Большая Никитская

Прогулки по старой Москве

Алексей Митрофанов

© Алексей Митрофанов, 2017

ISBN 978-5-4485-4903-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Большая Никитская – улица особенная. В отличие от большинства центральных радиусов города, здесь очень мало магазинов. То есть они имеются, особенно в начале, между Манежной площадью и памятником Тимирязеву, но все равно их меньше, чем, к примеру, на Тверской или на Маросейке.

Что же вместо магазинов? Московский университет. Консерватория. Театр Маяковского. Дом литератора. И дальше в том же духе. Так что эта улица – одно из самых популярных интеллигентских мест Москвы.

Здесь, разумеется, и публика совсем другая. В первую очередь бросается в глаза отсутствие у пешеходов объемных вещей. В крайнем случае – тощенький рюкзачок за спиной. И не удивительно – ведь на Никитскую не за шубами и не за чайными сервизами ездят, а книжка или билетик на концерт не требуют особого вместилища.

Присмотревшись, обнаруживаешь, что и лица здесь немножечко иные, и одежда. Если Москва до сих пор как большая деревня, то здесь – видимо, сельский клуб, совмещенный со школой. Никто не лается, не матерится, не машет руками, отчаянно жестикулируя. Тут совсем другие люди, погруженные совсем в другие мысли. И эти мысли не нуждаются в чрезмерно бурном выражении.

Для любителей сладких наливок

Старое здание Университета (улица Моховая, 11) построено в 1793 году по проекту архитектора М. Казакова. Новое здание Университета (улица Моховая, 9) построено архитектором Е. Тюриным в 1835 году.

Начинается улица с Университета. Слева – так называемое новое здание, справа – старое. Названия, конечно же, условны и известны только краеведам. Для простого обывателя все эти здания старые – причем безумно, безнадежно. А новое – то, что на Воробьевых горах (впрочем, если быть до конца честными, и университетская высотка – отнюдь не первой свежести).

Однако были времена, когда не то что комплекса на Воробьевых – здания по адресу «Моховая, 9» не существовало. Университет был один. И поэт Филимонов писал:

Вот он на Моховой,

высокий, светлый дом,

Наш храм науки и искусства,

Достоинств многих колыбель!

Здесь развились в нас ум и чувства,

Здесь мы постигнули духовной жизни цель.

А другой поэт того же времени, Дмитриев, говорил:

– Университет – совершенно безжизненное тело: о движении его и догадываешься, только когда едешь по Моховой и видишь сквозь окна, как профессора и жены их переворачивают на солнце большие бутылки с наливками.

Вероятно, он был недалек от истины. В первой половине позапрошлого столетия Москва вообще не отличалась бойким ритмом жизни.

* * *

Московский университет был основан в 1755 году по инициативе Михаила Ломоносова. Для тех времен событие было сенсационным – все-таки Россия была страной достаточно дремучей. Елизавета Петровна, тогдашняя императрица, особой приязни к наукам не испытывала. Да и не только она.

Но все же университет возник. Хотя и не в новой столице, в ту пору едва преодолевшей пятидесятилетний юбилей, а в старушке Москве.

Видимо, харизма Ломоносова была очень сильна.

Итак, Россия стала государством со своим университетом. И это событие впечатлило наших сограждан на долгие годы. В 1780 году, когда Московский университет праздновал свое двадцатипятилетие, поэт Ермил Костров написал оду:

Но кая радостна музыка

Еще мой пленный слух влечет?

Среди торжественного лика

Мне новый луч во грудь течет!

Сей храм, Минерве посвященный,

Ее столпами утвержденный,

Сияет вящшей красотой.

В нем блеск сретается со блеском

И звучный глас с веселым плеском;

И что сей радости виной?

И, разумеется, Костров, поэт, можно сказать, придворный, главную заслугу все-таки приписывал Елизавете, в ту пору уже отошедшей в мир иной. Да так приписывал, что и не знаешь – плакать или смеяться:

Твой глас Елисаветы слуха

Чрез горы и леса достиг,

Превыспрення исполнив духа,

В ней сердце к жалости подвиг.

Она рекла с высот престола:

«Возникни ввыспрь, Москва! от дола

И ощути парнасский свет,

Упейся током Иппокрена;

В моих очах ты не забвенна,

Я исполняю свой обет».

Сам Ермил Костров был университетским бакалавром. Но это обстоятельство ни в коей мере не мешало ему выступать с такой причудливой моделью мироздания.

Кстати, в жизни Костров ни в коей мере не был ни высокопарным, ни напыщенным. Он, напротив, отличался озорным характером. Однажды, например, в столовой университета группа недовольных качеством еды студентов принялась бить тарелки и швыряться пирогами в эконома. Их, разумеется, сразу же утихомирили и повели разбираться к начальству. Каково же было удивление, когда среди смутьянов обнаружился бакалавр!

– Помилуйте, Ермил Иванович! А вы-то как сюда попали? – спросил у Кострова ошарашенный ректор.

– Из сострадания к человечеству, – с доброй улыбкой ответил Костров.

* * *

Сразу же, как только появился университет, возникла и культура подсказывания на экзаменах. Притом в роли подсказчиков нередко выступали сами экзаменаторы – им ведь не хотелось приходить на многочисленные пересдачи.

Как-то раз один студент, будущий автор «Недоросля» Д. Фонвизин, задал своему преподавателю вопрос:

– А почему на вас такая странная одежда? Пять пуговиц на кафтане, а на камзоле всего лишь четыре?

Ответ был таким:

– Пуговицы мои вам кажутся смешны, но они суть стражи вашей и моей чести, ибо на кафтане значат пять склонений, а на камзоле – четыре спряжения. Итак, изволите слушать все, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возьмусь; если за вторую, то смело отвечайте: «Второго склонения». Со спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете.

Может быть, как раз в этот момент Денис Иванович задумал написать комедию про Митрофана.

* * *

Кстати, в те же годы возникло и университетское общежитие. Оно располагалось в старом здании, в верхнем этаже левого флигеля и представляло из себя 16 «нумеров», в которых проживали задарма так называемые «казеннокоштные» студенты. Виссарион Белинский (сам из «казенных») так описывал свое жилище образца 1829—1831 годов: «Теснота, толкотня, крик, шум, споры; один ходит, другой играет на гитаре, третий на скрипке, четвертый читает вслух – словом, кто во что горазд! И извольте тут заниматься!»

Похоже, что традиции студенческих московских общежитий не меняются на протяжении столетий.

* * *

А как-то раз в Московский университет явился Пушкин. Не обучаться, не преподавать – в качестве гостя, притом гостя безумно почетного. Писатель И. А. Гончаров вспоминал: «Когда Пушкин вошел с министром Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии. Перед тем однажды я видел его в церк-ви, у обедни – и не спускал с него глаз. Черты его лица врезались у меня в памяти. И вдруг, этот гений, эта слава и гордость России – передо мной в пяти шагах! Читал лекцию Давыдов, профессор истории русской литературы. – «Вот вам теория искусства», – сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, указывая на Давыдова, – «а вот и само искусство», – прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно, заранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о «Слове о полку Игореве». Тут же ожидал своей очереди читать лекцию после Давыдова и Каченовский. Нечаянно между ними завязался по поводу «Слова о полку Игореве» разговор, который мало-помалу перешел в горячий спор. – «Подойдите ближе, господа, – это для вас интересно», – пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров. Не умею выразить, как велико было наше наслаждение – видеть и слышать нашего кумира.

Я не припомню подробностей их состязания, – помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем, и глаза бросали молнии сквозь очки. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. Пушкин говорил с увлечением, но, к сожалению, тихо, сдержанным тоном, так что за толпой трудно было расслышать. Впрочем, меня занимал не Игорь, а сам Пушкин».

Впрочем, поначалу Александр Сергеевич разочаровал будущего русского классика и создателя «Обломова»: «С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека.

Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающимся – это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу голова, с не густыми, кудрявыми волосами».

Другие студенты были более суровы. Больше всего их поразило сходство поэта с обезьяной. Кто-то даже запустил на этот случай восьмистишие:

Мопса старая вступила

С обезьяной в страшный спор:

Утверждала, говорила,

Что песнь Игорева вздор.

Обезьяна строит рожи,

Просит факты указать;

Мопса рвется вон из кожи

И не может доказать.

К счастью для Пушкина, он так и не узнал об этом стихотворном посвящении, как не узнал о нем и «мопса» Каченовский.

* * *

16 марта 1831 года в здании на Моховой произошла так называемая «Маловская история». Это – одно из ярчайших событий в летописи Московского университета.

Господин Малов был профессором политического отделения университета. Он слыл человеком недалеким и грубоватым, а кроме того, придерживался реакционных взглядов. Разумеется, все это не нравилось либерально настроенному студенчеству. На вопрос: «Сколько у вас профессоров?» слушатели политического курса, как правило, отвечали: «Без Малова девять».

Профессор же ничего не замечал и продолжал читать лекции, наказывать особо энергичных юношей, словом – исполнять свои обязанности, как он их себе представлял.

В конце концов, студенты сговорились изгнать его из аудитории. Дождавшись, пока господин Малов сделает первое за лекцию замечание, студенты принялись шаркать под столами.

– Вы выражаете свои мысли, как лошади, ногами, – произнес Малов.

На что студенты закричали:

– Вон его, вон, да сгинет.

Они кричали по-латыни и по-русски. В конце концов Малов не выдержал и начал пробираться к двери. Студенты побежали вслед и, как корову, выгнали господина профессора на Моховую улицу. Следом полетели его калоши.

Разумеется, было расследование, зачинщики (в том числе Лермонтов и Герцен) подверглись наказанию карцером. Но главное – не это. Император Николай Павлович произвел свое расследование этой истории и высочайше утвердил волю студентов – отставил Малова.

Видимо, это был единственный случай, когда монарх оказался на стороне бунтовщиков.

* * *

А спустя год в Московский университет поступил будущий писатель Константин Аксаков. И оставил замечательнейший мемуарчик под названием «Воспоминание студентства». Судя по «воспоминанию», жизнь в университете не была похожа ни на что вообще – настолько самобытен был этот мирок: «Грубые шутки, дикие буйные выходки студентов, бывшие некогда, давно миновали. Время смягчает нравы; студент-ская свобода не исчезла, но молодость уже не увлекалась, как прежде, одним кипеньем крови, более и более слыша в себе умственные и нравственные силы. Живость молодости высказывала себя в более шутливых проделках, мало-помалу исчезавших в свою очередь. Когда я поступил на первый курс, еще слышались и повторялись рассказы между студентами о недавних проказах, довольно добродушных, случившихся только что передо мною и при мне уже не повторявшихся; и эти проказы, хотя так недавно происходившие, становились уже очевидно преданием.

Рассказывали, что незадолго перед моим вступлением, однажды, когда Победоносцев, который читал лекции по вечерам, должен был прийти в аудиторию, студенты закутались в шинели, забились по углам аудитории, слабо освещаемой лампою, и, только показался Победоносцев, грянули «се жених грядет во полунощи». Рассказывали, что Заборовский, бывший ещё в это время в университете, принёс на лекцию Победоносцева воробья и во время лекции выпустил его. Воробей принялся летать, а студенты, как бы в негодовании на такое нарушение приличия, вскочили и принялись ловить воробья; поднялся шум, и остановить ревностное усердие было дело нелёгкое. Все эти шутки могли бы иметь свою жестокую сторону, если бы Победоносцев был человеком жалким и смирным; но он, напротив, был не таков: он бранился с студентами, как человек старого времени говорил им ты; они не оскорблялись, не отвечали ему грубостями, но забавлялись от всей души его гневом.

На первом курсе я застал еще Победоносцева, преподававшего риторику по старинным преданиям, невыносимо скучно… Оболенский переводил с нами Гомера… Трехтысячелетняя речь божественного Гомера раздавалась в Москве, на Моховой, в аудитории Московского университета перед русскими юношами, обращавшими больше внимания на смешную фигуру профессора, чем на дивные слова Одиссеи. Обыкновенно профессора наши переводили сами, и переводящему студенту оставалось только искусно повторять слова профессора, чтобы не обратиться в совершенного слушателя.

Странное дело! Профессора преподавали плохо, студенты не учились и скорее забывали, что знали прежде; но души их, не подавленные форменностью, были раскрыты, – и бессмертные слова Гомера, возносясь над профессором и над слушателями, говорившие красноречиво сами за себя… и события исторические, выглядывавшие с своим величием даже из лекций Гастева, и вдохновенные речи Шиллера и Гете, переводимые Герингом, падали более или менее сознательно, более или менее сильно в раскрытые души юношей – лишь бы они только не противились впечатлению, – нередко не замечавших приобретения ими внутреннего богатства! Впрочем, я, собственно, давно уже читал поэтов; я прочел еще прежде всю Илиаду в переводе Гнедича с невыразимым наслаждением, и думаю, что свобода студенческих моих занятий, не дав мне много сведений положительных, много принесла мне пользы, много просветила меня и способствовала самостоятельной деятельности мысли. Что же было бы, если б, при этой свободе студенческой университетской жизни, было у нас живое, глубокое слово профессора!»

Действительно – не выдуманное, а настоящее студенческое братство.

Тем не менее, преподаватели, за редким исключением, были скорее все-таки фигурами экзотическими и комичными. Некто А. Д. Галахов вспоминал: «Сказать правду, некоторые преподаватели своим нравом, либо странностью привычек и грубостью обращения, либо, наконец, безынтересностью лекций… вызывали слушателей на невнимательность и беспорядок. Например, Н. А. Бекетов, читавший нам исторические вспомогательные науки (хронологию, генеалогию, геральдику и нумизматику), постоянно являлся в таком костюме, который заставлял нас невольно смеяться: он или сидел на нем мешком, или обтягивал его до неприличной узкости. И вот у нас сложилось мнение, что профессор не заказывает себе платья у портного, а по скупости покупает готовое и ношеное на толкучем рынке. Другой профессор, преподававший начала российского слога (П. В. Победоносцев), любил декламировать триады из од Державина с семинарско-певучею дикцией, с долгим протяжением на тех словах, которые вовсе того не требовали…

Среди декламации, заметив глазенье студента по сторонам или разговор с товарищем, он останавливался и делал ему выговор тоже нараспев: «Матавкин, братец, ничего ты не слушаешь; все шалишь да вертишься на одном месте, словно ты на иголках». – «Я слушаю, Петр Васильевич». – «Коли слушаешь, повтори, о чем я сейчас говорил?» – «Вы сказали, что я словно на иголках». Ответ, разумеется, покрывался общим дружным смехом; а профессор, покачав головой, снова затягивал стихи из Державина. С. А. Смирнов знакомил нас с законоведением. Однажды говорил он о том, что в каждом уездном городе главное лицо городничий, за исключением Мурома; там полицмейстер, а не городничий.

– Неправда, – возразил ему какой-то студент, – там тоже городничий.

– Ан полицмейстер.

– Нет, городничий: я сам из Мурома.

– И я был в Муроме летом; извозчик, на котором я приехал, поссорился со мной, и нас водили на разбирательство к полицмейстеру: стало быть, там полицмейстер.

По окончании лекции толпа студентов окружала Семена Алексеевича, провожала его в сени. Здесь-то, на дороге, он выдерживал осаду от пустых речей и потешных выходок. У него был дом на конце Покровского бульвара, приносивший ему немалый доход. Нижний этаж занимали те существа, которых Карамзин назвал «нимфами радости». Студенты проведали о том, и вот один из них приступает к нему с просьбой отдать ему в наем небольшую, но отдельную комнату.

– Я слышал, – говорит он, – что в нижнем этаже вашего дома живут…

– Ну, тут толковать нечего – живет ли кто или не живет, – останавливал его полурассерженный, полусконфуженный профессор, – они тоже платят деньги, да еще аккуратнее, чем знатные барыни».

Кстати, преподавал господин Смирнов довольно скверно. Просто читал по книге – да и все.

* * *

Университет практически всегда был в оппозиции к монаршей власти. Мемуарист Н. В. Давыдов вспоминал о событиях рубежа 1860—1870-х годов: «В отдельных студенческих кружках усилилось зародившееся, конечно, еще раньше брожение политического характера… В аудиториях во время междулекционных перерывов появлялись иногда ораторы, не непременно из своих студентов, бывали даже гости из Петербурга, и состоялось несколько сходок, в большинстве на университетском дворе, за старым университетом. Говорилось на них, кроме вопросов академической жизни, о начавшейся реакции, о необходимости протеста со стороны учащейся молодежи, о потребности общестуденческой организации и взаимной поддержке кружков и т. п. Около этого времени было произведено между студентами довольно много обысков и несколько арестов, что вызвало, само собой разумеется, протесты и требования об освобождении товарищей. Все это было, однако, лишь подготовлением и началом тех бурь, которые впоследствии разразились среди московского студенчества, приняв гораздо более острый характер».

Власти, разумеется, уже не защищали расшалившихся студентов. Например, в 1870 году, когда студенты-медики выступили против преподавателя Полунина и отказались слушать его лекции, все закончилось лишь тем, что 17 самых недовольных слушателей были отчислены. Прочие студенты возмутились, но единственное, на что они были способны, – собрать некоторую сумму денег для поддержки своих бывших однокашников.

Правительство здесь безусловно приняло сторону руководства университета.

* * *

Вступительный экзамен в университет – это одновременно и праздник, и кошмар. Вчерашний гимназист, а то и вообще барчук, который обучался дома, вдруг оказывался в главной альма-матер государства. Для многих вступительные испытания оказывались настоящими испытаниями, которые запоминались на всю жизнь. Вот, например, как перенес их Николенька Иртеньев из трилогии Л. Н. Толстого «Детство. Отрочество. Юность»: «Шестнадцатого апреля я в первый раз под покровительством St.-Jerome’a вошел в большую университетскую залу. Мы приехали с ним в нашем довольно щегольском фаэтоне. Я был во фраке в первый раз в моей жизни, и все платье, даже белье, чулки, было на мне самое новое и лучшее. Когда швейцар снял с меня внизу шинель и я предстал пред ним во всей красоте своей одежды, мне даже стало несколько совестно за то, что я так ослепителен. Однако едва только я вступил в светлую паркетную залу, наполненную народом, и увидел сотни молодых людей в гимназических мундирах и во фраках, из которых некоторые равнодушно взглянули на меня, и в дальнем конце важных профессоров, свободно ходивших около столов и сидевших в больших креслах, как я в ту же минуту разочаровался в надежде обратить на себя общее внимание, и выражение моего лица, означавшее дома и еще в сенях как бы сожаление в том, что я против моей воли имею вид такой благородный и значительный, заменилось выражением сильнейшей робости и некоторого уныния. Я даже впал в другую крайность и обрадовался весьма, увидав на ближайшей лавке одного чрезвычайно дурно, нечистоплотно одетого господина, еще не старого, но почти совсем седого, который, в отдалении от других, сидел на задней лавке. Я тотчас же подсел к нему и стал рассматривать экзаменующихся и делать о них свои заключения. Много тут было разнообразных фигур и лиц, но все они, по моим тогдашним понятиям, легко распределялись на три рода.

Были такие же, как я, явившиеся на экзамен с гувернерами или родителями… Все таковые были с пушистыми подбородками, имели выпущенное белье и сидели смирно, не раскрывая книг и тетрадей, принесенных с собою, и с видимой робостью смотрели на профессоров и экзаменные столы. Второго рода экзаменующиеся были молодые люди в гимназических мундирах, из которых многие уже брили бороды. Эти были большей частью знакомы между собой, говорили громко, по имени и отчеству называли профессоров, тут же готовили вопросы, передавали друг другу тетради, шагали через скамейки, из сеней приносили пирожки и бутерброды, которые тут же съедали, только немного наклонив голову на уровень лавки. И, наконец, третьего рода экзаменующиеся, которых, впрочем, было немного, были совсем старые, во фраках, но большей частью в сюртуках, и без видимого белья. Эти держали себя весьма серьезно, сидели уединенно и имели вид очень мрачный. Тот, который утешил меня тем, что наверно был одет хуже меня, принадлежал к этому последнему роду. Он, облокотившись на обе руки, сквозь пальцы которых торчали всклокоченные полуседые волосы, читал в книге и, только на мгновенье взглянув на меня не совсем доброжелательно своими блестящими глазами, мрачно нахмурился и еще выставил в мою сторону глянцевитый локоть, чтоб я не мог подвинуться к нему ближе. Гимназисты, напротив, были слишком общительны, и я их немножко боялся. Один, сунув мне в руку книгу, сказал: «Передайте вон ему»; другой, проходя мимо меня, сказал: «Пустите-ка, батюшка»; третий, перелезая через лавку, уперся на мое плечо, как на скамейку. Все это мне было дико и неприятно; я считал себя гораздо выше этих гимназистов и полагал, что они не должны были позволять себе со мною такой фамильярности. Наконец начали вызывать фамилии; гимназисты выходили смело и отвечали большей частью хорошо, возвращались весело; наша братья робела гораздо более, да и, как кажется, отвечала хуже. Из старых некоторые отвечали превосходно, другие очень плохо. Когда вызвали Семенова, то мой сосед с седыми волосами и блестящими глазами, грубо толкнув меня, перелез через мои ноги и пошел к столу. Как было заметно по виду профессоров, он отвечал отлично и смело. Возвратившись к своему месту, он, не узнавая о том, сколько ему поставили, спокойно взял свои тетрадки и вышел».

И вправду, для барчука – испытание сложное. Впрочем, явись он в здание на Моховой сегодня, когда и нравы посвободнее, и никакой швейцар внизу шинель не принимает – может, и вовсе бы скончался от инфаркта.

* * *

Одним из колоритнейших преподавателей Московского университета был Николай Васильевич Бугаев, отец знаменитого писателя Андрея Белого. Читал он математику и, строго говоря, был сухарем. Хотя не без чудачеств.

Например, профессор на дух не выносил ни губернатора Москвы, ни самого царя. И не скрывал своих чувств. Насчет первого у математика было одно лишь слово – «педераст». Второй – «мальчишка». Коллеги это знали и старались не упоминать в присутствии Бугаева двух этих деятелей. А то потом беды не оберешься.

Студентов же профессор любил, однако был подчас суров. Если председательствовал на экзамене, то обязательно следил, чтобы никто не избежал судилища. Случалось, что какой-нибудь недоучившийся школяр, чувствуя слабость подготовки, пытался улизнуть. Тогда Николай Васильевич строго внушал ему:

– Стыдитесь, батюшка! Идите-ка, тащите билет.

– Не пойду, – ныл школяр, – не хочу срамиться.

– А вы осрамитесь, – внушал неожиданную мысль Бугаев. – Не работали, а мужества осрамиться нет! Ну что ж такого-то: осрамитесь – и кончено!

И, взяв школяра за рукав, силком подтаскивал к столу с билетами. Подбадривал, пошучивал – и робости как ни бывало.

А потом обязательно спросит:

– Ну, как-с?

– Выдержал, – ответит радостный школяр.

– Вот видите! – восклицал еще более радостный преподаватель. – А вы говорите.

Не секрет, что Андрей Белый списал чудака-математика Коробкина для романа «Москва» именно со своего дорогого папаши.

Герой романа вообще вытворял невозможные вещи. Как-то раз, выйдя из аудитории на Моховую, задумался – вот бы повычислять! И в тот момент перед ним вдруг возникла доска. Уни-верситетская. Математик даже не подумал – что это? Откуда?

«Соблазненный профессор, ощупав в кармане мелок, чуть не сбивши прохожего, чуть не наткнувшись на тумбу, – стремительно соскочил с тротуара: стоял под квадратом; рукою с мелком он выписывал ленточку формулок: преинтересная штука!..

– Так-с, так-с, так-с; тут подставить; тут – вынести.

И получился, – да, в корне взять, – перекувырк, изумительный, просто: открытие просто. Еще бы тут скобочку: только одну.

Но квадрат с недописанной скобочкой – чорт дери – тронулся: лихо профессор Коробкин за ним подсигнул, попадая калошею в лужу, чтоб выкруглить скобочку: черный квадрат – ай, ай, ай – побежал; начертания формул с открытием – улепетывали в невнятицу: вся рациональная ясность очерченной плоскости вырывалась так-таки из-под носа, подставивши новое измеренье, пространство, роившееся очертаниями, не имеющими отношения к «фермате» и к перекувырку; перекувырк был другой: состоянья сознания, начинающего догадываться, что квадрат был квадратом кареты.

Карета поехала…

Профессор с рукой, зажимающей мел, поднимая тот мел, развивал ускорение вдоль Моховой, потеряв свою шляпу, развеявши черные крылья пальто; но квадрат, став квадратиком, силился там развивать ускорение; и улепетывали в невнятицу – оба: квадрат и профессор внутри полой сферы вселенной – быстрее, быстрее, быстрее! Но вдвинулась вдруг лошадиная морда громаднейшим ускореньем оглобли: бабахнула!

Тело, опоры лишенное, – падает: пал и профессор – на камни со струечкой крови, залившей лицо.

А вокруг уже сгурьбились: тащили куда-то».

Впрочем, обошлось. Профессор математики остался жив – правда, довольно долго пролежал в постели. А тем временем студенты посвящали ему трогательные стихи:

Пал вчера, оглоблей сбитый,

Проходивший Моховой

Математик знаменитый —

Посреди мостовой

С переломанной рукой.

Вырывается невольно

Из студенческих грудей:

«Протестуем! Недовольны!

Бьют известнейших людей!..»

Выздоравливай скорей.

Кстати, и сам профессор из романа был не прочь иной раз сочинить стишок. Ну, например, посвящение Тому, любимой собачке:

Грезит грызней и погоней

Том, – благороден и прост,

В воздухе, желтом от вони,

Нос подоткнувши под хвост.

Домашние не обижались, ведь они были людьми, привыкшими к чудачествам профессора.

* * *

Преподавал в Московском университете и Владимир Иванович Вернадский. Именно он поднял минералогию на должный уровень, а раньше ей никто особого внимания не уделял. Вернадский писал: «Я был в негодовании по поводу состояния коллекции Московского университета. Я нашел значительную часть минералов в кучах на полу, без этикеток и без номеров и застал Кислаковского, который в ожидании нового профессора начал приводить в порядок коллекцию, чистил минералы, уничтожая этикетки и приклеенные номера. Я сразу увидел, что эти номера указывают нахождение каких-то каталогов, которых совсем не было, по словам Кислаковского».

Правда, пара каталогов все-таки нашлась. А энтузиасту Кислаковскому были разъяснены его обязанности.

Кстати, к студентам господин Вернадский относился очень даже деспотично. И не стеснялся признаваться в этом: «Самое тяжелое было то, что мне пришлось их экзаменовать. Интереса к естественным наукам у них не было (речь, кстати говоря, идет о медицинском факультете – АМ.). Вошло в обычай, что студент заявлял, что он «без боя», и получал тройку, не будучи спрошенным. На такое соглашение я решительно не пошел.

В результате этого экзамена я поставил 42 двойки, и поднялся страшный гвалт. Я дал им всем переэкзаменовки. На другой день меня вызвал декан, но я просил его не вмешиваться. Мне казалось, я был победителем. Курс принял мою сторону, студенты подтянулись, и почти все выдержали, кроме двух-трех человек».

Словом, господа студенты, кроме многочисленных своих латыней, химий, анатомий и так далее, получили еще горькую необходимость учить минералы – они, как не трудно догадаться, эскулапам совершенно ни к чему. А «два-три» несчастных слушателя были вынуждены порвать с надеждой сделаться врачом – из-за солонцов, бериллов и гранитов.

