чтобы воображать его себе в виде кузницы. Хотя бы даже кузницы выполнения решений».

Эти мастера сатиры вообще были охотники побрюзжать по поводу главного парка государства: «Великолепна, например, идея организации Центрального парка культуры и отдыха для московских пролетариев. Превосходна территория, отведенная под этот парк. Велики траты на его содержание.

Но почему на иных мероприятиях парка лежит печать робости, преувеличенной осторожности, а главное – самой обыкновенной вагонной скуки?»

Действительно, «в лучшем и самом большом парке нашей страны, куда приходят сотни тысяч людей, есть два аттракциона: ярмарочное перекидное колесо и сенсация XIX века – спиральный спуск. Впрочем, если хорошо разобраться, то не очень он уж спиральный и вовсе не какой-нибудь особенный спуск. В сооружении его сказалась та робость, которая так свойственна парковым затеям. Спирали спуска сделаны такими отлогими, что вместо милой юношескому сердцу головокружительной поездки на коврике (в XIX веке это называлось сильными ощущениями), веселящаяся единица, кряхтя и отпихиваясь от бортов ногами, ползет вниз и прибывает к старту вся в поту. И только крупный разговор с начальником спуска дает те сильные ощущения, которые должен был принести самый спуск.

Аттракционов в парке меньше, чем было в год его открытия».

Особенно звездных соавторов расстроил демонтаж уже упоминавшейся комнаты с крутящимися стенами, полом и потолком: «Куда, кстати, девалась «чертова комната»? То есть не чертова (черта нет, администрация парка это учла сразу, – раз бога нет, то и черта нет), а «таинственная комната»?

Комната была не ахти какая, она не являлась пределом человеческой изобретательности. Но все же оттуда несся смех и бодрый визг посетителей. Она всем нравилась. А ее уничтожили».

Видимо, Ильфа и Петрова связывало с тем аттракционом что-то личное.

* * *

Впрочем, эти недостатки только подчеркивали благополучие сего культурного объекта. И в 1947 году вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «За образцовую работу по культурному обслуживанию населения столицы наградить Центральный парк культуры и отдыха им. Горького орденом Ленина».

В общем, заслуженно. Парк со своей задачей справлялся. Да и не мог не справляться. Вечный праздник в самом центре города, но на природе – этого достаточно, чтобы завоевать у москвичей искреннюю и беззаветную любовь. Юрий Трифонов писал: «Это вот что: шаркающая толпа на знойном асфальте, гул голосов, клочья музыки отовсюду, ее пух, ее сор, музыкальные перышки летают в воздухе, невидимые оркестры где-то выбивают свои перины, обертки мороженого под ногами, в урнах сам собой загорается мусор, растекание толпы, человеческий вар в лабиринтах аллей, краткие спазмы, тугая пульсация, запахи листвы, сигарет, потных тел, шашлыков, гниловатой воды пруда, вокруг которого валунами сидят бетонные лягушки, тихая поднебесная жизнь гигантского колеса, закупоренные в люльках счастливцы, чье-то бормотание в микрофон, хохот перед зеркалами, в которых страшно себя узнать, гром динамика над площадкой, охотничий бег милиционера, ныряющего в толпе, постепенная тишина, шепот деревьев, одинокие озабоченные собаки в пустынных аллеях, запах реки и лип, из-за куста рябины выпадение серолицего человека со спущенными штанами, хлопок выстрела, надвигается вечер, прохладой дышит овраг, лучше обойти его стороной, все это неизведанный континент, здесь есть свои джунгли, свои пещеры, свои коварные туземцы, добрые незнакомцы, здесь сочится, пресекаясь, чахлым ручейком мое детство».

Как можно было такой парк не полюбить?

* * *

После войны жизнь Парка Горького, конечно, забурлила с новой силой. Уже в августе 1945 года здесь состоялся смотр художественной самодеятельности Москвы. Газета «Правда» сообщала: «Почти три тысячи лучших исполнителей, отобранных из 70 тысяч человек, выступавших на предварительных смотрах, продемонстрировали свое мастерство. Словно драгоценные самоцветы сверкают многокрасочные таланты нашего народа. Вот сестры Шмелевы. Подлинно народно, с характерными интонациями и особой манерой передачи, присущей русской песни, они исполняют „Калинушку“. Глубокое впечатление оставил хор ткачих комбината Трехгорной мануфактуры, исполнивший русскую песню с пляской „Калинка“. Слушаешь их песни и кажется, что поет душа самого народа. А как они пляшут! Степенные и задорные, горделиво подбоченившись, молодые и старые ткачихи выделывают замысловатые „коленца“. В быстром темпе движутся ноги, а корпус словно плывет, как лебедь. Хорошо переданы здесь удалое веселье и благородство русской народной пляски. Красочно, подлинно народно творчество грандиозного хора русской народной песни, объединяющего в себе большое число заводских и фабричных коллективов столицы. Заключительный концерт самодеятельности столицы вновь показал, какое множество и разнообразие талантов-самородков вырастил и растит наш народ».

«Московский большевик» выступил с дополнением: «Удачно был представлен в программе жанр художественного чтения. Одаренный студент А. Хазанов, исполнявший „Ледовое побоище“ К. Симонова, обладает замечательным мастерством. Медсестра В. Балашова тепло, впечатляюще прочитала рассказ Е. Кононенко „Цыганский мальчик“. Отлично работают физкультурно-цирковые актрисы художественной самодеятельности Р. и Ю. Бедницкие (жонглеры), С. Белова и маленькая Нина Белова (акробатика)».

А вот скетчи и частушки не прошли. Их объявили низкопробными.

И уж, конечно, Парк культуры пользовался популярностью у редких, но случавшихся тогда в Союзе иностранцев. Джон Стейнбек писал в «Русском дневнике»: «В воскресенье мы пошли посмотреть на военные трофеи, выставленные на набережной реки около парка Горького. Здесь были немецкие самолеты всех видов, немецкие танки, немецкие пушки, пулеметы, тягачи, противотанковые пушки и другие виды немецкого оружия, захваченного Советской Армией. Около экспонатов проходили военные с женами и детьми и профессионально все объясняли. Дети с удивлением смотрели на технику, которую помогли захватить их отцы.

На реке проходило соревнование лодок – маленьких водных скутеров с подвесным мотором, и мы заметили, что многие моторы были марки «Эвинруд», а также других американских марок. Соревнования проходили между клубами и группами рабочих. Некоторыми лодками управляли девушки. Мы болели за одну особенно красивую блондинку, просто потому, что она была красивой, но она не выиграла. Во всяком случае, девушки были более сильными и способными гонщицами, чем мужчины. Они более рискованно разворачивались и отважно управляли лодками».

Такое уж дело – коня на скаку остановит, в горящую избу войдет.

* * *

Правда, потом его прозвали «Крах культуры». Когда вместе с цветочными портретами вождей и военизированными лагерями исчезли и посыльные, и чистота, рестораны стали много хуже, поуменьшились числом, а цены в них, напротив, поднялись. Лед катка стал похож на морскую зыбь в ветреную погоду, и работники время от времени очищали его от проволоки. Проволока же сыпалась с машин, которые в свою очередь предназначались для чистки льда.

А коньки в прокате затупились.

Владимир Высоцкий не без иронии пел:

Тут стоит культурный парк по-над речкою,

В нем гуляю и плюю только в урны я,

Но ты, конечно, не поймешь, там, за печкою,

Потому ты – темнота некультурная.

Действительно, «культурная» направленность этого парка сохранялась теперь лишь в названиях и наличии урн.

Единственной отрадой был пивной ресторанчик «Пльзень» – с очаровательным открытым двориком, с редкостным в то время настоящим чешским пивом, с фирменными кружками и со шпикачками. Однако и он оказался не вечным.

Парк все равно любили. Куда ж деваться, надо что-нибудь любить.

Юрий Карабчиевский писал:

Холодный парк изысканно красив,

как пасмурный инопланетный город,

как прошлое, покинутое нами.

Как прошлое, где каждая минута

существенна не меньше предыдущей.

Как прошлое, где всякая печаль

пронзительна до боли и желанна.

Как прошлое, в котором мы живем

томительной потусторонней жизнью.

Американский же писатель-беллетрист Мартин Круз Смит посвятил парку целый роман, который так и назвал – «Парк Горького». Главный герой его романа тоже был пусть по-своему и обаятелен, но, в общем, нелицеприятен: «Солнце село в клубы облаков. Аркадий побрел к площадке аттракционов… Сегодня детей было мало. Два старика в сгущающихся сумерках стучали костяшками домино. Лоточницы в белых колпаках и передниках сбились в кучу. Учившийся ходить карапуз испытывал прочность эластичного поводка, концы которого были в руках бабушки.

На краю площадки в кабинке колеса обозрения где-то на полпути повисла дряхлая супружеская пара. Дежуривший у колеса прыщавый парень листал журнал с картинками мотоциклов, не пускать же колесо ради каких-то двух пенсионеров. Ветер усиливался, раскачивая кабину, и старушка в страхе прижималась к мужу.

– Включай, – Аркадий предъявил билет и забрался в кабинку. – Ну!»

Да, без передергивания, разумеется, не обошлось. Никто, конечно же, в то время не оставлял несчастных старичков висеть в кабинке остановленного «чертова колеса». Однако атмосфера парка того времени передана абсолютно.

Но время снова изменилось, и сегодня Парк культуры – задорен, весел и сердит.

Резиденция барона Туалета

Здание усадьбы Лопухиных (Ленинский проспект, дом 6) построено в 1802 году по проекту архитектора А. Бакарева.

Улица Большая Якиманка переходит в Ленинский проспект. Именно здесь проживало семейство Шмелевых, именно здесь маленький Ванечка и будущий писатель сформировался как личность.

«Я просыпаюсь от резкого света в комнате: голый какой-то свет, холодный, скучный. Да, сегодня Великий Пост. Розовые занавески, с охотниками и утками, уже сняли, когда я спал, и оттого так голо и скучно в комнате. Сегодня у нас Чистый Понедельник, и все у нас в доме чистят. Серенькая погода, оттепель. Капает за окном – как плачет. Старый наш плотник – «филенщик» Горкин, сказал вчера, что масленица уйдет – заплачет. Вот и заплакала – кап… кап… кап… Вот она! Я смотрю на растерзанные бумажные цветочки, на золоченый пряник «масленицы» – игрушки, принесенной вчера из бань: нет ни медведиков, ни горок, – пропала радость. И радостное что-то копошится в сердце: новое все теперь, другое. Теперь уж «душа начнется», – Горкин вчера рассказывал, – «душу готовить надо». Говеть, поститься, к Светлому Дню готовиться.

– Косого ко мне позвать! – слышу я крик отца, сердитый».

Дальше – еще интереснее: «Отворяется дверь, входит Горкин с сияющим медным тазом. А, масленицу выкуривать! В тазу горячий кирпич и мятка, и на них поливают уксусом. Старая моя нянька Домнушка ходит за Горкиным и поливает, в тазу шипит, и подымается кислый пар, – священный. Я и теперь его слышу, из дали лет. Священный… – так называет Горкин. Он обходит углы и тихо колышет тазом. И надо мной колышет.

– Вставай, милок, не нежься… – ласково говорит он мне, всовывая таз под полог. – Где она у тебя тут, масленица-жирнуха… мы ее выгоним. Пришел Пост – отгрызу у волка хвост. На постный рынок с тобой поедем, Васильевские певчие петь будут – «душе моя, душе моя» – заслушаешься».

Атмосфера этого, как представляется, уютнейшего дома на земле, была волшебной, радостной и праздничной даже в Великий пост: «В доме открыты форточки, и слышен плачущий и зовущий благовест – по-мни… по-мни… Это жалостный колокол, по грешной душе плачет. Называется – постный благовест. Шторы с окон убрали, и будет теперь по-бедному, до самой Пасхи. В гостиной надеты серые чехлы на мебель, лампы завязаны в коконы, и даже единственная картина, – «Красавица на пиру», – закрыта простынею. Преосвященный так посоветовал. Покачал головой печально и прошептал: «греховная и соблазнительная картинка!» Но отцу очень нравится – такой шик! Закрыта и печатная картинка, которую отец называет почему-то – «прянишниковская», как старый дьячок пляшет, а старуха его метлой колотит. Эта очень понравилась преосвященному, смеялся даже. Все домашние очень строги, и в затрапезных платьях с заплатами, и мне велели надеть курточку с продранными локтями. Ковры убрали, можно теперь ловко кататься по паркетам, но только страшно, Великий Пост: раскатишься – и сломаешь ногу. От «масленицы» нигде ни крошки, чтобы и духу не было. Даже заливную осетрину отдали вчера на кухню. В буфете остались самые расхожие тарелки, с бурыми пятнышками-щербинками, – великопостные. В передней стоят миски с желтыми солеными огурцами, с воткнутыми в них зонтичками укропа, и с рубленой капустой, кислой, густо посыпанной анисом, – такая прелесть. Я хватаю щепотками, – как хрустит! И даю себе слово не скоромиться во весь пост. Зачем скоромное, которое губит душу, если и без того все вкусно? Будут варить компот, делать картофельные котлеты с черносливом и шепталой, горох, маковый хлеб с красивыми завитушками из сахарного мака, розовые баранки, «кресты» на Крестопоклонной… мороженая клюква с сахаром, заливные орехи, засахаренный миндаль, горох моченый, бублики и сайки, изюм кувшинный, пастила рябиновая, постный сахар – лимонный, малиновый, с апельсинчиками внутри, халва… А жареная гречневая каша с луком, запить кваском! А постные пирожки с груздями, а гречневые блины с луком по субботам… а кутья с мармеладом в первую субботу, какое-то «коливо»! А миндальное молоко с белым киселем, а киселек клюквенный с ванилью, а… великая кулебяка на Благовещение, с визигой, с осетринкой! А калья, необыкновенная калья, с кусочками голубой икры, с маринованными огурчиками… а моченые яблоки по воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая «рязань»… а «грешники», с конопляным маслом, с хрустящей корочкой, с теплою пустотой внутри!.. Неужели и т а м, куда все уходят из этой жизни, будет такое постное! И почему все такие скучные? Ведь все – другое, и много, так много радостного. Сегодня привезут первый лед и начнут набивать подвалы, – весь двор завалят. Поедем на «постный рынок», где стон стоит, великий грибной рынок, где я никогда не был… Я начинаю прыгать от радости, но меня останавливают:

– Пост, не смей! Погоди, вот сломаешь ногу».