* * *

Правда, особой популярностью среди студентов пользовались не гении с мировым именем, а сотрудники совсем иного плана. Книгоиздатель Михаил Сабашников об одном из них писал: «Вспоминая о кабинете сравнительной анатомии… нельзя не упомянуть о кабинетном служителе, солдате, одноглазом Прохоре. Инвалид войны и георгиевский кавалер, Прохор уже давно утратил всякий намек на молодцеватость, и трудно было себе даже представить, что некогда этот человек мог отличиться храбростью и заслужить Георгия. Он обрюзг и опустился, страдал при том запоем. При всем том работу свою, нельзя сказать, чтобы легкую, он выполнял исправно, конечно, когда был трезв. При запое же он выбывал из строя. Непреодолимое стремление к спирту овладевало им, и, окруженный в кабинете спиртовыми препаратами, он не мог тогда удержаться, чтобы не хлебнуть из них соблазнительной влаги. Никакие запреты, угрозы или увещевания не действовали. Раз кто-то из студентов положил в свой препарат рвотный камень. Прохор, упорно отрицавший пользование спиртом из препаратов, был уличен отчаянными припадками рвоты. Но он выдержал характер и продолжал запираться. Жена Прохора брала белье на стирку, как, впрочем, большинство жен университетских служителей. Сушить белье Прохор вздумал как-то в кабинете, развешивая белье на ночь на расставленных в кабинете скелетах».

Именно к таким сотрудникам студенты и питали наибольшую приязнь. К безобидным, добродушным и с какой-нибудь постыдной страстью. Хотя и угощали иной раз «рвотным камнем».

Впрочем, привычка Прохора спьяну развешивать кальсоны по скелетам забавляла студентов – в большинстве своем если и не безбожников, то больших скептиков – недолго. Потому как одна вполне правдивая история заставила их отнестись к сакральному не без уважения.

Случилось так, что некий Константин Андреев пришел к экзамену неподготовленным. Не из лени или склонности к разгульному образу жизни. Просто Константин Андреевич взял в обучение купеческого сына. Ученик был не ахти каких способностей, и педагогу приходилось тратить на него гораздо больше времени, чем было запланировано изначально. В результате времени на собственное обучение не осталось.

Разумеется, Андреев ночь перед экзаменом не спал – штудировал науку. Безрезультатно. Так что явился он на испытание мало того, что без знаний – так еще и абсолютно сонный. Сел в аудиторию, принялся снова читать лекции – и задремал. Как вдруг во сне к нему величественным шагом подошел Георгий Победоносец и громогласно приказал: «Проснись! Прочитай билет номер такой-то!»

Андреев, естественно, проснулся, быстро прочитал указанный святым билет, после чего его сразу же вызвали экзаменаторы, и, к удивлению студента, Победоносец оказался прав.

Надо ли говорить, что после этого события Андреев отправился служить Георгию молебен, после чего приобрел его икону и держал ее до самой смерти на стене, над письменным столом.

* * *

Дисциплины, которые преподавались в университете, были самыми разнообразными, направленными на то, чтобы из учебного заведения вышел полноценный и разносторонне образованный специалист. Внимание уделялось даже мелочам – например, тому, как человек будет свои гениальные мысли выражать. Антон Павлович Чехов писал: «В Московском университете с конца прошлого года преподается студентам декламация, то есть искусство говорить красиво и выразительно. Нельзя не порадоваться этому прекрасному нововведению. Мы, русские люди, любим поговорить и послушать, но ораторское искусство у нас в совершенном загоне. В земских и дворянских собраниях, ученых заседаниях, на парадных обедах и ужинах мы застенчиво молчим или же говорим вяло, беззвучно, тускло, „уткнув брады“, не зная, куда девать руки; нам говорят слово, а мы в ответ – десять, потому что не умеем говорить коротко и не знакомы с той грацией речи, когда при наименьшей затрате сил достигается известный эффект non multum sed multa (немного (по количеству), но многое (по содержанию) – АМ.) … Ходит анекдот про некоего капитана, который будто бы, когда товарища его опускали в могилу, собирался прочесть длинную речь, но выговорил „будь здоров!“, крякнул – и больше ничего не сказал. Нечто подобное рассказывают про почтенного В. В. Стасова, который несколько лет назад в Клубе художников, желая прочесть лекцию, минут пять изображал из себя молчаливую, смущенную статую; постоял на эстраде, помялся, да с тем и ушел, не сказав ни одного слова. А сколько анекдотов можно было бы рассказать про адвокатов, вызывавших своим косноязычием смех даже у подсудимого, про жрецов науки, которые „изводили“ своих слушателей и, в конце концов, возбуждали к науке полнейшее отвращение».

Преподавание риторики должно было положить этому безобразию конец.

* * *

День основания Университета, день святой Татьяны сделался со временем праздником всех студентов. Но, тем не менее, только в одном Московском университете была традиция отмечать его с неописуемым размахом. Это был праздник для самих студентов, для преподавателей, а также и для тех, кто много-много лет тому назад университет окончил.

Петр Боборыкин так описывал Татьянин день в романе «Китай-город»:

« – Здравствуйте, Леонтий, – поздоровался Палтусов со сторожем в темном проходе, где их шаги зазвенели по чугунным плитам.

Пальто свое они оставили не тут, а наверху, где в передней толпился уже народ. Палтусов поздоровался и со швейцаром, сухим стариком, неизменным и под парадной перевязью на синей ливрее. И швейцар тронул его. Он никогда не чувствовал себя, как в этот раз, в стенах университета. В первой зале – они прошли через библиотеку – лежали шинели званых гостей. Мимо проходили синие мундиры, генеральские лампасы мелькали вперемешку с белыми рейтузами штатских генералов. В амбразуре окна приземистый господин с длинными волосами, весь ушедший в шитый воротник, с Владимиром на шее громко спорил с худым, испитым юношей во фраке. Старое бритое лицо «суба» показалось из дверей, и оно напомнило Палтусову разные сцены в аудиториях, сходки, волнения.

Пирожков шел с ним под руку и то и дело раскланивался. Они провели каких-то приезжих дам и с трудом протискали их к креслам. Полукруглая колоннада вся усыпана была головами студентов. Сквозь зелень блестели золотые цифры и слова на темном бархате. Было много дам. На всех лицах Палтусов читал то особенное выражение домашнего праздника, не шумно-веселого, но чистого, такого, без которого тяжело было бы дышать в этой Москве. Шептали там и сям, что отчет будет читать сам ректор, что он скажет в начале и в конце то, чего все ждали. Будут рукоплескания… Пора, мол, давно пора университету заявить свои права…

Пропели гимн. Началось чтение какой-то профессорской речи. Ее плохо было слышно, да и мало интересовались ею… Но вот и отчет… Все смолкло… Слабый голос разлетается в зале; но ни одно «хорошее» слово не пропало даром… Их подхватывали рукоплескания. Палтусов переглянулся с Пирожковым, и оба они бьют в ладоши, подняли руки, кричат… Обоим было ужасно весело. Кругом Палтусов не видит знакомых лиц между студентами, но он сливается с ними… Ему очень хорошо!.

Лица девушек – есть совсем юные – рдеют… И они стоят за дорогие вольности университета. И они знают, кто враг и кто друг этих старых, честных и выносливых стен, где учат одной только правде, где знают заботу, но не о хлебе едином».

Впрочем, по окончании официальной части, все участники торжества о хлебе дружно вспоминали. Точнее, даже не о хлебе, а о всяческих напитках, в том числе и приготовленных на основе хлебных злаков. Водка, пиво и шампанское текли рекой и в «Эрмитаже», и у «Яра», и в прочих знаменитых ресторанах города Москвы. Текли до самого утра.

Это празднество было весьма заметной составляющей московской жизни. Еще бы – ведь по окончании официальной части студенчество выплескивалось из аудитории на улицы и площади Москвы. Владимир Гиляровский вспоминал: «Никогда не были так шумны московские улицы, как ежегодно в этот день. Толпы студентов до поздней ночи ходили по Москве с песнями, ездили, обнявшись, втроем и вчетвером на одном извозчике и горланили. Недаром во всех песенках рифмуется: „спьяна“ и „Татьяна“! Это был беззаботно-шумный гулящий день. И полиция – такие она имела расчеты и указания свыше, – в этот день студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не попадаться на глаза студентам».

В этом отношении Татьянин день, действительно, был уникален.

* * *

Впрочем, не все разделяли романтику Московского университета. Например, герой «Скучной истории» Антона Павловича Чехова отзывался о главном российском учебном заведении без особенного пиетета: «Вот мрачные, давно не ремонтированные университетские ворота; скучающий дворник в тулупе, метла, кучи снега… На свежего мальчика, приехавшего из провинции и воображающего, что храм науки в самом деле храм, такие ворота не могут произвести здорового впечатления. Вообще ветхость университетских построек, мрачность коридоров, копоть стен, недостаток света, унылый вид ступеней, вешалок и скамей в истории русского пессимизма занимают одно из первых мест на ряду причин предрасполагающих… Вот и наш сад. С тех пор, как я был студентом, он, кажется, не стал ни лучше, ни хуже. Я его не люблю. Было бы гораздо умнее, если бы вместо чахоточных лип, желтой акации и редкой, стриженой сирени росли тут высокие сосны и хорошие дубы. Студент, настроение которого в большинстве создается обстановкой, на каждом шагу, там, где он учится, должен видеть перед собою только высокое, сильное и изящное… Храни его бог от тощих деревьев, разбитых окон, серых стен и дверей, обитых рваной клеенкой».

Что ж… По большому счету, возразить герою нечего.

* * *

Вообще, студенты университета были люди уникальные. С одной стороны – романтические, образованные и не чуждые разнообразных искусств. А с другой – лихие, энергичные, довольно озорные и при этом выпивохи. Увы, иной раз это сочетание приводило к самым разным, подчас трагическим последствиям. С университетскими студентами то и дело случались всяческие колоритные истории. Одну из них в подробностях описывал в 1896 году популярный «Московский листок»: «Печальный случай, бывший вчера в Большом театре со студентом университета В. Г. Михайловским, упавшим в партер из ложи третьего яруса… заставил говорить о себе весь город и удивляться тому, как все это случилось.

В этот день Василий Григорьевич был именинник; он с пятью товарищами своими занял ложу третьего яруса №4, с правой стороны; давалась опера «Демон» с участием г. Хохлова, которому они сильно аплодировали.

В ту минуту, когда представление кончилось, публика, наполнявшая театр сверху донизу, стала выходить из партера; г. Хохлов был вызван; раздались аплодисменты и в ложе №4. Василий Григорьевич, чтобы более показать свое удовольствие артисту, стал на стул и, махая платком, по забывчивости что ли, поставил одну ногу на барьер ложи, но потерял равновесие и грохнулся вниз.

Падая вниз, он ухватился за канделябр электрического освещения, согнул его, но не удержался и полетел далее и упал в кресло, с которого только что поднялась какая-то молодая особа и, аплодируя г. Хохлову, отошла шага на два в сторону.

Падение Василия Григорьевича было настолько тяжелое, что ножки, спинка кресла и боковые приспособления отлетели.

Переполох в публике был страшный; любители сильных ощущений остались на несколько минут в театре, чтобы взглянуть на страдальца, а большинство удалилось. Раздались крики «доктора! доктора!» – его в театре не оказалось, но затем он вскоре явился.

Василий Григорьевич лежал в бессознательном состоянии, кровь лилась у него из носу; его подняли и перенесли в покой при театре; явились врачи и начали приводить его в чувство; положили на голову повязку, а затем на карете, в сопровождении врача и фельдшера отвезли в клинику профессора Боброва.

На правой стороне лица страдальца под глазом к подбородку видна была разорванная рана, носовая часть сильно повреждена, на поясничной области с правой стороны виден больших размеров кровоподтек; опасаются, не поврежден ли позвоночный столб. Вчера больной жаловался на сильную боль в пояснице, в ногах и был весьма слаб. Врачи надеются на его выздоровление.

Подобного прискорбного случая с основания Большого театра еще не было, и дай Бог, чтобы он не повторился».

О том, как шло лечение Василия Григорьевича, газеты, к сожалению, не сообщали. Явились новые сенсации: велосипедный маскарад недалеко от Триумфальной площади, самоубийство в гостинице «Эрмитаж», прибытие в Зоологический сад кенгуру. И о бедном Михайловском позабыли навсегда.

* * *

Разумеется, Московский университет активно участвовал в культурной жизни России. Там проводились публичные лекции и литературные чтения. Не обходилось без курьезов. К примеру, как-то раз Викентий Вересаев читал в актовом зале свой рассказ «В мышеловке», посвященный событиям русско-японской войны. Он был посвящен люнету, выдвинутому сильно вперед перед линией фронта – из-за тщеславия корпусного командира и с большим риском для жизни солдат. Собственно, этот люнет солдаты и прозвали «мышеловкой».

Читал Викентий Викентьевич очень плохо. Скучно и без выражения. Да и рассказ был не то чтобы шедевр. Естественно, что слушатели начали утрачивать внимание, вполголоса переговаривались между собой.

А тем временем события в рассказе развивались. Ночь. Сменяется охрана. Кто-то случайно задевает ружьем за котелок. Командир грозно шипит:

– Тише вы, черти!

Эти слова у Вересаева вышли неожиданно отчетливо и громко. Слушатели, позволявшие себе всякие разговорчики, вздрогнули, замолчали и пристыженно взглянули на писателя. Он же продолжил свой монотонный бубнеж. Слушатели не выдержали и потихоньку начали расходиться.

А между тем в «Мышеловке» убит командир. Солдаты хотят подойти к нему, пихаются и суетятся. Младший офицер, который принимает на себя командование люнетом, должен проявить себя. Он громко и повелительно орет:

– Куда поперли? По местам!

Те, кто пробирался к выходу, опешили и вернулись на оставленные стулья.

Долго еще по Москве ходили слухи о крутом характере начинающего литератора В. Вересаева.

* * *

Научная деятельность университета всегда была на высоте. Изобретались новые законы, выводились формулы, гуманитарии плели свои теории. А ученый К. А. Тимирязев расхваливал коллегу П. Н. Лебедева: «Если вам случится проходить по Никитской, загляните в монументальную арку выходящей сюда части Старого университета. В глубине двора вы увидите трехэтажное красное здание с небольшой вышкой. Это – бывший Физический институт, – один из центров русской науки, известный не только за пределами Никитской, но и далеко за пределами России. Это – одна из двух лабораторий, доставляющих в эту минуту почетную известность русской науке… В подвальном этаже – в „Лебедевском подвале“, как его давно окрестили те, кому дорога родная наука, – бьется пульс настоящей, не школьной науки, – не той, которая только поминает заслуги прежних годов и веков, а той, в которой выражается жизнь сегодняшней науки, – завтрашней техники».

А теперь попытаемся себе представить человека, последовавшего призыву Тимирязева. Вот идет по улице Большой Никитской парикмахер. Или же дантист. Проходит мимо здания Старого университета. Видит арку. И вспоминает: «Ага! Я сюда должен зайти! Именно здесь – центр русской науки! Не школьной, а настоящей! Лебедевский подвал».

Меняет траекторию движения. Проходит в арку. Видит перед собой трехэтажное здание с небольшой вышкой. Подходит ближе. Видит дверь. Подходит к двери…

И что же? Что дальше? Похоже, этого не представлял себе и сам Тимирязев. Главное для него было – пропиарить друга и коллегу. Что он и проделал – разумеется, не без чудаковатости, свойственной, как известно, истинным научным деятелям.

* * *

Во время революции 1905 года Московский университет, верный своим традициям, кипел. Это был один из самых крупных революционных очагов Москвы. Андрей Белый – сам в те времена студент – писал в воспоминаниях: «Я получаю миссию: собирать эти деньги; и или приносить самому, или передавать в руки тех, которые будут держать связь с городом; меня вывели через щель; я – куда-то ушмыгиваю и уже себя застаю в богатых квартирах: за сбором дани; оттуда – на подступах к обложенному университету: сдать свою сумму; с второй же порцией денег я застреваю в гнилых, ныне сломанных переулках: меж Моховой и Александровским садом: отрезана – Никитская; на Моховой – ловят; передаю деньги в «руки», меня уверившие, что они тут – от «связи»; не было же мандатов: ни у меня, ни у «рук»; «руки» – ушмыгивают: от крадущихся в переулках теней; я ж – оказываюсь около Александровского сада: во мраке, чтобы найти себя на Тверской в толоке тел, мне сующих деньги на оборону без справок; даже не сообразил, что могу сойти за обманщика; то же проделываю и в кофейне Филиппова, обходя тускло освещенные столики с шапкой в руке; кто-то в перемятой шляпе меня усаживает рядом с собою за столик и мне басит в ухо, что бомбы делать – легко: отвинти ламповый шар, высыпь дробь, и – оболочка готова; поблагодарив за науку, я прощаюсь; и на этот раз с новым «уловом» проныриваю: в ту же все воротную щель.

Ночной университетский двор освещен пламенами костров, за которыми греются дружинники; иные калят на огне острия своих «пик» (жердей решетки).

– Алексей Сергеич, как, – вы?

Петровский, тоже дружинник, тоже присел: калить «пику»; он объяснил, как явился к Думе позднее меня и вместе с другими был загнан в университет, где засел в решимости выдержать осаду; и – драться; побродив по двору среди вооруженных кучек, я получаю задание: выйти, чтоб завтра, с утра, – продолжать свои сборы; я узнаю: Оленин, знакомец, сидит на крыше: с серною кислотою».

Такая вот романтика студенческих досугов.

* * *

Если события 1905 года большей частью смахивали на студенческие игрища, то в октябре 1917 года все было, увы, по-взрослому. В революцию погибло два десятка слушателей, и сам ректор на всеобщем заседании предложил почтить их память. Что и было, разумеется, проделано. Это были не большевики и не противники большевиков. Речь шла о студентах, охранявших помещения от разграблений, – кто бы ни стоял за ними.

Несмотря на охрану, ущерб зданию был нанесен, и противостоять ему было не в силах будущих философов и математиков. Полный скорбный список разрушений, составленный ректором, включал:

«1) в Институте сравнительной анатомии гранатой пробита стена на втором этаже, причем уничтожено шесть шкафов с научными препаратами;

2) в Зоологическом музее снарядом пробит потолок, причем повреждены три шкафа с крупными предметами и большое зеркальное стекло;

3) повреждена балка над Геологическим институтом;

4) повреждены стены и стекла в Физическом институте;

5) пробита снарядом угловая стена старого здания, причем почти уничтожено все помещение Библиографического общества со всем имуществом, и сильно пострадали коллекции географического и этнографического кабинетов».

Этим дело, к сожалению, не ограничилось: «Были обыски: на квартирах профессоров Кожевникова и Чирвинского, в клиниках – у советника правления, экзекутора и других лиц, причем в клиниках были конфискованы запасы чая, сахара, риса, спирта, мыла, папирос, принадлежавшие по большей части клиникам и госпиталю».

Правда, уже 3 ноября (по старому, ясное дело, стилю) 1917 года правительственный гарнизон Москвы капитулировал. Погибших студентов отпели в Большом Вознесении и захоронили у села Всехсвятского, на Братском кладбище.

И в жизни Университета наступил новый этап.

* * *

Разумеется, во времена Советского Союза Московский университет, что называется, продолжил свои славные традиции. Он продолжал оставаться самым престижным образовательным учреждением страны. Разве что сделался доступнее. Лев Кассиль писал в очерке «Маяковский шагает по Москве»: «Рабфаковцы, вотяки и нанайцы сидят возле университетской решетки под чугунными глобусами. Ломоносов смотрит на них с пьедестала.

– Что делается, – бормочет Маяковский про себя. – Что делается! Это уже социализм».

И вправду, классовый состав студентов резко поменялся. Теперь, напротив, дворянину было почти что невозможно поступить в Университет.

А московский путеводитель 1954 года писал: «Ленинские горы и Моховая, 11. Тысячи писем со всех концов нашей необъятной страны приходят по этим адресам перед началом приема в вузы. Это – запросы, заявления, документы юношей и девушек, которые стремятся стать студентами старейшего в нашей стране высшего учебного заведения – прославленного Московского государственного университета… В крупнейшем высшем учебном заведении страны сейчас насчитывается 12 факультетов, более 180 кафедр, большое число лабораторий и учебно-научных станций. В системе университета девять научно-исследовательских институтов, в том числе астрономический институт имени Штернберга, а также старейший в нашей стране Ботанический сад…

Советское государство, Коммунистическая партия дали Московскому университету все, о чем только может мечтать студент и ученый.

В текущей пятилетке университет почти вдвое увеличит выпуск специалистов по физике, математики, химии, геологии».

И так далее – в духе бравурного соцреализма.

Собственно говоря, во времена Михайлы Ломоносова и матушки Екатерины стиль официальных сообщений был не менее напыщенным.

* * *

Перед «новым» зданием – памятник Ломоносову, третий по счету. Первый – бронзовый бюстик на чугунном постаменте – работы скульптора С. Иванова, был установлен 12 января 1876 года. Скромная надпись гласила: «Ломоносову Московский университет 1876 год». Открытие бюста было приурочено к довольно странной дате – 122-летию основания Московского университета. Средства же были собраны с обычных граждан – по так называемой подписке.

Историк С. М. Соловьев (в то время – ректор университета) сказал на открытии памятника: «Народы живые, сильные больше всего боятся потерять память о своем прошлом, то есть о самих себе… Они изучают это прошлое научным образом, они ставят памятники великим людям».

О внешнем виде памятника выступающий не обмолвился. Причина, видимо, была отчасти в том, что мемориал сей, вернее, его постамент – имел довольно странную особенность, о которой упоминал один из героев повести П. Боборыкина «Проездом»: «Это полуштоф какой-то!.. Что за пьедестал! Настоящий полуштоф с пробкой… Точно в память того, что российский гений сильно выпивал!..»

Михаил Осоргин в повести «Времена» называл памятник «нелепой куклой Ломоносова».

Пастернак же писал в своей революционной поэме «Девятьсот пятый год»:

А на площади группа.

Завеянный тьмой Ломоносов.

Лужи теплого вара.

Курящийся кровью мороз.

Трупы в позах полета.

Шуршащие складки заноса.

Снято снегом,

Проявлено

Вечностью, разом, вразброс.

Так памятник – пусть малый да нелепый – вошел в русскую литературу. После революции он даже был включен в число монументов, имеющих художественную ценность.

В октябре 1941 года памятник был опрокинут фугасной бомбой. При этом постамент разрушился, а бюст остался цел. Его установили на каменной глыбе. Журналист Н. Вержбицкий писал 11 февраля 1942 года в дневнике: «Памятник Ломоносову на месте, только постамент новый. Не видно никаких следов от падения тонновой бомбы».

Тем не менее, в 1944 году бюст перенесли в Дом культуры гуманитарных факультетов Университета, ныне – церковь святой Татианы.

Памятник к тому времени настолько слился с образом университетского двора, что многие даже не верили в его отсутствие. В частности, И. Шихеева-Гайстер писала в книге воспоминаний «Семейная хроника времен культа личности 1925—1953»: «9 мая 1945 года кончилась война… Утром взяла портфель и поехала на факультет. Там, конечно, никто не учился. Под памятником Ломоносову стоял студент с бутылкой водки и наливал в наперсток каждому. К нему стояла длинная очередь из студентов и профессоров. Каждый выпивал из наперстка и передавал его следующему. Наперсток, настоящий живой наперсток. И очередь медленно продвигалась к этому студенту с бутылкой водки».

Да, вероятнее всего, водка была. Наперсток тоже был. Вот только памятника не было.

Да что там говорить! Поэт П. Железнов писал в стихотворении «Студентам-москвичам»:

Не только Москва – всей эпохи примета:

на гребне прославленных Ленинских гор

раскинулось зданье университета,

пять крыльев простерши в окрестный простор.

Отлитый из бронзы у главного входа,

стоит Ломоносов, навеки живой,

такой, каким помню с тридцатого года

его возле здания на Моховой.

Увидеть в высоченной, в полный рост фигуре маленький бюстик – это дорогого стоит.

* * *

Следующий Ломоносов появился на Моховой лишь в 1954 году (автор – маститый скульптор С. Меркуров). Впрочем, это изваяние вышло неудачным, и острослов Юрий Нагибин о нем написал: «Во дворе стоит бронзовый монумент великому ученому Михаилу Ломоносову. Он держит в одной руке свиток, другая протянута к глобусу – эти наивные символы делают из гениального самородка учителя географии». К тому же памятник был гипсовым, и перед каждым летом на нем приходилось что-то подправлять.

Главной отличительной чертой этого памятника был, конечно, свиток. В определенном ракурсе он представлялся фаллосом. В дождь со свитка-фаллоса стекала струйка воды. По преданию, фотокорреспондент некой газеты сфотографировал памятник в этом ракурсе и принес свое произведение в редакцию. Фотографию, конечно, не опубликовали, автора примерно наказали, но после этого Ломоносов был убран. Впрочем, по официальной версии, памятник убрали из-за недолговечности материала.

Правда, и это недоразумение вошло в литературу. В. Лакшин писал в повести «Марк Щеглов – „вечный юноша“» о событиях 1956 года: «Мне казалось, я буду раньше всех. Но, придя к подножию вечно линявшего от непогоды и посезонно обновляемого Ломоносова, я увидел там собравшихся людей…»

Не удивительно, что в 1957 году возле университета возник нынешний памятник, работы И. Козловского. На этот раз сидящий в кресле. И, можно сказать, безупречный.

* * *

А по соседству, во дворе «старого здания» высятся два бетонных деятеля – Герцен и Огарев. Выполненные скульптором Н. А. Андреевым, они были поставлены здесь в 1922 году как временные изваяния. Однако, как известно, нет ничего постояннее временного, а бетон – он, хотя и не мрамор, но все же не гипс.

Об истории этого комплекса писал Н. Виноградов, советский партийный чиновник, приставленный Лениным и Луначарским к так называемой «монументальной пропаганде»: «25 августа 1919 года, ввиду приближающегося пятидесятилетия со дня смерти А. И. Герцена, было опубликовано постановление об образовании правительственной юбилейной комиссии. Проведение юбилейных мероприятий было поручено Моссовету, который все скульптурные работы, связанные с этим юбилеем, передал скульптору Н. А. Андрееву. Он должен был к юбилейным дням – 19—21 января 1920 года – сделать большой бюст Герцена для торжественного заседания в Большом театре, а к 20 января 1920 года – памятник Герцену. Место для скульптуры было выбрано перед зданием МГУ на Моховой, для чего имелось в виду снять перед зданием университета решетку, только что восстановленную и реставрированную. Возможный снос решетки вызвал протест со стороны Наркомпроса. Тогда Н. А. Андреев предложил поставить два памятника – Герцену и Огареву, чтобы уйти этим самым от центральной линии фасада здания, расположив памятники по сторонам сквера. Для ускорения работы Н. А. Андреев привлек своего брата В. А. Андреева, но тем не менее выполнить заказ к сроку не мог. В юбилейные дни состоялась только закладка памятников. Сами памятники были поставлены и открыты лишь в 1922 году. Архитектурное оформление памятников принадлежит архитектору В. Д. Кокорину».

Кстати, архитектор В. Кокорин был супругом сестры скульптора – Капитолины.

Интурист на Красной горке

Здание «Интуриста» (улица Моховая, 13) построено в 1934 году по проекту архитектора И. Жолтовского.

Если стать лицом к старому зданию Университета, то справа от него будет довольно любопытная постройка – некогда главный офис «Интуриста».

С незапамятных времен тут стоял храм Георгия на Красной горке. Его название свидетельствует, что именно здесь и проходил этот своеобразный полуправославный-полуязыческий праздник. На Красную горку встречали весну и приветствовали яркое солнце всевозможными играми и хороводами. Было принято считать, что браки, заключенные в тот день, будут особенно счастливыми и крепкими. Заканчивался праздник тем, что пьяненькие горожане торжественно сжигали чучело зимы.