Не удивительно, что Николай Иванович Шмелев стал именно таким.

* * *

Начало проспекта – Октябрьская площадь и памятник Ленину, стоящий посреди бескрайнего пространства.

Первоначально на Октябрьской площади планировалось установить монумент «Октябрьская революция». Потом планы поменялись. Здесь поставили памятник Владимиру Ильичу, которому суждено было побить сразу два рекорда. Он – самый большой и вместе с этим самый последний из установленных в Москве.

Автор его, скульптор Кербель писал в 1988 году: «Памятник Владимиру Ильичу Ленину в Москве – да разве мог бы он хорошо смотреться на фоне пусть вполне симпатичных, но старых, не имеющих какой-нибудь эстетической, культурной ценности домов? Октябрьская площадь в ее нынешнем виде, на мой взгляд, не только достойно „обрамляет“ монумент, но составляет с ним органическое целое. На площади просторно, она открыта ветрам и в то же время как-то по-особому привлекательна. Здесь царит атмосфера приподнятости».

В сентябре 1997 года общество «Молодежная солидарность» провело акцию по «переименованию» памятника – на нем установили табличку с надписью: «Щукину Б. В., сыгравшему роли Ленина в театре и кино». Разумеется, табличку вскоре сняли.

Памятник же по сей день живет своей монументальной жизнью.

* * *

Первая достопримечательность, поставленная на самом проспекте, – Горный университет. Здание, в общем-то, довольно неприметное. Не потому, что маленькое или некрасивое. Просто оно находится в одной из самых суетных частей Москвы, где никому и в голову-то не придет задрать вверх голову и, бросив все, осматривать архитектурные достоинства ближайших зданий. Иначе можно и без ног остаться – переедут их колесами сумок-тележек, или так отдавят.

А вместе с тем, здание университета (горного, естественно) весьма своеобразно. Фасад его оживлен большим числом скульптурных изваяний всяческих ученых. Это было сделано в те времена, когда это учебное учреждение именовалось скромно – институтом, но зато носило грозное имя Сталина.

Однако же в начале девятнадцатого века здание, хотя еще и совсем низенькое, без ученых, обращало на себя гораздо большее внимание. Во-первых, улица была потише, провинциальнее. А во-вторых, дворцом владели (а тогда он был дворцом) известные в Москве дворяне Полторацкие.

Семейство Полторацких присовокупило к своей собственности это здание, ранее принадлежавшее Лопухиным, в 1809 году. Василий Стасов, их знакомый архитектор, сразу принялся устраивать жилище по вкусу его новых обитателей. При этом донесения, которые Василий Стасов слал хозяевам, сводились к одной мысли – дескать, овес нынче дорог: «Всю поправку в доме и в службах, исключая столярной чистой работы, лакировки и слесарной, как увидите из посланной от конторы описи, со всем подрядчиковым материалом и работниками, отдали 5500 руб. Конечно, более тысячью против, если бы то было весною. Столярная по примеру будет стоить 1 500 руб., слесарная до двух, лаковая до 700 руб., вставка стекол и живописная до 500 руб. Итого примерно до 9200 руб., исключая непредвиденное».

Полторацкие покорно соглашались с доводами Стасова.

Дворец был полностью закончен накануне взятия Москвы французами. Владельцам так и не пришлось пожить в свеженьком обиталище – они эвакуировались под Рязань, в свое имение Истье. Дом обновил контуженный на Бородинском поле Петр Оленин. Товарищ его писал жалобы в Рязанскую губернию: «Расположены мы в вашем дворце, но кроме стен и нескольких стульев, ничего здесь не находится, и я беспрестанно ругаю вашего приказчика, который очень медленно нам все достает».

Затем, когда Москва была сдана, здесь, во дворце обосновался некий «неприятельский чиновник, барон Туалет». Возможно, что при Туалете упомянутый приказчик был порасторопнее.

Зато после войны жизнь Полторацких, наконец, наладилась. И в 1814 году здесь состоялось торжество общемосковского масштаба – праздник по поводу того, что «Росс, в венцах, в Париж взлетел». Было приглашено самое именитое дворянство города.

Основной частью программы была пьеса «Храм бессмертия», сочиненная к этому празднику неким Алексеем Михайловичем Пушкиным, дальним родственником, однофамильцем знаменитого поэта. Трудность состояла в том, что, по велению пушкинского гения, самые именитые дворянки должны были представлять в той «мелодраме» разные страны Европы. Россию, например, играла жена князя П. А. Вяземского (платье, сшитое к той роли, стоило две тысячи рублей, бриллиантов же использовалось на полмиллиона), и здесь никаких проблем не встало (в том числе, похоже, и материальных). Зато Францию и Польшу не хотел играть никто – из патриотических соображений.

После действия был бал до утренней зари. При этом не забыли и простонародье – его, конечно, в залы не пустили, зато в саду устроили общедоступные качели, балаганы и фейерверк.

У Сергея Полторацкого, случалось, гостил Пушкин. Поэта, вероятно, привлекали две главных страсти – библиофилия и карты. Почтмейстер А. Булгаков как-то сообщал: «Дело Полторацкого не хороший берет оборот: его обыграли на 700 000. Он писал просильное письмо и жалобу князю Дм. Вл. Голицыну, рассердясь, что не хотели с ним мириться и делать уступку. Играло тут много: называют Исленева, Голицына, что женат на Кутайсовой, Пашкова и других. Волков (жандармский генерал) следует это дело».

Пушкин, кстати, сам не прочь был руку приложить к разорению Сергея Дмитриевича. А потом посылал деньги Соболевскому в сопровождении письма: «Деньги же эти – трудовые, в поте лица моего выпонтированные у нашего друга Полторацкого».

В результате к 1832 году некогда богатейшее семейство Полторацких обнищало так, что их дворец был продан государству. Здесь сначала устроили богадельню, а потом – Мещанское училище.

Золотой век дворца Полторацких закончился.

Бытописатель Н. Скавронский описывал его порядки: «На первом плане в… группе, основанной и содержимой Московским купеческим обществом на суммы частных благотворителей, стоит московское Мещанское училище, им управляет совет из членов и эконома… Училище это, как и многое в этом роде, опять-таки выдвигает перед нами грустное действие полумеры в образовании. Программа там крайне бедная и не имеющая никакого направления, кроме обучения грамоте и письму, да в некоторой степени счетоводству; иностранных языков ни одного нет в курсе, воспитанников до сих пор занимают грубыми работами – колоньем дров, чисткой пруда; чая нет ни утром, ни вечером; белье на столе по большей части грязное и салфеток полагается далеко не на каждого, так что мальчики… принуждены заменять их бумагой, таскаемой ими в замасленном виде в кармане; приставники общаются крайне грубо с детьми, особенно с маленькими, и нередко семинарская рука гуляет по мещанской щеке или забирается в волосы… Мы имеем еще веру в лучшее будущее этого заведения, на лучшее направление в нем образования, в котором так нуждается наше многочисленное купеческое общество и возлагает свою надежду на Ф. Ф. Рязанова, выбранного в совет училища, человека, знакомого с потребностями своего общества. Что же касается женского отделения училища, то также смеем обратить внимание на положение его наших дам-купчих, выбранных как советниц и помощниц в деле направления воспитания. Все девочки и довольно большую часть дня заняты работою; работа – это шитье приданого богатым купеческим дочерям. Работа – дело похвальное, и приучение нашей женщины к посильной работе похвально еще более; но не употребляется ли на нее слишком много времени в ущерб классным занятиям? Это первый важный вопрос; второй в том: куда идет вырабатываемая довольно значительная сумма? Она, кажется, по всем правилам собственность работниц, а потому не дурно было бы публиковать годовой отчет доходов от работы, а также и расходов, на которые суммы эти употребляются. Нашелся бы даже и предмет, на который можно бы или скорей должно бы обращать скопляющиеся от этой работы суммы, отнюдь не употребляя их на расходы заведения, как благотворительного, следовательно, имеющего достаточный фонд, или на что-нибудь иное: суммы эти могли бы составлять приданое бедных, воспитывающихся там девушек. Приданое, хотя назначено и самим уставом, – но что это за приданое – это скорее насмешка над бедностью. Посудите, что могут сделать тридцать-сорок рублей хотя в первоначальном обзаведении хозяйством новобрачной? Тут-то и могли бы помочь суммы, вырученные от собственного труда в продолжение нескольких лет, неотъемлемо принадлежащие работнице».

Впрочем, не все в том училище было столь скверно. Мемуарист Николай Щапов вспоминал о нем в связи с биографией собственного отца: «Василий Иванович отдал племянника Мишу как бедного родственника в Мещанское училище… огромное здание, занимаемое теперь Горным институтом. Это было большое закрытое учебное заведение для бедных детей, мальчиков и девочек мещанского и купеческого сословий, содержащееся на средства Купеческого общества… В Мещанском училище отец провел безвыходно 4 года; тогда в целях правильного воспитания и изоляции от „серых“ семей детей на каникулы домой не отпускали. Отец учился хорошо. Сохранились две его наградные книжки: одна типа теперешних „отчего и почему“, т.е. объяснение естественных и других наук в форме вопросов и ответов (перевод с английского) и, несмотря на николаевскую цензуру, довольно вольное (признается, например, возможность существования разумных существ на других планетах, не противоречащая христианской религии). Другая книжка – какое-то руководство к коммерческим делам. Отец в школе получил хороший почерк („градобоевский“, по имени знаменитого учителя чистописания). Перья, очевидно, уже были стальные. Иностранным языкам в училище, конечно, не учили. Я, впрочем, видел тетрадку, где отец пытался учиться по-французски, вероятно, позже и самоучкой».

Здесь же, кстати, обучался и художник Николай Неврев, автор замечательной картины под названием «Воспитанница».

* * *

А в 1927 году, во времена Горного института, здание оказалось в центре пристальнейшего внимания общественности. Дело в том, что здесь произошло если и не убийство века, то как минимум убийство месяца. Три гражданина – братья Кореньковы и примкнувший к ним Смирнов решили поживиться за счет институтской кассы. Выследили кассира. Поняли, когда он получает деньги для стипендии. Выяснили, что, получив, не сразу раздает их страждущим студентам, а предварительно идет домой обедать. Проживает кассир в том же дворе, где Горный институт.

Постучали в дверь. Открыла жена кассира. Ее ударили ножом, она сразу скончалась. Затем вышел кассир. Ему велели отдать деньги. Тот протянул пакет и тоже получил удар ножом. Однако выжил.

Между тем, заподозрив неладное, у дверей начали собираться студенты. Тогда один из Кореньковых и Смирнов выскочили на улицу, крикнули: «Там бандиты! Никого не выпускать! Мы бежим за милицией».

И убежали. Но, естественно, не за милицией.

Второго Коренькова задержали. Он сразу выдал подельников, которых изловили на следующий день.

Каково же было разочарование преступников, когда они узнали, что кассир таки обвел их вокруг пальца. Он еще перед обедом разложил стипендию в пакеты: каждый пакет – факультет. И вместо двенадцати с половиной тысяч преступники получили только две – кассир отдал всего один пакет и не сказал про остальные.

Грабителей, кстати сказать, расстреляли.

Лечебница номер один

Здание Первой Градской больницы (Ленинский проспект, 8) построено в 1832 году по проекту архитектора О. Бове.

По преданию, своим появлением эта больница обязана генерал-губернатору, князю Голицыну. Он как-то раз увидел на Театральной площади только что умершего человека, ясное дело, окруженного толпой праздных зевак.

– Почему умер этот несчастный? – спросил губернатор.

– Ему не подали вовремя медицинскую помощь, – ответствовали из толпы.

Голицын был настолько поражен, что в самом скором времени московская казна приобрела большой участок земли у Анны Орловой, на котором и была возведена лечебница.

Недуги же, с которыми сюда определялись, были самые разнообразные. В частности, в 1895 году газета «Московский листок» сообщала: «28 сентября штукатур, рабочий подрядчика купца Кононова, живущего в собственном доме, 1 участка Рогожской части, крестьянин Владимирского уезда Степан Андреев Романов, 37 лет, работая над отделкою строящейся церкви при Университетских клиниках, упал с колокольни на землю с высоты 18 аршин, получив при падении ушибы головы и спины. Пострадавший отправлен в 1 Городскую больницу».

В другой раз «на фабрике металлических изделий Муси, на Бережковской улице, в Дорогомилове, рабочий, мещанин Александр Сергеев 16 1/2 лет, глухонемой, стал надевать на шкив точильного станка приводной ремень; платье Сергеева попало под этот ремень, и несчастного моментально подбросило к громадному машинному валу, перевернув несколько раз. Страшный крик, похожий на рев, вырвался из груди глухонемого, заглушив стук машин. Сергеева еще живым вынули из машины, но вид его был ужасен: задняя половина черепа была обнажена; мягкие покровы с затылка были заворочены на лоб, кости левой голени вырваны из сустава и торчали наружу, стопа ноги держалась лишь на мягких покровах, правое плечо раздроблено, лицо и руки были залиты кровью. Пострадавшего, с едва заметными признаками жизни, отвезли в 1 Городскую больницу, где он вскоре скончался».

Случались события, можно сказать, почти курьезные: «Проживающий в доме Комаровых, на Калужской площади, мещанин Ц-в поссорился с крестьянкою Д-ной и, набросившись на нее, откусил ей половину уха. Д-ну отвезли в 1-ю Городскую больницу. Ц-в заявил, что он находился в нетрезвом состоянии, а потому и не может дать отчета, как все это произошло».

Словом, Градская больница местом была примечательным и не сходила с газетных полос.

Кстати, здесь проживал композитор А. П. Бородин – его супруга была дочерью врача этой больницы. Скорбная атмосфера способствовала творчеству. Композитор писал: «Вести о моей музыкальной деятельности в Москве распространились в первый же день с быстротою молнии… Признаюсь, я даже не ожидал, что мои московские продукты произведут такой фурор – Корсинька в восторге, Модест тоже… Особенно меня удивляет сочувствие к первому хору (хор 1 акта, у Владимира Галицкого), который мы пробовали в голосах… Кончак (ария Кончака), само собою разумеется, тоже произвел то впечатление, какого мне хотелось… Особенно он нравится Корсиньке. Ему же, равно и Модесту, ужасно нравится тот дикий восточный балет (половецкие пляски с хором), который я сочинил после всего в Москве… все хором только и твердят, чтобы я писал поскорее остальное».

Корсинька, как не трудно догадаться, Н. А. Римский-Корсаков. Модест – понятно, Мусоргский.

«И содержать топлением…»

Здание Голицынской больницы (Ленинский проспект, 10) построено в 1801 году по проекту архитектора М. Казакова.

Эта больница, в отличие от предыдущей – дело благотворительное. В 1793 году в Вене скончался князь Дмитрий Михайлович Голицын. В завещании он, среди прочего, упомянул учреждение «Богу угодное и людям полезное» – бесплатную больницу для бедных. На строительство завещал 920 600 рублей. На содержание – еще 70 000 рублей, плюс доходы с пары деревень.

Поначалу, к слову, это завещанием не было. Дмитрий Михайлович писал: «Покойной любезной жены моей и мне согласие – в России построить гошпиталь для больных… без платы и содержать немощных пищей, постелями, топлением, и всем прочим нужным безденежно».

Для этого следовало «построить на Москве каменный за городом пристойный дом, назвав шпиталь „Екатерина“ (так звали его покойную супругу – АМ), содержать одного дохтура, лекарей двух, и аптеку свою при доме завесть».

Кроме того, Голицын взялся «через каждые шесть лет посылать по три человека из России в один из иностранных университетов для обучения медицине, докторству и другим потребным к тому наукам… Чтоб возраст сих молодых людей при отправлении их в чужие государства был от пятнадцати до осьмнадцати лет… Чтоб они были из вольных российских, если не из природных, то, по меньшей мере, из родившихся и имеющих родственников в России… Чтоб сие ученики по окончании наук, возвратясь в Россию в звании докторов медицины, или будучи по меньшей мере надежными лекарями, имели совершенную свободу употреблять в действии искусство свое, или определиться к месту по своему желанию».

Но быстро ничего не делается. Пока шли приготовления, скончался сам Дмитрий Михайлович, и его проект стал завещанием. Душеприказчиком (и первым директором больницы) стал Александр Голицын, близкий родственник завещателя.

Генеральный план строения предполагал «выстроить приличный и для помещения не меньше ста человек больных, спокойный, каменный и прочный дом, со всеми к оным принадлежностями, как то: для помещения разных чиновников и прислужников комнатами, аптекою, лабораторией, поварнею, погребами и другими нужными строениями… Больница сия в довольном количестве должна снабдена быть всеми для оной необходимыми потребностями, как-то: для больных бельем, постелями, нужными мебелями, лекарствами, равно как и хирургическими инструментами… Все бедные и неимущие обоего пола люди приниманы и лечимы в больнице сей будут безденежно, как иностранные, вольные, так монашеского и духовного чина, кроме однако ж господских и достаток имеющих людей, которые, по примеру других учрежденных здесь больниц, должны платить за пользование».

Проект, по всему видно, разрастался. Появились и какие-то чиновники, и платные места.

Первое время здесь находилось всего полсотни коек. Но уже спустя четыре года их число удвоилось. Поражал своим разнообразием реестр диагнозов. Здесь находили приют и лечение страдающие «водяною… восполительною опухолью шеи… горячкою… золотухою… костоедою… любострастною… лихорадкою… параличом… раком… разными болезнями, сведением рук и ног… цынготною… чехоткою… простреленной на ноге раною».

Смертность же была на удивление низкой.

Примерно тогда открылось и отделение для рожениц. Александр Голицын писал: «Беременные должны принести с собой запасное белье для своего будущего новорожденного, в коем он, согласно с желанием матери, отдан будет ей обратно или на воспитание известной какой-либо особе; или отослан в Московский императорский воспитательный дом. Все без изъятия беременные будут приниматься в родильню и пользуемы в оной безденежно».

Спектр «услуг» был широк.

Поэт Г. Р. Державин про Голицына сказал: «Таких благодетелей и в мраморе надо почитать и им поклоняться». Больница сделалась заметным учреждением в Москве. А в 1832 году именно здесь открылась первая в России фельдшерская школа. Ее слушателями стали сотрудники той же больницы.

При больнице действовал и специальный храм для отпевания покойников. В главном совершались обычные службы, а в этом, построенном в честь Михаила Архангела, лишь провожали бывших пациентов в последний путь.

Храм был освящен в 1899 году. «Московские церковные ведомости» сообщали: «В субботу 2 октября в Голицынской больнице было совершено освящение нового храма в честь архистратига Михаила, по инициативе главного директора больницы князя С. М. Голицына, для отпевания больных, умерших в этой больнице. Храм этот не велик – длиною с алтарем около шести саженей; его верх увенчан небольшою главою с крестом. Внутри храм отделан весьма просто; 3-ярусный иконостас окрашен белой краской, а стены – желтоватой. Освящение и литургию совершал местный благочинный прот. Н. А. Копьев соборне, при пении хора певчих г. Воздвиженского. После исполнения причастного стиха настоятелем церкви о. Гумилевским была произнесена проповедь. По окончании литургии о. прот. Н. А. Копьев обратился к присутствовавшему в церкви храмоздателю кн. С. М. Голицыну с глубоко-прочувственным словом по поводу торжества освящения храма. Богослужение закончилось в исходе первого часа дня провозглашением обычных многолетий».

Не каждая московская больница могла похвастаться подобным «разделением труда».

* * *

Спустя год после открытия лечебницы Александр Михайлович заложил в больничном парке постройку весьма неожиданного назначения. Страстный коллекционер, он не смог удержаться и соорудил специальное помещение для своего собрания картин. В особой книге, посвященной лечебному учреждению, сей факт преподносится как вполне позитивный: «Любя искусство, князь Александр Михайлович начал постройку для картинной галереи двухэтажного корпуса с тем, чтобы в нем были помещены все сокровища искусства, которые князь собирал всю свою жизнь, обладая знаниями и отменным вкусом. Ему хотелось дать возможность молодым русским художникам изучать на родине искусство по классическим образцам».

«Молодые русские художники», конечно, недоумевали – почему подобное знакомство с классикой происходит именно в больнице, где содержатся и лихорадочные, и цинготные, и золотушные. Но, как говорится, чем богаты, тем и рады.

А сам директор лечебницы в своем завещании писал: «Имея же знатное собрание оригинальных картин, скульптуры, мраморные и литые бронзовые фигуры с их пьедесталами, которые яко редкости собирал я долговременно, получал случайно и от дружбы покойного двоюродного брата моего и друга князя Дмитрия Михайловича Голицына и приобретал оные не малым иждивением и кои в жизни моей праздное время занимали и доставляли мне удовольствие. Размышлял я долго, каким бы образом и кому оставить без раздробления столь полную и знаменитыми живописцами составленную коллекцию? Думал я так: „Ежели оставить оныя моим наследникам или моим близким воспитанникам, в таком случае вся коллекция раздроблена бы была на разные и многие части, а вместе с тем, как я тогда желал, сохраниться бы не могла“».

Оставалась лечебница.

Правда, в скором времени картины были проданы, а выручка с них направлена на больничные нужды. Здание галереи приспособили под медицинские задачи. Но она, тем не менее, вошла в историю как первый общедоступный художественный музей Первопрестольной.

* * *

В советские времена больницу объединили с Первой градской. Получился громаднейший лечебный комплекс с очень сильными врачами, но при этом по-советски неприютный. Поэт Юрий Карабчиевский писал о нем в «Осенней хронике»:

В огромной, омерзительной больнице,

питающейся стонами и вонью,

ощупываю теплые приборы

и в синьке затаившиеся схемы

беспомощно пытаюсь разгадать.

Мне душно. Мне сейчас не до приборов.

Сейчас, потом, вчера, сегодня, завтра…

А впрочем, завтра – это не сегодня.

Сегодня я не кто иной, как я,

а завтра буду некто инородный,

иновременный, иноощутимый.

И вот я говорю: «Приеду завтра».

(Пусть он расхлебывает эту кашу.)

Поспешно собираю инструменты

под въедливыми взглядами сестер,

беру за хвост дымящийся паяльник

и выхожу во двор. И острый воздух

меня укалывает прямо в сердце.

И так стою, вдыхая эту боль.

Тот, кому доводилось там бывать, – поймет.

Кстати, мемуарист Н. Скавронский писал об одной из замоскворецких больниц: «Прислуга крайне невежественна и груба… Больной, чтобы иметь право пользоваться ею, должен необходимо платить ей; выздоравливающий неминуемо тратит на пищу свои деньги. Вентиляции почти нет. Каминов – и слыхом не слыхать. Книг для чтения – нет. Назначены дни посещения, и трудно решить, почему оно не дозволено ежедневно. Погребения крайне небрежны: возят на полуразрушенных дрогах, кладут в едва сколоченные гроба».

Словом, состояние городских больниц, особенно замоскворецких – наша давняя традиция.

* * *

И все равно в таких больницах была некая необъяснимая романтика. Юрий Трифонов писал: «Осенью 1979 года моя дочь Катя, не сдав второй год подряд вступительные экзамены в университет, заболела тяжелым нервным заболеванием, и ее положили в Первую градскую, в психосоматическое отделение. По средам и воскресеньям я езжу ее навещать, и, если хорошая погода, мы гуляем с ней по больничному саду, огибаем петлями старинные корпуса, удаляемся к дальней стороне территории, которая граничит с парком. Оттуда всегда доносится музыка – летом с открытой эстрады, а зимою с катков. Если же погода плохая и гулять нельзя, мы сидим с Катей на деревянной скамейке в коридоре. Но сидеть в коридоре нехорошо: на скамейке тесно, посетители и больные жмутся друг к другу, разговаривают хотя и негромко, но слышно для всех, и разговаривать надо непременно, нельзя молчать. Будет глупо: приехал навестить и молчит. Однако все переговорено и перерассказано. Про Васеньку она слушает без интереса, задает скучные вопросы, и все одно и то же: «А как он ест? Ничего? А зубки мучают?» Но, когда гуляем по саду, можно долго ходить молча.

Я давно уже рассказал Кате, что эти старинные дома, больничный сад и парк – места моего детства, я учился неподалеку отсюда в школе, у меня был друг Левка Гордеев, шахматист и умница, погиб на войне, а мать Левки работала медсестрой в этой самой больнице. Про Левкиного отчима, который болел непонятной болезнью – неохотою жить, я Кате не рассказывал. Потому что у Кати были похожие настроения. На каждой прогулке я добавляю что-нибудь новое о довоенных временах – мне доставляет удовольствие вспоминать! – а то и присочиняю что-нибудь посмешнее или потрогательнее, и порой мне кажется, что Катя слушает внимательно, тогда я радуюсь, я верю в то, что она станет такой, как прежде, но вдруг она опять погружается в оцепенение, не слушает, не откликается, а если слушает, то с равнодушной покорностью, с какой умные дети слушают сказки, догадываясь обо всем наперед».

Вроде бы и несчастье – человек болеет. Но при этом сама атмосфера лечебницы с этим фактом вполне примиряет. Здесь такое – повседневная реальность.

Музей для двенадцати стульев

Нескучный дворец (Ленинский проспект, 14) построен в 1756 году.

Первоначально это здание принадлежало знаменитому горнозаводчику П. А. Демидову. В 1839 году усадьбу приобрел сам император Николай. Тогда же ее перестроили – работами руководил модный в то время архитектор Евграф Тюрин. К более или менее простому, хотя и роскошному, строению прибавились Кавалергардский, Фрейлинский, Кухонный корпуса, Летний, Ванный и Охотничий домики, конюшни и манеж, а также здание гауптвахты.

Тут проходили всевозможные торжественные рауты, быть приглашенным на которые мечтали самые солидные из представителей московской знати. Их влекла сюда, конечно же, не роскошь и не щедрый стол, а счастливая возможность таким образом поднять свой статус. Близость к императору ценилась высоко.

В начале прошлого столетия здесь поселилась одна из блистательнейших пар Москвы – великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна.

Сергей Александрович – одна из ярчайших фигур в истории Дома Романовых, по противоречиям не уступающая Остерману. Высокий и зеленоглазый красавец-блондин, он любил музыку, литературу, обладал утонченным умом, покровительствовал искусствам, финансировал раскопки на Святой Земле.

Все эти достоинства перечеркнулись событиями, связанными с коронацией Николая II. Сергей Александрович в то время являлся генерал-губернатором Москвы, и знаменитая трагедия Ходынки была приписана его халатности. Сергей Александрович получил прозвище «князь Ходынский» и сделался в народе самым ненавистным членом царского семейства.

В спутницы жизни он избрал очаровательную Эллу (Елизавету), внучку английской королевы Виктории. Та с восторгом сообщала бабушке: «Я так рада, что вы увидите Сергея… и надеюсь, что он произведет на Вас приятное впечатление. Все, кто его знает, любят его и говорят, что у него правдивый и благородный характер».

Когда невеста ехала в Россию, Сергей Александрович в знак своей чистой любви украсил все вагоны ее поезда пышными белыми цветами.

Впрочем, любовь вышла чересчур чистой. В силу своей природы Сергей Александрович отдавал предпочтение не законной супруге, а молодым красавцам-офицерам. Семейный союз получился исключительно товарищеским, к чему Елизавета отнеслась с христианской покорностью. Она не выражала ни малейшего намека на свои семейные проблемы и писала родным о медовом месяце вполне умиротворенные послания. «Сергей и я долго гуляли по полям и собрали много цветов, главным образом васильков… Сергей нашел спрятанное под травой гнездо с четырьмя хорошенькими маленькими птичками. Там повсюду очень много клубники, но она еще не совсем зрелая».

В основном супруги проводили время за беседами, чтением и тихими прогулками по парку. Впрочем, у Сергея Александровича времени было не слишком много – должность губернатора Москвы ко многому обязывала.

Правда, в скором времени они покинули Нескучное – Сергею Александровичу постоянно угрожали – и, ради пущей безопасности, переехали в кремлевский Николаевский дворец. Несмотря на это, Сергея Александровича все-таки убили – в него бросил бомбу Каляев. Да так, что бедного Сергея Александровича просто разнесло на части. Это произошло в Кремле, на Сенатской площади, между Арсеналом и Сенатом.