Некоторое время храм Георгия был университетским – здесь исповедовали профессоров и студентов. Затем он стал обычным приходским. А в 1932 году власти приняли решение церковь снести «как находящуюся на участке, отведенном для жилищного строительства». Здесь задумали поставить дом для партийной элиты.

* * *

Автором нового здания был архитектор Иван Владиславович Жолтовский. Поначалу он предполагал сделать конструктивистскую постройку, но как раз тогда архитектурная мода резко изменилась: на смену функциональному и, в общем-то, скромному конструктивизму пришел так называемый «сталинский ампир». Концепцию пришлось пересмотреть.

За образец зодчий принял один из итальянских дворцов, выполненных архитектором Палладио. Но «начинка» здания была самая что ни на есть современная. Интерьеры были роскошными, подстать фасадам: даже медные дверные ручки отшлифовывались вручную.

В разговоре с признанным архитектурным мэтром Щусевым Жолтовский как-то сказал:

– Я выступаю с классикой на Моховой, и если провалюсь, то провалю принципы классики.

Опасения были напрасными. Дом выстроили перед Первомаем 1934 года, и колонны демонстрантов, проходя мимо постройки, безо всякого сценария, по своей собственной инициативе начали вдруг аплодировать. Более яркий успех трудно было и предположить.

Алексей Викторович Щусев разразился комплиментами (хотя и не без оговорок): «Дом, построенный Жолтовским на Моховой, называют гвоздем выставки (имеется в виду майская архитектурная выставка 1934 года) и сезона и сравнивают его красоту с красотой павловского гренадера, который ходит в кирасе по улицам современной Москвы. Дом Жолтовского будто бы является сколком архитектуры XVI в., хотя следовало бы знать, что в XVI в. была принята иная система конструкции для сооружения зданий. Большие стеклянные поверхности и колонны, которые поддерживают стены здания, делают его современным… Это – архитектурная работа, которая подобна написанию в музыке специального этюда на ту или иную тему».

Один из учеников Жолтовского сказал:

– Конечно, такой дом мог построить один Иван Владиславович Жолтовский. Даже мы, его ближайшие ученики, не в силах такой вещи одолеть.

А еще дом называли «гвоздем, вбитым в гроб конструктивизма». И вправду, с момента триумфа Жолтовского на Моховой к конструктивизму более не обращались.

Но дом так и не сделался жилым. До 1953 года в здании размещалось посольство США, а затем его передали «Интуристу». До 1990 года строение украшал броский лозунг: «Коммунизм победит». Но с наступлением нового времени лозунг исчез.

Белый шар профессора Персикова

Здания Ботанического (Большая Никитская улица, 4) и Зоологического (Большая Никитская улица, 6) корпусов Московского университета построены в 1901 году по проекту архитектора К. Быковского.

Московский университет на Моховой (так называют его, чтобы отличать от комплекса на Воробьевых горах) – конечно же, не пара зданий. Это целый научный городок, который занимает два квартала по Большой Никитской улице. Один квартал по левой стороне, другой – по правой.

Здесь издавна располагались всевозможные исследовательские и учебные организации. Даже если то или иное учреждение формально и не относилось к Университету, все равно оно было вполне интеллигентским по характеру. В частности, на месте современного дома №4, так называемого Ботанического корпуса, когда-то располагался магазин книготорговца и издателя Параделова. Этот издатель прославился тем, что хотел выпустить справочник – «Словарь псевдонимов русских писателей», но популярный в то время журналист Амфитеатров (псевдоним – Абадонна), прогневался: «Псевдоним писателя есть не только его собственность, посягнование на которую позорно… но и собственность специфическая: орудие самообороны, едва ли не единственное».

От затеи пришлось отказаться. Хотя ей, конечно, нужно отдать должное: соседство с Университетом побудило вроде бы, казалось, заурядное издательство заняться глобальным исследованием.

А рядышком с Ботаническим – Зоологический корпус. Надпись на фасаде гласит: «Зоологическiй музей». В дореволюционной орфографии. Трудно поверить, но эта надпись просуществовала на протяжении всего советского периода. Буквы подкрашивали, реставрировали, обновляли. И никому ни разу даже не подумалось, заменить «i» на «и». А то и вовсе уничтожить память о царизме.

Почему? Бог весть.

Именно в этом здании начинаются события повести «Роковые яйца» М. Булгакова: «16 апреля 1928 года, вечером, профессор зоологии IV государственного университета и директор зооинститута в Москве, Персиков, вошел в свой кабинет, помещающийся в зооинституте, что на улице Герцена. Профессор зажег верхний матовый шар и огляделся.

Начало ужасающей катастрофы нужно считать заложенным в этот злосчастный вечер, равно как первопричиною этой катастрофы следует считать именно профессора Владимира Ипатьевича Персикова».

Еще не так давно зоологическое университетское подразделение влачило жуткое существование, начавшееся сразу после революции: «Произошли события, и притом одно за другим. Большую Никитскую переименовали в улицу Герцена. Затем часы, врезанные в стену дома на углу Герцена и Моховой, остановились на 11 с 1/4, и, наконец, в террариях зоологического института, не вынеся всех пертурбаций знаменитого года, издохли первоначально 8 великолепных экземпляров квакшей, затем 15 обыкновенных жаб и, наконец, исключительнейший экземпляр жабы Суринамской.

Непосредственно вслед за жабами, опустошившими тот первый отряд голых гадов, который по справедливости назван классом гадов бесхвостых, переселился в лучший мир бессменный сторож института старик Влас, не входящий в класс голых гадов. Причина смерти его, впрочем, была та же, что и у бедных гадов, и ее Персиков определил сразу:

– Бескормица!

Ученый был совершенно прав: Власа нужно было кормить мукой, а жаб – мучными червями, но поскольку пропала первая, постольку исчезли и вторые. Персиков оставшиеся 20 экземпляров квакш попробовал перевести на питание тараканами, но и тараканы куда-то провалились, показав свое злостное отношение к военному коммунизму. Таким образом, и последние экземпляры пришлось выкинуть в выгребные ямы на дворе института».

Но со временем все более-менее наладилось. И профессор Персиков (списанный, кстати, с известного врача-патологоанатома А. Абрикосова) смог даже заказать из-за границы ящик с яйцами, повлекший за собой невероятнейшие катаклизмы.

* * *

Впрочем, и без роковых яиц в Зоологическом корпусе было жутковато. Андрей Белый писал: «Смотрит глазом стеклянным косматейший зубр, иль раскинулись щупальцы спрута: присоски – в тарелочку». Знаменитый символист был тут свой человек и любил, присев на бивень мамонта, любоваться какими-нибудь саблезубыми тиграми.

Мандельштам же сообщал, что «в темном вестибюле зоологического музея на Никитской валяется без призору челюсть кита, напоминающая огромную соху».

Впрочем, в доме находили свой приют и люди, явно чуждые и мамонтов, и зоологии вообще. К примеру, в 1940 году тут, в квартире у знакомых жила поэтесса М. Цветаева. Она писала: «В комнате Зоологического музея, выходящей на университетский двор, вход через арку, колоннада на входе – покой, то благообразие, которого нет и наверное не будет в моей… оставшейся жизни». Марина Ивановна была, к сожалению, права – спустя всего лишь год она повесилась в Елабуге.

Да и Мандельштам оказался на Большой Никитской не случайно – он частенько гостил у приятеля, биолога Бориса Кузина. Именно в кузинской каморке было написано известное стихотворение:

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Все лишь бредни, шерри-бренди,

Ангел мой.

Там где эллину сияла

Красота,

Мне из черных дыр зияла

Срамота.

Греки сбондили Елену

По волнам,

Ну а мне – соленой пеной

По губам.

В то время Мандельштам и впрямь был нищ. Кузин вспоминал: «Чаще всего… у Мандельштамов не было денег. Не на что было есть, курить. Негде бывало жить. Но было постоянно и еще нечто, несравненно более тяжелое для поэта. Обиды и неудачи в отчаянной борьбе за свое выявление, за аудиторию. Обо всем этом не мог не идти разговор при наших поч-ти ежедневных тогда встречах. Но я не могу припомнить ни одного самого мрачного момента, в который нельзя было бы ожидать от О.Э. остроты, шутки, сопровождавшейся взрывом смеха. Не помню, чтобы я сам когда-либо чувствовал, что собственное мое остроумие неуместно при обсуждении невеселых положений. Шутить и хохотать можно было всегда. Был у нас даже особый термин „ржакт“ (от глагола „ржать“) – для обозначения веселого и самого разнообразного по тематике зубоскальства, которому мы предавались при мало-мальски располагающей к этому обстановке. В этих ржактах рождались многие, часто коллективные, стихотворения и другие шуточные произведения. Большая часть их забыта, но некоторые уцелели в моей памяти».

Потому и в стихотворении «Я скажу тебе с последней прямотой» не просто горечь, а горечь, замешанная на самоиронии.

Неизвестный памятник поэту Маяковскому

Здание электроподстанции метрополитена (Большая Никитская улица, 7) построено в 1935 году по проекту архитектора Д. Фридмана.

Чуть в стороне от тротуара высится серое здание в стиле конструктивизма – «вдохновенное создание архитектора Фридмана», как сказал про него острослов Илья Ильф.

По-настоящему же вдохновенным вышло не само здание, а парочка скульптурных групп, которые украсили фридманово творение. Оригинальные и динамичные, они приковывают взгляд прохожего. Впрочем, сразу же после открытия они приковывали взгляд гораздо чаще – особенно группа справа.

В первой половине 1930-х метростроевцы считались главными героями Москвы. Обыватели с нетерпением ожидали открытия метрополитена. Поэты посвящали грядущему событию стихи:

То метро, что ты готовишь,

Силой сталинской горя,

Пустит Лазарь Каганович

В день седьмого ноября.

Немудрено, что на здании электроподстанции авторы изобразили трех рабочих-метростроевцев. Но надо бы тому случиться, что девушка слева вышла очень схожей с Лилей Брик, молодой человек справа – с Осипом Бриком, а молодой человек в центре – просто копия Владимира Владимировича Маяковского. То есть на Большой Никитской появился самый знаменитый и скандальный любовный треугольник первых лет советской власти.

Шел 1935-й. Маяковский умер всего-навсего пять лет тому назад. Да не просто умер – застрелился. И не просто застрелился, а как раз из-за злосчастной Лили Брик. Кроме того, внимательные москвичи сразу же обнаружили волшебный ракурс, в котором черенок лопаты «Маяковского» превращается в его же фаллос… Словом, скандал во всей своей красе.

Разумеется, официально все это никем не было признано. Путеводители по городу всего лишь рекомендовали: «В пути по ул. Герцена следует обратить внимание на здание Электрической подстанции метро (д. №7). Здание построено по проекту архитектора Фридмана; стены украшены барельефами».

О скульптурах вообще ни слова. Так, на всякий случай.

* * *

А до 1933 года здесь стоял Никитский монастырь, в честь которого, собственно, улица и названа (когда в 1920 году улице дали имя Герцена, композитор Метнер заявил: «А что, Никитский монастырь теперь тоже переименуют в монастырь Герцена?» – настолько для Москвы были неразделимы эти два понятия).

Этот монастырь вошел в историю литературы: именно здесь Иван Александрович Гончаров впервые в жизни имел счастье лицезреть самого Пушкина. Событие потрясло писателя. Впо-следствии он вспоминал: «Пушкина я видел впервые в Москве, в церкви Никитского монастыря. Я только что начал вчитываться в него и смотрел на него более с любопытством, чем с другим чувством. Через несколько лет, живя в Петербурге, я встретил его у Смирдина, книгопродавца».

Кстати, впоследствии, когда Пушкин скончался от дуэльного ранения, студенты Университета явились в Никитский монастырь, чтобы заказать по своему любимому поэту панихиду. Пушкин в то время почитался личностью чуть ли не диссидентствующей. Настоятель, разумеется, перепугался. Что делать? Пойти на поводу студентов – неприятностей не оберешься. Отказать – глядишь, еще устроят беспорядки. Стекла, например, побьют.

Настоятель в ужасе вызвал полицию. Явившийся по зову полицмейстер поступил хитро – сказал визитерам, что известие о смерти Пушкина на самом деле ложное. Обрадованные студенты отправились пить жженку – за здоровье знаменитого поэта. А настоятель с облегчением вздохнул и крепко запер двери вверенного ему монастыря.

* * *

Кстати, решение о панихиде принималось тоже на Никитской. Напротив монастыря – на углу Большой Никитской и Газетного переулка – расположен маленький и симпатичный особнячок. Двухэтажный, незатейливый, выкрашенный в какой-то неопределенный цвет московских переулков – смешение кремового, желтого и розового.

Поначалу тут был каменный дом купца Заикина, который подпалили в войну 1812 года – подпалили так, что новый владелец, купец Муромцев в скором времени разобрал «горелое обвалившееся строение» и выстроил тут уютненький домишко.

Так вот, именно в этом особнячке в 1837 году в квартире дамы Линденбаум прошла студенческая сходка, посвященная гибели Пушкина. Правда, встреча была не слишком-то результативной. Один из участников вспоминал: «Вечером студенты собрались и поставили на обсуждение вопрос: что делать? Дебаты произошли жаркие. Имена Данзаса, д’Аршияка, Дантеса, Геккерена не сходили с уст, крики благородного негодования, проклятия и угрозы раздавались то и дело. Некто Баранов, богатый помещик, степняк, натура горячая и необузданная, вызвался ехать в Петербург, драться с Дантесом, а если бы он отказался – отстегать его хлыстом. Его предложение не приняли. Другие тоже не прошли. Остановились на том, чтобы отслужить по Пушкине панихиду».

Увы, но даже в этой малости студентам отказали.

* * *

Монастырь упоминается и в собственно литературных текс-тах. Например, в романе Льва Толстого «Анна Каренина». Про одного из главных действующих лиц книги сказано так: «Переход через Никитскую из Газетного в темный Кисловский переулок и слепая стена монастыря, мимо которой, свистя, что-то нес мальчик и извощик ехал ему навстречу в санях, почему-то навсегда остался ему в памяти. Ему прелестна была и веселость мальчика и прелестен вид движущейся лошади с санями, бросающей тень на стену, и прелестна мысль монастыря, тишины и доживания жизни среди шумной, кишащей сложными интересами Москвы, и прелестнее всего его любовь к себе, к жизни, к ней и способность понимания и наслаждения всем прекрасным в жизни…»

А будущая поэтесса Марина Цветаева обучалась по соседству с монастырем в гимназии Марии Густавовны Брюхоненко. Эмансипированная девица бегала сюда за вкусными просвирками и была абсолютно равнодушна к вышивке и прочим промыслам. А зря – в монастыре трудились сестры-вышивальщицы, изделия которых славились на всю Россию. Разумеется, работы приобретались здесь же, в лавке при монастыре.

Впрочем, в сравнении с прочими московскими монастырями Никитский ежели и выделялся, то отнюдь не оригинальностью. Краевед Иван Кузьмич Кондратьев, в частности, писал столетие тому назад: «Осматривая Никитский монастырь вообще, можно сказать, что он заключает в себе мало замечательного: только и есть несколько древностей, не относящихся, однако же, далее 1682 года».

Для Кондратьева 1682 год был, можно сказать, современностью.

* * *

Напротив, через переулок расположен дом, построенный учеником Матвея Казакова. Правда, поверить в это невозможно – особнячок неоднократно перестраивался. Искусствовед Евгений Николаев написал о нем в своей «Классической Москве»: «Глядя на дикое и малопонятное сооружение – дом №9, странно подумать, что перед нами некогда прекрасный дворец, изображенный в Альбомах Казакова».

В начале позапрошлого столетия это строение принадлежало чете Долгоруковых, и А. Булгаков так описывал один из многочисленных балов, устроенных в доме: «До сих пор еще толкуют о славном бале наших молодых, хваля особенно ласку и ловкость Ольги. Поэт Пушкин также в восхищении от нее: говорит, что невозможно лучше Ольги соединять вместе роль девушки, только что поступившей в барыню, и хозяйки. Он мне говорил на бале: я глаз не спускаю с княгини Ольги Александровны; непонятно, как она всюду поспевает, – не только занимается всеми, кои тут, но даже отсутствующим посылает корнеты с конфетами; я бы ее воспел, да не стихи на уме теперь».

Так что, и дом в Большом Кисловском переулке вошел в обильную семью строений так называемой московской пушкинианы.

Дворец для редакции

Дворец князя С. А. Меньшикова (Большая Никитская улица, 12) построен в 1775 году.

На противоположной стороне от особняка Долгоруковых – большой салатовый дворец, построенный для князя Меньшикова, внука исторического Алексашки. Дом возводился в несколько приемов. Сначала, в 1775 году, возникла основная часть. Лет через пть – два флигеля. Еще лет через десять – несколько построек по бокам. А после 1812 года фасад был переделан.

Уже упомянутый искусствовед Е. Николаев говорил об этом здании: «Такие переделки отнюдь не уменьшают значения дома, напротив – такие памятки истории делают дом особенно интересным, а для историка архитектуры они прямо бесценны, ибо наглядно показывают, как менялся стиль». Так что салатовый дворец можно использовать и как учебник.

Но барские времена прошли. Сначала в доме разместились «Танцевальная академия» и «Русское хоровое общество». А при советской власти здесь с комфортом существовала редакция газеты «За коммунистическое просвещение» – впоследствии «Учительской газеты».

Курировал этот проект нарком Анатолий Луначарский. Он, кстати, действительно поставил дело всенародного образования на должный уровень. Сам юрист Анатолий Федорович Кони, которого не заподозришь в чрезмерной нежности к большевикам, был вынужден признать: «Это лучший из министров просвещения, каких я когда-либо видел».

Нарком и вправду всей душой радел за повышение количес-тва и качества образования, организовывал по всей стране школы и рабфаки по ликвидации неграмотности, заботился о быте педагогов из глубинки. С отчаянием зачитывал по телефону Ленину тревожные учительские телеграммы: «Шкрабы голодают». Ильич долго не мог понять, кто такие эти шкрабы – не крабы ли в каком-нибудь аквариуме? Приходилось объяснять, что шкрабы – это школьные работники, новая аббревиатура. Ленин даже осадил тогда Анатолия Васильевича – дескать, как можно называть таким поганым словом педагогов?

Однако Луначарский честно отрабатывал свой хлеб наркома просвещения. Только в 1920-м году в стране научились читать и писать около трех миллионов человек, а всего за первые три года новой власти – около семи миллионов.

А ведь поначалу ситуация была крайне плачевной. Не хватало самого необходимого. В селах Казанской и Вятской губерний вместо карандашей писали кусками древесного угля. В Екатеринбургской и Орловской – свинцовыми палочками. В Псковской готовили чернила из свеклы. В Ярославской – из клюквы и шишек ольхи. В Вологодской – из сажи. Но несмотря на временные трудности, страна стремительными темпами делалась грамотной.

Только вот Закона Божьего в новой школьной программе не было. Больше того, обучение проходило на жесткой атеистической платформе.

Главным же органом советского учительства была газета «За коммунистическое просвещение». За цель, означенную, собственно, в названии, она боролась, как могла. К примеру, в 1936 году газета опубликовала письмо Валерию Чкалову, написанное его школьным педагогом:

«Дорогой Валерий!

Я давно слежу за твоими успехами и несказанно рад, что ты стоишь в первых рядах людей, прославляющих нашу дорогую Родину.

Маршрут, который был вам дан, могли одолеть только преданные, отважные смельчаки, оседлавшие технику.

Поздравляю тебя с высоким званием Героя Советского Союза! Наши горьковские волгари особенно гордятся тобой.

Посылаю тебе «Горьковскую коммуну» со статьями о перелете и о тебе. В ней встретишь статью А. Шишова. Ты его, наверное, помнишь. Мой ученик. Теперь он – ленинградский географ. Он летал на Колгуев, Новую Землю с научными целями. Много прекрасных ребят вышло из Василевской школы, в которой занимался и ты.

В октябре прошлого года исполнилось 25 лет моей работы по народному образованию. Надеюсь поработать еще лет 25. Не чувствую никакой усталости – так легко и радостно живется в нашей стране.

Будь здоров, Валерий. Летай еще дальше. Обнимаю тебя.

С приветом, твой учитель А. Яковлев».

В те времена подобные приемы были действенными. Или, во всяком случае, считались таковыми.

Кстати, в газете одно время трудилась Надежда Яковлевна Мандельштам, жена поэта. Как относился сам Осип Эмильевич к сотрудничеству жены с этим изданием, видно из его стихотворения:

Старик Моргулис под сурдинку

Уговорил мою жену

Вступить на торную тропинку

В газету гнусную одну.

Такую причинить обиду

За небольшие барыши!

Так отслужу ж я панихиду

За ЗКП его души.

«ЗКП» – это, конечно, сокращенное название газеты. И, в принципе, можно считать стихотворение Мандельштама милой дружеской шуткой.

Художники в «Медвежьих номерах»

Дом Брюса (Большая Никитская улица, 14) построен в 1770-е годы.

Дом Брюса стоит рядышком с дворцом князя С. Меньшикова, и его действительно построил сам Яков Брюс. Правда, не Яков Вилимович, известный в Петровской Москве чернокнижник, астроном и астролог, а его потомок – генерал-губернатор первопрестольной. Это случилось в 1770-е, и дом в то время был одним из лучших образцов классической архитектуры.

Затем дом отошел к Юрию Долгорукому – опять-таки, не к основателю Москвы, а к его потомку, правда, тоже Юрию Владимировичу. Современник отмечает, что в те времена, то есть в начале девятнадцатого века, здание было «одним из самых больших и красивых домов в Москве. На большом и широком дворе, как он ни был велик, никогда не умещались кареты съезжавшихся со всей Москвы к гостеприимному хозяину».

Впрочем, вскоре особняк был продан. И внук Юрия Долгорукова, проходя по Большой Никитской, каждый раз страдал от мысли, что замечательнейшие покои перешли «к какому-то богачу-скопцу, о котором рассказывали, будто бы он говорил, что не считает-де обязанным благодарить Бога за приобретенное состояние, а самого себя, и что когда удавалось ему выгодное дело, то он подходил к зеркалу, кланялся самому себе и благодарил себя».

Однако, невзирая на переживания моралиста-внука, право частной собственности в городе Москве в те времена ценилось.

А в сороковые годы позапрошлого столетия литератор Полевой писал с прискорбием: «Дом Брюса переделан, и не остается следов его, хотя еще существует Брюсовский переулок».

Но все же разговоры о смерти дома были преувеличены. К тому времени в особнячке располагалось замечательное заведение – «Художественный класс». Некий ученик этого «класса» признавался, что интерьеры дома поражали торжественной обстановкой: «По широкой парадной лестнице входишь в верх-ний широкий коридор, – тут на стене до потолка видишь огромную картину аллегорического содержания; отсюда входишь в дверь-арку и видишь алебастровыми фигурами наполненную мраморную залу, очень высокую… Аполлон Бельведерский, Венера Медицейская, Демосфен, анатомическая фигура без кожи и друг.».

Главным же событием в истории класса был праздничный обед, данный так называемой общественностью в честь художника Карла Брюллова. Журнал «Московский наблюдатель» сообщал: «В Москве есть место, где она могла с некоторым приличием и достоинством угостить художника и дать значение празднику. Это место есть художественный класс, первый малый рассадник искусства в нашей национальной столице, первая колыбель его под сенью Кремля. Здесь-то гг. директоры заведения, участники в учреждении, художники, литераторы и любители согласились дать пир знаменитому гостю и выразить ему свои чувства… И художник – был тронут, он плакал и обнимал своих товарищей и соотечественников».

Тронуты были и участники обеда. Например, один помещик сразу после мероприятия дал волю своему крепостному мужику, любителю порисовать. А поэт посвятил этому событию такие вирши:

Искусства мирные трофеи

Ты внес в отеческую сень,

И был «Последний день Помпеи»

Для русской кисти первый день!

Привет тебе Москвы радушной,

Ты в ней родное сотвори

И, сердца голосу послушный,

Взгляни на Кремль и кисть бери.

Словом, все проходило более чем трогательно.

Богемные традиции бывшего Брюсова особняка продолжались, и в восьмидесятых годах позапрошлого столетия здесь, в одном из флигелей, открылись меблированные комнаты Медведева. В «Медвежьих номерах» стоял дым коромыслом, и жильцы, по большей части музыканты из консерватории (а также художники – Николай Чехов и Исаак Левитан), весь день гоняли коридорного слугу Петра за незатейливой закуской. Денег ему, конечно же, давали мало, но коридорный исхитрялся тратить их весьма рационально и по прибытии докладывал (при том весьма оригинально заикаясь):

– Э-ге-ге-ге… селедочки и… а-га-га-га два… ого-го-го-го… огурца и водо-го-го-го-чки полбутылку.

Конечно, обитатели «Медвежьих номеров» любили славного Петра.

А в 1883 году в доме Брюса обнаружили подземный ход. Причиной открытия послужило несчастье: печник прямо во время работы вдруг провалился в дыру. И сидел там очень долго – пока хозяева не спохватились. Когда же спохватились, выяснилось, что из подвала отходит в сторону Кремля довольно комфортабельная галерея. От греха подальше ее сразу же засыпали.

Попыток походить подземным ходом не предпринималось.

Церковь для женихов и невест

Храм «Малое Вознесение» (Большая Никитская улица, 18) построен в 1584 году.

От Большой Никитской улицы отходит вправо Вознесенский переулок – один из самых путаных и противоречивых. Хотя бы посмотреть историю его переименований. Поначалу переулков было два: ближе к Большой Никитской – Вознесенский, а ближе к Тверской, в честь слободы переселенцев, – Новгородский. Затем они слились и получили новое единое название, в честь графа Захара Чернышева – Чернышевский.

А в 1922 году Чернышевский переулок переименовали в улицу Станкевича. В честь Николая Владимировича, известного московского общественного деятеля, руководившего в позапрошлом столетии либеральным кружком. К переулку, правда, Николай Владимирович имел отношение косвенное – здесь жил его брат, Александр Владимирович, писатель и не то чтобы либерал…

В годы перестройки в нашем городе появилось много новых жителей. Они совсем не разбирались в краеведении и полагали, что улица прославляет демократа С. Станкевича. Призрак нового переименования завитал над многострадальным местом…

И в конце концов – свершилось. Переулку якобы вернули старое доброе название. Но не то, которое в действительности было, а то, которым некогда называли его маленький кусочек.

На пересечении же Вознесенского с Большой Никитской стоит один из самых старых (и при этом самых маленьких) московских храмов – так называемое «Малое Вознесение». Храм стал называться так после того, как в девятнадцатом столетии возникло Вознесение «Большое» (до него нам еще предстоит добраться). Раньше же церковь называлась просто Вознесенской или «Вознесение хорошая колокольница». Говорят, здешние колокола действительно были наредкость хороши.

Алексей Федорович Малиновский описывал это строение: «Церковь Вознесения Господня, Малым Вознесением называемая, на Большой Никитской улице, при повороте от университета, с правой стороны, с двумя приделами: во имя святого Николая чудотворца и святого Прокопия Устюжского чудотворца… Здание небольшое, старинной простой готической архитектуры, одноглавое, но трибун над нею осьмиугольный, надделан гораздо после».

Да и не только «трибун» – весь храм создавался как бы по частям, на протяжении всех веков своего существования. Поэтому пытливый наблюдатель здесь может углядеть и век семнадцатый, и восемнадцатый, и современную архитектуру. Даже не совсем понятно, как датировать эту постройку.

Храм, случалось, вляпывался в курьезные истории. В 1891 году газеты сообщали: «21 марта сторож храма Вознесения, именуемого „Малым“, представив в участок какого-то оборванца, заявил, что задержал его на церковном дворе за кражу с колодезя чугунной крышки. Задержанный назвался крестьянином Гжатского уезда, Кабардинцевым, не имеющим паспорта и пристанища; в краже он сознался».