Взрыв был слышен в Замоскворечье, на Мясницкой, на Сретенке. В самом же Кремле от сотрясения воздуха вылетели стекла. Одной руки великого князя не было видно вообще, а другая лежала где-то около шеи. Голова была отделена от туловища и раздроблена на мелкие кусочки. Великая княгиня Елизавета Федоровна собственноручно собирала останки своего мужа.

Место теракта сразу сделалось сакральным. Один из дореволюционных путеводителей писал о нем: «Никто не пройдет через Кремль без того, чтобы не подойти к маленькой ограде и не сотворить молитвы: „Упокой, Господи, душу раба твоего Сергия“».

И по желанию Елизаветы Федоровны на месте гибели ее супруга в 1908 году возвели шестиметровое распятие с эмалевыми вставками и надписью: «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят». Автором был знаменитый Виктор Васнецов. А спустя еще десятилетие, этому кресту довелось поучаствовать в беспрецедентной акции. О ней вспоминал первый комендант Кремля П. Д. Мальков: «Наступило 1 мая 1918 года. Члены ВЦИК, сотрудники ВЦИК и Совнаркома собрались к 9.30 утра в Кремле, перед зданием Судебных установлений.

Вышел Владимир Ильич. Он был весел, шутил, смеялся. Когда я подошел, Ильич приветливо поздоровался со мной, поздравил с праздником, а потом шутливо погрозил пальцем:

– Хорошо, батенька, все хорошо, а вот это безобразие так и не убрали. Это уж нехорошо, – и указал на памятник, воздвигнутый на месте убийства великого князя Сергея Александровича».

На это Павел Дмитриевич лишь вздохнул:

– Правильно, Владимир Ильич, не убрал. Не успел, рабочих рук не хватило.

Но Ленина этот ответ нисколько не устроил:

– Ишь ты, нашел причину! Так, говорите, рабочих рук не хватает? Ну, для этого дела рабочие руки найдутся хоть сейчас. Как, товарищи?

Естественно, «товарищи», стоящие рядом с руководителем страны, спорить не стали.

– Видите? – продолжал Ленин. – А вы говорите, рабочих рук нет. Ну-ка, пока есть время до демонстрации, тащите веревки.

Далее – вновь воспоминания Малькова: «Я мигом сбегал в комендатуру и принес веревки. Владимир Ильич ловко сделал петлю и накинул на памятник. Взялись за дело все, и вскоре памятник был опутан веревками со всех сторон.

– А ну, дружно! – задорно скомандовал Владимир Ильич. Ленин, Свердлов, Аванесов, Смидович и другие члены ВЦИК и Совнаркома и сотрудники немногочисленного правительственного аппарата впряглись в веревки, налегли, дернули, – и памятник рухнул на булыжник.

– Долой его с глаз, на свалку! – продолжал распоряжаться Владимир Ильич.

Десятки рук подхватили веревки, и памятник загремел по булыжнику к Тайницкому саду».

Дальнейшая судьба креста была печальной и, увы, обычной для тех лет. Уже 5 мая 1918 года член Всероссийского поместного собора Н. Д. Кузнецов отважно выступил с протестом и, одновременно, с ходатайством – чтобы крест передали либо Чудову монастырю, либо Успенскому собору в Кремле.

К счастью для Кузнецова, и протест, и ходатайство были всего-навсего проигнорированы (впрочем, он впоследствии не избежал репрессий и скончался в ссылке в 1929 году).

А о судьбе креста писал в своих заметках Н. Д. Виноградов – помощник наркома имуществ республики и заодно член комиссии по охране памятников искусства и старины Моссовета: «От Александра II пошел со Всеволжским к быв. пам. Серг. Ал., где убедился, что материал, из которого он сделан, прекрасен, и его необходимо отволочь куда-то в сторону. Решено – во двор между стеной и зданием судебных установлений».

На этом, в общем-то, закончилась история креста. Но сюжет, впоследствии известный и в фольклоре, и в официальной социалистической идеологии как «Ленин и бревно», лишь только начал оформляться. И, вообще говоря, символично, что первым «бревном» Ильича стал памятник русского скульптурного и изобразительного искусства работы знаменитого художника, профессора церковной живописи Виктора Михайловича Васнецова.

* * *

После революции Нескучное стало музеем. Еще 19 мая 1919 года московская коллегия отдела Наркомпроса по делам музеев и охране памятников искусства и старины решила, что в Москве необходимо сделать бытовой музей. А поскольку здание Нескучного дворца было просторным и обладало соответствующими интерьерами, решили разместить в нем вещи, относящиеся ко второй половине восемнадцатого – первой трети девятнадцатого века. И уже в июне сюда прибыли первые экспонаты – восемнадцать стареньких карет и экипажей из Кремля. Но поскольку большинство из поступающих в музей предметов были креслами, шкафами, секретерами, бюро, столами и прочей реквизированной обстановкой, его в конце концов решили так и называть – музеем мебели.

«Наполненный множеством превосходных предметов и устроенный с большим вкусом и знанием дела, музей мебели является одним из лучших московских хранилищ изделий декоративного искусства», – хвастался путеводитель по городу.

Кстати, именно здесь тов. Воробьянинов с тов. Бендером искали гамбсовские стулья. Создатели же этих замечательных героев оставили, пожалуй, самое занятное из описаний этого музея: «Это были комнаты, обставленные павловским ампиром, красным деревом и карельской березой – мебелью строгой, чудесной и воинственной. Два квадратных шкафа, стеклянные дверцы которых были крест-накрест пересечены копьями, стояли против письменного стола. Стол был безбрежен. Сесть за него было все равно, что сесть за Театральную площадь, причем Большой театр с колоннадой и четверкой бронзовых коняг, волокущих Аполлона на премьеру «Красного мака», показался бы на столе чернильным прибором. Так по крайней мере чудилось Лизе, воспитываемой на морковке как некий кролик. По углам стояли кресла с высокими спинками, верхушки которых были загнуты на манер бараньих рогов. Солнце лежало на персиковой обивке кресел…

По левую руку от самого пола шли низенькие полукруглые окна. Сквозь них, под ногами, Лиза увидела огромный белый двухсветный зал с колоннами. В зале тоже стояла мебель и блуждали посетители. Лиза остановилась. Никогда еще она не видела зала у себя под ногами».

Кстати, до недавних пор исследователи считали, что действие романа происходило в доме 21 по Подсосенскому переулку, куда музей перевели в 1927 году. Доказывая этот факт, один из краеведов, Александр Шамаро, апеллировал к третьему персонажу – Лизаньке: «Как вы помните, Лиза Калачева попала в этот музей совершенно случайно: поссорившись и разругавшись с мужем Колей из-за глубоко различных взглядов на вегетарианское питание, она выскочила из особнячка в Сивцевом Вражке с желанием немедля, „назло“ съесть что-нибудь мясное. Таким яством оказался бутерброд с вареной колбасой. Лиза с наслаждением съела бутерброд в подъезде какого-то двухэтажного особняка. Этот особняк и оказался музеем мебели. Согласитесь, с какой стати было идти или ехать ей ради бутерброда с колбасой из района Арбата на Калужскую улицу… в те времена отдаленную окраину города и там, пройдя по Нескучному саду, укрыться на время в подъезде бывшего императорского дворца?»

Странно, что исследователя не смутила абсурдность путешествия с Сивцева Вражка в район Курского вокзала. Впрочем, после недавних публикаций ранних версий этого романа, вопрос снят окончательно. «Двухэтажный» особняк там обозначен как «большой», а в «старгородских главах» чуть ли не цитируется знаменитый ордер, украденный Остапом Бендером у Коробейникова: «Один из 10 стульев, выданный Государственному музею мебели в Москве. Нескучный сад, №11».

Правда, в справочнике «Художественные музеи Москвы» сказано, что за вход в музей взимали 25 копеек, а у несчастной Лизаньки после покупки ставшего хрестоматийным бутерброда их оставалось всего двадцать. И это – лишнее свидетельство того, что правда жизни никогда не соответствует правде искусства.

Впоследствии здесь расположился Президиум Академии наук СССР. И в разделе «музеи» адресно-справочной книги Москвы дворец упоминался несколько иначе: «Музей горного дела им. А. Н. Терпигорова… открыт ежедневно, кроме общих выходных дней, от 9 до 16 часов. Вход бесплатный».

Но, невзирая на бесплатный вход, музейных посетителей тут явно поубавилось.

Зато здесь снова стали проводить торжественные рауты. Правда, выглядели они несколько иначе, нежели при романовском дворе. Тут, к примеру, летом 1945 года, спустя месяц с небольшим после Победы проходило юбилейное мероприятие. Газета «Правда» сообщала: «16 июня 1945 года войдет в историю советской культуры как одна из самых знаменитых и памятных дат. В этот день открылась юбилейная сессия Академии наук СССР, посвященная 220-летию существования академии».

Авторов заметки не смущало некое несовпадение в датировках – 220 лет назад никакой Академии наук СССР в принципе быть не могло. Им предстояли более изящные и смелые кульбиты: «Открытие Лениным советской власти как новой формы государства было характеризовано на происходящей сейчас юбилейной сессии Академии наук СССР как величайшее научное открытие всех эпох. Это открытие позволило за четверть века преобразовать старую, отсталую Россию в великую социалистическую индустриально-колхозную державу, найти путь перестройки современного общества в общество социалистическое на основе советской системы.

С патриотической гордостью юбилейная сессия Академии наук подчеркнула роль корифея науки, гениального мыслителя, величайшего государственного деятеля и полководца Иосифа Виссарионовича Сталина. Если основоположники научного коммунизма Маркс и Энгельс, употребляя выражение Ленина, «научили рабочий класс самопознанию и самосознанию и на место мечтаний поставили науку, то Ленин и Сталин создали государство, в котором наука стала основой государственного строительства, самая передовая научная теория – учение Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина – служит руководством для всей практической деятельности народа. Величайшие ученые нашей эпохи – Ленин и Сталин своими трудами обогащают на многие, многие годы вперед все развитие общественных наук, все развитие нашего общества».

И так далее. И никаких маскарадов.

* * *

Кстати, скульптуры, украшающие это здание, сделаны были в 1835 году скульптором Иваном Витали. А при советской власти во двор бывшего дворца перетащили водоразборный фонтан с площади Дзержинского, по иронии судьбы созданный тем же Витали в 1834 году.

Таким образом, можно сказать, был восстановлен некий целостный скульптурный ансамбль. Разве что сам господин Витали к этому не стремился.

Составной сад

Нескучный сад (берег Москвы-реки) образовался в 1840-е годы слиянием трех частных усадебных садов, принадлежавших ранее князьям Голицыным, горнозаводчику П. Демидову и князю Н. Трубецкому.

В Нескучный сад лучше войти с Ленинского проспекта, в ворота между домом №18 и домом №20. И сразу же, справа, увидишь столы для пинг-понга. Они обычно покореженные и кривые, хорошие пинг-понговцы сюда не ходят. Так что любой посредственный игрок здесь может стать победителем.

Особенно приятно заходить сюда в не слишком жаркий летний вечер, с приятной, но едва знакомой спутницей и предлагать ей, для разнообразия жизненных впечатлений, поиграть в пинг-понг. Ракетки, сетка и пластмассовый затертый шарик выдаются здесь же.

Обычно, самые приятные из спутниц в пинг-понге не искушены. Поэтому посредственный игрок покажется им чемпионом мира. К тому же благородным и заботливым, не устающим пояснять, как следует держать ракетку.

Затем, сдав скверный инвентарь, нужно пойти тропинкой вглубь Нескучного. Преодолевать подъемы. Любоваться павильонами. Заглядывать в овраги.

Драматург и краевед Загоскин восхищался этим садом. Он предлагал начать маршрут немножечко иначе: «Войдя главными воротами в широкую аллею, ровную и гладкую, как Тверской бульвар, вы никак не отгадаете, что вас окружают если не пропасти, то по крайней мере такие буераки, что я не советую никому ходить вечером по левой стороне аллеи между деревьями, которые растут на самых закраинах обрывистых и глубоких оврагов. Когда вы доходили до конца аллеи, вам открывался на правой стороне, окруженный цветниками, господский дом со всеми своими принадлежностями. Этот дом исчез также с лица земли, но он отжил свой век. И тогда уже страшно было смотреть на этого маститого старца; сквозь тесовую обшивку, покрытую желтой краской, проглядывали трещины, точно так же, как, несмотря на толстые слои белил и румян, прорезаются глубокие морщины на лице какой-нибудь допотопной красавицы, которая хочет остаться вечно молодою. От дома начиналась прямая дорожка, ведущая на длинный мост. Не бойтесь, ступайте смело за мною: этот мост поставлен на деревянных срубах, и хотя на взгляд очень подозрителен, но гораздо прочнее и надежнее господского дома. Вот мы дошли до его средины. Теперь остановимся, обопремся на перила и поглядим, что у нас под ногами. Если и это нельзя назвать пропастью, так что это такое? Овраг? Нет, воля ваша, у меня язык не повернется назвать таким пошлым именем первую диковину Нескучного. Представьте себе поросшее сплошным лесом ущелье, мрачное и глубокое для всякого человека с хорошими глазами и почти бездонное для того, кто имеет несчастье быть близоруким. Столетние деревья, растущие на дне его, кажутся вам деревцами, потому что вы видите только одни их вершины».

Окончить прогулку лучше всего у ротонды, поставленной в честь юбилея города пятьдесят лет назад. А затем, вполне цивилизованной аллеей со скамеечками и местами сохранившимся асфальтом придется выйти из Нескучного и со всего размаха удариться о Ленинский проспект. Только уже между домами №24 и №26.

Проделав, в общем-то, путь серого пинг-понговского шарика, дважды ударившегося об одну поверхность при подаче.

* * *

Поначалу Нескучное было Демидовским. Правда, оно принадлежало не Акинфию Демидову, известному уральскому заводчику, вошедшему в историю двумя своими качествами, – предприимчивостью и жестокостью, – а его сыну, Прокофию Акинфиевичу, известному чудаку.