Можно делать множество предположений, для чего именно понадобилось «оборванцу» красть чугунину. Вторчермет в то время еще не существовал. Продать крышку было, ясное дело, некому. Разве что жил в Москве безвестный коллекционер, и оборванец просто-напросто работал под заказ. В таком случае, стоит отдать ему должное. Герой так и не выдал своего сообщника.

Кстати, в девятнадцатом столетии «Малое Вознесение» пользовалось весьма своеобразной славой. Дело в том, что Москва считалась городом невест: богатые и знатные дочурки здесь рождались и росли, как на дрожжах. Молодые люди – и петербуржцы, и провинциалы – ездили в первопрестольную, словно на бал знакомств. Но проблема была в том, что на бал следует дожидаться приглашения, и никому не известный юноша в принципе не мог на него рассчитывать. Аналогичным образом страдали и невесты – их круг общения был ограничен. Знакомиться на улицах было, конечно, делом непристойным в высшей степени. Оставалось одно – церковь.

По негласному закону и взыскующие девушку на выданье, и сами девушки шли на молитву в храм «Малое Вознесение». Здесь же можно было как-нибудь друг к дружке приглядеться, попросить передать свечку, сказать парочку проникновенных слов. Получить приглашение на ужин. Познакомиться с родителями. А там, глядишь, честным пирком – да за свадебку.

Атмосферу, кстати, задавал сам протопоп, человек в высшей мере светский – во время службы он по-французски обращался к публике, извиняясь перед ней за тесноту.

Ясное дело, что маленький храм с трудом впускал всех жаждущих устроить личное счастье.

Кузница флейтистов

Здание Консерватории (Большая Никитская улица, 13) построено в 1901 году по проекту архитектора В. Загорского.

Самое известное, самое людное, самое притягательное место на Большой Никитской – разумеется, Консерватория. Это и образовательное учреждение, и концертная площадка, и культурный центр.

А еще Консерватория старательно оправдывает свое имя. Это самое консервативное учреждение на улице. Как играли здесь музыку, так и играют.

* * *

«Консерватории суть высшие специальные музыкально-учебные учреждения, имеющие целью образовать оркестровых исполнителей, виртуозов на инструментах, концертных певцов, драматических и оперных артистов, капельмейстеров, композиторов и учителей музыки», – провозглашал Устав консерваторий Русского музыкального общества (РМО).

Основателем консерватории в Санкт-Петербурге был композитор Антон Рубинштейн. Московская консерватория, открытая 1 сентября 1866 года, обязана своим возникновением брату композитора – Николаю Рубинштейну. Консерватория «второй столицы» была моложе, да и брат был – младший. Труба пониже – дым пожиже.

Первые четыре года Консерватория располагалась в особняке Черкасовой на улице Воздвиженке. К сожалению, сам особняк не сохранился – он попал в то малое число московских зданий, которые были разрушены в Великую Отечественную войну. Сейчас на его месте – чахлый скверик перед выходом из станции метро «Арбатская» Арбатско-Покровской линии.

Самым именитым преподавателем Консерватории был Петр Ильич Чайковский, специально выписанный Рубинштейном из столицы в качестве профессора нового учебного учреждения. Петр Ильич вместе с Н. Кашкиным преподавал теорию, фортепианное искусство вел Венявский (брат извест-нейшего скрипача), скрипичные премудрости – два иностранца, Лауб с Минкусом, вокал – певица из труппы Большого театра А. Д. Александрова-Кочетова.

Разумеется, не обходилось и без сложностей. Интриги, ссоры. Чайковский частенько психовал. Обвинял почем зря Рубинштейна: «Ему все кажется, что я только и держусь его благодеяниями, – писал Петр Ильич своему брату Анатолию. – Знаешь, что я вижу в основании всего этого? Опять все то же. Шантаж! Дескать, с своей позорной репутацией благодари судьбу, что я еще держу тебя. Честное слово, это так».

Впрочем, композитор придавал своей своеобразной репутации гораздо более внимания, чем следовало бы. В частности, писал брату Модесту: «В Фастове я взял газету и нашел в ней „московский фельетон“, посвященный грязной, подлой, мерзкой и полной клеветы филиппике против Консерватории. Лично про меня там почти ничего нет и даже упоминается, что я занимаюсь одной музыкой, не принимая участия в интригах и дрязгах. Но в одном месте статьи толкуется про амуры профессора с девицами, и в конце ее прибавляется: „есть еще в Консерватории амуры другого рода, но о них, по весьма понятной причине, я говорить не буду“ и т. д. Понятно, на что это намек. Итак, тот дамоклов меч в виде газетной инсинуации, которого я боюсь больше всего в мире, опять хватил меня по шее. Положим, что лично до меня инсинуация на сей раз не касается, но тем хуже. Моя репутация падает на всю Консерваторию, и от этого мне еще стыднее и еще тяжелее. Я геройски и философски выдержал этот неожиданный пассаж… но на душе у меня скребли кошки».

Однако главной сложностью в жизни молодой Консерватории были вовсе не переживания Чайковского, а то, что госпожа Черкасова вдруг увеличила в два раза плату за свой дом. Пришлось искать другое помещение. Выбор остановился на дворце княгини Дашковой, в то время – дворце Воронцовых на Большой Никитской. В 1871 году консерваторцы переехали.

А в доме на Воздвиженке произошло событие, навсегда затмившее собою память о Консерватории. В 1894 году здесь выступил Владимир Ильич Ленин. Тема его речи была локальна – критика реферата доктора-народника В. Воронцова. Но, поскольку это был первый публичный доклад В. И. Ленина на московской земле, событие вошло в историю российской революции, а черкасовский особнячок занял почетное место среди так называемых ленинских мест.

* * *

У особняка на улице Большой Никитской тоже, разумеется, была своя история. Первой его владелицей была Екатерина Романовна Дашкова, известная сподвижница императрицы Екатерины II. В том, что Консерватория переехала именно в этот дом, было нечто символическое – ведь сама Дашкова писала о себе: «Ум и проблески гения довольно многие приписывали мне. В первом я не чувствовала недостатка, но на второй не обнаруживала ни малейшего притязания, разве только в музыкальном искусстве; ибо несмотря на то, что у меня не было учителя, вокального или инструментального, я так блистательно понимала музыку, что могла судить о ея красотах, в качестве истинного виртуоза».

Не факт, но очень вероятно, что строил дом на Большой Никитской знаменитый архитектор Баженов. Во всяком случае, известно письмо брата владелицы, Семена Воронцова, сыну Михаилу. Семен Романович, рассуждая, где б Михаилу Семеновичу остановиться в Москве (варианта было два: в Немецкой слободе и на Никитской), сообщал: «Граф Ростопчин сказал мне, что, по его мнению, дом в Слободе предпочтительнее, нежели дом на Никитской; что у дома в Слободе более красивый фасад – в нем нет особых претензий, но он отличается скромной и достойной красотой. Я верю ему, так как мой брат, несомненно, предоставил Гваренги выбор архитектурного ордера, не стесняя его в дальнейшем, тогда как моя покойная сестра считала, что обладает вкусом в изящных искусствах, была весьма своевольной и, несомненно, стесняла Баженова, своего архитектора, навязывая ему свои идеи и не заботясь о том, соответствовали ли они замыслам этого зодчего».

Одна из обитательниц жилища Дашковой описывала его так: «Дом княгини – настоящий дворец, но он еще не достроен. Хочу проводить вас к себе в уголок, об устройстве которого так позаботилась моя дорогая и любимая княгиня. Вы входите в переднюю, где обычно сидит красивый мальчик, которого княгиня называет моим слугой… Затем вы вступаете в залу, прекрасно обставленную, с великолепным большим зеркалом etc. Дверь слева ведет в мою комнату, в ней фортепиано, очень изящное бюро, на котором в полном порядке разместились письменные принадлежности. Над бюро висит портрет княгини, под зеркалом такого же размера, что в зале, стоит инкрустированный с мраморной крышкой комод. Железная кровать скрыта от всеобщего обозрения ширмой, которая делит комнату на две части».

Дашкова жила на широкую ногу. Устраивала, например, весьма своеобразные приемы: «Вообще же манера приема гостей довольно церемонна. Представьте: в глубине гостиной, на красном сафьяновом диване сидит княгиня. С противоположного конца комнаты входят гости – князья, графы, графини etc. Все они – обладатели бриллиантовых темляков, различных орденов первой, второй и третьей степени, алых, голубых etc. лент. Они приветствуют друг друга, затем рассаживаются и беседуют. Ни ярко горящего камина, вкруг которого собираются замерзшие, ни карточного стола, этого прибежища скучающих одиночек и забавы игроков, ни диванчиков у окон или уголков, где кто-то флиртует. Все общество сосредоточивается в одном месте, и, к моему вящему удивлению, каждое произнесенное слово явственно слышно всем. Но не воображайте, что разговор касается Пунических войн или коллекций мелодично звучащего стекла. Нет. Здесь рождаются тонкая лесть и легкое злословие. Даже то немногое, что я успела увидеть, позволяет утверждать: 40 человек из светского общества в 40 различных домах говорят и делают приблизительно одно и то же, только одни – скучно, другие – интересно. Во всяком случае, человеческий характер формируется здесь в более узком кругу, чем в остальном мире».

4 января 1810 года Екатерина Дашкова скончалась, и дворец стал собственностью уже упомянутого Михаила Воронцова. Он тоже был человеком известным. Правда, известность его оказалась слегка карикатурной. «Полу-милорд, полу-купец», – ехидничал господин Пушкин, ухаживавший за женой Михаила Семеновича, Елизаветой Ксаверьевной.

А Лев Толстой воспел князя в «Хаджи-Мурате»: «Воронцов, Михаил Семенович, воспитанный в Англии, сын русского посла, был среди русских высших чиновников человек редкого в то время европейского образования, честолюбивый, мягкий и ласковый в обращении с низшими и тонкий придворный в отношениях с высшими. Он не понимал жизни без власти и без покорности. Он имел все высшие чины и ордена и считался искусным военным, даже победителем Наполеона под Краоном. Ему в 51-м году было за семьдесят лет, но он еще был совсем свеж, бодро двигался и, главное, вполне обладал всей ловкостью тонкого и приятного ума, направленного на поддержание своей власти и утверждение, и распространение своей популярности».

* * *

Консерватория сразу же прижилась на новом месте. Господин Рубинштейн поселился при своем детище. В одном из флигелей выбрал квартирку, пробил в стене особняка новую дверь и смог прямо из собственного дома входить в один из классов новенькой Консерватории. В этом же флигеле жил директорский лакей Агафон, «прелестная белая кошка» и «первый профессор» Чайковский (позже композитор переехал на Большую Никитскую, 24).

Пианист М. Ферсман вспоминал: «Боковые флигели существовали в виде отдельных небольших корпусов. По количеству учащихся, которые тогда обучались в Консерватории, помещение это, пожалуй, отвечало своему назначению, если бы не „концертный“ зал (он же оркестровый, хоровой и оперный класс), который мог обслуживать только закрытые, ученические вечера, самостоятельные ученические концерты и иногда камерные собрания музыкального общества. Классы в первом и втором этажах были довольно большие, а в третьем – с совсем низким потолком. В общем, все помещение своей опрятностью, чистотой и спокойно-деловым тоном производило очень хорошее впечатление».

Присоединялась к М. Ферсману и художница Анна Рамазанова: «При нас это был красивый барский особнячок, внутри довольно роскошный, с огромными стенами и лестницей, все белело и сияло при свете ярких люстр… В залах простор. Во второй зале – эстрада, это концертный зал, а в третьей – сцена, места для публики, где мы смотрели великолепно поставленные пьесы Шаховского, Шиллера и оперы Даргомыжского в исполнении учеников».

Зато пианист Гольденвейзер был строг: «Старое здание Консерватории было довольно неудобно и слишком мало для консерватории, оно отличалось странным расположением: так, были классы продолговатые, овальной формы, кривые, благодаря изогнутости фасада; но здание было при всем этом чрезвычайно уютным; в нем было два нормальных этажа и третий – вроде мансарды, потолок которого был так низок, что я, мальчик небольшого роста, и то почти доставал до него рукой».

Отношения между учениками и учителями были дружескими, с юморком. Например, ученики Рахманинов и Скрябин не особенно любили выполнять домашние задания. Тогда педагог Танеев изобрел оригинальнейшее средство (о нем Рахманинов писал в мемуарах): «На клочке нотной бумаги он писал тему и присылал ее к нам домой со своей кухаркой. Кухарке было строго-настрого приказано не возвращаться, пока мы не сдадим ей выполненные задания. Не знаю, как подействовала эта мера, которую мог придумать только Танеев, на Скрябина; что касается меня, он полностью достиг желаемого результата: причина моего послушания заключалась в том, что наши слуги просто умоляли меня, чтобы кухарка Танеева как можно скорее ушла из кухни. Боюсь, однако, что иногда ему приходилось долго ждать ужина».

Кстати, уже после окончания учебы Рахманинов не был слишком популярен в среде консерваторцев. В частности, преподаватель Павел Шлецер спрашивал у композитора:

– А сколько стоит ваш концерт?

– Честно говоря, не знаю, – отвечал Рахманинов. – Что-нибудь около трех рублей.

– Гмм, это очень странно, – отвечал профессор. – Концерт Рахманинова стоит три рубля, тогда как концерт Шопена можно купить за рубль с полтиной.

Рахманинов парировал:

– А вы не находите странным, господин Шлецер, что за два этюда Шлецера приходится платить три рубля, в то время как двадцать четыре этюда Шопена стоят всего-навсего рубль?

Главным же событием консерваторской жизни позапрошлого столетия стал визит в это учебное заведение Льва Николаевича Толстого. Специально для писателя был устроен особый музыкальный вечер, на котором исполнялись произведения Чайковского. Петр Ильич писал впоследствии: «Может быть, ни разу в жизни я не был польщен и тронут в своем авторском самолюбии, как когда Л. Н. Толстой, слушая Andante моего Первого квартета и сидя рядом со мной, – залился слезами».

В память об историческом визите директор Рубинштейн задумал вывесить в Консерватории портрет писателя.

– Это что-то не то, – отреагировал Лев Николаевич.

И от затеи отказались.

* * *

В 1878 г. хлопотами Рубинштейна здание было выкуплено у прежних владельцев и стало собственностью Консерватории. А летом 1894 года Консерваторию принялись перестраивать. Новый директор, Василий Сафонов испытывал так называемый строительный зуд. Влас Дорошевич писал: «Директор Московской консерватории г. Сафонов известен в музыке тем, что он умеет извлекать удивительные аккорды из московских купцов.

– Лестницу для нового здания консерватории надо? Сейчас аккорд на купцах – и пожалуйте – лестница! Орган нужен? Легкая фуга на миллионерах – и орган!»

Действительно, на здание скидывались Солодовников, Морозов, Харитоненко, фон Дервиз.

Газета «Московский листок» восхищалась: «Общее впечатление определяется здесь художественной простотой, выдержанностью стиля, гармоничностью очертаний, широтой замысла и законченностью исполнения».

Правда, московская интеллигенция дала большому залу прозвище «вагон» и, по возможности, предпочитала новой Консерватории Колонный зал. Искусствовед Иконников также не восторгался этим домом: «Очертания здания, охватывающего крыльями глубокий парадный двор, унаследованы от княжеской усадьбы, но его измельченные, эклектичные фасады всецело отражают вкусы конца прошлого столетия».

Но вскоре к помещению, естественно, привыкли.

* * *

Консерватория сделалась словом нарицательным. Это было не только учебное учреждение, а еще и явление московской культуры. Скажи «консерваторка» – и уже характеристика готова.

Разумеется, профессора, люди старого поколения, не уставали осуждать ветреную молодежь. И консерваторская преподавательница из романа Бориса Зайцева «Золотой узор» выговаривала ученице:

– Дура. Идиотка… Только и умеете козлам на шею вешаться, дряни, потаскушки! Я до тридцати лет девственницей была, зато и пела. Ну а ты? Небось уж с брюхом?

Профессора обитали в правом крыле нового здания, держали кошек, угощали маленьких детей конфетами «ландрин» и были, в большинстве своем, почти что безупречны. Но студенты не спешили перенимать стиль жизни старших мастеров. Разве что ходили с ними в один буфет и ездили с так называемыми консерваторскими извозчиками – стареньким Павлом, его сыном Петром и внуком Василием, всегда дежурившими у подъезда и представлявшими собой некую мафию, сродни современным таксистским командам, подвизающимся в аэропортах.

* * *

До революции, как, впрочем, и сегодня, в Консерватории слушали самую что ни на есть серьезную музыку. При этом некоторые преподаватели (например, Иван Васильевич Цветаев, читавший будущим композиторам и певцам курс истории), имели в зале свои постоянные места.

Кроме концертов пользовались популярностью и лекции

о литературе. Андрей Белый вспоминал о своем первом выступлении в Консерватории: «Афиши висят; все билеты распроданы; сделаны по специальным рисункам трибуны „демисиркулэр“. Над трибунами, видно, работало воображение „Мерлина“, так мы звали его: как закрыть ноги лектору, чтоб дать возможность метаться направо-налево, склоняясь на локоть: направо-налево; и тут курс мелопластики преподавался мне, как лектору; и на извозчике в Консерваторию (Малый зал) тут же меня отвез; показать, как стояли трибуны – для Мари, – для меня: направо-налево, меж ними, совсем в глубине – инструмент Богословского; стиль – „треугольник“, наверное, вычерченный ночью им».

А по поводу открытия памятника Гоголю (работы скульптора Андреева) в Консерватории устроили собрание, которое вел Валерий Брюсов. Один из очевидцев так описывал своеобразнейшее выступление мэтра: «Все это очень хорошо, одного не было: капли преклонения, любви. Речь не для юбилея. Не того ждала публика, наполнявшая зал. Понимал ли он это? Вряд ли. Душевного такта, как и мягкости, никак от него ждать нельзя было. Он читал и читал, его высокая худая фигура разрезала собой пространство, в глубине дышавшее толпой. Но с некоторых пор в живом этом, слитном существе стала пробегать рябь. Что-то как будто вспыхивало и погасало: сдерживались. И вот Брюсов, описывая Гоголя физически (внешний облик, манеры), все сильнее стал клонить к тому, насколько он был непривлекателен. Когда упомянул что-то о его желудке и пищеварении – в зале вдруг прорвалось:

– Довольно! Безобразие! Долой!»

А еще перед Консерваторией, в воротах, торговал один из самых знаменитых букинистов – Петр Рыбников. Он был известен тем, что, дав однажды слово, никогда его не нарушал. Незнакомый покупатель мог отобрать с десяток книг, не заплатить, пообещать придти за ними на следующий день – и отобранные книги перемещались в специальный шкаф. Легкомысленный клиент мог подойти через полгода – товар все еще дожидался. Даже если кто-нибудь и предлагал двойную цену, Рыбников не мог нарушить обещание.

* * *

После революции преподавателям и слушателям Консерватории пришлось несладко. В мае 1918 года директор этого учебного учреждения М. М. Ипполитов-Иванов и несколько энтузиастов направили новым властям письмо: «Московская консерватория и Московское отделение РМО испытывают в истекшем академическом году огромные затруднения. Всег-да низкая оплата труда служащих и особенно преподавателей еще никогда не давала себя так тяжело чувствовать, ибо дороговизна растет в гигантской прогрессии, а число учащихся в консерватории сильно упало… Московская консерватория и Московское отделение убедительно просят Главную дирекцию не ограничиться переводом в Москву 150 тыс. руб., каковая сумма имелась в виду для этой цели комиссией по сокращению государственных расходов, а выделить 225 тыс. руб., так как местное отделение не имеет средства для покрытия процентов по закладной, достигших ныне суммы 40 тыс. руб., а кроме того, не в силах оплатить массу счетов, так как, с одной стороны, расход непомерно возрос, с другой – Город-ское управление не исполняет своих обязательств по аренде Большого зала, а с третьей – на отделение пали экстренные расходы ремонта побитых в октябре стекол в сумме более чем на 25 тыс. руб.».

Увы, требования консерваторцев были, в большинстве своем, проигнорированы.

* * *

А 12 июля 1918 года Совет народных комиссаров принял очередной декрет – «О переходе Петроградской и Московской консерватории в ведение Народного комиссариата просвещения».

Основная мысль декрета была, на первый взгляд, вполне рациональной. Столичные консерватории объявлялись государственными учреждениями «на равных со всеми высшими учебными заведениями правах». То есть выпускники-консерваторцы в графе «образование» смело могли писать – «высшее». Однако льгот (в частности, призывных) не имели.

Впрочем, как образовательное заведение Консерватория почти не изменилась. Разве что ввели партдисциплины и открыли клуб. Над входом в клуб повесили плакат: «Мир – хижинам, война – дворцам». Студенты недоумевали:

– Как же, ведь Консерватория – дворец искусств. Значит, мы воюем с музыкой?

Партактивисты разъясняли:

– Нет, не с музыкой идет война, а с теми, кто жил во дворцах.

Владимир Фере вспоминал: «Во всей консерваторской жизни тех лет ощущалось дыхание революции. Это заметно было прежде всего по контингенту учащихся… Среди бархатных толстовок и добротных костюмов, отличавшихся своей элегантностью, замелькали военные гимнастерки, рабочие блузы, красные косынки».

В основном же студенты, как и при царе, продолжали разучивать гаммы. Питаться ходили в грузинский ресторан неподалеку. И в известнейшем стихотворении Осипа Мандельштама «Александр Герцевич» было поначалу еще одно четверостишие:

Он музыку приперчивал,

Как жаркое харчо.

Ах, Александр Герцевич,

Чего же вам еще? —

намек на преобладание грузинских блюд в меню консерваторцев.

Исследователь С. И. Липкин утверждал: «Строфа говорит о характерной подробности быта. Музыканты из консерватории направлялись по короткому Газетному переулку до Тверской, в ресторан „Арагви“, помещавшийся тогда не там, где теперь, а в доме, отодвинутом во двор новопостроенного здания, брали одно лишь харчо, на второе блюдо денег им не хватало, но жаркое, острое харчо им наливали щедро, полную тарелку».

Правда, потом Осип Эмильевич вычеркнул эту строфу…

Зато как музыкальная «площадка» Консерватория переменилась до неузнаваемости.

Филолог Андрей Козаржевский писал: «Большой зал Консерватории до середины 1930-х годов функционировал в основном как кинотеатр „Колосс“; название это воспринималось как „колос“ – символ народного сельского хозяйства. В шубах и шапках мы, грубо выражаясь, „впирали“ в когда-то великолепный, но уже обшарпанный зал смотреть, скажем, заграничный боевик о слонах „Чанг“. Изредка в этом зале давали концерты; пробегая по вестибюлю на киносеанс, мы бросали рассеянный взгляд на сиротливо висевшие концертные афиши».

Кроме киношной жизни тут была и жизнь литературная. Выступал все тот же Андрей Белый – но уже с художественными произведениями. Есенин, Брюсов, Рюрик Ивнев, Пастернак, Цветаева. Устраивали тут «Разгром левого фронта» (на который председатель «фронта» Мейерхольд явился с перевязанной щекой – якобы больного пожалеют, слишком уж «громить» не станут. Кто-то из поэтов заподозрил камуфляж, сорвал повязку – оказалось, Мейерхольд вполне здоров).

Проходил в Консерватории так называемый «Литературный суд над имажинистами». Главным имажинистом был Сергей Есенин. Гражданским истцом – литератор Аксенов. Выслушав обличительную речь, Есенин произнес, указывая пальцем на Аксенова.

– Кто судит нас? Кто? Что сделал в литературе гражданский истец – этот тип, утонувший в бороде?

Публика зааплодировала. Победа оказалась на стороне имажинистов.

Впрочем, классическая музыка тут все еще играла. На одном из концертов даже присутствовал Ленин. Писательница Драбкина описывала, как Ильич слушал Бетховена: «Мне довелось много раз видеть Владимира Ильича – выступающим на трибуне, председательствующим на заседании, у него дома. Сейчас, впервые, я увидела его в минуту сосредоточенного раздумья, когда ему казалось, что он был наедине с собой… Слушая и не слушая увертюру „Кориолан“, я неприметно, боковым зрением наблюдала за Владимиром Ильичем. Он сидел не шелохнувшись, поглощенный музыкой…»

Видимо, Ленину стоило чаще посещать Консерваторию.

Правда, и на классических концертах случались невозможные до революции события. Например, во время выступления Кубацкого, участвовавшего в «экспроприации» качественных музыкальных инструментов, зрители выкрикивали:

– Вор! На награбленных инструментах играешь!

После же «Колоколов» Рахманинова в «Вечерке» появилась гневная статья «Колокола звонят»: «Вы входите в зал, садитесь и начинаете слушать музыку. Церковное хоральное пение, то язычески-дикое, то мистически-жуткое. В начале вас пытаются повергнуть в „блаженный сон“ „серебристыми“ колокольчиками, истомными фразами скрипок, общим однообразно-убаюкивающим движением; в конце – жутким отчаянием и завываниями, поданными на фоне церковной литургии, стараются привести к истерии, к сознанию своего и вообще людского ничтожества и всемогущества „Его“. Все это подано на фоне „звона“… Да, вы не ошиблись, перед вами проходят различные обрядовые сцены, широкая русская масленица, свадьба (с грубейшей эротикой), похороны… С удивлением вы смотрите по сторонам. Да, действительно, очень странная публика окружает нас: какие-то старики в длинных фраках и старушки в старомодных шелках, пахнущих нафталином, голые черепа, трясущиеся шеи, оплывшие глаза, длинные перчатки, лорнеты».

Автор называл Рахманинова «ярым врагом Советской России» и возмущался «теми, кто организовал концерт».

* * *

Зато в новой Консерватории пришелся ко двору Федор Иванович Шаляпин. Певец Сергей Лемешев писал об одном из концертов знаменитого баса: «Зал гремел от оваций; сжав обе руки и протянув их к зрителям, Шаляпин приветствовал публику. Когда в зале воцарилась немая, наполненная ожиданием чуда тишина, Шаляпин с изящной небрежностью вскинул к глазам лорнет, взглянул в ноты, которые держал в левой руке, и произнес:

– Романс Чайковского «Ни слова, о друг мой».

Я даже вздрогнул от неожиданности: это самое «Ни слова, о друг мой» я слышал бесконечное количество раз на протяжении года в исполнении студентов, особенно студенток консерватории, певших его прескверно. Романс этот так мне надоел, что я рассердился и чуть не вслух сказал: «Нашел, с чего начинать, а еще Шаляпин!»

Но уже вступление, сыгранное Кенеманом, заставило меня прислушаться, когда же запел Шаляпин, я не узнал музыки, вернее, наоборот, впервые услышал ее. Он пел, а я вдруг почувствовал, что у меня зашевелились волосы и по телу побежали мурашки… Когда же Шаляпин дошел до фразы «Что были дни ясного счастья, что этого счастья не стало» – из моих глаз вдруг выкатились две такие огромные слезы, что я услышал, как они шлепнулись на лацкан куртки. Этого мне никогда не забыть. Засмущавшись, я закрыл лицо, стараясь скрыть волнение. Словно очарованный, я просидел в ложе до самого конца, и не раз слезы застилали глаза… Я был потрясен. Никогда раньше я не представлял себе, что можно так петь, такое сотворить со зрительным залом».

Впрочем, агнцем божиим Шаляпин вовсе не был. В консерватории он важничал, и перед началом неизменно объявляли: «Федор Иванович просит передать, чтобы не было никаких заказов, выкриков с мест, иначе он не будет петь».

Как-то одна старушка, в прошлом знаменитая певица, расчувствовалась на шаляпинском концерте и, чтобы не заплакать в зале, стала пробираться к выходу. Шаляпин сразу же остановился и сказал:

– Это ужасно!.. Я не могу петь, когда мне мешают!..