Выходки Демидова были, как говорится, притчей во языцех. И сам он всячески тому содействовал. В частности, когда у Прокофия Акинфиевича скончалась супруга, он, выдержав приличный траур, отправился сватать некую юную москвичку.

Вошел в кабинет ее отца. Следом в тот же кабинет вошел его лакей с большой шкатулкой. Шкатулка была установлена на стол. Крышка открыта. Под ней – множество бриллиантов качества непревзойденного.

– Хороши? – спросил Демидов у хозяина.

– Очень хороши, – ответил тот, – но позвольте спросить, государь мой, по какому случаю имею я честь вас видеть у себя?

– Я приехал свататься за вашу дочь, – высокомерно заявил Демидов. – Это мой первый подарок.

– Берите его назад, я не отдам дочь за вас, – ответил хозяин.

– Как? – изумился Прокофий Акинфиевич. – Вы не отдадите вашей дочери? За меня?

– Не отдам, – уверенно сказал гордый отец. – Бог и с вами, и с вашими бриллиантами.

Демидов был в шоке – ведь он был уверен, что драгоценности и деньги способны решить все проблемы в мире. И, вернувшись домой, первым делом отдал приказание конторщику:

– Напечатать в газетах, что Прокофий Демидов сватался и получил отказ.

Он был уверен, что это сенсация. И был настолько изумлен, что даже не почувствовал унижения.

В другой раз к Демидову пришла помещица и попросила у него в долг тысячу рублей.

– Хорошо, – согласился Демидов. – Только считать их ты будешь сама.

Та, не подозревая о подвохе, обрадовалась. И уселась ждать. Вскоре лакеи внесли в комнату несколько мешков, наполненных грошами, пятаками и другой мелкой монетой.

– Посчитай-ка, – засмеялся Демидов, – все ли тут сполна?

Помещица, ни слова не говоря, уселась на пол и принялась пересчитывать медные деньги. А Прокофий Акинфиевич ходил по комнате взад и вперед и, будто случайно, задевал кучки денег ногами. Помещица смиренно принималась на новый пересчет.

Спустя несколько часов, дело было закончено.

– Да, – сказала женщина, – здесь ровно тысяча рублей.

А Прокофий Акинфиевич продолжал потешаться:

– Да не лучше ли дать тебе деньги золотом, а то, пожалуй, неловко тебе будет нести эти мешки?

– Разумеется, золотом, батюшка, коли милость ваша будет, – кротко ответила женщина.

– Так давно бы ты сказала! – воскликнул Демидов. – Ведь мне и в голову не пришло.

Правда, шутник сразу же заявил, что долг прощает. Оплатил, так сказать, аттракцион.

* * *

Но главное, Прокофий был ботаником. Он прославился оранжереями, теплицами и прочими вполне миролюбивыми предметами. Академик Паллас отмечал, что демидовский сад «не только не имеет себе подобного в России, но и со многими в других государствах славными ботаническими садами сравнен быть может как редкостью, так и множеством содержавшихся в нем растений… Особливо удивления достойно по числу и по редкости собрание иностранных деревьев, ежегодно умножаемое».

Разумеется, не все там было сделано руками самого Демидова (на одном лишь строительстве сада трудилось семьсот человек). Тем не менее руководил работами лично хозяин. И у него проблем хватало. Взять хотя бы одно из демидовских писем: «Я без шутки спятился… Здесь архитекторов очень мало; которые есть, все у дел. Вот только сенат безрассудно учинил, что архитекторскую науку бросил; а государь с каким же прилежанием обучал и заводил. Бывало, найдешь, а ныне негде взять. Бланк отолстел, да и одряхлел: найму получает 5000 рублей в год; Баженов анбициозен; хорош, да черта в нем: целуй, лижи, улаживай как в бане пар…»

Как видно из этого текста, хозяин Нескучного был человек остроумный, хотя и брюзга. Только остроумие хозяина подчас казалось диковатым. Например, заметив, что некоторые из приглашенных дам безжалостно срывают редкие цветы, хозяин заменил садовые скульптуры на обычных голых мужиков, неподвижно наблюдающих за гостьями, но, в случае необходимости, соскакивающих с античных пьедесталов и до смерти пугающих (а заодно конфузящих) любительниц букетов.

А сад тем временем все совершенствовался. Сначала появились экзотические фрукты и цветы, затем прочие растения (включая ананасы). На 1781 год тут значилось 2224 вида всевозможных растений.

Прокофий Акинфиевич переживал за свою драгоценность (жаловался Главному директору императорских строений и садов Бецкому: «нежное растение выставленное изнемогло… садовники без меня треть сада поморили…»). Сам ставил ботанические опыты, выпустил научный труд «Способ как семена растить».

После смерти Демидова Нескучным завладел граф Алексей Орлов-Чесменский. Один из очевидцев вспоминал: «На нынешней Калужской улице… находились два больших деревянных дома, с выходившими и служившими вместо балконов фонарями; первый принадлежал Александру Алексеевичу Чесменскому (побочному сыну Орлова), а второй графу А. Г. Орлову-Чесменскому… Внутренность его дома мне весьма нравилась. Он был в старинном вкусе. Печки из изразцов с резными изображениями, на небольших вызолоченных ножках, с такими же заслонками; вокруг стен дубовые панели, а по стенам дорогие картины».

Жил Орлов-Чесменский среди роскоши, поистине азиатской. Нрава был крутого, на расправу скор, однако же и хлебосолен. Один из современников писал: «Какое-то очарование окружало богатыря Великой Екатерины, отдыхавшего на лаврах в простоте частной жизни, и привлекало к нему любовь народную».

Главной достопримечательностью орловского владения был так называемый воздушный театр. Он представлял из себя крытую большую галерею, где вместо декораций использовались настоящие деревья и кусты. Заканчивались представления роскошным фейерверком.

Вместе с хозяином изменилось и Нескучное. Ананасы стали уж не те. Зато прославилась усадьба каруселями.

Как ни странно, нынешнее слово «карусель», обозначающее тихоходный круг, к которому прибиты расписные деревянные лошадки, и на которых, в свою очередь, сидят измазанные шоколадом вялые детишки, двести лет назад обозначало зрелище гораздо более воинственное.

Участвовали в каруселях всадники в костюмах и на свирепых лошадях. Кавалерам следовало пройти карусельный тур. То есть, разделившись на кадрили, выполнить огромное количество, по сути, цирковых заданий. Они пробегали по месту, где ныне играют в невинный пинг-понг, хватали на скаку чужие шлемы, рубили картонные головы, старались попасть копьем в мяч. А границами той карусели служили большие китовые ребра.

Самым ловким вручали призы – кубки, блюдца и перстни из золота. А дядюшка поэта Пушкина (тоже поэт, Василий Львович Пушкин, завсегдатай таких мероприятий) как «карусельный пиита» посвящал им стихи.

Кстати, вместе с рыцарями в каруселях участвовала и дочь Орлова Анна Алексеевна с подружками – юной Урусовой, юной Гагариной, юной Щербатовой. Они поражали зрителей тем, что не хуже мужчин рубили картонные головы и выдергивали копьем кольца.

Анна вообще была девицей колоритной и, по общему признанию, весьма красивой. Гавриил Романович Державин посвятил ей одно из своих стихотворений:

Ты взорами орлица,

Достойная отца;

Душою голубица,

Достойная венца.

Приятности дивятся

Уму и красотам,

И в плясках все стремятся

Лишь по твоим следам.

Явишься ль в Петрополе, —

Победы поженешь:

Как флот отец твой в море,

Так ты сердца пожжешь.

Конечно, в карусели девушка была неотразима.

«Вестник Европы» сообщал об этом развлечении: «В последней половине минувшего июня в Москве, у Калужской заставы, посреди нарочно устроенного обширного амфитеатра, два раза дано было прекрасное и великолепнейшее зрелище каруселя. По Высочайшему дозволению… составилось здесь благородное карусельное собрание под главным распоряжением его высокопревосходительства Степана Степановича Апраксина, который наименован главным учредителем всего каруселя. Стечение зрителей было чрезвычайное: в первый раз июня 20-го, для входа в ложи и амфитеатр розданы были зрителям билеты; а 25-го числа, для дня рождения… великого князя Николая Павловича, дан был подобный первому карусель в пользу бедных. Благородные рыцари показывали искусство свое в верховой езде, меткость рук и умение управлять оружием. Богатый убор церемониймейстеров и кавалеров, устройство кадрилей, порядок шествия, все это выше всякого описания, все достойно обширности, многолюдства и пышности древней столицы величайшей в мире империи».

Впрочем, Нескучное в то время славилось не только каруселями, но и пирами. Граф Орлов был щедр. Особенно, когда он принимал своих старых друзей (княгиню Е. Р. Дашкову, к примеру). Один из современников упоминал, что ужин у графа Орлова-Чесменского «весь состоял из домашней провизии, ветчины, баранины, кур, гусей и пр., приправленный домашними напитками, квасами, настойками, наливками и медами; иностранные виноградные напитки были исключены».

Впрочем, и обычные его балы изобиловали роскошью. Орловский сад, обстроенный купальнями, беседками и всяческими маленькими храмами, нередко заполняли толпы приглашенных и неприглашенных гостей.

Иной раз случались курьезы. Однажды, например, во время одного из пиршеств, данного в честь взятия Очакова графом Григорием Потемкиным, подвыпивший Орлов позвал к себе случившегося тут же дурака Иванушку Нащокина и дал ему щелбан. Тогда Иванушка показал на портрет императрицы, украшавший зал, и спросил у хозяина:

– А что это у тебя такое?

– Оставь, дурак, это портрет матушки нашей императрицы, – ответил Орлов.

– Да ведь и у Потемкина такой же есть, – не отставал Иванушка.

– Да, есть такой же, – согласился Орлов.

– Потемкину-то дают за то, что города берет, а тебе, видно, за то, что дураков в лоб щелкаешь, – вдруг выдал Нащокин.

И, как вспоминают современники, едва остался жив.

Когда же своенравному хозяину надоедали посетители, граф предпочитал не церемониться. Он выходил на середину сада, трубач трубил особенный сигнал, после чего щедрый хозяин выкрикивал одно лишь слово: «Вон!» И гости разъезжались.

Нравились Орлову и воздушные шары. В газетах того времени частенько появлялись объявления соответствующего характера. Например, о том, как некий Александр Терци, «прусского короля привилегированный гимнастический художник», запустил в графских владениях «аэростатический воздушный шар», который «плавал над Москвою очень долго в виду всех жителей, удостоился от почтеннейшей публики лестного одобрения».

Орлов со временем состарился. Он снова был московской достопримечательностью, но уже совсем иного плана. Александр Иванович Герцен писал: «На другом краю Москвы, недалеко от Донского монастыря, во дворце, окруженном садами, доживал свой век… живой памятник екатерининских времен».

Речь шла как раз о Чесменском.

* * *

В 1808 году курьезный граф скончался. Хоронили его, как в то время говорили, всей Москвой. Хотя официальный траур и не объявлялся. Китовые скелеты определили в университет, все остальное перешло к дочери Анне Алексеевне.

Разумеется, графиня продолжала хлебосольные традиции отца. По воспоминаниям Е. П. Яньковой (записанным ее любезным внуком Д. Д. Благово и известным среди краеведов как «Рассказы бабушки»), новая хозяйка тоже щеголяла роскошью: «Стол был накрыт очень богато, все было из серебра, приборы золоченые, а десертные ножи и вилки золоченые с сердоликовыми ручками. Графиня за стол сама не садилась… сама во время стола все ходила и всех приветствовала; на хорах была музыка, везде премножество цветов».

Но сад, увы, пришел в упадок, и упомянутый уже Загоскин вспоминал: «Порядочные люди боялись в нем прогуливаться и посещали его очень редко. Тогда этот сад был сборным местом цыган самого низкого разряда, отчаянных гуляк в полуформе, бездомных мещан, ремесленников и лихих гостинодворцев, которые по воскресным дням приезжали в Нескучное пропивать на шампанском или полушампанском барыши всей недели, гулять, буянить, придираться к немцам, ссориться с полуформенными удальцами и любезничать с дамами, которые по изгнании их из Нескучного сделались впоследствии украшением Ваганькова и Марьиной рощи. На каждом шагу встречались с вами купеческие сынки в длинных сюртуках и шалевых жилетах, замоскворецкие франты в венгерках; не очень ловкие, но зато чрезвычайно развязные барышни в купавинских шалях, накинутых на одно плечо, вроде греческих мантий. Вокруг трактиров пахло пуншем, по аллеям раздавалось щелканье каленых орехов, хохот, громкие разговоры, разумеется, на русском языке, иногда с примесью французских слов нижегородского наречия – „коман ву партеву“, „требьян“, „бон жур, мон Шер“. Изредка вырывались фразы на немецком языке, и можно было подслушать разговор какого-нибудь седельного мастера с подмастерьем булочника, которые, озираясь робко кругом, толковали меж собою о действиях своего квартального надзирателя, о достоверных слухах, что их частный пристав будет скоро сменен, и о разных других политических предметах своего квартала. С изгнанием цыганских таборов из Нескучного и уничтожения распивочной продажи все это воскресное общество переселилось в разные загородные места, и в особенности в Марьину рощу».

А про саму хозяйку ходила пушкинская эпиграмма:

Благочестивая жена

Душою богу предана,

А грешной плотию

Архимандриту Фотию.

В конце концов, Орлова продала свои владения за 800 рублей царю. Вместе с «лабораторией или квасоварней и баней людской, каменное в один этаж строение со сводами, длиною на восьми саженях», «каменной кузницей со сводом, и при ней жилья, длиною на семи саженях один аршин и четырнадцать вершков», «беседкой египетской деревянной ветхой на каменном фундаменте, длиною десять сажен, внутри оштукатуренной, а снаружи обшитой тесом, покрытой железом» и прочими объектами, принятыми титулярным советником Гурьяновым по специальной описи.

* * *

Рядышком с орловскими владениями были владения Голицыных. И, если Алексей Григорьевич (как и его наследница) символизировали хлебосольство и радушие, то голицынская слава была совсем иной. Эта земля принадлежала им с семнадцатого века, и хозяева держались за нее как за главнейший из фамильных раритетов. В частности, когда главнокомандующий города Москвы князь Прозоровский (а занимал он эту должность в конце восемнадцатого века) просил Голицына продать участок под больницу, князь отвечал ему, что «он сам и его семейство пристрастны к тому месту, по неимению ближайшей подмосковной и другого загородного дома, и берегут его, как сокровище, от прадедов к ним дошедшее, и намерены кончить там и век свой, по обычаю Русских дворян».