Зрители ошикали несчастную старушку.

Впрочем, было невозможно угадать реакцию Шаляпина. Тот же концерт, который описал С. Лемешев, вдруг неожиданно был прерван неким экзальтированным (или просто-напросто подвыпившим) поклонником шаляпинского творчества. Недолго думая, он выкрикнул: «Блоху!»

Шаляпин резко замолчал. Зал замер. Становилось ясно, что концерт закончен, притом самым худшим образом. Тем не менее, Федор Иванович, как вспоминал все тот же Лемешев, «медленно, с каким-то неподражаемым величием перевел свой взгляд на верхнюю ложу, рядом с портретом Глинки, и долго смотрел туда. Напряженная пауза не предвещала ничего хорошего. Вдруг артист заулыбался все шире и шире. Зал вздрогнул от аплодисментов. И тогда Шаляпин сказал:

– Ну, так «Блоха»».

* * *

Кстати, сохранилось превосходное свидетельство об одном из вечеров поэзии, случившемся в Консерватории. Оно написано Алей Эфрон – дочкой поэтессы Марины Цветаевой – в возрасте семи лет: «Эстрада похожа на сцену. Там стоит ряд стульев. Там сидели Марина, я и еще много народу. Первый раз вышел Брюсов. Он прочел вступительное слово, но я там ничего не слушала, потому что не понимала. Затем вышел имажинист Шершеневич. Он читал про голову, на голове стоит ботанический сад, на ботаническом саду стоит цирковой купол, а на нем сижу я и смотрю в чрево женщины, как в чашу. Бедные машины, они похожи на стадо гусей, то есть на трехугольник. Весна, весна, ей радуются автомобили. И все вроде этого. Потом стал читать стихи Брюсов. После него вышла маленькая женщина с дуговатыми зубами. Она была в рваной фуфайке, с кротким лицом. У нее точно не было ни крыльев, ни шерсти, ни даже шкуры. Она держала в руках свое тощее тело и не может ни приручить его к себе, ни расстаться с ним. Наконец вызвали маму. Она посадила меня на свое место, а сама пошла к читальному столу. Глядя на нее, все засмеялись. (Наверное оттого, что она была с сумкой.) Она читала стихи про Стеньку Разина. Она читала ясно, без всяких иностранных слов. Она стояла как ангел. Весь народ в зале так смотрел на читающего, как ястреб или сова на беззащитную птицу. Какой-то имажинист сказал: „Посмотри-ка. На верхних ложах сидят „одинокие“. Они держатся стаей“. Она читала не очень громко».

Cтранно, что Ариадна Эфрон так и не стала известной писательницей.

* * *

Разумеется, вскоре в Консерватории начались строгие проверки – не мастерства учащихся и педагогов, а их идеологической надежности.

Вот, по результатам одной из инспекций, прошедшей в 1948 году, Консерватория была без страха и упрека названа «питомником формалиствующих молодых композиторов и музыковедов»: «Воспитание молодых композиторов, отданное на откуп Шостаковичу, Шебалину, Александрову, принимало все более формалистический характер. Ряд воспитанников консерватории, уже подвизавшихся на композиторском поприще, выступил с формалистическими произведениями (И. Болдырева, М. Меерович, Р. Бунин).

Творчество значительной части студентов-композиторов несет отпечаток нездоровой атмосферы на композиторском факультете: отгороженность от жизни, замкнутость в кругу технических, формальных задач, абстрактность и схоластичность музыкального языка, крайний индивидуализм, при обостренном интересе к западноевропейской модернистической музыке и при явно выраженном пренебрежении к демократическим музыкальным средствам и жанрам (ученики Д. Шостаковича – Б. Чайковский, Г. Галынин, А. Чугаев и многие другие). Ни директор консерватории Шебалин, ни тем более педагог Шостакович даже не пытались предотвратить эти вредные увлечения вверенной им молодежи. Шебалин упорно добивался исключения политэкономии и философии из учебного плана композиторского отделения «как излишних для музыкантов», член парткома Д. Ойстрах постоянно выступает против обучения пианистов и скрипачей основам марксизма-ленинизма. Профессора Нежданова, Козолупов, Юдина говорят своим студентам: «Меньше занимайтесь марксизмом, это – прикладная дисциплина, за нее можно браться в последнюю очередь». Многие педагоги консерватории не ходят на собрания. Газет не читают, в политике не разбираются».

Можно предположить, чего могли в то время стоить профессуре эти страшные разоблачения.

* * *

Странно даже представить, но еще двумя годами раньше, в 1946-м, в Консерватории с успехом проходили концерты, где исполнялись произведения композиторов США. Больше того, они даже удостоились положительной рецензии в газете «Московский большевик»: «Вчера в Большом зале Московской консерватории состоялся концерт американской музыки, организованный Всесоюзным обществом культурной связи с заграницей (ВОКС) и Московской государственной филармонией.

В программу вошли произведения современных композиторов. В первом отделении была исполнена симфония №4 Джорджа Антейла. Она написана в 1943 г. и посвящена автором т. Сталину и храброму, чудесному советскому народу. Симфония навеяна героическими событиями у стен Сталинграда и воспевает мужество, героизм, бесстрашие воинов и командиров Красной Армии. Это произведение исполнялось в СССР в первый раз.

Шумный успех выпал на долю пианиста А. Цфасмана, виртуозно сыгравшего рапсодию Джорджа Гершвина в сопровождении Государственного симфонического оркестра Союза ССР и джаза Всесоюзного радиокомитета. В програм-му вечера вошли также две пьесы Аарона Копленда и сюита «Озарк» Эли Сигмейстера. Играл Государственный симфонический оркестр под управлением дирижера Николая Аносова.

Концерт прошел с большим успехом».

Да, еще свежи были в 1946 году воспоминания о войне, в которой СССР с Америкой были союзниками. И не наступили времена глупейших слоганов типа «сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст».

* * *

А в 1953-м в Большом зале Консерватории произошла курьезнейшая перемена. Дело в том, что еще при открытии зала его стены украсили портретами четырнадцати знаменитых композиторов работы Николая Бодаревского. Но спустя полстолетия решили, что здесь не хватает четырех гениев – Римского-Корсакова, Мусоргского, Даргомыжского и Шопена.

Разумеется, чтобы повесить новые портреты, надо было снять то же количество портретов старых. Было решено: оставить славян – по максимуму. Таким образом, консерваторцы «репрессировали» Гайдна, Глюка, Менделя и Мендельсона. В итоге сложилась странная ситуация: часть картин оказались подписаны в дореволюционной орфографии – с «ятями» и прочими давно забытыми буквами алфавита, а часть – в современной орфографии, без «ятей».

Старые картины были свалены на склад. До наших дней, увы, сохранилось только два портрета – Гайдн и Мендельсон: их отреставрировали и повесили перед входом в партер.

Судьба несчастных Менделя и Глюка неизвестна.

* * *

Несколько особняком располагался так называемый Рахманиновский зал Консерватории. Его музыкальная история древнее, чем у основного помещения: еще в 1886 году здесь разместилось Синодальное училище, которое готовило церковных регентов и певчих.

После революции училище было преобразовано в народную хоровую академию. Затем здание побывало в собственности Университета. Некоторое время тут располагался московский юринститут… Лишь в 1980 году здание было окончательно передано Консерватории, хотя одно время, в двадцатые годы здесь находился и ее вокальный факультет.

Искусствовед Е. Николаев настоятельно советовал: «Обязательно взгляните на дом со двора – это вообще нужно взять за правило (проход во двор – крытый переход между домом и зданием консерватории). Дворовый фасад разительно не похож на уличный. Если в уличном пластика достигалась в основном сопоставлением объема дома и флигелей, то дворовый производит впечатление мощного объема из-за скругленных углов ризалитов и чем-то напоминает изящные мощные объемы казаковского университета. Может быть, уличная отделка более поздняя, чем дореволюционная».

Можно, при желании, последовать совету Николаева. Если, разумеется, пустят во двор.

* * *

И все же москвичам дороже не сама Консерватория, а площадка перед ней. Площадку с двух сторон обнимают приятные флигели консерватории, с третьей – сам вход в Большой зал, с четвертой же на всякий случай перекрывает памятник Чайковскому – один из самых любопытных монументов города.

Автор его – знаменитая ваятельница Вера Мухина.

Поначалу наивная Вера Игнатьевна решила передать лиричность композитора, расположив рядом с ним молодого очарованного пастушка. На обсуждении маститые искусствоведы еле сдерживали смех. В конце концов от пастушка Мухиной порекомендовали отказаться. Один из участников мероприятия решительно заметил, что подобная, невинная на первый взгляд деталь даст «пищу для предположений совершенно не нужных». Более определенно высказаться не осмелился никто.

Наконец проект памятника был утвержден, и в ноябре 1954 года мухинский Чайковский был торжественно представлен публике сидящим перед нотами и разведшим руки в стороны. Сидящих дирижеров никто никогда видел, поэтому в расставленные руки мэтра явственно напрашивалась русская гармонь.

Композицию выполнили в виде знака «фермата», притом роль точки выполнял сам Петр Ильич на гранитном постаменте, а роль скобочки бронзовый нотный стан с первыми тактами из самых популярных сочинений композитора – «Евгения Онегина», «Лебединого озера», Шестой «Патетической» симфонии, Первого квартета, Скрипичного концерта и романса «День ли царит…». Сразу появились слухи – дескать, наглые студенты по ночам переставляют ноты, и наутро получается, что Петр Ильич писал «Собачий вальс» и прочие не слишком изысканные вещи. Якобы сторожу в связи с такой проблемой вручили запасные ноты и бумажку с тем, как должна выглядеть решетка. Несчастный сторож каждый день перед рассветом должен был сверять ни в коей мере не понятные ему крючки с оригиналом.

Возможно, что-либо подобное и впрямь случалось, но скорее всего было делом рук не музыкантов – раскурочить нотный стан довольно сложно.

На следующий день после открытия памятника «Вечерка» поместила вдохновеннейший отчет, написанный небезызвестным Львом Никулиным: «Мы смотрим на этот монумент, который, несомненно, полюбит Москва, на движение рук Петра Ильича, и нам чудится, что через мгновение мы услышим финал Шестой симфонии, что он прозвучит здесь, под небом Москвы, у фасада консерватории имени П. И. Чайковского, откуда вышло не одно поколение замечательных музыкантов, которых любит и ценит наш народ».

Мухина писала о работе над скульптурой: «Вдохновенность и внутреннюю сосредоточенность художника-творца я пыталась передать во всем облике Чайковского: в его позе, жесте, движении». Константин Паустовский, возможно, не зная об этом, ответствовал: «Если «святое» вдохновение «осеняет» (обязательно «святое» и обязательно «осеняет») композитора, то он, вздымая очи, плавно дирижирует для самого себя теми чарующими звуками, какие несомненно звучат сейчас в его душе, – совершенно так, как на слащавом памятнике Чайковскому в Москве.

Нет! Вдохновение – это строгое рабочее состояние человека. Душевный подъем не выражается в театральной позе и приподнятости. Так же, как и пресловутые «муки творчества»».

Искусствовед М. В. Алпатов называл памятник «обидной неудачей».

Нападки продолжались долго. Но сама Вера Игнатьевна услышать упреков не могла. Увы, она надорвала свое здоровье на другом объекте – статуе Максима Горького у Белорусского вокзала, и скончалась раньше, чем открыт был памятник Чайковскому. Скульптура у Консерватории оказалась последней работой Мухиной, завершенной ее коллегами. Так что официально авторов памятника Чайковскому трое: Мухина, Зеленская и Иванова (строгая Вера Игнатьевна в соавторы предпочитала брать мастеров своего собственного, а вовсе не зловредного мужского пола).

А консерваторцы и сочувствующие встречаются у памятника с удовольствием и, более того, относятся к нему с любовью. Они – специалисты не в скульптуре, а в других гуманитарных областях. И им мнение искусствоведов о произведении Веры Игнатьевны совсем не интересно.

Книготорговец Есенин

Здание магазина (Большая Никитская улица, 15) построено в 1913 году.

Рядом с Консерваторией – маленький серый особнячок. Точнее говоря, это никакой не особнячок, а просто магазинчик. Он и строился как помещение торговое. Но маленькие масочки в стиле модерн как бы приподнимают этот дом на более высокий уровень. Хотя бы на уровень особнячка.

Совсем недавно здание было известно потрясающим кафе «Оладьи». А главной достопримечательностью кафе считалась винтовая лестница. По этой лестнице в 1921 году Сергей Есенин тащил наверх Рюрика Ивнева, чтоб прочитать ему только что написанную «Песнь о хлебе»:

И, из мелева заквашивая тесто,

Выпекают груды всяких яств…

Вот тогда-то входит яд белесый

В жбан желудка яйца злобы класть, —

вещал он свои малопонятные вирши.

Дело в том, что еще в 1919 году «Московская трудовая артель художников слова», в которую входил Есенин, получила это здание под книжный магазин. До «художников» дом принадлежал своему маститому соседу – Консерватории, и консерваторский старичок, который обладал связкой ключей от нынешних «Оладий», отказывался с ними расставаться. «Наверху» поэтам так и объяснили:

– Раздобудете ключи – магазин ваш, не раздобудете – судом для вас отбирать не будем. А старикашка, имейте в виду, злостный и с каким-то мандатом от Анатолия Васильевича Луначарского.

Бесстыжие поэты подкараулили несчастного консерваторца, и когда тот вставил ключ в скважину, перед ним вдруг появился имажинист Мариенгоф и произнес:

– Извините меня, сделайте милость… но, видите ли… обязали бы очень, если бы… о Шуберте или, допустим, о Шопене соблаговолили в двух-трех словах… Изволите понять, еще интересуюсь давно контрапунктом и… бемолями…

Растроганный старик протянул подлому Мариенгофу руку, а имажинист Есенин тут же выдернул ключ из двери. Так началась торговля.

Один из посетителей магазина писал: «Есенин стоял у прилавка, на фоне книжных полок, молодой, светлый, элегантный, и спорил с каким-то высоким лысым человеком в старинном сюртуке, как оказалось, профессором истории. Профессор держал в руках раскрытый томик «Слова о полку Игореве» и старался доказать, что «Слово о полку» – произведение не оригинальное, что история похода князя Игоря Святославича в старинных летописях – Лаврентьевской и Ипатьевской – изложена гораздо последовательнее и исторически точнее.

– Историки лучше и подробнее рассказали о всех событиях, связанных с походом князя Игоря и его неудачной битвой с половецкими ордами.

Профессор доказывал свое положение веско, стройно, по-ученому, то и дело заглядывая с раскрытый томик.

Есенин возражал:

– Автор «Слова о полку Игореве» – художник, он поэтически нарисовал военный поход князя Игоря и сумел гораздо правдивей показать и раскрыть глубокую сущность его неудачи, ибо художник, поэт действует и мыслит живыми образами…

Восторгаясь красочным языком «Слова», Есенин остановился у прилавка и, поглядывая снизу на своего длинного худощавого оппонента, торжественно прочитал:

– «Боян же, братие, не десять соколов на стадо лебедей пущаше, но свои вещия персты на живыя струны вскладаше: они же сами князем славу рокотаху».

И совсем без всякой последовательности восхищенно заметил:

– Князь вступает в «злат стремень». Злат стремень! Вот где точности и красоте языка учиться!..»

По воспоминаниям Мариенгофа, коммерческий директор фирмы Давид Самойлович Айзенштат не без оснований упрекал Есенина:

– Уж лучше, Сергей Александрович, совсем не заниматься с покупателем, чем так заниматься, как вы…

Впрочем, поэт Городецкий писал: «Я был у него в магазине на Никитской… Маленький стол был завален пачками бумажных денег. Торговал он недурно».

Еще один из современников, Б. А. Сорокин вспоминал: «Когда я заходил в магазин, я всегда заставал Есенина за чтением книг. Меня интересовало, что он читает. Оказывалось, что это были почти всегда книги древнерусской литературы, как, например, „Слово о полку Игореве“, „Моление Даниила Заточника“ и др. Есенин говорил мне, что чтение таких книг обогащает его творчество».

Словом, стиль есенинской торговли был совершенно непонятен. А точнее говоря, его и вовсе не было. Так, под настроение: то книжку почитает, то поспорит с кем-нибудь, а то вдруг деньги примется считать.

Рюрик Ивнев писал: «И вот… я увидел своими глазами этот знаменитый в то время книжный магазин имажинистов на Большой Никитской улице во всем его великолепии. Он был почти всегда переполнен покупателями, торговля шла бойко. Продавались новые издания имажинистов, а в букинистическом отделе – старые книги дореволюционных изданий.

Есенин и Мариенгоф не всегда стояли за прилавком (было еще несколько служащих), но всегда находились в помещении. Во втором этаже была еще одна комната, обставленная как салон, с большим круглым столом, диваном и мягкой мебелью. Называлась она «кабинетом дирекции».

Как-то раз, когда я зашел в магазин, Есенин встретил меня особенно радостно… Он показывал мне помещение с таким видом, как будто я был покупатель, но не книг, а всего магазина.

Мариенгоф стоял за прилавком и издали посылал улыбки, как бы говоря: «Вот видишь – поэт за прилавком!»».

А в витрине стояла скульптура Коненкова – деревянный Есенин, зажавший в кулаке прядь собственных волос и с приоткрытым ртом. Сергей Александрович очень гордился этой статуей, и когда не было посетителей, частенько выходил на ули-цу – полюбоваться.

Как бы то ни было, лавочка вскоре закрылась, и в неоампирном строении поселилась гомеопатическая аптека номер три. А затем и «Оладьи».

* * *

Сравнительно недавно «Оладьи» были одним из колоритнейших общепитовских мест Москвы. Сюда приятно было прийти с девушкой часов в шесть вечера, перед посещением консерватории. Открыть дверь, вдохнуть запах горячего теста. Встать в очередь (как правило, не слишком-то большую, минут на пять). Чтобы не было скучно эти пять минут, администрация вывешивала напротив стойки стенд с видеокассетами. «Леди возмездия», «Прирожденные убийцы», «Похитители тел». Если соблазнишься, можно что-нибудь купить.

Ассортимент был не слишком-то обширный. Холодные закуски, всевозможные десерты, очень вкусный кофе. Но главное – оладьи. Их готовили здесь же, на глазах у клиентов на каком-то диковинном явно иностранном агрегате. Оладьи шкварчали и подрумянивались на глазах. К ним полагался соус – либо шоколадный, либо сметанный. Шоколадный был вкуснее, и потому отъявленные снобы – а их среди любителей ходить в консерваторию было немало – брали сметанный. Вот такой у нас, дескать, изысканный вкус.

Взяв поднос с оладьями и кофе, следовало идти в зал – искать свободный столик. В шесть часов вечера их было не так много. То есть не было совсем. Поэтому в кафе допускалось подсаживаться к чужим людям. Собственно говоря, они и не были чужими. «Оладьи» представляли своего рода клуб.

Здесь практически никто не пил спиртного. Лишь изредка какой-нибудь эстет закажет небольшой бокал джин-тоника. А в основном все довольствовались чаем или кофе. Кока-кола тоже была в традиции.

Иногда в «Оладьях» можно было встретить и компанию подвыпивших консерваторцев. В этом состоянии они обычно пели (притом весьма красиво) или же играли на валторнах. Персонал кафе ничуть не удивлялся и не возмущался – просто выползал их слушать.

Не удивлялись, разумеется, и посетители. Ведь в кафе не было лишних людей. В «Оладьи» заходили, как правило, студенты университета, той же консерватории, актеры из театра Маяковского или Розовского… Не редкостью тут были и девушки с тонкими лицами, что-то записывавшие в маленький блокнотик.

Иногда над одной из таких девушек грозно нависала тетка-вытиральщица столов. Она кричала, что здесь надо есть и пить, а не просто так сидеть и что-то писать. И тут оказывалось, что девушка – на вид хрупкая и беззащитная – умеет и любит отстаивать свои права. Девушка отвечала, что уже взяла чашечку кофе и теперь может сидеть хоть до закрытия. А то, что кофе выпит, – это не дело тетки-вытиральщицы столов. Работница «Оладьев», ясное дело, тоже не сдавалась. Она требовала, чтобы девушка либо ушла, либо вновь встала в очередь и накупила бы еще и кофе, и блинов, а лучше водки, да побольше. Девушка возражала: она не хочет кофе, водки и блинов, а хочет просто посидеть за столиком, и это право ею заработано той чашечкой, что была куплена и выпита…

И так – до бесконечности.

Сдавалась, кстати, тетка-вытиральщица столов. И неудивительно: ведь у нее была работа – вытирать столы. За грязные столы ее могли и отругать.

Девушка же со своим блокнотом не спешила никуда.

«Ленин идет!»

Здание театра (Большая Никитская улица, 19) построено в 1886 году по проекту архитекторов К. Терского и Ф. Шехтеля.

Историю этого домовладения лучше всего описал уже не раз упомянутый искусствовед Николаев: «Когда-то (в 1801 году при владельце Б. М. Салтыкове) по переулку стояло, задевая крылом улицу, удивительное здание: каменное, трехэтажное с ротондой в центре, вероятно, с проездом под ней (больше о его архитектуре нам ничего не известно). Огромный сад за домом простирался до Калашного переулка, а в саду была беседка.

В 1802 году участок, точнее, угловая часть его (потому что к этому времени участок уже разделили на три части), перешел к купцу Г. Н. Зарубину.

Случилась обычная для Москвы история: от крупного дворянина владение перешло к купцу, но и тот не смог его удержать.

В 1812 году главный дом сгорел. Много лет стоял он обгоревший. Составлялось немало проектов восстановления его, но только в 1837 году (при сыне Зарубина) было начато строи-тельство дома, точнее – перестройка, так как, судя по плану 1824 года, старое здание не снесли, а включили в состав нового.

На чертеже 1837 года изображено еще хорошее ампирное здание без всяких признаков надвигающегося кризиса 40-х годов. Но на следующем чертеже (1845 г.) дом уже имеет типичную отделку 1840-х годов и ворота этого же времени, так что если строительство задерживалось, быть может, он был построен сразу таким.

Дом простоял до 1885 года. В этом году на участке был построен театр (по проекту арх. Терского) в том чудовищном стиле, который считался тогда «русским» (как позднее, в 40-х года ХХ века, классицизмом считался эклектический набор форм, составленный в духе скверной поваренной книги). Все постройки были снесены, от старого дома уцелел только маленький фрагмент – скругленный угол, соединяющий театр с соседним домом. Вероятно, это остаток дома еще XVIII века».

* * *

Театральная история этого места началась еще в начале позапрошлого столетия, при купце Зарубине. В 1805 году С. П. Жихарев, большой знаток театра, сообщал: «На днях, кажется 2 декабря, в круглой зале Зарубина, у Никитских ворот, дает концерт скрипач Бальо, соперник знаменитого Роде, который два года назад обворожил всю Москву волшебным (как тогда говорили) смычком своим. Теперь мнения разделились, и некоторые знатоки отдают преимущество Бальо, в игре которого находят более беглости, силы и энергии, но Всеволожский, Мосоловы и другие дилетанты одного с ними круга утверждают, что хотя Бальо точно отличный скрипач и одарен необыкновенною силою, но что Роде превосходит его чистотою, нежностью и певучестью игры. „Так играет, – говорят они, – что невольно плачешь, сердце выскочить хочет, и не слышишь земли под собою“. Вот как! Но я слышал, что то же говорили и даже писали о Жарновике и помешанном Дице. Чему верить? Мне кажется, что нет лучше того, что нравится, а нравится сегодня одно, завтра другое. Бедные мы люди и бедный я студент».

И, хотя формально это был все-таки не спектакль, а концерт, он представлял впечатляющее зрелище.

* * *

До революции в Зарубинском здании располагался театр «Парадиз» – по имени антрепренера Парадиза, для которого, собственно говоря, его и построили. Правда, в скором времени театр прозвали «Интернациональным» – на сцене часто вы-ступали певцы из заграничных стран. Именно здесь москвичи узнавали о Саре Бернар, Элеоноре Дузе, Эрнесто Росси.

Часто случалось так, что у театра не было собственной труппы. Помещение сдавалось гастролерам, среди которых попадались арендаторы довольно-таки странные. К примеру, МХТ, арендовавший здание всего для одного просмотра – чехов-ской «Чайки». Да и зритель был один – Антон Павлович Чехов собственной персоной. Он пропустил премьеру и желал увидеть, как его произведение смотрится из зрительного зала.

Режиссер МХТ Станиславский писал: «Впечатление, как мы и предполагали, было среднее. После каждого акта Антон Павлович прибегал на сцену, и лицо его далеко не отражало внутренней радости».

Сам же Чехов сетовал: «Судить о пьесе не могу хладно-кровно, потому что сама Чайка играла отвратительно, все время рыдала навзрыд…»

Актрису Роксанову, игравшую Чайку, пришлось заменить на другую.

Одно время в здании на Никитской располагался оперный театр Зимина – своего рода явление в истории отечественного театра. Журналисты-современники писали: «Когда г. Зимин создавал свое дело, на него смотрели как на блажь богатого человека, разыгрывающего мецената и сорящего сотни тысяч. Зимин победил все предубеждения и победил исключительно бесспорными заслугами дела. Он создал прекрасное, хорошо обставленное предприятие, привлек в него рядом с двумя-тремя большими артистами много симпатичных дарований, которым он открыл дорогу, ранее для них закрытую. Он познакомил публику с целым рядом опер новейшего репертуара… Он сумел поставить свою оперу с художественным вкусом и умением, проявляя всюду серьезное и совсем не любительское отношение к делу».

Особенной же популярностью в репертуаре театра пользовалась «Снегурочка». Газеты восхищались: «Эта поэтическая опера г. Римского-Корсакова не только старательно выучена и весьма прилежно поставлена, но для нее нашлись очень хорошие исполнители, в особенности в женском персонале».

* * *

После революции в здании разместился Теревсат – Театр революционной сатиры. Руководил им Мейерхольд. Драматург Файко, сотрудничавший с Теревсатом, поражался тому, как режиссер проводит репетиции: «Высокий, немного сутуловатый, уже немолодой, сухопарый человек в сером пиджаке, с жилистой шеей и очень заметной сединой вдруг превращался в грациознейшее порхающее создание, полное легкости, лукавства и капризного кокетства. Мы смотрели на него разиня рот».

Здесь, кстати говоря, шла пьеса самого наркома Луначарского – «Бархат и лохмотья». Нарком просвещения к тому времени заделался барином. Корней Чуковский писал: «Он лоснится от самодовольства. Он мерещится себе как некое всесильное, благостное существо, источающее на всех благодать. Страшно любит свою подпись, так и тянется к бумаге: как бы подписать! Публика прёт к нему в двери, к ужасу его сварливой служанки, которая громко бушует при каждом новом звонке».

Луначарский окружил себя компанией из самых модных литераторов, художников и режиссеров. Полюбил роскошные застолья, редкие вина, дорогие костюмы. Оставил свою старую супругу, преданную ему еще с дореволюционных времен Анну, и взял в жены двадцатитрехлетнюю актрису Наталью Розенель.

Не удивительно, что именно Розенель досталась главная роль в пьесе Луначарского. Впрочем, само произведение было написано довольно слабо, да и сыграно не слишком хорошо. Демьян Бедный злословил:

Ценя в искусстве рублики,

Нарком наш видит цель:

Дарить лохмотья публике,

А бархат – Розенель.