Самой колоритной жительницей владения была княгиня Н. Голицына, прообраз пушкинской старухи из «Пиковой дамы». Она была скупа, дряхла и вредоносна. Словом, обладала теми качествами, что и ее литературная модель. К тому же, она, как и все в ее роду, держалась за свою недвижимость.

Так что царь купил имение Голицыных лишь после ее смерти (а умерла она в девяносто три года), когда очередной потомок с легкостью расстался с «сокровищем, от прадедов дошедшим».

* * *

Ближе к Калужской заставе стояло владение господ Трубецких. Говорят, что главный дом построен был известным архитектором Ухтомским, но проверить это, к сожалению, невозможно.

После смерти князя Н. И. Трубецкого наследники его сдавали старые барские угодья внаем. Время от времени газеты сообщали о различных празднествах, организуемых на территории фамильного владения: «В доме Его сиятельства князя Петра Никитича Трубецкого… сего июля с 21 дня по понедельникам и четвергам, в 6 часов пополудни, выключая дней, случающихся накануне торжественных праздников, под смотрением Мелхиора Гротти, содержателя Московского театра и разных зрелищ, бывают ваксалы, где за вход каждая персона платит по 1 рублю, выключая за ужин, напитки и конфекты, что все получается за особливую умеренную цену; оного дому сад бывает иллюминирован разными горящими в фонарях огнями; сверх того собирается музыка, состоящая в разных инструментах, словом, он, Гротти, по возможности своей старается делать все то, что послужить может к лучшему удовольствию благородного собрания; желающие же всякий день гулять в том саду впускаются безденежно, а за деньги достают только кушанья и напитки».

Случались и совсем уж экстремальные аттракционы. В частности, в 1805 году случилось вот что: «В Нескучном, у Калужских ворот, товарищ Гарнереня (знаменитого французского воздухоплавателя, много „гастролировавшего“ в русских столицах – АМ) Александр спустил шар, а поднявшись очень высоко, отрезал веревку и спустился благополучно на Девичьем поле, но попал в пруд. Все сие было хорошо, удачно и прекрасно».

А что еще, собственно, нужно скромному городскому обывателю?

* * *

Усадьбу Шаховских государь купил в первую очередь, раньше, чем голицынскую и орловскую. Князь Лев Александрович отнюдь не дорожил своим угодьем. Кроме того, в начале прошлого столетия с владением произошел конфуз, который, вероятно, облегчил Льву Шаховскому расставание с усадьбой.

Минеральная вода «Московская» сегодня явно не в фаворе. А сравнительно недавно, два десятка лет тому назад эта вода чаще иных стояла на прилавках наших магазинов. От «Нарзана» и «Ессентуков» она отличалась тем, что была самая невкусная. Поговаривали, что производство этого напитка незамысловато – обычная вода из крана, разве что прошедшая через сифон.

Тем не менее история «Московской» довольно старая, притом комичная. Еще в начале прошлого столетия там, где сейчас Нескучный сад, располагался ничем не примечательный колодец. Правда, москвичам казалось странным, что колодец вырыли на самом берегу Москвы-реки – вода в реке в то время была вкусная, вполне пригодная и для питья, и для иных домашних нужд. Так зачем колодец? Тем не менее именно это нелепое сооружение положило начало московской минеральной воде.

Известно: чем богаче человек, тем больший интерес он представляет для всяческих инициаторов, мошенников и авторов проектов. Князь Шаховской Лев Александрович, на земле которого располагался исторический колодец, был отнюдь не бедным. И ничего нет удивительного в том, что как-то раз к Льву Александровичу явился некий иноземный доктор Рейс и заявил, что Шаховской располагает невиданным богатством – источником целительной воды, способной излечивать людей от всех болезней. Что доктор, дескать, лично сам обследовал колодец и убежден, что химический состав этой воды настолько совершенен, что глупо не воспользоваться этим чудом. Дело за малым – нужно оборудовать вокруг колодца всяческие ванны для купаний, бюветы для питья и прочие необходимые аксессуары. И Шаховской сразу же сделается в сотню раз богаче. А иноземец Рейс – подвижник и энтузиаст готов подобными работами заняться, вот вам и смета подготовлена.

Доверчивый Лев Александрович стал финансировать курортное строительство. Довольно быстро на его земле возникли домики с затейливыми ванными, зал для питья, крытая галерея для прогулок в непогоду и всяческие агрегаты, способные улучшить качество целебного питья. Шаховской брюзжал – мол, чертовы машины, то одна понадобится, то другая, денег много требуют, а для чего они – поди-ка, разберись. Однако деньги продолжал давать.

Наконец, заведение Льва Александровича открылось. Это событие ожидали в Москве с нетерпением – слух о невиданной водолечебнице давно ходил по городу. Шаховской приготовился получать барыши.

Однако, горожане походили, посмотрели, поглотали минеральных вод, не нашли в них ничего особенного и перестали посещать источник. Доктор Рейс сказал, что ситуацию поправить очень просто. Нужно всего-навсего соорудить несколько новых аппаратов его собственного, рейсова, изобретения. Да, конечно, это будет стоить денег, но не бросать же из-за этого такое перспективное и благородное мероприятие.

Шаховской еще несколько раз давал деньги. Доктор Рейс богател. Дело, которое сначала вызывало любопытство москвичей, стало все чаще вызывать насмешки. Писатель Михаил Загоскин издевался над Львом Александровичем: «Конечно, он имел удовольствие пить свою собственную зельцерскую воду и потчевать ею своих приятелей; но если б счесть, во что обошлась ему эта забава, то для него гораздо бы выгоднее было вместо домашней зельцерской воды пить старый рейнвейн и потчевать своих гостей столетним венгерским вином».

В конце концов, в районе улицы Остоженки открылась минеральная лечебница другого иноземца – Лодера. Стало ясно окончательно, что Рейс – на самом деле жулик. Он был изгнан и, похоже, не особенно жалел об этом – некоторый капитал доктор скопить успел. Землевладение, заполучившее столь курьезную славу, Шаховской продал дворцовому ведомству.

* * *

Нескучное сделалось царским подарком. Государь Николай Павлович решил презентовать его своей супруге Александре Федоровне. Собственно, тогда название – «Нескучное» – и появилось. Было и другое – «Александровское», в честь новой владелицы. Естественно, оно не прижилось, вытесненное более ласковым «нескучным».

Главной достопримечательностью, этаким пинг-понгом позапрошлого столетия стали уже не карусели, не колодец со скандальной минералкой, не старуха – «пиковая дама», а так называемый Воздушный (или Зеленый) театр. Он вмещал полторы тысячи зрителей, сценой была обычная лужайка, а кулисами и декорациями – деревья и кусты. Но, поскольку все это организовывала царская фамилия, незатейливый театр был довольно известен, и в нем играли первые знаменитости своей эпохи – Щепкин, Ленский и Мочалов. Щепкин был в особом «восторге», писал своему другу, актеру Сосницкому: «Вообрази, театр весь открытый как над зрителями, так и над сценой, зад сцены не имеет занавеса и примыкает прямо к лесу; вместо боковых кулис врыты деревья; при малейшем ветерке не слыхать ни слова; к тому же карканье ворон и галок служит в помощь к оркестру; сухого приюта нигде нет».

Впрочем, эта идея привлекала многих. Например, один из посетителей писал в восторге своему родному брату: «Вчера был я в Нескучном. Множество народу, погода прекрасная, местоположение прелестное, театр этот воздушный очень хорош; сцена обширна, сделана из натуральной зелени и деревьев, один ряд лож, партер, а над ложами раек; битком было набито…»

Или вот Екатерина Сушкова: «Театр, устроенный в саду под открытым небом, восхитил меня; декорациями служили вековые деревья, журчащий ручеек, дерновые скамьи и кусты махровых роз. Во время антракта дамы перебегали из ложи в ложу, в креслах тоже пестрели нарядные дамские шляпки, кавалеры подносили своим избранным и их безмолвным и неулыбчивым телохранильницам букеты, фрукты и мороженое».

Правда, Михаил Загоскин вспоминал курьез из неприятных – как во время спектакля «Венгерская хижина» пошел проливной дождь и актеры «дотанцовывали последнее действие… почти по колено в воде».

Но недовольных все же было меньшинство.

Театр пользовался таким успехом, что автор упомянутых уже «Рассказов бабушки» предполагал, что это заведение было «остатками орловского великолепия» – не представлялось, что когда-то этой замечательной площадки могло не быть в Москве.

Разумеется, тут побывал и Пушкин. Прибыл он во время репетиции, актеры сразу же забросили свои дела и принялись «ходить за ним толпою». Поэт, не смутившись, осмотрел места для зрителей и сцену, а углядев в толпе актера Ленского, сказал ему:

– Я очень желал познакомиться с вами, Дмитрий Тимофеевич! Я с удовольствием смотрел вашу пьесу…

Ленский смущался и выслушивал щедрые пушкинские комплименты.

В Нескучное ходили не только на спектакли. Сад, и без того известный в городе, сделался самым излюбленным местом гуляний. Поэт Владимир Филимонов так описывал времяпрепровождение московских персонажей:

Москвич-француз, похож на грека,

Сентиментальный человек,

Тирсис меж Хлой былого века,

С букетом встретил новый век,

Без бурь житейских, без заботы

В саду Нескучном ландыш рвет,

Без цели бродит, пишет ноты

И припеваючи живет.

Действительно, немало самых разных москвичей, и знаменитостей, и заурядных обитателей, предпочитали этот сад всем остальным местам прогулок. К примеру, композитор Бородин писал: «Мне Нескучное ужасно полюбилось: там есть три сада самые разнохарактерные: дворцовый, кокетливый и комфортабельный цветник… роскошный парк, раскинутый на гористой местности, роща – совсем рустическая, где не видно ни следа культуры… Вследствие этого Нескучное никак не надоедает».

Любил Нескучное историк В. Ключевский. «Господи, как здесь хорошо! Как хорошо!» – частенько приговаривал он, совершая здесь свои прогулки. И даже посвятил Нескучному стихотворение:

Бывало – вешнюю порою,

Фуражки сдвинув набекрень,

В Нескучный шумною толпою,

Орем и бродим целый день!

А Иван Тургенев черпал тут вдохновение, когда писал свою лирическую повесть «Первая любовь» – рядышком была дачная местность, где проживал главный герой. И знаменитый сад упоминается уже в самом начале первой главы: «Дело происходило летом 1833 года.

Я жил в Москве у моих родителей. Они нанимали дачу около Калужской заставы, против Нескучного. Я готовился в университет, но работал очень мало и не торопясь…

Я никогда не забуду первых недель, проведенных мною на даче. Погода стояла чудесная; мы переехали из города девятого мая, в самый Николин день. Я гулял – то в саду нашей дачи, то по Нескучному, то за заставой; брал с собою какую-нибудь книгу – курс Кайданова, например, – но редко ее развертывал, а больше вслух читал стихи, которых знал очень много на память; кровь бродила во мне, и сердце ныло – так сладко и смешно: я все ждал, робел чего-то и всему дивился и весь был наготове; фантазия играла и носилась быстро вокруг одних и тех же представлений, как на заре стрижи вокруг колокольни; я задумывался, грустил и даже плакал; но и сквозь слезы и сквозь грусть, навеянную то певучим стихом, то красотою вечера, проступало, как весенняя травка, радостное чувство молодой, закипающей жизни.

У меня была верховая лошадка, я сам ее седлал и уезжал один куда-нибудь подальше, пускался вскачь и воображал себя рыцарем на турнире – как весело дул мне в уши ветер! – или, обратив лицо к небу, принимал его сияющий свет и лазурь в разверстую душу».

Любители дачного отдыха располагались здесь уютно и с удобствами: «Дача наша состояла из деревянного барского дома с колоннами и двух низеньких флигельков; во флигеле налево помещалась крохотная фабрика дешевых обоев… Я не раз хаживал туда смотреть, как десяток худых и взъерошенных мальчишек в засаленных халатах и с испитыми лицами то и дело вскакивали на деревянные рычаги, нажимавшие четырехугольные обрубки пресса, и таким образом тяжестью своих тщедушных тел вытискивали пестрые узоры обоев. Флигелек направо стоял пустой и отдавался внаймы. В один день – недели три спустя после девятого мая – ставни в окнах этого флигелька открылись, показались в них женские лица – какое-то семейство в нем поселилось. Помнится, в тот же день за обедом матушка осведомилась у дворецкого о том, кто были наши новые соседи, и, услыхав фамилию княгини Засекиной, сперва промолвила не без некоторого уважения: «А! княгиня… – а потом прибавила: – Должно быть, бедная какая-нибудь».

– На трех извозчиках приехали-с, – заметил, почтительно подавая блюдо, дворецкий, – своего экипажа не имеют-с, и мебель самая пустая.

– Да, – возразила матушка, – а все-таки лучше. Отец холодно взглянул на нее: она умолкла.

Действительно, княгиня Засекина не могла быть богатой женщиной: нанятый ею флигелек был так ветх, и мал, и низок, что люди, хотя несколько зажиточные, не согласились бы поселиться в нем. Впрочем, я тогда пропустил это все мимо ушей. Княжеский титул на меня мало действовал: я недавно прочел «Разбойников» Шиллера.

У меня была привычка бродить каждый вечер с ружьем по нашему саду и караулить ворон. К этим осторожным, хищным и лукавым птицам я издавна чувствовал ненависть. В день, о котором зашла речь, я также отправился в сад – и, напрасно исходив все аллеи (вороны меня признали и только издали отрывисто каркали), случайно приблизился к низкому забору, отделявшему собственно наши владения от узенькой полосы сада, простиравшейся за флигельком направо и принадлежавшей к нему. Я шел потупя голову».

Такая вот неспешная, медитативная полудачная и полупарковая жизнь.

Николай Тарасов, меценат, предпочитал прогуливаться тут с Алисой Коонен. А книгоиздатель Сытин именно в Нескучном романтично объяснился со своей будущей супругой (правда, оказавшейся впоследствии сварливой и сквалыжной женщиной).