Демьян Бедный любил Теревсат и был здесь, как говорится, своим человеком. А актеры Теревсата, соответственно – своими у Демьяна Бедного, в Кремле. Там, кстати сказать, возникали истории, совершенно немыслимые за пределами кремлевских стен. Об одной из них писал в своих воспоминаниях Лев Никулин: «Обычно после разговора о репертуаре Театра революционной сатиры Демьян устраивал для нас роскошную по тем временам трапезу, например, печеную картошку с подсолнечным маслом. Однажды поставил на стол графин, в котором была исключительная редкость – разведенный спирт. Вдруг кто-то из домашних Демьяна вбежал в комнату:

– По коридору идет Владимир Ильич!

Графин мгновенно исчез».

По иронии судьбы, именно в Теревсате в 1937 году впервые была сыграна роль Ленина. Спектакль назывался «Правда». А актера звали Максим Штраух.

Впрочем, неудачи в этом театре были не у одного лишь Луначарского. Турист из Германии, а по совместительству – знаменитый философ Вальтер Беньямин писал в 1927 году: «На час был назначен прогон пьесы Иллеша „Покушение“ для прессы в Театре революции. Из ложного стремления угодить склонности публики к сенсациям в качестве первого за-главия прибавили „Купите револьвер“ и тем самым лишили всякой неожиданности заключительную сцену, в которой белогвардейский террорист, когда коммунисты разоблачают его, пытается по крайней мере сбыть им оружие. В пьесе есть сильная сцена в духе Гран-Гиньоля, вообще же она полна политико-теоретических амбиций. Дело в том, что ее задача – показать безнадежную ситуацию мелкой буржуазии. Беспринципная, неуверенная и использующая с оглядкой на публику множес-тво мелких эффектов постановка этого не раскрыла. Она даже не использовала те большие козыри, которые ей давала захватывающая ситуация концентрационного лагеря, кафе, казармы и деградировавшей, грязной, тоскливой Австрии 1919 года. Организация сценического пространства была настолько беспомощной, что я ничего подобного, пожалуй, не видел: появления и уходы со сцены не производили никакого впечатления. Было ясно видно, что происходит со сценической концепцией Мейерхольда, когда некомпетентный режиссер пытается ее заимствовать».

Тем не менее, как признавался Беньямин, «зал был полон… Иллеша вызывали».

Лишнее подтверждение старинной мудрости о том, что на вкус и на цвет товарищей нет.

Фолиант из промокашки

Доходный дом (Большая Никитская улица, 24) построен в 1840 году по проекту архитектора М. Быковского.

Этот дом – своего рода достопримечательность. Принято считать, что это – первый крупный доходный дом Москвы. До него доходные дома, конечно же, существовали – но как-то так, случайно. Просто люди строили обычный дом и, по необходимости, сдавали его внаем. Дом же на Большой Никитской был построен специально под нужды квартирантов. Среди которых, кстати, были люди очень даже знаменитые – к примеру, Петр Ильич Чайковский, служивший совсем рядышком, в Консерватории.

Кроме того, среди арендаторов была целая организация – Филармоническое общество с Филармонической школой, где в кабинете директора, П. Шостаковского, стояли два мастодонта – концертных рояля (один из них – резной, орехового дерева).

Шостаковский был весьма колоритной фигурой. Леонид Собинов писал: «Как сейчас помню сухую фигурку Петра Адамовича, его нервное лицо, проницательные глаза, неровную бородку, сильно редеющую гриву волос, чуть носовой звук голоса и ласковую полуулыбку».

Об учениках директор заботился, можно сказать, по-отечески. Хлопотал, чтобы иногородним дали право проживать в Москве, постоянно выбивал какие-то стипендии, пособия. Он был прекрасный менеджер, ценил в людях талант и, в результате, получал гораздо больше, чем то, на что мог рассчитывать. В частности, В. Немирович-Данченко, будучи приглашенным давать уроки в школе четыре раза в неделю по два часа, на самом деле бывал в классах ежедневно, часто засиживаясь до поздней ночи.

«Скорее откажусь от самого дела, чем от порядка в нем!» – говорил изумленным знакомцам Владимир Иванович. И продолжал выкладываться в школе.

Да и ученики у Шостаковского были словно на подбор. К примеру, Ольга Книппер (будущая Книппер-Чехова). Она писала в мемуарах: «С любовью вспоминаю наш курс, прекрасный подбор учащихся… курс, который серьезно взялся за работу и за дисциплину и оставил по себе хорошую память. Группа лиц (среди которых была и я), перешедших по окончании курса вместе с нашим профессором Вл. И. Немировичем-Данченко в зарождающееся весной 1898 года новое дело – Художественный Общедоступный театр, – принесла уже с собой те зачатки внутренней дисциплины и любви к серьезной работе, заложенной в Филармонии, зачатки того, чем был так силен наш Московский Художественный театр».

Еще одним учеником Филармонии был Всеволод Мейерхольд. Он после вступительных экзаменов, в порядке исключения, сразу был зачислен не на первый курс, а на второй. Впрочем, Всеволод Эмильевич в успехе не сомневался: «Я помню себя мальчишкой, когда пошел держать экзамен… Был я тщедушен, голосок был небольшой, я еще представлял собой сов-сем недозревшее существо. Помню, я сказал себе: «Пойду экзаменоваться и возьму монолог Отелло…»

Это не наглость, это была вера в себя. Мне казалось, что я это могу, я так убедил себя в том, что я это могу, и выдержал настолько блестяще экзамен, что был принят сразу на второй курс. Меня продвинул этот талант, равный вере в себя. Эту уверенность в себе нужно обязательно иметь артисту».

* * *

А еще раньше на месте дома по Большой Никитской, 24 располагался особняк, в котором произошла одна нелепая история. Здесь признали сумасшедшим молодого дипломата А. С. Грибоедова. Е. Новосильцева сообщала об этом: «Московские старожилы помнят, вероятно, англичанина Фому Яковлевича Эванс, который прожил лет сорок в России и оставил в ней много друзей. Наше общество любило и уважало его. Он находился, между прочим, в приятельских отношениях с Грибоедовым, и мы передаем с его слов следующий рассказ:

«Разнесся вдруг по Москве слух, что Грибоедов сошел с ума. Эванс, видевший его незадолго перед тем и не заметивший в нем никаких признаков помешательства, был сильно встревожен этими слухами и поспешил его навестить. При появлении гостя, Грибоедов вскочил с своего места и встретил его вопросом:

– Зачем вы приехали?

Эванс, напуганный этими словами, в которых видел подтверждение известия, дошедшего до него, отвечал, стараясь скрыть свое смущение:

– Я ожидал более любезного приема.

– Нет, скажите правду, – настаивал Грибоедов, – зачем вы приехали? Вы хотели посмотреть – точно ли я сошел с ума? Не так ли? Ведь вы уже не первый.

– Объясните мне, ради бога, – спросил англичанин, – что подало повод к этой басне?

– Стало быть я угадал? Садитесь; я вам расскажу, с чего Москва провозгласила меня безумным.

И он рассказал, тревожно ходя взад и вперед по комнате, что дня за два перед тем был на вечере, где его сильно возмутили выходки тогдашнего общества, раболепное подражание всему иностранному и, наконец, подобострастное внимание, которым окружали какого-то француза, пустого болтуна. Негодование Грибоедова постепенно возрастало, и, наконец, его нервная, желчная природа высказалась в порывистой речи, которой все были оскорблены. У кого-то сорвалось с языка, что «этот умник» сошел с ума, слово подхватили, и те же Загорецкие, Хлестовы, гг. N. и D. разнесли его по всей Москве.

– Я им докажу, что я в своем уме, – продолжал Грибоедов, окончив свой рассказ. – Я в них пущу комедией, внесу в нее целиком этот вечер: им не поздоровится. Весь план у меня уже в голове, и я чувствую, что она будет хороша.

На другой же день он задумал написать «Горе от ума»».

Получается, что мы должны быть благодарны этой, в общем-то, пренеприятнейшей истории. Ведь без нее отечественная литература не располагала бы прекраснейшей комедией, которая чуть ли не полностью разошлась на крылатые фразы.

Кстати говоря, В. Немирович-Данченко гордился, что трудится в доме, где произошла столь судьбоносная история. Он не был силен ни в архитектуре, ни в истории и не мог даже предположить, что здание – совсем-совсем не то. Просто стоит на том самом месте.

* * *

А после революции здесь обосновалась лавка писателей,

в которой продавали (и, конечно, принимали на комиссию) не только книги, но и рукописи, и автографы, и даже самодельные книжонки, сделанные нищими писателями из простой оберточной бумаги. Руководили тем учреждением два теперь уже почти забытых, но весьма талантливых писателя – Зайцев и Осоргин.

Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой писала о той лавке: «Из лиц, не имевших отношения к литературе, там работал, кажется, только курьер; со всем остальным писатели справлялись сами: вели торговлю на комиссионных началах и за наличный расчет; разыскивали книги, утратившие хозяев, – и продавали их новым; отбирали наиболее редкие издания для передачи их Румянцевскому музею, чья библиотека легла в основу Ленинской; корпели над отчетностью; были лекторами и докладчиками в созданном ими при Лавке «Студио Итальяно», а также сортировщиками, грузчиками, оценщиками и кем только НЕ!

Помимо печатного слова в Лавке можно было приобрести и рукописное: автографы писателей и поэтов – самодельные книжки из разномастной, от веленевой до оберточной, бумаги, иногда иллюстрированные и переплетенные авторами; за время существования Лавки там было продано около двух сотен таких выпусков, в том числе и несколько Марининых, ничем не разукрашенных выпусков, крепко сшитых вощеной ниткой и аккуратно заполненных красными чернилами.

И в самом магазинчике этом, ненадежно и таинственно освещенном, и в слишком старинном запахе потревоженных книг, а главное, в обличье людей, стоявших за прилавками, в их одежде и речах было, как теперь вспоминается, нечто и от русского лубка, и от западного ренессанса, нечто странное и вневременное».

В процессе поучаствовал и Владимир Гиляровский. Большой любитель всевозможных акций и перформансов, он с радостью уселся за изготовление рукописной книги. К процессу подошел, как говорится, творчески. Долго подбирал шрифты, обдумывал размер листа и прочая, и прочая, и прочая. До того разохотился, что вывел название гусиным пером.

В результате в лавке появился абсолютный раритет. Он назывался «Стенька Разин. Поэма В. А. Гиляровского».

Это был первый случай, когда Гиляровскому позволили полностью, без сокращений опубликовать свое произведение. Не удивительно – при царской власти восхваление государственных преступников не слишком-то приветствовалось. А Владимир Алексеевич Разина восхвалял и, больше того, выражал солидарность с деяниями этого исторического деятеля:

Мечтал приехать атаман

Низовой вольницы! Со славой,

С победой думал он войти,

Не к плахе грозной и кровавой

Мечтал он голову нести!

Не зная неудач и страха,

Не охладивши сердца жар,

Мечтал он сам вести на плаху

Дьяков московских и бояр.

Мечтал, а сделалось другое,

Как вора, Разина везут,

И перед ним встает былое,

Картины прошлого бегут…

А вот Марина Цветаева, в отличие от бесстрашного и совершенно незакомплексованного Гиляровского, лавкой брезговала. Дочь Ариадна писала: «Однако Марину, которой самой было не занимать в странности и вневременности, эти качества «лавочников» не только не привлекали, но – отшатывали. Ее вневременность была динамическим несовпадением в шаг, то отставанием от него (“…время, я не поспеваю!»), то стремительным обгоном (“…либо единый вырвала Дар от богов – бег!»), тогда как дух – классицизма? академизма? – царивший в Лавке, со второго по пятый год Революции, – противостоял современности, хотя бы неколебимой статичностью своей, и ею-то и был чужд Марине.

В Лавку она приходила редко, в основном тощего приработка ради, – с книгами на продажу или с автографами на комиссию; «на огонек» не забегала, «Студию Итальяно» – своего рода клуб, конкурировавший с Дворцом Искусств, – не посещала. Несколько роднее ей был «Дворец», открытый всем литературным течениям, веяниям и ветрам той поры, – с разноголосицей его вечеров и дискуссий, равноправным и действенным участником которых она была.

«Лавочники» относились к Марине в общем терпимо – она к ним тоже – но, за исключением, пожалуй, Грифцова и Осоргина, не любили, она их, за тем же исключением, – тоже».

Ничего не поделаешь. Сложность характера.

Русско-французский театр

Дом Позднякова (Большая Никитская улица, 26) построен в 1790-е годы.

Этим домом владел генерал-майор П. Поздняков. У себя он устроил крепостной театр – ведь Поздняков считался прогрессивным человеком и ценителем прекрасного. Правда, Грибоедов в «Горе от ума» над генерал-майором слегка поиздевался:

А наше солнышко? Наш клад?

На лбу написано: Театр и Маскерад;

Дом зеленью раскрашен в виде рощи.

Сам толст, его артисты тощи…

У Грибоедова встречаются и такие строки:

Был спрятан человек и щелкал соловьем,

Певец зимой погоды летней.

Действительно, у Позднякова на сей счет имелся бородач-садовник: во время маскарадов и балов он прятался за деревьями зимнего сада, щелкал соловьем и пел на всяческие птичьи голоса.

Режиссером поздняковского театра был известный Сила Сандунов, а иногда в спектаклях подвизалась и его супруга, оперная певица Лизонька Уранова. Сам же хозяин театра во время спектаклей разгуливал, переодетый персом или китайцем.

Когда Москва была захвачена французами, Наполеон открыл здесь, на Большой Никитской, свой театр. Со всего города собрали оставшихся актеров и актрис (кстати, исключительно французского происхождения). К сожалению, они влачили к тому времени нищенское существование. Не было и подходящих костюмов. Впрочем, последний вопрос был решен радикально. Граф Дюма нашел в Кремле несколько сундуков с царской одеждой и, особо не церемонясь, привез ее в театр. С бельем все обстояло несколько сложнее. Однако это уже были личные проблемы лицедеев.

Внешне же все обстояло хоть куда. Занавес – из дорогой парчи. Отделка лож – сплошь дорогая драпировка. Зал освещался потрясающим серебряным паникадилом на 170 свечей – разумеется, его стащили из какой-то церкви. Весь реквизит – конечно, подлинный. Если серебро – то чистое. Золото – тоже. Сценические костюмы – из царских покоев…

Солдаты во время спектаклей курили трубки, а когда со сцены шли слова о величии Франции, вставали, махали медвежьими шапками и кричали: «Да здравствует наш император». После спектакля, разумеется, устраивались шумные пирушки.

Правда, сам Наполеон не посещал этот театр. Да и не было нужды – ему устраивали и спектакли, и концерты на дому.

* * *

Когда французы вышли из Москвы, поздняковский театр возобновил свою деятельность: теперь со сцены восхвалялась слава русского оружия, а пожертвования от спектаклей шли на помощь пострадавшим от пожара и на излечение увечных воинов.

Скончался театрал и радушный хозяин дома на Большой Никитской так, как и подобает человеку его качеств. Исследователь М. Пыляев писал: «К этому московскому хлебосолу и увеселителю добровольно прикомандировал себя некто г. Лунин – он был при нем вроде гофмаршала, хозяйничал при дворе его, приглашал на праздники и проч. В Москву, как рассказывает кн. Вяземский, ожидали турецкого или персидского посла. Разумеется, Поздняков не мог пропустить эту верную оказию и занялся приготовлениями к великолепному празднику в честь именитого восточного гостя. К сожалению, смерть застала его в приготовлениях к этой тысяче и одной ночи. Посол приезжает в Москву, и Лунин к нему является. Он докладывает о предполагаемом празднике и о том, что Поздняков извиняется перед ним: за приключившуюся смертью его, празд-ник состояться не может».

Непонятно, от кого именно исходила инициатива извиниться – от Лунина или же от самого г-на Позднякова, озвучившего свою волю на смертном одре.

* * *

После смерти Позднякова домом на Большой Никитской владел князь Николай Борисович Юсупов – человек весьма оригинальный и характером, и внешне. Один из современников, сын приятеля Юсупова, И. А. Арсеньев так описывал князя: «Юсупов начинал разговор с отцом обычной фразой: „Да, любезный друг, а плохо старикам жить на свете – и климат-то изменился, и силы-то не те, да, признаться, и скучновато“. И эта фраза повторялась изо дня в день, и оба старика находили ее вполне естественной… Юсупов ездил всегда в четырехместном ландо, запряженном четверкой лошадей, цугом, с двумя гайдуками на запятках и любимым калмыком на козлах подле кучера. Костюм обычный князя Николая Борисовича был светлый, синий фрак, с бархатным воротником; на голове напудренный парик с косичкой, оканчивавшийся черным бантом, в виде кошелька. Ему сопутствовала постоянно левретка, лежавшая в карете, против него, на подушке, с золотым ошейником на шее. Юсупова почти выносили из кареты его гайдуки, и когда он входил в комнату, то шмыгал ногами по полу и кашлял так громко, что его можно было слышать через три-четыре комнаты».

Старик Юсупов тоже содержал театр. Но не такой извест-ный, как у Позднякова.

* * *

Со стороны переулка к дому Позднякова и Юсупова примыкает здание, тоже вошедшее в историю театра, но значительно позднее. Здесь проживала актриса Маша Перевощикова, выступавшая под псевдонимом Лилина. Как-то раз ей довелось играть с молодым актером Константином Станиславским в одном произведении – «Коварство и любовь». Этот спектакль стал судьбоносным. «Оказывается, – писал позже маэстро, – мы были влюблены друг в друга и не знали этого. Но нам сказали об этом из публики. Мы слишком естественно целовались, и наш секрет открылся со сцены… Нетрудно догадаться, кто вдохновлял нас: Аполлон или Гименей».

Как честный и открытый человек, Станиславский должен был явиться к Маше с предложением. Но, к сожалению, будущий великий режиссер был застенчив и никак не мог отважиться на этот шаг. В конце концов, знакомые чуть ли не силой отправили его к возлюбленной, сконфуженного и робеющего.

«Все это не ускользнуло от разрумянившейся Маруси, – писал Станиславский, – которая, безмолвно сидя у раскрытого окна, конечно, чувствовала, что на ее удочке – клюет. Не прошло и часа, как поплавок пошел ко дну».

Однако в тот день режиссер так и не смог произнести слова любви. Он осмелился лишь на следующий день. Притом осмелился нешуточно:

– Сегодня я не тот и говорю вам определенно, ясно и без всякой застенчивости… Знайте, если вы не захотите быть моей женой, я вас увезу насильно. Пеняйте на себя. Вы сами развязали мою застенчивость и потому услышали сейчас мое последнее и решительное слово.

Впрочем, до насилия дело не дошло. Маша согласилась выйти замуж.

«Полезен также унитаз»

Здание ТАСС (Большая Никитская улица, 28) построено в 1976 году по проекту архитектора В. Егерева.

Дом на углу Тверского бульвара и Большой Никитской – своеобразнейшая достопримечательность Москвы. Он (во всяком случае, со стороны Леонтьевского переулка) напоминает завод, а его балконы с лестницами – кожух для конвейера.

Впечатление недалеко от истины: тут настоящим промышленным способом (с графиками, разделением труда и прочими фабричными атрибутами) выпускаются тексты и рассылаются по всевозможным редакциям. В этом здании находится агентство ИТАР-ТАСС.

* * *

Ранее на этом месте стоял скромный двухэтажный домик, в котором размещалась популярная в Москве столовая – недорогая, но с отменным качеством блюд. Пользовалось ей, по большей части, окрестное студенчество. Михаил Осоргин так описывал ее в романе «Сивцев Вражек»: «Обедал Вася в столовой Троицкой, в конце Тверского бульвара. Всех знал, кто там обедает. И горбатенького господина с кокардой, и армянку из консерватории, и несчастных супругов, начинавших шепотом ссору за вторым блюдом, и приват-доцента с галстуком фантэзи. И, конечно, Анну Акимовну, которая, сидя у окна налево, съедала за обедом десять ломтей хлеба.

Съев борщ, Вася попросил поросенка, но только, если можно, окорочок. Дали окорочок, заливной, к нему хрен в сметане. Выпил Вася и кувшинчик хлебного квасу. Съел и кисель с молоком, – все по-праздничному. Когда обтирал губы салфеткой (своей, на кольце метка), вспомнил, что борода сбрита».

То есть, несмотря на явную «бюджетность» заведения, для завсегдатаев здесь были особенные, персональные салфетки.

Здесь же, кстати говоря, располагалась знаменитая на всю Москву кондитерская Бартельса. Анастасия Цветаева вспоминала: «У Никитских ворот был Бартельс. Его мы ужасно любили: небольшой, невысокий, уютный. Круглые столики. Мы пили чай, кофе, иногда шоколад. Туда мать нередко водила нас – Андрюшу, Мусю и меня».

Это было и впрямь идеальное место для подобных семейных походов.

* * *

В 1917 году в домике жил начинающий писатель Паустовский. Ему довелось стать свидетелем революционных событий. Правда, ничего особо романтического Паустовский в них не рассмотрел. А впечатления изложил в «Повести о жизни»: «В Москве я поселился в двухэтажном доме у Никитских ворот. Дом этот выходил на три улицы: Тверской бульвар, Большую Никитскую и Леонтьевский переулок. С четвертой стороны он был вплотную прижат к глухой стене – брандмауэру шестиэтажного дома.

Напротив, на стрелке Тверского бульвара (где сейчас памятник Тимирязеву), стояло в то время скучное и длинное здание. Там помещалась аптека, а в подвалах был склад медикаментов. Окна моей комнаты выходили на эту аптеку.

Приходится так подробно говорить о расположении дома потому, что оно оказалось причиной некоторых не совсем обычных событий, описанных ниже.

Однажды, в седую от морозного дыма осеннюю ночь, я проснулся в своей комнате на втором этаже от странного ощущения, будто кто-то мгновенно выдавил из нее весь воздух. От этого ощущения я на несколько секунд оглох.

Я вскочил. Пол был засыпан осколками оконных стекол. Они блестели в свете высокого и туманного месяца, влачившегося над уснувшей Москвой. Глубокая тишина стояла вокруг.

Потом раздался короткий гром. Нарастающий резкий вой пронесся на уровне выбитых окон, и тотчас с длинным грохотом обрушился угол дома у Никитских ворот. В комнате у хозяина квартиры заплакали дети.

В первую минуту нельзя было, конечно, догадаться, что это бьет прямой наводкой по Никитским воротам орудие, поставленное у памятника Пушкину. Выяснилось это позже.

После второго выстрела снова вернулась тишина. Месяц все так же внимательно смотрел с туманных ночных небес на разбитые стекла на полу.

Через несколько минут у Никитских ворот длинно забил пулемет.

Так начался в Москве октябрьский бой, или, как тогда говорили, «октябрьский переворот». Он длился несколько дней.

В ответ на пулеметный огонь разгорелась винтовочная пальба. Пуля чмокнула в стену и прострелила портрет Чехова. Потом я нашел этот портрет под обвалившейся штукатуркой. Пуля попала Чехову в грудь и прорвала белый пикейный жилет.

Перестрелка трещала, как горящий валежник. Пули густо цокали по железным крышам. Мой квартирный хозяин, пожилой вдовец архитектор, крикнул мне, чтобы я шел к нему в задние комнаты. Они выходили окнами во двор.

Там на полу сидели две маленькие девочки и старая няня. Старуха закрыла девочек с головой теплым платком.

– Здесь безопасно, – сказал хозяин. – Пули вряд ли пробьют внутренние стены».

Дом еще долго стоял заброшенным.

Валентин Катаев вспоминал, как Есенин, одевшись в какой-то чудовищный плащ и цилиндр, бродил по ночным улицам Москвы и всласть пугал прохожих. Так вот, «особенно испугался один дряхлый ночной извозчик на углу Тверского бульвара и Никитских ворот, стоявший, уныло поджидая седоков, возле еще не отремонтированного дома с зияющими провалами выбитых окон и черной копотью над ними – следами ноябрьских дней семнадцатого года».

* * *

В конце концов дом восстановили, и он успешно пережил больше половины XX века. Но при «развитом социализме» двухэтажное строение было решено снести и выстроить на его месте огромнейшее здание главного телеграфного агентства. Что и было сделано.

Говорят, что по первоначальному проекту это сооружение планировалось ровно в два раза выше. Но вмешался первый человек Москвы, товарищ Гришин, и отдал распоряжение – укоротить здание вдвое. Чем оказал Москве пусть небольшую, но услугу.

Высота дома на углу Тверского и Никитской по сей день загадочна: днем здание кажется четырехэтажным, а вечером – восьмиэтажным, поскольку загорается внутренний свет, и каждом громадном окне появляется тонкая горизонталь перекрытия.

А в окнах-витринах первого этажа – традиционная фотографическая выставка. Когда видишь здание агентства и фотовыставку, сразу вспоминается озорное четверостишие Николая Глазкова:

Мне говорят, что «Окна ТАСС»

Моих стихов полезнее.

Полезен также унитаз,

Но это не поэзия.

В стихотворении, тем не менее, имелись в виду несколько иные «окна» – агитационные плакаты, издаваемые ТАСС в Великую Отечественную войну.

Это было уникальное явление. Художник П. Соколов-Скаля вспоминал: «В 1920 г., когда молодая Советская республика билась с многочисленными врагами, охватившими ее огненным кольцом блокады, величайший поэт революции Вл. Маяков-ский организовал подобную мастерскую – «Окна РОСТА» (Российского телеграфного агентства). Тогда не было достаточного полиграфического оборудования, мало было и обыкновенной печатной бумаги. И Маяковский создал своеобразный тип многокадрового плаката, сделанного и размноженного от руки через трафареты. Рисунки дополнялись стихотворным текстом по стилю, близкому к народным частушкам, прибауткам. Рисунки были остро сатирическими, упрощенными по форме, текст лаконичен и близок к лозунгу.

В дни Великой Отечественной войны 1941 г. мастерская «Окон ТАСС» продолжила и развила эту традицию Маяковского. При совершенствовании современной полиграфии, казалось бы, непонятно почему, художники Москвы вернулись к ручному способу размножения красочных плакатов. Но в том-то и дело, что никакая самая усовершенствованная полиграфия не угонится за руками художника-резчика, дающего первые экземпляры тиража уже через 1—2 часа после изготовления оригинала автором. Кроме того, способ наложения краски через трафарет дает фактуру, близкую к старинной японской ксилогравюре. Такая фактура в условиях улицы резко выделяется среди реклам и печатных плакатов. Но главное – это быстрота исполнения. Плакат должен появляться на стенах домов почти одновременно со сводками и сообщениями Информбюро. Только тогда он имеет смысл.

И вот с первого дня войны стены московских улиц пестрят большими красочными плакатами. Рисунок становится теперь более сложным, живописным, чем это было в 20-х годах. Усложняется и текст. Поэты сопровождают рисунки художников острыми фельетонами, а иногда и балладой. Плакаты, расклеенные на стенах московских улиц, приобретают небывалую, всенародную территорию. Агитационная сила этих произведений огромна. Более 200 московских художников работает в мастерской по размножению «Окон ТАСС». Работа идет в 3 смены. В течение всего военного времени в мастерской не гасился свет. Ни тревоги, ни вражеские бомбежки не сломили энергии и воли художников. Художники знали, что своим искусством они хоть в малой доле участвуют в разгроме врага. В трудные дни ноября, когда враг лез к самым московским заставам, когда рычание артиллерийской канонады сотрясало небо над Москвой, особенно важно было не потерять бодрости, уверенности в победе. И стены Москвы провожали идущих на фронт суровыми лозунгами: «Ребята, не Москва ль за нами?», «Не отдадим Москвы!», «На защиту Москвы!», «Ни шагу назад!»».

Были и другие лозунги: «Отбрось врага!», «Догони, побей!», «Огнем истреби врага!», «Ростов наш!», «Калуга, Тихвин!» и так далее.

Что, разумеется, никак не умаляет творчества Н. И. Глазкова.

Александр Герцен и другие

Жилой дом (Большая Никитская улица, 23) построен в середине XVIII века.