Историк Соловьев и вовсе проживал тут ежегодно во флигеле, который ему выделила царская фамилия. В одном из писем он хвалился своему коллеге и, опять-таки, ценителю Нескучного, Ключевскому: «По воскресениям исправно освежаюсь прохладой широколиственных деревьев Нескучного. Жаль только, что эта прохлада несколько уменьшается, с одной стороны, от жгучих страстей, с другой – от семейной философии. Во все время прогулки не слышно голосистых птичек за шумом слов „Лавровский“, „Каченовский“, „Костомаров“, „Хмельницкий“, „Тетеря“ и т.д.»

Даже перед самой смертью Сергей Михайлович больше всего любил сидеть в кресле перед своим флигелем, укутавшись с ногами большим пледом.

* * *

Заведенное в самом начале позапрошлого столетия Нескучное каким-то образом сумело сохранить свое очарование. Даже путеводитель по Москве 1896 года восхищался этим местом: «В саду, великолепно разбитом, на громадном пространстве, в английском вкусе по склону горы и многочисленным оврагам, обращают на себя внимание: цветник перед дворцом, разбитый по рисунку придворного инспектора садов К. И. Миллера, на террасах, образуемых горой; оранжереи с великолепными тропическими растениями; медальон, устроенный чрез искусственную вырезку ветвей в громадных липах… и вид на Москву с многих мест сада. Павильоны, пруды, мостики, беседки – все сделано умелою рукой и достойно осмотра. Это лучший сад в Москве».

Впрочем, и после революции в Нескучное чаще всего ходили просто погулять. Романтичная Дункан, случайно оказавшись тут, сразу же размечталась:

– Вот здесь, среди зелени должен быть грандиозный массовый театр без стен и без крыши… Вот тут – природная орхестра, площадка древнегреческого театра, на которой будет происходить действие. Вон там – места для тысяч зрителей. А вот там – хороший дом для моей школы.

Айседора не предполагала, что стоит практически на том же самом месте, где сотню лет назад располагалась сцена старого и доброго Воздушного театра, по сути и описанного ею.

Михаил Булгаков с приятелем Сергеем Ермолинским любили здесь кататься на лыжах. Ермолинский писал: «По Москве-реке в ту пору свободно катались лыжники. Теплые стоки не мешали окрепнуть ледяному покрову. И по наезженной лыжне, запорошенной ночным снежком, можно было лихо и быстро докатить до самых Воробьевых гор. На горках этих или по Нескучному саду мы бродили не спеша. Обычно это был будничный день, народу мало, главным образом детвора. Иногда лишь пролетал заправский спортсмен, сверкнув красным свитером и не заметив нас.

Михаил Афанасьевич бегал на лыжах лучше меня. Скатываясь с горки чуть покруче, я не мог удержаться, лыжи разъезжались, и я валился на бок. Это обязательно происходило когда мы, возвращаясь, съезжали с Нескучного… в реку. Тут спуск крут, и я летел вниз, теряя палки. Но однажды, когда сгустились сумерки и в синеве тумана не видно было реки внизу, я вдруг покатился, чуть присев, и хотя чувствовал, что несусь быстро, в лицо бьет ветер и, кажется, уже чересчур долго несусь, но не падаю. Вылетел на реку, не упал, завернул и не без лихости притормозил. Булгаков стоял неподалеку и кричал мне, смеясь:

– Оглянись, погляди, горка-то какая!

Я оглянулся. Снизу, с реки, косогор, с которого я съехал, открылся мне: как это я не упал?

– Молодец! – воскликнул Булгаков. – А почему? Да потому, что не боялся. Не видел, какая горка, и не боялся. Главное, Сергей, не бояться. Вот как, брат».

А в 1923 году здесь состоялась дуэль – по тому времени уже редкость. Стрелялись, разумеется, из-за любви. По одну сторону барьера – некто Дьяконов, бывший царский прапорщик. По другую – некто Тертов, опять же, рубака, но уже новой формации, красноармеец. Причиной дуэли послужила юная грузинская красавица Тамара Мечабелли.

Тертов на дуэли убил Дьякова – и получил полтора года.

* * *

Последняя из судьбоносных перемен Нескучного произошла в 1935 году, когда в Нескучный дворец из Ленинграда переехала Академия наук СССР. Географ Обручев сразу же написал о новой академии довольно вялый фантастический рассказ, назвав его, опять-таки, банально – «Событие в Нескучном саду». Хотя само событие, придуманное Обручевым, было весьма занятным – северная экспедиция нашла труп мамонта, свезла его в Нескучный сад, где мамонт отогрелся, ожил и начал хулиганить, распугивая сторожей и пионеров. А тем временем участники «мамонтовой экспедиции» сидели во дворце и проводили заседания, даже не догадываясь о том, что происходит за окном.

Вероятно, таким образом аукнулись китовые скелеты, которыми Орлов-Чесменский обозначал границы карусели.

Но большинство ходило в сад не ради обитателей дворца, а просто прогуляться. Правда, гулять уже было опасно. Как-то раз артист Михаил Болдуман, получив после спектакля большой букет сирени, сплошь покрытый тлей, взял свою супругу и отправился в Нескучный сад – стряхивать тлю на листья.

К сожалению, в то время наша страна боролась не только с краеведами, врачами и космополитами, но и с американскими агентами, разбрасывающими на советских землях американского, точнее, колорадского жука. Так что, Болдуманов сразу же схватили, отвезли в НКВД, дело дошло до Сталина, который, кстати, их и спас.

– Лаврентий, отпусти их, – сказал Сталин. – Они же юродивые.

Отпустили.

Старые беседки разрушались, зато в 1947 году, в честь восьмисотлетия Москвы, на месте резиденции Голицыной – «Пиковой дамы» возникло новое сооружение – круглый павильон-ротонда, посвященный этому славному событию. Правда, павильон сделали исключительно декоративным, и сидеть там было не на чем.

Борис Пастернак философствовал:

Как всякий факт на всяком бланке,

Так все дознанья хороши

О вакханалиях изнанки

Нескучного любой души.

Он тоже – сад. В нем тоже – скучен

Набор уставших цвесть пород.

Он тоже, как и сад, – Нескучен

От набережной до ворот.

И, окуная парк за старой

Беседкою в заглохший пруд,

Похож и он на тень гитары,

С которой, тешась, струны рвут.

Юрий Каменецкий радовался:

Нескучный сад.

Листвы прибой.

И в дымке Ленинский проспект.

Плывет курантов звонкий бой,

Шагает по Москве рассвет.

Нескучный сад стал неофициальной достопримечательностью. Которую не посещают иностранцы, но без нее города не представляет любой москвич.

* * *

И все-таки, в Нескучное нужно ходить зимой. И одному.

Войти все также, между домом восемнадцать и домом двадцать. Пройти мимо пинг-понговских столов, покрытых снегом. Вспомнить о прошлом. Нет, не о прошлом Нескучного сада, а о собственном. С ухмылкой про себя отметить: так вот, оказывается, из-за чего столы такие исковерканные. Еще бы, столько снега намело.

Стараясь не ступать в сугробы (надо было сапоги обуть!), доковылять до маленького желтенького домика, оставшегося с прошлого столетия. Свернуть налево. Удивиться, вдруг увидев какого-то чудного человека на велосипеде. Это в саду-то пустынном и запорошенном. И, опять же, выйти к беленькой ротонде.

Истерический звон сотового телефона – самое нелепое, что только можно тут себе представить.

– Алло! Да! Я заблудился в Нескучном саду. Нет, как-нибудь выберусь. Всегда сориентируюсь по муравейникам. Да, снег, но кучки все равно под снегом видно. Конечно же, шучу. Да, скоро буду.

Выключайте телефоны, когда входите в Нескучный сад.

Памятник Гольцу

Жилой дом (Ленинский проспект, 22) построен в 1940 году архитектором Г. Гольцем.

Ближе к площади Гагарина – застройка сталинских времен. Выдающихся шедевров здесь, к сожалению, не найти. Дома заурядные, и архитекторы, что называется, второго эшелона. К примеру, творение архитектора Гольца.

Бове вошел в историю Москвы Большим театром, Тон – храмом Христа Спасителя, Щусев – мавзолеем. Архитектор Гольц вошел в историю домом 22 по Ленинскому проспекту.

6 марта 1893 года в подмосковном городке Болшево родился будущий архитектор Георгий Павлович Гольц.

Маленький Георгий был примерным сыном. По достижении соответствующего возраста, его отвезли в Москву и отдали в девятую классическую гимназию. Ее он и окончил.

А в 1913 году Гольц поступил в Училище живописи, ваяния и зодчества. На отделение живописи. Юноша очень любил рисовать. Однако же родители хотели, чтобы у сына была более вещественная, что ли, профессия. И через год Георгий перешел на отделение архитектуры.

Разумеется, училище окончил с отличием, и юного маэстро отправили на стажировку в далекую Италию. Где он с успехом, а главное, с удовольствием рисовал.

По возвращении в Москву он снова рисовал. Для себя. Однако же и подхалтуривал в театрах. Между делом строил всяческие актуальные сооружения – мосты, шлюзы, насосные станции. Он был примерным архитектором.

Даже этот дом – скорее рисунок, нежели архитектура. Он напоминает театральную декорацию, и в сильный ветер кажется, что его фасад чуть-чуть пошатывается. Говорят, что в гольцевских квартирах не очень-то удобно жить.

Правда, дом отмечен Государственной премией СССР. Кроме того, он вошел в учебники архитектуры. Искусствоведы хвалят Гольца за смелое применение в строительный материал добавок из серого графита и розового сиенита.

В 1946 году Георгий Павлович скончался. Как рядовой, обыкновенный, в общем, архитектор и несостоявшийся художник.

Дом, однако же, относится к элитному фонду московского жилья.

* * *

На противоположной стороне находится еще одно дореволюционное строение – так называемая Медведниковская богадельня, ныне больница №5. Это здание построено в 1900 году московским архитектором Сергеем Иустиновичем Соловьевым и стилизована под древнюю архитектуру Пскова.

Данное учреждение, помимо прочего, славилось довольно редкой для Москвы Козельщанской церковью – обустроенной в честь Козельщанского чуда.

В 1880 году Мария Владимировна Капнист вывихнула ступню. Доктора ничего в этом страшного не обнаружили, наложили бинт и надели особый башмак. Выздоровление, однако же, не наступило. Больше того, почему-то и вторая нога стала кривой.

Дальше – хуже. Мария Владимировна вдруг потеряла чувствительность и в руках, и в ногах. Появились новые вывихи – в плечах и в бедре. Спина сделалась гиперчувствительной – всякое слово, кем-либо произнесенное, острой болью отзывалось в позвоночнике.

В конце концов, семейство Капнистов решило ехать в Москву, на консультацию светил Шарко и Склифосовского. Перед дорогой бедную девицу усадили чистить оклад на фамильной иконе. И Мария Владимировна вдруг почувствовала свои руки и ноги. Сорвала с себя повязки и распорки и забегала.

Шарко и Склифосовский аномалий никаких у девушки не обнаружили. Шарко и вовсе заявил: «Подобного случая я в своей практике не встречал. Если бы отец, мать и доктора, лечившие больную, не были свидетелями-очевидцами, я счел бы это все мистификацией».

В итоге светила объяснили происшедшее обычной истерией и забыли про девицу Капнист. Однако же московская молва сразу разнесла известие о чудотворном образе. Считалось, что эта икона особенно действенна при эпилепсии (в то время ее называли падучей).

Икона, между тем, отправилась обратно, на Полтавщину. Там для нее построили особую часовню, куда страждущие приходили исцеляться. Один из современников писал: «В небольшой часовне образ стоял среди сотни свечных огоньков, зажженных набожным усердием богомольцев… Только среди этих молящихся, видя их лица, их глубокое религиозное чувство, отпечатлевающееся во взоре, в глубоких земных поклонах, в том благоговении, с которым каждый опускает в выставленную кружку малую и крупную лепту своих посильных пожертвований или вешает тут же перед иконою аршин холста близ висящего уже там грошового платочка, – понимаешь вполне все могущество того религиозного чувства, которым руководствуется наш народ, сплачиваясь этим чувством во что-то великое, во что-то такое, перед чем невольно сознаешь все свое бессилие, слабость своей личной веры и своего личного религиозного чувства».

А в скором времени был освящен и полноценный храм. И даже не один.

Но супротив новой власти икона, увы, оказалась бессильна. И в 1923 году в газете «Известия» появилась заметка: «Ликвидация больничных церквей. Ввиду того, что учреждения религиозного культа не могут состоять при государственных учреждениях, отдел управления Моссовета в настоящее время проводит работу по ликвидации всех домовых церквей при больницах. Уже ликвидированы домовые церкви при Медведниковской, 1-й и 2-й Градских больницах и при Школе сестер милосердия на Собачьей площадке. В ближайшее время будет ликвидировано еще свыше 20 подобных церквей».

Больница же сделалась Пятой клинической.

* * *

А в 1909 году рядом с Медведниковской богадельней выстроили еще одно благотворительное учреждение – богадельню для калек и неизлечимо больных имени А. К. Рахманова – по сути, один из первых хосписов Москвы. Сюда определяли бедняков, страдающих параличом, туберкулезом и прочими в те времена неизлечимыми заболеваниями. Один из современников писал: «Особенностью в организации богадельни представляется замена простых сиделок сестрами милосердия, что вызывается необходимостью иметь особенно тщательный уход за призреваемыми, многие из которых будут тяжело больными».

В случае же необходимости к несчастным приглашали докторов из заведения Медведниковского, еще более совершенного в медицинском аспекте. Рацион больных был прост, но щедр – картошка, макароны, сало, яйца, рыба, мясо, масло, хлеб. А на десерт – клюква, изюм, всякие булочки.

Устроители заботились и о досуге призреваемых – имелись граммофон с пластинками, карты, лото, другие игры из породы «тихих». Выписывалась пресса.

Словом, призреваемые на особенную к ним несправедливость судьбы пожаловаться точно не могли.

* * *

А на площади Гагарина – памятник Юрию Гагарину работы скульптора П. Бондаренко. Он был поставлен в 1980 году и сразу поразил воображение обывателей. В первую очередь, своими внешними характеристиками.