Неизвестно, когда именно построен этот дом. Архитектор его тоже неизвестен. Впрочем, для здания, возникшего четверть тысячелетия тому назад, это не так уж странно. Если бы в то время даже и существовали качественные базы данных, не факт, что они бы дошли до наших дней.

Этим зданием владело множество известных москвичей: тайный советник Салтыков, князь Лобанов-Ростовский, историк Бантыш-Каменский, помещик Огарев…

Дом часто менял владельцев. Только запишет почт-директор А. Булгаков: «Дмитрий Каменский купил за 95 тысяч дом Лобанова-Ростовского у Никитских ворот, отделал его с большим вкусом и давал намедни для именин своих обед и ужин», – а спустя всего три года домом уже владеет Огарев.

Самым знаменитым обитателем здания был сын домовладельца Огарева Николай Платонович, поэт. А точнее говоря, даже не он, а его друг – А. И. Герцен.

Принято считать, что Александр Иванович Герцен – убежденный революционер без страха и упрека. Человек, готовый жизнь свою отдать за праведное дело освобождения народа от царизма. Ну, или, как минимум, за то, чтобы в России появилась конституция.

Так ли это было? И всегда ли это было так?

Герцен был москвич богатый. Отец его, Иван Алексеевич Яковлев, во всяком случае, владел в Первопрестольной не одним особняком. Тем не менее, главное место, связанное с Герценым, – ни в коей мере не фамильная недвижимость, а скромная квартирка в домике, зажатом между Большой Никитской улицей, Никитским же бульваром и Калашным переулком. В домике, в котором размещался некогда один из популярнейших московских кинозалов – «Кинотеатр повторного фильма». В домике, где в наши дни находятся шашлычная, кофейня и еще какие-то питейные места. В уютном, кстати сказать, домике.

Здесь проживал приятель Герцена, Николай Огарев. Можно сказать, друг детства: когда мальчикам было всего пятнадцать лет, они на склоне Воробьевых гор поклялись в вечной дружбе (и, конечно, в верности своей главной идее – борьбе с самодержавием). На квартире Огарева два студента Университета проводили свой досуг – сутками просиживали в «светлой, веселой, обитой красными обоями с золотыми полосами» комнате. Заходили другие приятели – Кетчер, Савич, Пассек. Друзья курили ароматные сигары, пили французское шампанское, а иногда студенческую, «демократическую» жженку – горячую смесь белого вина, рома, шампанского с сахаром и кусками ананаса. Впрочем, рецепт жженки вовсе не был каноническим: вместо рома можно было использовать коньяк, вместо ананаса – дыню и т. д. Видимо, отчасти в этом, в возможности варьировать ингредиенты проявлялась демократичность напитка. Еще бы – если уж совсем нужда, то в жженку можно подлить и чаю.

Впрочем, до этого в квартире Огарева дело вряд ли доходило.

Герцен писал в «Былом и думах»: «Собирались мы по-прежнему всего чаще у Огарева. Больной отец его переехал на житье в свое пензенское именье. Он жил один в нижнем этаже их дома у Никитских ворот. Квартира его была недалека от университета, и в нее особенно всех тянуло. В Огареве было то магнитное притяжение, которое образует первую стрелку кристаллизации во всякой массе беспорядочно встречающихся атомов, если только они имеют между собою сродство. Брошенные куда бы то ни было, они становятся незаметно серд-цем организма».

Необычными были участники этих собраний. Например, доктор Кетчер, по словам Герцена, «вместо молитвы на сон грядущий читал речи Марата и Робеспьера». Поэта Сатина Герцен определял как «натуру Владимира Ленского, натуру Веневитинова».

Друзья искренне верили в общественную значимость кружка: «Мысль, что здесь совершатся наши мечты, что здесь мы бросим семена, положим основу союзу». Но, тем не менее, со стороны все это выглядело как простое задушевное общение юных приятелей-студентов. И в какой-то степени действительно являлось таковым.

Впрочем, у всего хорошего есть свои недостатки. В первую очередь, конечно, горечь от утраты этого хорошего – когда-нибудь она, конечно же, наступит. Так было и в этом случае. Участники собраний были арестованы и высланы из Москвы. И спустя некоторое время Герцен проходил мимо почти родных ему стен с не самыми лучшими ощущениями: «Сильно билось сердце, когда я снова увидел знакомые, родные улицы, места, домы, которых я не видал около четырех лет… Кузнецкий мост, Тверской бульвар… Вот и дом Огарева, ему нахлобучили какой-то огромный герб, он чужой уж; в нижнем этаже, где мы так юно жили, жил портной».

Герцену вторил и другой завсегдатай огаревского дома, Вадим Пассек: «Никто из нас не забудет этой заветной комнатки. Когда, возвратясь в Москву, я ехал мимо того дома, в котором она находится, то был грустно поражен, увидевши вывеску портного под ее окном, а на вывеске красовались ножницы с раскрытым ртом, зовущие проходящих снять мерку. Мне было смертельно жаль и досадна эта профанация храма юности».

Что ж, все праздники когда-нибудь заканчиваются.

* * *

А в 1883 году в доме открылся Кустарный музей. Путеводитель по Москве издательства Сабашниковых расхваливал его в таких словах: «С Петра Великого национальное русское искусство утратило свой самобытный характер, но старые художественные основы не исчезли – в народных глубинах они сохранились до наших дней. Отдельные чуткие художники, а вслед за ними и общественные организации сумели открыть живую красоту в самобытном русском искусстве и с большой настойчивостью принялись за его возрождение.

Живым очагом этого возрождения является в Москве Кустарный музей губернского земства».

Здесь показывали (а подчас и продавали) всяческие дуги, коромысла, кружево, игрушки и так далее. Музей был настолько известен, что его чуть было не посетила августейшая фамилия. Правда, вмешался архиепископ Анастасий, и вместо познавательной экскурсии Романовым устроили торжественный молебен.

После революции ранее бесплатное хранилище сделалось платным (пятьдесят копеек, в три раза дешевле «Третьяковки»), но продолжало покорять ценителей народных промыслов. В частности, уже упомянутый Вальтер Беньямин, побывавший в нашем городе в 1926 году, описывал музей в таких словах: «С утра я был в Кустарном музее… Были показаны очень красивые игрушки… Самые красивые, пожалуй, фигуры из папье-маше. Часто они укреплены на маленькой подставке, это или крошечная шарманка, которую надо крутить, или клинообразная подставка, которая при сжимании издает звук. Есть и очень большие фигуры из этого материала, изображения несколько карикатурных типажей, свидетельствующие об упадке искусства… У музея два зала. Больший, в котором расположены и игрушки, предназначен для образцов лакированных изделий из дерева и текстиля, в меньшем находятся маленькие старинные фигурки, вырезанные из дерева, шкатулки в форме уток и других животных, ремесленные инструменты и проч. и кованые изделия».

Правда, это было уже в новом здании музея, выстроенном специально для него рядом, в Леонтьевском переулке.

* * *

Совсем еще недавно дом по адресу «Большая Никит-ская, 23» был известен своим кинозалом. Он носил странное имя – «Кинотеатр повторного фильма», и его посещала московская интеллигенция. Этот малюсенький кинотеатрик был открыт еще в 1913 году и поначалу назывался «Унион». А в 1939 году его переименовали.

Можно сказать, этот кинотеатр был одним из символов Москвы.

В 1987 году Юлия Друнина посвятила ему трогательные стихи:

Никитские ворота…

Вновь влечет

Меня в кварталы старые упорно.

Еще он жив —

Мой скромный старичок:

Малюсенький кинотеатр «Повторный».

Когда-то был весьма известен он,

И «вся Москва»

Толпилась в душном зале.

Его шикарно звали «Унион»,

И мы туда с уроков убегали.

Увы, прошло совсем немного лет, и «скромный старичок» скончался. Навсегда.

Издательство для умных

Доходный дом Ярославской мануфактуры (Тверской бульвар, 6) построен в 1903 году по проекту архитектора А. Мейснера.

Этот дом в первую очередь связан с братьями-книгоиздателями Сабашниковыми. Полностью их учреждение называлось «Издательство Михаила и Сергея Сабашниковых» и располагалось в большом доме на Тверском бульваре. Здесь же господа Сабашниковы и проживали.

Издательство Сабашниковых было одним из самых респектабельных в дореволюционной России. Впрочем, респектабельность достигалась не финансовым положением, а тематикой книг. Профиль братьев был сродни профилю нынешнего издательства «Наука». Достаточно посмотреть на заголовки сабашниковских книжек: «Археологические прогулки по Риму», «Из прошлого русских железных дорог», «Насекомые. Их строение и жизнь», «Учебник гистологии человека со включением микроскопической техники», «Химия огня»…

Кстати, богатыми Сабашниковы не были и в доме на Тверском бульваре занимали более чем скромное пространство. Склад книгоиздательства находился не на Тверском, а совершенно в другом месте. Это было неудобно, зато некоторая сумма таким образом выгадывалась. Пусть небольшая, но все равно – отнюдь не лишняя.

У известнейшего на весь мир издательства не было даже собственного дома! И это неудивительно. Чтобы на книжных делах заработать приличную сумму, нужно было осваивать другую тематику – издавать бульварные романы и незатейливые детективы, какой-нибудь «Гроб с двойным дном». В крайнем случае – народные лубки, как Иван Дмитриевич Сытин.

Так что нынешнее время в этом смысле мало чем отличается от дореволюционного. Рынок. Либо деньги, либо «прошлое русских железных дорог».

Кстати, несмотря на денежные трудности, издательство Сабашниковых славилось еще и тем, что не занижало, а напротив, завышало авторский гонорар. То есть платило больше, чем было оговорено заранее. Благодарные авторы не удержались и написали стишок на сей счет:

Приемов ваших чище

Возможно ль ожидать?

У вас попросишь тыщу,

А вы даете пять.

Это было в издательской практике уникальным явлением.

* * *

Впрочем, нельзя сказать, чтоб Михаил Сабашников был совсем уж блаженным бессеребреником. О нем лучше всего написал Владислав Ходасевич, сравнивая Михаила Васильевича с другим издателем, Сергеем Поляковым, владельцем издательства символистов: «Издательство Полякова было партийное, боевое, с резко очерченной программой и замкнутым кругом сотрудников. Издательство Сабашникова – эклектическое и разностороннее, включавшее в себя столь различные отделы, как памятники мировой литературы и книги по естествознанию. Всем предприятием Сабашников ведал единолично – никакой редакционной коллегии у него не было. Он обладал средствами гораздо большими, чем те, которые были в распоряжении Полякова. Не думаю, чтобы издательство приносило ему доход, но, вероятно, и убытки были невелики. Однако если Поляков сознательно и несколько даже вызывающе шел на жертвы, Сабашникова такая перспектива отнюдь не прельщала. Это не потому, что он был скуп, и не потому, что издательство могло расстроить его состояние, но потому, что, в отличие от Полякова, был он хорошим коммерсантом и плохой коммерции просто не любил. К своему делу он относился очень спортивно: прибыль считал победою, убыток – поражением. Но, именно как хороший коммерсант, он понимал, что в издательском деле, как нигде, убыток, понесенный в одном секторе, способствует получению прибыли в другом. Поэтому, когда было нужно, шел он на верный убыток, зная, что в конечном счете окажется не внакладе.

Кто-то прозвал его «калькулятором», и это прозвище ему нравилось».

Вот такой непростой личностью был Михаил Сабашников.

* * *

Кстати говоря, Сабашниковы переехали в дом на Тверской не от хорошей жизни. У семейства был весьма приличный и уютный домик в одном из арбатских переулков. Но в 1905 году случилась катастрофа: один из знакомых брата Сергея, будучи у него в гостях, внезапно вытащил пистолет и несколько раз выстрелил хозяину дома в голову. После чего покончил собой.

Насмерть этот безумец Сергея не убил, но ранил тяжело. Было сделано несколько операций, после чего Сабашниковы по настоянию врачей отправились во Францию, затем в Германию. А в 1906 году, по возвращении в Москву, стали подыскивать себе жилище. Михаил Сабашников писал: «Весной мы с Софьей Яковлевной (супругой М. Сабашникова – АМ.) приготовлялись к возвращению Сережи в Москву, подыскали новые квартиры для него и для себя так, чтобы Сережа попал в Москве в совершенно новую обстановку, не напоминающую кошмарное нападение на него д-ра Валле. Мы остановились на двух смежных квартирах в третьем этаже дома Коробкова по Тверскому бульвару, №6. Они снимались до того д-ром Млодзеевским (братом известного профессора математики) и были им соединены внутренним ходом. Впоследствии в полуподвальном этаже этого же дома мы сняли помещение для конторы книгоиздательства, в бельэтаже – помещение для конторы завода… В поисках квартир мы пересмотрели большое количество домов… Их был большой выбор».

Сергей Сабашников держался молодцом. Как писал брат Михаил, «никогда никаких жалоб. Никакого уныния. Его мужественное отношение к постигшему его бедствию внушало общее к нему уважение. Сережа много и серьезно читал. Немедленно по приезде вошел во все наши хозяйственные, заводские и прочие дела и принял на себя часть работы. С величайшим вниманием вникал во все заботы сестер. Всегда ласково занимал детей моих, заходивших к нему ежедневно утром и вечером. На столе рядом с своим креслом он всегда держал для угощения этих маленьких посетителей коробку конфет. Шутки ради он ее иногда прикрывал газетой или куда-нибудь прятал, а старшие не решались напомнить об угощении, а маленькая Таня, набравшись смелости, спрашивала: „Дядя Сережа, а где же конфеты?“ Внимательно следил Сережа за ходом общественной жизни, всегда находя сказать по поводу происходящих событий что-нибудь дельное».

Словом, изо дня в день Сергей Васильевич совершал свой маленький гражданский подвиг, соизмеримый, по большому счету, с подвигами ратными.

Увы, состояние его здоровья продолжало ухудшаться. Сергей Сабашников скончался в возрасте 36 лет.

* * *

В октябре 1917 года у Никитских ворот начался бой (о нем мы рассказывали в главе «Полезен также унитаз»).

Жизнь изменилась до неузнаваемости. Михаил Сабашников писал о революционных буднях: «О начале уличных боев мы были извещены утром в субботу тем, что в окно Сережиной комнаты… пробив два толстых стекла, влетела ружейная пуля. Сережа, сидевший в то время на своей постели, тотчас же и подобрал ее у себя под кроватью…

Однако военные действия в этот день не развивались. Ко мне среди дня беспрепятственно заходили друзья. К концу дня все же стрельба по бульвару и соседним улицам участилась. Произошло какое-то замешательство в угловой кондитерской Бартельса. В. О. Нилендер, забежавший к нам «на минутку», уже не мог от нас выйти, и мы удержали его у себя ночевать.

На следующий день (воскресенье) утром к нам явились юнкера с обыском. Днем у нас на квартире было общее собрание жильцов. От всего окружающего мы были изолированы усиленным обстрелом, от которого перебиты были все окна по фасаду. Приходилось держаться в задних комнатах. Телефон, однако, еще работал, и я даже говорил с П. А. Бурышкиным в городской думе. Он утверждал, что ведутся переговоры о прекращении военных действий.

В понедельник явились большевики. Провели тщательный обыск по всем квартирам. Искали «юнкерей» и оружие. Обрезали телефон. Устроили наблюдательный пункт на чердаке. При обходе нашей квартиры в темном коридоре произошел нечаянный выстрел у молодого солдата, шедшего рядом с Софьей Яковлевной. Жуткий момент: все ли целы? Кто стрелял? Большевики заподозрили Софью Яковлевну. Выручил солдатик, который, осмотревшись, заявил, что выстрел был из его винтовки. Вообще Софье Яковлевне, бедной, пришлось эти дни как бывшей председательнице домового комитета отвечать за всех. Вызывали ее на площадку лестницы, где столпились члены комитета и другие жильцы. «Какой системы в комитете оружие?» – спрашивает начальник большевиков, направляя на нее дуло револьвера. – «Комитет не имел оружия», – отвечает Софья Яковлевна. Вопрос с угрожающими жестами повторяется второй и третий раз. Ответ остается тот же, и Софью Яковлевну отпускают».

Поначалу Сабашниковы полагали, что все обойдется: «В издательстве, казалось, мы устроились удобно. Так как окна издательства обстреливались, то мы прежде всего завалили их пачками наших изданий».

Но дом все-таки пришлось покинуть.

Прямо в окно сабашниковского жилища влетел снаряд. Квартира загорелась. Михаил Васильевич Сабашников и его дочка Нина выскочили на бульвар. Каждый в последний момент схватил самое дорогое. Михаил Васильевич – рукописи, находившиеся в производстве. А Нина – клетку с канарейками и корм для них.

Впрочем, издательская деятельность знаменитого издательства не прервалась. Сам Ленин за него вступился. Сказал: «Такому культурному издательству, как издательство Сабашниковых, мы должны оказать всяческое содействие».

А Луначарский напутствовал: «Бодро работайте в преж-нем духе».

Выделили, разумеется, и помещение – совсем рядышком, на Никитском бульваре.

* * *

Дом №6 был восстановлен лишь через долгих семь лет. И начался в его жизни новый этап, опять ни на что не похожий. Одна из жительниц этого здания, Е. Ржевская писала о двадцатых годах прошлого столетия: «Перебежав отделяющую наш дом номер шесть от бульвара полоску все еще булыжной (а может, уже и заасфальтированной) мостовой, попадаешь в пестрый, затейливый, удивительный мир. Чего только не увидишь здесь за какой-нибудь час.

Ведут на цепи прирученного медведя – старинный промысел. Бородатый дядька, странствующий с ним и с балалайкой через плечо, отстегивает цепь, и медведь, шлепая себя по носу, показывает собравшейся вокруг него публике, как пудрится Марья Ивановна. Пьет из горлышка пустой бутылки и тут же нетрезво валится из стороны в сторону под веселое ржание толпы. А поднявшись на задних лапах, повязанный платочком, танцует под балалайку «Светит месяц, светит ясный» и потом обходит круг, держа в лапах шапку хозяина, собирая вознаграждение.

Гремят призывно медные тарелки, нанизанные на длинную медную штуковину, – нас сзывают бродячие цирковые артисты. Всегда попарно, китаец с китайчонком расстеливают во все времена и при любой погоде – в дождь, в снег, в раскаленный зной – свой коврик. Ох, какой же это был ослепительный цирк двух актеров: акробатов, жонглеров, фокусников, заглатывателей костяных шаров – под открытым небом и опять безбилетный, только с медной тарелкой, в которую бросал, кто пожелает, монеты.

На газоне располагается цыганский табор. Звучит горн, и под ликующую барабанную дробь я со своими маленькими уличными сверстниками увязываюсь за пионерским отрядом, прошагавшим весь бульвар насквозь – от памятника Тимирязеву до Страстной площади».

Конечно же, весь этот фейерверк, весь этот карнавал, в первую очередь, нравился детям. Взрослые были значительно умереннее в эмоциях. А вот людям в возрасте было от этого всего совсем паршиво.

Та же мемуаристка говорила о своей соседке: «И уж, само собой, крепко держались на романтическом паровозе активисты МОПРа (Международной организации помощи борцам революции – АМ.). Встряхивая свои большие кружки, бренчавшие деньгами, пожертвованными на братскую помощь узникам капитала, они выходили наперерез вечернему потоку служащих. И каждому опустившему в кружку монету крепили на грудь простой булавкой бумажный значок МОПРа.

Когда поток редел, юные активисты обходили скамейки с рассевшимися подышать гражданами, не забывая и боковые, почти безлюдные аллейки, где затерянная здесь старая кассирша из нашей квартиры имела обыкновение перед сном прогуливаться. Побренчав настойчиво перед ней кружкой, они могли дождаться, что и она кончиками высовывающихся из срезанных перчаток пальцев, утопив их по самые кольца в сафьяновой сумочке, извлечет заветный пятак, припасенный на пирожное, и бросит в кружку. И потом идет в своей лилово-блеклой пелерине, изглоданной молью, вытрепанной дождями, ветром и неуютным временем, с приколотым ей на грудь бумажным значком МОПРа, все время расправляя его, потому что бумажка норовит свернуться трубочкой поближе к булавке».

Безумно жаль эту кассиршу, потерявшую в жизни практически все. Потерявшую работу и возможность получить от справедливого работодателя какую-никакую пенсию на старость. Потерявшую возможность купить новенькую пелеринку и всласть порадоваться незатейливой обновке. Потерявшую спокойный, респектабельный Тверской бульвар и вынужденную прятаться от китайцев и цыган в какой-то жалкой боковой аллейке.

И саму потерявшуюся во времени, в жизни, добровольно отдающую последний свой пятак тем самым людям, которые лишили ее старого, казалось бы, незыблемого скромного комфорта и покоя – для помощи неведомым коммунистам из далеких жарких стран. И променявшую столь вожделенное пирожное на жалкую бумажку, которую только и дела-то, что выкинуть – то еще украшение.

И таких кассирш по всей России было – миллионы.

Между двух микроскопов

Памятник Тимирязеву (площадь Никитских ворот) работы скульптора С. Д. Меркурова открыт в 1923 году.

Памятник Тимирязеву – один из символов послереволюционной Москвы. Он был заложен в ноябре 1922 года, спустя всего-навсего пять лет после того, как власть в России перешла к большевикам. Да и место для монумента было выбрано знаковое: здесь раньше стоял дом князя Гагарина, сгоревший как раз в октябре 1917 года, во время революционных боев, уже не раз упомянутых нами.

Город утратил не только пресимпатичнейший дом, но и своеобразное злачное место – студенческую пивнушку с нелепым для старой Москвы названием «Седан». Пиво здесь, естественно, текло рекой. Завсегдатаями заведения были будущие ученые, квартировавшие поблизости, в микрорайончике, известном как Козиха. Они дружно качали кружками и пели свой фирменный гимн:

Есть в столице Москве

Один шумный квартал —

Он Козихой Большой прозывается.

От зари до зари

Лишь зажгут фонари,

Вереницей студенты шатаются,

А Иван Богослов,

На них глядя без слов,

С колокольни своей улыбается.

Естественно, не забывались и другие песни, тот же «Гаудеамус игитур!» и прочая, и прочая, и прочая.

Подобная студенческая вольница вряд ли была любезна новой власти. Уничтожение гагаринского дома, этого развратного гнезда, было, пожалуй, на руку большевикам.

Что же касается Тимирязева, то он был личностью весьма своеобразной. С одной стороны, серьезный исследователь с мировым именем, с другой – человек, весьма любезно воспринявший новую власть. Сам Ленин слал ему письма: «Я был прямо в восторге, читая Ваши замечания против буржуазии и за Советскую власть».

А рабочие Московско-Курской железной дороге вообще выдвинули Тимирязева в Московский совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Нашли, как говорится, крестьянина.

Впрочем, Климент Аркадьевич не растерялся. Блистал в Совете зажигательными выступлениями:

– Работать, работать, работать! Вот призывный клич, который должен раздаваться с утра и до вечера и с края до края многонациональной страны, имеющей законное право гордиться тем, что она уже совершила, но еще не получившей заслуженной награды за все свои жертвы, за все свои подвиги. Нет в эту минуту труда мелкого, неважного, а и подавно нет труда постыдного. Есть один труд необходимый и осмысленный… Итак, товарищи, все за общую работу, не покладая рук, и да процветет наша Советская республика, созданная самоотверженным подвигом рабочих и крестьян, только что на глазах у нас спасенная нашей славной Красной Армией.

Климент Аркадьевич охотно принял правила игры. И был удостоен памятника.

* * *

В то время отрабатывались новые, социалистические ритуалы, и некоторые тогдашние поступки с современной точки зрения выглядят достаточно абсурдно. В частности, во время церемонии закладки памятника в его основание замуровали памятную доску с колоритной надписью: «В день пятилетия Великой Октябрьской революции заложен этот памятник великому ученому и поборнику научной истины и справедливости человеческих отношений К. А. Тимирязеву. Памятник сооружен Моссоветом, ВЦИКом и Наркомземом по проекту скульптора Меркурова и архитектора Осипова с использованием силы безработных».

На церемонии закладки присутствовал председатель Моссовета Л. Б. Каменев. В своей речи он охарактеризовал естествоиспытателя так:

– В лице его объединены мировой ученый и великий революционер.

А на открытии монумента, произошедшем спустя год, все тот же Каменев провозглашал:

– Тимирязев умер с полным убеждением правоты большевиков и уверенностью в окончательной победе коммунизма!

Открытие не осталось незамеченным. «Рабочая Москва» писала: «На площадке перед памятником суетятся фотографы, киносъемщики, репортеры. Гулом сочувствия одобряюще встречен сын Тимирязева – Аркадий, появившийся с автором памятника скульптором С. Д. Меркуровым».

А еще одно издание, «Известия Отдела Управления М. С. Р., К. и К. Д.» восторженно писало о скульптуре: «Вот памятник, рожденный революцией, подлинно художественный, монументальный памятник, который мы оставим будущим поколениям как памятник наших дней грозы и бури… В фигуре Тимирязева… уверенность в силе и торжестве научной мысли, которая прокладывает путь человечеству к светлому будущему».

Впрочем, мнения по поводу фигуры Тимирязева были разнообразны. В частности, Осип Мандельштам писал о ней так: «Самый спокойный памятник из всех, какие я видел. Он стоит у Никитских ворот, запеленатый в зернистый гранит. Фигура мыслителя, приговоренного к жизни».

А один яростный критик, некто Воблый возмущался: «В наших памятниках, посвященных той или иной выдающейся личности, личность трактуется всегда совершенно идеалис-тически, как какая-то стоящая на пять голов выше окружающих индивидуальность, никак не связанная с породившими и развившими ее социально-экономическими условиями, не связанная с тем классом, целям и интересам которого она служит. Именно так трактованы у нас наиболее монументальные послереволюционные памятники Тимирязеву, Достоевскому, Толстому (все три работы – Меркурова). В этих памятниках не выявлен ни характер личности, ни особенности ее творчества, т. е. производства…

Тимирязев, этот мыслитель-общественник, ученый-борец… дан как какая-то скованная тогой учености, совершенно обособленная, стоящая вне времени, вне эпохи индивидуальность, как фигура «великого» человека в буржуазном понимании этого слова».

Маяковский же дал памятнику кличку «Тимирзяев».

* * *

Кстати, над памятником всласть поиздевались Ильф и Петров. То есть над существующей фигурой издеваться было несколько опасно. Тем не менее, сам факт постановки памятника великому ученому не столько за научные заслуги, сколько за заслуги перед большевистской партией их явно веселил. И соавторы придумали шикарный ход – поиздевались не над этим памятником, а над другим, якобы, открытом в Пищеславле – городе, ими же и выдуманном: «Удивительный монумент украшал город с прошлого года. Воздвигая его, пищеславцы подражали Москве. В стремлении добиться превосходства над столицей, поставившей у Никитских ворот пеший памятник Тимирязеву, город Пищеслав заказал скульптору Шац конную статую. Весь город, а вместе с ним и скульптор Шац, думали, что Тимирязев – герой гражданских фронтов в должности комбрига.

Шац на время забросил обязанности управдома, которые обычно исправлял, ввиду затишья в художественной жизни города и в четыре месяца отлил памятник. В первоначальном своем виде Тимирязев держал в руке кривую турецкую саблю. Только во время приема памятника комиссией выяснилось, что Тимирязев был человек партикулярный. Саблю заменили большой чугунной свеклой с длинным хвостиком, но грозная улыбка воина осталась. Заменить ее более штатским или ученым выражением оказалось технически невыполнимым. Так великий агроном и скакал по бывшей Соборной площади, разрывая шпорами бока своего коня».

Впрочем, в горячее послереволюционное время такая история и вправду могла бы случиться.