Тридцатитрехметровая колонна с тринадцатиметровой фигурой Гагарина в полный рост, выполненная из титана. Рядом – точная копия космического корабля, на котором Гагарин совершил свой полет. На ней надпись: «12 апреля 1961 года советский космический корабль „Восток“ с человеком на борту совершил полет вокруг земного шара. Первый человек, проникший в космос, – гражданин Союза Советских Социалистических Республик Юрий Алексеевич Гагарин». И круглый постамент из черного гранита.

Памятник замышлялся как один из символов Москвы. В частности, сразу же после открытия был выпущен настенный календарь формата А4 на 1981 год с изображением памятника Гагарину и надписью: «20 лет советской космонавтики». Таким вниманием могли похвастаться не многие столичные скульптуры.

В народе монумент сразу стал восприниматься как некий фаллический символ, немало всяческих скабрезностей было сложено по сему поводу.

Академики Александров и Келдыш предлагали перенести памятник на космодром «Байконур» – от скабрезников подальше. Но призыву их, конечно же, никто не внял.

В честь святого Андрея

Андреевский монастырь (Ездаков переулок, 1) основан в XV веке.

Первое время этот монастырь носил довольно странное название – «в Пленницах». Правда, речь тут шла не о каких-то бедных и несчастных пленницах – «пленницами» в России называли связки плотов, а также местности, где их либо сооружают, либо, наоборот, отлавливают.

Так что, никакой таинственности. Все очень мирно и банально.

Именно здесь проживал знаменитый отшельник Федор Михайлович Ртищев, вошедший в историю как домашний учитель в семействе царя Алексея Михайловича и как подвижник, активный участник «Кружка ревнителей благочестия».

Правда, оба эти начинания, увы, триумфом не увенчались. Царевич Алексей, воспитанник Ф. Ртищева, скончался в шестнадцать лет, а «ученое братство» вызвало негодование простых обывателей за сотрудничество с европейцами. «В греческой грамоте еретичество есть», – говорили москвичи. «Кто по латыни научится, тот с прямого пути своротится».

Когда же Ртищев на свои личные деньги отправил в Киев для учебы несколько юных москвичей, народ совсем расстроился: «Поехали они доучиваться у старцев киевлян по-латыни, и как выучатся и будут назад, то от них будут великие хлопоты; надобно воротить их назад».

А в 1667 году здесь побывал один из самых легендарных узников России – протопоп Аввакум. Он отметил этот факт в своем известном «Житие»: «Потом полуголову царь прислал со стрельцами, и повезли меня на Воробьевы горы; тут же священника Лазоря и инока Епифания старца; острижены и обруганы, что мужички деревенские, миленькие! Умному человеку поглядеть, да лише заплакать, на них глядя. Да пускай их терпят! Что о них тужить? Христос и лутче их был, да тож ему, свету нашему, было от прадедов их, от Анны и Каиафы; а на нынешних и дивить нечева: с образца делают! Потужить надобно о них, о бедных. Увы, бедные никонияня! погибаете от своего злаго и непокориваго нрава!

Потом с Воробьевых гор перевели нас на Андреевское подворье, таже в Савину слободку. Что за разбойниками, стрельцов войско за нами ходит и срать провожают; помянется, – и смех и горе, – как то омрачил дьявол! Таж к Николе на Угрешу; тут государь присылал ко мне голову Юрья Лутохина благословения ради, и кое о чем много говорили».

Этот средневековый диссидент ни при каких условиях не терял бодрости духа и верности собственным принципам.

* * *

В 1720-е монастырь закрыли – по личному указу императора Петра Великого. Некоторое время помещения использовали под нужды незаконнорожденных младенцев. А в 1762 году Екатерина Великая подписала премудрый указ: «О помещении безумных до устроения для них особого дома в имеющихся покоях при Новгородском Зеленецком монастыре и Московском Андреевском и с заведениями сего временного устройства для безумных Канцелярии Синодального экономического правления».

Но спустя всего год стало ясно: «оный к собственному содержанию безнадежен».

То ли стены были низкие, то ли еще что не понравилось специалистам Канцелярии.

Впоследствии здесь разместилось сразу несколько учреждений, самым колоритным из которых было содержание женщин-«ленивцев». Под «ленивцами» здесь понимались распутные тетки, которых, в качестве исправительного наказания, на протяжении двух-трех недель приобщали к работе – канаты вязать для военных судов.

* * *

В 1906 году здесь начала свое существование купеческая богадельня. Благотворителей привлекло «положение места, чистый и свободный воздух и близость церкви, куда призираемые без труда и изнеможения могут почасту приходить для славословия Творца Вселенной, все сие будет для них великою заменою терпимых ими недостатков и болезней».

Бытописатель Скавронский о ней сообщал: «К благотворительным же заведениям Замоскворечья принадлежит и помещенная на краю его, в Андреевской слободе, Андреевская богадельня. Она содержится благотворительностью московского купечества и суммами, пожертвованными разными лицами. В последнее время там выстроен огромный корпус, в котором помещаются 800 призреваемых из купеческого и мещанского звания. Цель и названия – прекрасные, но, как угодно, нельзя не подивиться такому обществу, которое, сделав действительно доброе дело, махает потом на него рукой. Нам не раз случалось видеть, как некоторые из нашего купечества, подав копейку, давали не краснея для лобзания бедняку свою благотворящую руку… Старосты Дома градского общества, несмотря на прямую обязанность к своей службе, не обращают на Андреевскую богадельню никакого внимания, а градской голова не находит нужным беспокоить себя… А между тем нередко слышатся вымогаемые настоящим ходом управления и обращения жалобы призреваемых, жалобы, звучащие правотою и искренностию, что престарелых стариков заставляют работать такие работы, которые им уже не по силам и т. п. Больно видеть, как ловкий человек отводит глаза нашему, кажется, во многом проницательному купцу и мудрит над дошедшими до бедности людьми, дошедшими, может быть, потому, что в жизни своей были честны и не имели храбрости играть втемную… Участь и недолгий, хотя бы только сносный покой 800 человек, кажется, стоят того, чтобы обратить на них хотя несколько большее внимание!»

Впрочем, этот господин во многих случаях был чрезмерно строг.

Пионерский городок

Комплекс Московского городского дворца детского (юношеского) творчества (улица Косыгина, 17) построен в 1962 году по проекту архитекторов В. Егерева и В. Кубасова.

Поначалу это учреждение называлось несколько иначе – Московский городской дворец пионеров и школьников. Попасть туда было непросто. В кружки и секции брали не всех. Следовало пройти собеседование. Не прошел – пожалуйста, будь добр в дом пионеров своего района. Если прошел, то ты – элита. К твоим услугам целый город, разместившийся на площади в полсотни га. Одиннадцать нарядных корпусов (в том числе, главный – с зимним садом и прочими явно буржуйскими приметами). Бассейн. Планетарий. И чувство того, что ты – избранный.

А перед главным зданием – скульптурное изображение.

* * *

В нашем городе достаточно скульптурных памятников, посвященных детям (чаще всего, погибшим на войне). Есть в этом ряду и памятник ребенку, не существовавшему в действительности. То есть – литературному герою. Гайдаровскому Мальчишу-Кибальчишу.

У многих памятников города Москвы есть, как это ни абсурдно, свой почтовый адрес. Имеется он и у Мальчиша. Улица Косыгина, 17. Тот же самый, что у центрального Дворца пионеров и школьников на бывших Ленинских горах.

Авторы этого произведения – скульптор В. К. Фролов и архитектор В. С. Кубасов. Памятник открыт 19 мая 1972 года, и, разумеется, это мероприятие было официально приурочено к 50-летию основания Всесоюзной пионерской организации имени Ленина.

Пятиметровая бронзовая фигура на гранитном постаменте была поставлена на непростые деньги. «Памятник сооружен на средства, заработанные комсомольцами в стройотрядах и на так называемых комсомольских стройках», – сообщает Роальд Федорович Кожевников, составитель справочника «Скульптурные памятники Москвы».

Вряд ли те пожертвования являлись добровольными. Вероятнее всего, они отчислялись принудительно. Студентам, вдруг заработавшим в строительных отрядах суммы, на порядок превышающие их стипендии было, наверное, не жалко расставаться с трешками, которые, как водится, на что-то отчислялись. И в результате в нашем городе возникла статуя, изображающая не существовавшего на свете человека.

Зато реалии гайдаровского «подлинника» воспроизведены довольно точно.

«И в страхе бежал разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с ее удивительным народом, с ее непобедимой армией и с ее неразгаданной Военной Тайной.

А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей Реки. И поставили над могилой большой красный флаг.

Плывут пароходы – привет Мальчишу!

Пролетают летчики – привет Мальчишу!

Пробегут паровозы – привет Мальчишу!

А пройдут пионеры – салют Мальчишу!

Вот вам, ребята, и вся сказка».

Летчики – не летчики, паровозы – не паровозы, но река, в общем, рядом течет.

* * *

А еще при Дворце пионеров была собственная гостиница. Она называлась «Орленок» и находилась в ведении ЦК ВЛКСМ.

Существует она и сегодня, но под другими именем. И с ценами отнюдь не детскими.

Вторая попытка

Главное здание Московского университета (Университетская площадь) построено в 1953 году по проекту архитектора Л. Руднева.

В 1949 году в Москве было заложено высотное здание МГУ. Задачи ставились масштабные. Постановление Совмина СССР гласило: «В проекте нового здания предусмотреть:

а) учебно-научные помещения, в том числе: 23 общие лекционные аудитории на 150—600 человек каждая, 125 групповых аудиторий на 25—50 человек каждая; 250 научных лабораторий профессорско-преподавательского состава: специализированных лабораторий общей площадью 11 000 кв. м, актовый зал на 1500 человек, научные и учебные библиотеки на 1 200 000 томов;

б) жилые помещения для 5250 студентов и 750 аспирантов, где каждый из них был бы обеспечен отдельной комнатой с удобствами;

в) квартиры для профессорско-преподавательского состава, из них двухкомнатных – 90, трехкомнатных – 60 и четырехкомнатных 50 квартир, всего 200 квартир.

На участке нового здания университета предусмотреть для биологического факультета ботанический сад».

И так далее.

Правда, до отдельных комнат с удобствами для каждого студента дело все же не дошло.

Первоначальным автором проекта был архитектор Борис Иофан, однако он отважился поспорить с самим Сталиным по поводу местоположения новой высотки. В результате строительство передали Льву Рудневу, одному из учеников Иофана, который практически все, спроектированное своим учителем, оставил без существенных изменений. Так что, фактическим автором здания МГУ является отнюдь не Руднев, как сообщается в справочной литературе, а Иофан.

Так или иначе, главный университетский корпус, он же – одна из семи «сталинских высоток», был построен. 35 этажей. 236 метров. Плюс 57 метров шпиль. Плюс 9 метров звезда.

Современников все это впечатлило.

А перед зданием поставили памятник Ломоносову работы скульптора Н. Томского.

Бронзовая фигура в полный рост. Постамент из светло-серого гранита. К постаменту прикреплен картуш с надписью: «Михаил Васильевич Ломоносов 1711—1765».

Павел Железнов писал в стихотворении «Студентам-москвичам»:

Не только Москва – всей эпохи примета:

на гребне прославленных Ленинских гор

раскинулось зданье университета,

пять крыльев простерши в окрестный простор.

Отлитый из бронзы у главного входа,

Стоит Ломоносов, навеки живой,

Такой, каким помню с тридцатого года

его возле здания на Моховой.

Авторы путеводителей по городу рассыпались в дифирамбах, сочиняемых в честь этого учреждения: «Гигантское новое здание Московского государственного университета возвышается на Ленинских горах. Когда приближаешься к Москве – издали замечаешь этот Дворец науки, его башню, увенчанную шпилем и звездой, обрамленной золотыми колосьями…

С чувством законной гордости глядят москвичи на храм науки – огромное здание с тысячами комнат для студентов, сотнями аудиторий и лабораторий – яркое свидетельство заботы нашей партии и правительства о просвещении народа, движении науки вперед, к новым благотворным для человечества завоеваниям…

Новое здание университета на Ленинских горах возвышается на просторной озелененной площади, к ней ведут широкие магистрали. Вблизи Дворца науки вырос целый город – новые кварталы благоустроенных зданий с площадью в несколько сотен тысяч квадратных метров».

Словом, весь этот комплекс сделался событием.

* * *

А территория вокруг главного университетского строения продолжила облагораживаться. К примеру, в 1972 году неподалеку от него открыт был памятник «Первые комсомольцы» работы скульптора Ю. Г. Народы. Памятник, в общем, незамысловатый.

Две фигуры в полный рост из кованой меди (высота каждой четыре метра). Постамент из светло-серого гранита. В боковые стены постамента вставлены бронзовые доски с двустишиями.

Зато эти двустишия поэт А. Жаров сочинил специально для памятника:

В первых боях за Советскую власть

Слава твоя, комсомол, родилась!

И:

Пример героизма далеких времен

Со славою в новых боях повторен!

И, уж конечно, университет с окрестностями сделались также символом приятного и бодрого досуга. Поэт Л. Мартынов писал в одном стихотворении:

Пахло летом,

Пахло светом…

И за Балчугом, Болотом,

Вдалеке за Крымским мостом,

Где-то за Университетом

Пахло парусом и шкотом,

Простыней и полотенцем

И на пляж входным билетом…

И младенцем желторотым

На песке, насквозь прогретом.

Не удивительно, ведь первая ассоциация, связанная с любым учебным учреждением – молодость. И уже следом – паруса, шкоты и пляжи.

Content

Большая Полянка
Прогулки по старой Москве
Алексей Геннадиевич Митрофанов

Дом отживших кошмаров

Фантомы Малюты Скуратова

Ароматизатор

Из жизни текстильщиков

Обманный фасад

Замоскворецкая больница

Храм с подлазом

Жилище детишек и бабушек

Сергей Александрович как пациент

Детство Аполлона

Площадь Животинного двора

Игумновский дворец

Антон Павлович Чехов, поминки и свадьбы

Иоаннов приход

Культурный парк

Резиденция барона Туалета

Лечебница номер один

«И содержать топлением…»

Музей для двенадцати стульев

Составной сад

Памятник Гольцу

В честь святого Андрея

Пионерский городок

Вторая попытка