* * *

В конце тридцатых годов градостроители планировали расширить Большую Никитскую (в то время улицу Герцена). То, что при этом неизбежно разрушались ценные с точки зрения архитектуры и истории дома, в то время никого особенно не огорчало. Беспокоились только за Тимирязева, которого решено было перенести вглубь бульвара, на новое место.

К счастью, план реализован не был. Большая Никит-ская улица практически не пострадала, а Тимирязев не пополнил собой славный список памятников-путешественников (Пушкин, первопечатник Федоров, Минин с Пожарским и так далее).

Зато в войну монумент чуть было не пострадал всерьез. Во время бомбардировки его опрокинуло взрывной волной. Целились, конечно, не в него – рядом с памятником находилось одно из зенитных орудий. Но пострадал именно Тимирязев.

Однако же и в этом случае обошлось без трагедии – спустя буквально несколько часов скульптура вновь заняла свое место на своем высоком постаменте.

На котором, кстати, сохранились шрамы-выемки, оставшиеся от осколков злополучной бомбы. Эти шрамы в наши дни воспринимаются такими же загадками, как странные, ни на что не похожие предметы, расположенные перед памятником.

В действительности скульптор имел в виду микроскопы. Просто стиль кубизм, вошедший после революции в фавор, не позволял ему быть более реалистичным.

Искусствоведы М. Ф. Милова и В. А. Резвин писали о памятнике так: «В данном случае перед нами один из выдающихся образцов советской монументальной скульптуры. Памятник лишен натуралистических атрибутов – каждая деталь „работает“ на образ в целом, а не на внешнюю изобразительность: все линии тщательно выверены, и форма настолько обобщена, что становится почти символической, выражая подвижничество, гражданственность ученого и революционера. Вот где, действительно, минимум художественных средств – максимум выразительности!»

* * *

А еще памятник Клименту Тимирязеву вошел в российскую поэзию. Стихотворец В. Дагуров посвятил ему такие строки:

В размышлениях руки скрестив,

не бросая на ветер ни фразы:

«Ты в безделье, мой друг, не красив», —

осуждает меня Тимирязев.

Словом, несмотря на все противоречия, памятник Тимирязеву сделался настоящей достопримечательностью города Москвы. А может быть, как раз благодаря этим противоречиям.

Церковь для одного новобрачного

Храм «Большое Вознесение» (Большая Никитская, 36) построен в 1845 году по проекту архитекторов А. Григорьева и Ф. Шестакова.

Церковь «Большое Вознесение» появилась на Большой Никитской, можно сказать, случайно. Ранее на этом месте стоял небольшой храм, а рядом с ним – владения светлейшего князя Потемкина-Таврического. И вот однажды Григорий Александрович решил перестроить церковь, превратив ее в собор Преображенского полка. Призвал Василия Баженова, и начались проектные работы. Но фундамент старой церкви оказался так себе. Было решено не рисковать и выстроить рядышком, во владениях Потемкина большой и новый храм.

Увы, строительство довольно сильно затянулось. Сначала умер сам Потемкин. Затем работы передали М. Ф. Казакову, однако и при нем дело практически не двигалось. Доделать храм удалось лишь в середине позапрошлого столетия, да и то без колокольни.

Колокольню выстроили только в 1890-е.

Каждый москвич и многие гости столицы – те, кто более-менее интересуется историей Москвы – на вопрос о том, чем знаменит храм под названием «Большое Вознесение» ответит не раздумывая, словно дважды два, что здесь венчался поэт Пушкин.

И будет, в общем, прав. Действительно, история этого храма – пусть огромного и пусть в центре Москвы – была не слишком щедра на события. В их ряду венчание Пушкина – конечно, эксклюзив.

Да, в 1831 году в еще не достроенном храме и вправду создалась новенькая ячейка общества: поэт Александр Сергеевич Пушкин и красавица Наталья Николаевна Гончарова сочетались церковным браком. Место для таинства, впрочем, не было собственным выбором жениха и невесты. Александр Сергеевич планировал устроить церемонию в домовой церкви князей Голицыных на улице Волхонке, но все, что было связано с поэтом, решалось, разумеется, на высочайшем уровне. Митрополиту планы Пушкина это не понравились – и он определил Большое Вознесение.

Московский почт-директор Александр Яковлевич Булгаков возмущался: «Филарет-таки поставил на своем: их обвенчали не у кн. Серг. Мих., а у Старого Вознесения. Никого не велено было пускать, и полиция была для того у дверей. Почему, кажется, нет? И так совершилась эта свадьбы, которая так долго тянулась».

Но к мнению Булгакова и прочих пушкинских приятелей ни правительство, ни церковные власти, ясное дело, не прислушивались.

Перед венчанием, как положено – так называемый мальчишник. Один из «мальчишек», историк П. Бартенев, вспоминал: «Накануне свадьбы был очень грустен и говорил стихи, прощаясь с молодостью… Мальчишник. А закуска из свежей семги. Обедало у него человек 12, Нащокин, Вяземский, Баратынский, В. Языков».

Михаил Погодин жаловался: «У Пушкина, верно, нынче холостой обед, а он не позвал меня. Досадно. – Заезжал и пожелал добра. – Там Баратынский и Вяземский толкуют о нравственной пользе».

Эх, дескать, зелен виноград.

Похоже, Пушкин ничего хорошего не ждал от своей свадьбы. Одна лишь подготовка ему опротивела. Александр Сергеевич писал: «Участь моя решена. Я женюсь… Все радуются моему счастию, все поздравляют, все полюбили меня. Всякий предлагает мне свои услуги: кто свой дом, кто денег взаймы, кто знакомого бухарца с шалями. Иной беспокоится о многочисленности будущего моего семейства и предлагает мне двенадцать дюжин перчаток с портретом m-lle Зонтаг (модная немецкая певица, гастролировавшая в те времена в России – АМ.).

Молодые люди начинают со мной чиниться: уважают во мне уже неприятеля. Дамы в глаза хвалят мне мой выбор, а заочно жалеют о моей невесте: «Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, такой безнравственный…»

Признаюсь, это начинает мне надоедать. Мне нравится обычай какого-то древнего народа: жених тайно похищал свою невесту. На другой день представлял уже он ее городским сплетницам как свою супругу. У нас приуготовляют к семейственному счастию печатными объявлениями, подарками, известными всему городу, форменными письмами, визитами, словом сказать, соблазном всякого рода».

День венчания начался с очередной неприятности. Мало того, что после пресловутого «мальчишника» с утра болела голова, так будущая теща, и до этого всяко противившаяся грядущей свадьбе, послала Пушкину записку – дескать, на карету денег нет. Деньги, ясное дело, были сразу посланы.

Во время самого венчания совпало множество плохих примет: в руке у жениха потухла свечка, сам он свалил крест, случайно толкнув аналой, обручальное кольцо упало на ковер, а пушкинский свидетель очень рано устал держать венец над головой поэта и передал его другому человеку.

«Все это плохие знаки», – сказал Пушкин по-французски.

Александр Сергеевич вышел из храма не столько радостный, сколько встревоженный. Он уже не ожидал от жизни ничего хорошего, и последующие события подтвердили правильность примет.

* * *

Однако все это известно лишь специалистам и тем, кто намеренно интересовался жизнью Пушкина. Для большинства московских обывателей венчание поэта – вполне радостный и позитивный факт. Этому событию даже стихи посвящали. К примеру, поэт Игорь Кобзев писал:

Неказистая церковь

У Никитских ворот,

Окруженная тучей

Крикливых ворон,

С запыленною кровлей,

Со щербатым порогом,

Эта церковь, по-моему,

Помнит о многом…

Из ворот ее шумных

Однажды весною

Вышел праздничный Пушкин

С молодою женою.

Вот так. Как будто бы и не было во время этого венчания сонмища страшных предзнаменований. Да и до венчания как будто бы все было хорошо.

Одна беда – невеста несговорчивая попалась. Но ведь уломали же в конце концов.

* * *

Впрочем, нельзя сказать, что список знаменитостей, имевших отношение к этому храму, строго ограничивался Пушкиным, его женой и теми, кто был приглашен на самое, пожалуй, знаменитое российское венчание. Тут, например, частенько бывал Александр Суворов, проживавший совсем рядышком. Исследователь Михаил Пыляев сообщал: «Он тут… в церкви Вознесения служивал то молебны, то панихиды. Московские старожилы, жившие в пятидесятых годах, еще помнили, как Александр Васильевич сам, сделав три земные поклона перед каждою местною иконою, ставил свечку, как он служивал молебны, стоя на коленях, и как он благоговейно подходил под благословение священника».

Бравый генералиссимус и впрямь был очень набожным.

Десятилетия спустя в храме стала петь племянница Василия Качалова. Сын его писал об этом: «Она, вместо того чтобы работать делопроизводителем Московской городской управы… начала в это время петь на клиросе в хоре церкви Большого Вознесения. У нее оказался настолько приличный голос, что, постепенно распевшись, она стала в этом хоре даже солисткой».

В 1917 году здесь хоронили павших юнкеров. Один из современников, В. Марцинковский, вспоминал: «Я был и на белых похоронах…

Хоронили юнкеров в храме Большого Вознесенья – на Большой Никитской.

Их гробы поставили в ряд, пред алтарем. За ними стояли закутанные в траур, согбенные скорбью родные. Преосвященный Дмитрий говорил прочувствованное слово. Пахло ельником и сосной.

Тихим надгробным рыданием, словно сдавленный стон из наболевшей груди, звучало панихидное пение.

«Помилуй раба Твоего»… «Молитву пролию ко Господу и Тому возвещу печали моя»…

При пении «Со святыми упокой» толпа молящихся склонилась на колени. А в конце, когда раздался призыв хора: «Придите, последнее целование дадим умершему», – высокие своды храма огласились горьким плачем, рыданиями и стонами сестер и матерей, припавших в последний раз к дорогим останкам.

«Белая мать… Красная мать»».

Знаменитый Тихон, патриарх Всея Руси, служил здесь в 1925 году, за пару дней до смерти свою последнюю службу.

А в 1928 году в храме отпевали Марию Ермолову. Гиляровский писал: «На том самом месте этой огромной, высокой церкви Большого Вознесения, у Никитских ворот, где сто лет назад под золотыми венцами стояли Александр Пушкин и Наталья Гончарова, высился весь в цветах и венках белый гроб, окруженный беспрерывно входящими и выходящими москвичами, пришедшими поклониться останкам своей любимицы, великой артистки Марии Ермоловой. Здесь собрались те, которые не будут иметь возможности завтра присутствовать на торжественной гражданской панихиде в Малом театре.

Церковь не вмещала всех желавших войти сразу, народ толпился на улице, ожидая очереди, и под ярким мартовским солнцем, в сырую, холодную ночь, до тех пор, пока от церкви не двинулась процессия к Малому театру».

Но, разумеется, все эти факты меркнут перед пушкинским венчанием.

* * *

К началу двадцатого века храм сделался совсем привычной достопримечательностью. И неудивительно, что деловые люди, робкие влюбленные и одухотворенные бездельники час-тенько назначали встречи именно у этой церкви. Александр Куприн писал в одном из многочисленных своих произведений: «Во вторник Венсан и Александров встретились, как между ними было уговорено, у церкви Большого Вознесения, что на стыке обеих Никитских улиц – Большой и Малой. По истинно дружеской деликатности они оба поспешили и пришли на место свидания минутами двадцатью раньше условленного срока.

– Давайте, – сказал Венсан, – пойдем, благо времени у нас много, по Большой Никитской, а там мимо Иверской по Красной площади, по Ильинке и затем по Маросейке прямо на Чистые пруды. Крюк совсем малый, а мы полюбуемся, как Москва веселится.

Они пошли рядышком, по привычке в ногу, держась подтянуто, как на ученье, и с механичной красивой точностью отдавая честь господам офицерам.

Белые барашки доверчиво и неподвижно лежали на тонком голубом небе. Мороз был умеренный и не щипал за щеки, и откуда-то, очень издалека, доносился по воздуху томный и волнующий запах близкой весны и первого таяния.

Москва была вся откровенно пьяная и весело добродушная. Попадались уже в толпе густо-сизые и пламенно-багровые носы, заплетающиеся ноги и слышались меткие острые московские словечки, тут же вычеканенные и тут же, для сохранности, посыпанные крепкой солью.

– Не мешайте Москве – сказал глубокомысленно Венсан, – творить свое искусство слова».

Все это было абсолютно соразмерно собственно храму и его значению в московской жизни.

* * *

А по обеим сторонам от храма – памятники. Спереди, со стороны бульвара – фонтан-ротонда под названием «Натали и Александр» работы скульптора М. Дронова и архитектора В. Белова, поставленный в 2001 году. Собственно говоря, эта скульптура приурочена к 200-летию со дня рождения поэта, но в России, как известно, далеко не все случается вовремя.

Пушкин с невестой помещены в массивную и толстоногую беседочку-ротонду. И, безусловно, здесь нет и намека на всю сложность отношений между молодыми и на обстоятельства той знаменитой свадьбы. Так, просто две фигурки.

Одно время перед памятником чуть ли не каждый день прохаживалась дама, разодетая под Натали, с несколько безумным выражением лица. Потом она куда-то подевалась.

А сзади церкви (строго говоря, скорее спереди, поскольку вход в Большое Вознесение располагается отнюдь не с площади, как было бы вполне естественно, а с противоположной стороны) – и вовсе памятник Толстому. Алексею Николаевичу. Авторы его – скульптор Г. Мотовилов и архитектор Л. Поляков.

Его открыли в 1957 году, когда в церкви Большое Вознесение никаких служб не было. Да и вообще о храмах в это время не особенно задумывались. Значительно важнее был тот факт, что неподалеку от Большого Вознесения проживал «советский граф» Алексей Николаевич Толстой.

Памятник Шехтелю и Рябушинскому

Особняк С. Рябушинского (Малая Никитская улица, 6/2) построен в 1902 году по проекту архитектора Ф. Шехтеля.

Этот дом – один из лучших в городе Москве. Один из красивейших. Один из романтичнейших. И это не удивительно: ведь он построен самым, пожалуй, романтичным архитектором – Федором Осиповичем Шехтелем. В самом романтичном стиле – модерне. Правда, для не самого романтичного москвича (серьезные занятия бизнесом мешают проявлению подобных черт), но человека, явно не лишенного художественного вкуса. Для предпринимателя Степана Рябушинского.

Дом этот – своего рода пионер.

Как правило, московские особнячки выстраивали так, чтобы на улицу они выходили главным фасадом. Дом как бы хвас-тался перед прохожими: дескать, вот я какой. Очень редко случалось, чтобы все было наоборот. Главный фасад – на задний двор, а тыл – на всеобщее обозрение.

Таков, например, дом Пашкова.

Впрочем, все прекрасно понимают, что и Пашков дом, и прочие строения, поставленные в соответствии с этим довольно-таки странным правилом, объединяются немаловажным обстоятельством. Их задний фасад значительно красивее переднего.

К особняку Рябушинского подобные критерии неприменимы. Дом выставлен на улицу не пойми чем. То же – на другую улицу. Он – театр. Обходишь его вокруг, и с каждым шагом дом меняется, играет, кокетничает или же, напротив, строит козью морду.

Ничего подобного в Москве ранее не было. Да и потом, увы, не появилось.

Центром же, ядром этого карнавала стала лестница. Лестница – самое ценное, что есть в доме, построенном для гедониста Рябушинского. Она воистину прекрасна. И именно ей подчиняются все помещения особняка, включая маленькую частную молельню на чердаке.

Многие богатые старообрядцы делали подобные молельни и самостоятельно служили там. С. Рябушинский относился к их числу.

Впрочем, особняк обладал не только лишь одними архитектурными достоинствами. Он был уютным, теплым, крепким и располагал всяческими занятными приспособлениями. В частности, кухня (ей был отведен подвал) соединялась со столовой неприметным лифтом. И казалось, что блюда появляются из небытия.

Небытием пронизан был весь особняк. Не верилось, что это – из реальной жизни.

* * *

Впрочем, Степан Павлович недолго владел этой замечательной недвижимостью. В мае 1917 года Рябушинского вывезли со своего собственного завода в тачке – так рабочие выразили недовольство тем, что он не стал им повышать зарплату.

А затем и вовсе – революция. Какие уж тут частные особняки. Дом перешел к новому хозяину – одному из департаментов Наркомата иностранных дел, отделу виз и паспортов. Его сотрудник, Иван Залкинд вспоминал: «Политические отделы были сведены к двум – Запад и Восток; из служебных отделов реальную работу несли хозяйственный и личного состава, отдел виз и отчасти экономически-правовой. Из них отдел виз был работой форменно завален, так как целые тьмы иностранцев стремились покинуть пределы ставшей советской России. Лишь временное облегчение было нам доставлено решением не выдавать виз англичанам, покуда Чичерин и Петров не будут выпущены Англией. Я припоминаю ярость какого-то крупного английского дельца, добивавшегося личного разговора со мной по поводу отказа ему в визе, когда я ему деловым образом разъяснил: „Чтобы дать вам визу, нам нужно посоветоваться с Чичериным – нет Чичерина, нет и визы“. Некоторым господам удавалось все-таки проскакивать контрабандным способом».

Да, первые коммунистические дипломаты не отличались чрезмерной изысканностью. Зато уж дело свое знали туго.

Одна беда – шехтелев особняк не был первоначально приспособлен под контору. Но и с этой трудностью дипломаты справлялись. Довольно-таки высокопоставленный работник дипломатических служб Л. М. Карахан писал вышестоящему начальству: «2 октября 1918 г… Срочно. В отдел личного состава и хозяйственных дел. Ввиду недостатка помещений Народного комиссариата по иностранным делам прошу распорядиться отвести в распоряжение архива отдела Востока одну комнату в особняке Рябушинского, предоставить для архива необходимые шкафы и прочие принадлежности, а также принять меры к доставке всех не распакованных еще ящиков из архива бывших политических отделов Министерства иностранных дел, как-то: политического архива (Ближнего Востока), отдела Среднего Востока и отдела Дальнего Востока. К работам прошу приступить ныне же, условившись с отделом Востока. Заместитель народного комиссара Л. Карахан».

Можно сказать, новая дипломатия принимала у старой, дореволюционной дела.

* * *

В 1919 году дипломаты покинули особняк на Никитской – взамен явились литераторы. В здании расположился Госиздат, главное издательство новой России. Цель у него была такая: «Снабдить массового читателя хорошей социалистической литературой, которая знакомила бы его и с научной постановкой вопросов социализма, и с его художественной идеологией… Создание новой литературы, отражающей переворот во всех его конкретных своеобразностях, есть, пожалуй, одна из самых настоятельных задач нашего правительства».

Руководить издательством поставили В. В. Воровского – тоже, вообще говоря, дипломата. Поэт В. Ходасевич дал ему довольно яркую характеристику: «Это был сухощавый, сутуловатый человек приметно слабого здоровья. Он элегантно одевался и тщательно следил за своей седеющей бородой – может быть, даже слегка подвивал ее – и за своими красивыми, породистыми руками. Он был образован и хорошо воспитан. У нас сложились добрые отношения. Раз или два случалось мне встретить его на Пречистенском бульваре и сидеть с ним на скамейке у памятника Гоголю. Когда я представил ему горьковскую бумагу, он прочел ее, пощелкал по ней пальцем, покачал головой и сказал, улыбаясь (помню его слова с абсолютной точностью):

– Ай, ай, ай! Ай да Алексей Максимович! Так сам и просится в Чрезвычайку!»

В бумаге значилась некая сумма, нужная для издания книг серии «Всемирная литература». А у товарища Воровского было своеобразнейшее чувство юмора.

Глядя на особняк Рябушинского, даже не веришь, что в нем могло разместиться главное издательство громаднейшей страны. Сотрудникам тоже не верилось. Но приходилось терпеть. Современник писал: «Отделу с обширными заданиями мог быть вначале предоставлен только уголок: половина стола в комнате, набитой сотрудниками, а для приема и переговоров – скамья в нише на площадке лестницы. Невольно напрашивалось сравнение с длинным корпусом – настоящим дворцом научного издательства Тейбнера в Лейпциге. А между тем скамья на лестнице и половина стола были оперативным полем, на котором развернута была работа, в три раза превышающая продукцию Тейбнера».

Правда, тематика у нашего издательства была особой. Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Жан Жорес, Фердинанд Лассаль, Николай Чернышевский, Дмитрий Писарев, Николай Бухарин, Роза Люксембург – вот каким авторам отдавал предпочтение Госиздат на Никитской.

Разумеется, не обходилось и без ляпов. Однажды, например, в издательстве вышла брошюра «Материалы Конгресса III Интернационала», не прошедшая предварительную корректуру. Владимир Ильич Ленин крепко осерчал тогда на Госиздат. Редакция откликнулась на ленинскую критику оперативно – приняла постановление «Принять к сведению и установить необходимость ответственного лица, наблюдающего за выходом книг в свет. Лицо это должно быть при техническом отделе».

Долго еще Ленин помнил об этой истории. Писал спустя год: «Прошу сообщить мне,

1) установлен ли в Госиздате вообще такой порядок, чтобы при издании каждой без изъятия книги и брошюры письменно фиксировались:

а) подпись члена редакции Госиздата, ответственного за редакторский просмотр данной вещи;

б) подпись редактора текста;

в) подпись ответственного корректора, или издателя, или выпускающего.

2) Если нет, какие возражения против такого порядка? Каковы теперешние средства контроля?»

Возражений, естественно, не было.

Слава о советском Госиздате постепенно добралась до Западной Европы. Одна итальянская газета сообщала: «Мы знали об успешной итальянской деятельности в новой России, но здесь перед нами наглядное свидетельство, которое убедит всякого посетителя выставки (речь шла о Флорентийской книжной выставке 1922 года – АМ.), что нельзя обвинить в разрушении культуры правительство, проникнутое такой верой в могущество духовного влияния, оказываемого на массы книгой».

Правда, эта газета была социалистического толка, и, конечно, ее взгляды на культуру, по большому счету, совпадали с взглядами советских комиссаров.

Шушаника Манучарьянц, секретарь редколлегии, вспоминала о деятельности издательства у Никитских ворот: «Дел было в издательстве много…

До сих пор отчетливо представляю себе, как по лестнице издательского особняка поднимается представительный Брюсов с тонким, интеллигентным лицом. В то время печаталась его книга новых стихов. В шинели входит Серафимович. Глаза его грустны (только что на фронте погиб его сын, вожак московских комсомольцев, Анатолий). Громыхая басом, в приемной появляется плечистый Маяковский. Он обычно приходил с большой суковатой палкой, клал ее на мой стол и уверенно говорил:

– Мне к Воровскому!

Помню такой случай: громко стуча каблуками, в кабинет заведующего издательством вваливаются сразу три посетителя. Один из них, небольшого роста, белокурый – поэт Есенин».

Словом, список авторов, как говорится, впечатлял. Да и возможности у нового издательства были, по сути, безграничными. Однажды, например, Воровский вызвал «на ковер» книгоиздателя С. В. Сабашникова и произнес речь:

– У вас в типографии бывшей Кушнерова хранится большое количество бумаги высоких сортов. Вы не скоро сможете далее ее использовать. Между тем у государства нет бумаги. Такое положение не нормально, не правда ли?

В этот момент Воровский сделал многозначительную паузу. Одарил Сабашникова долгим взглядом. И продолжил:

– Так вот. Мы решили позаимствовать у вас эту бумагу. Взамен ее по нашему заказу бумажные фабрики изготовят для вас то же количество и тех же сортов, так что ваше издательство никакого ущерба не потерпит. Но у вас есть ряд начатых производством изданий. Подсчитайте, пожалуйста, сколько какой бумаги потребуется вам для окончания и выпуска в свет начатых изданий. Я эту бумагу за вами забронирую.

Послушный Сабашников побежал составлять калькуляцию. И потом с горечью вспоминал: «А с бумагой дело кончилось так. Тов. Шведчиков, который стал заведовать бумажным отделом Госиздата, никак не мог понять или делал вид, что не понимает, о каком возврате бумаги может идти речь: „Вся бумага народная, государственная!“ Одним словом, правовые отношения эволюционизировали».

Самые же, пожалуй, любопытные воспоминания о Главиздате оставил Вадим Шершеневич, поэт: «Официально все издания того времени печатал Госиздат. Он же давал разрешения на книги «частников», каковыми являлись мы, имажинисты.

По многим соображениям мы в Госиздате предпочитали не печататься. Если сказать правду, то главным соображением было то, что Госиздат не хотел нас печатать. Остальные соображения уже не так важны.

Госиздат же не хотел печатать нас, во-первых, потому, что у нас с самого начала установились настороженно-враждебные отношения, а во-вторых, потому, что Госиздат требовал в те дни узкопроизводственной тематики или агиток, а мы наивно довлели к «вечной поэзии».

В дни гражданских боев вопросы формы и оценка качества особой роли для Госиздата не играли. Мы же в наших стихах не хотели поступиться мнимой чистотой и ортодоксальностью наших формальных убеждений. Мы напоминали пушкинского героя, желавшего убить противника обязательно по строгим правилам искусства.

Недаром один из работников Госиздата сказал, рецензируя наш сборник:

– Они не читают газет!..

Госиздат помещался у Никитских ворот, в особняке ультрадекадентского вида, принадлежавшем ранее Рябушинскому. Как известно, декадентство усиленно пропагандировалось купцами, и тот же Рябушинский издавал декадентский журнал «Золотое руно» (на самом деле этот журнал издавал брат владельца особняка, Николай Павлович – АМ.).

Произошла какая-то очередная смена заведующих, и оказалось возможным выпустить в Госиздате книгу Есенина. Он был самым приемлемым из нас, а обхаживать он умел лучше всех…

Сергей давно мечтал издаться «легально» и так, чтобы книга была побольше. Одно время мы все мечтали о такой книге, чтобы на ее корешке можно было напечатать фамилию. Это значило не брошюрку, а книгу листов хотя бы в десять.

– Чтоб на полку поставить, лежать на постели и, лежа, издали читать: «ЕСЕНИН. Стихи».

Сережа договорился с Госиздатом. Он тщательно переписывал дома стихи… Наконец Сережа сдал книгу и ежедневно бегал надоедать: готова ли корректура?

Печатали в те времена без особых темпов. И Сергей поочередно угощал наборщиков, метранпажа и заведующего типографией, чтобы ускорить корректуру. Он лил в наборщика водку, а сам хитро тянул все тот же стаканчик, чтобы не захмелеть и убедить опьяневшего…

Наконец на завтра Есенин был приглашен в Госиздат: подписать последнюю корректура. Авторскую.

Я случайно встретил Есенина у Никитских ворот. Он несся из Госиздата. Несся, конкурируя в быстроте с трамваем и легко оставляя за флагом извозчиков. Он меня не заметил. Я его остановил. На мой вопрос: «Ну, как?» – Есенин выпалил по адресу Госиздата несколько не очень вразумительных, но вполне матерных выражений и понесся дальше.

Что же оказалось?

В Госиздате из книги выкинули из есенинских стихов все слова «бог», а «бога» было там немало! Где нельзя было выкинуть слово, выкидывали целое стихотворение, следуя принципу, что из песни слово не выкинешь, но из-за слова можно выкинуть песню.

Из остатков получилась тощая книжица с безразмерными строками, похожими на чьи угодно, только не на есенинские размеры».

В результате, кстати говоря, не вышла и она.

Зато в этом особняке прошло, можно сказать, прощание писательской общественности с Велимиром Хлебниковым. Валентин Катаев – молодой и благородный человек, до боли возмущенный тем, что гениальнейшего Хлебникова никто не издает, чуть ли не силой заставил одухотворенного поэта собрать все стихи и за руку отвел его в издательство на улице Никитской. Стихи были написаны на разномастных лоскутках бумаги. Хлебников сложил их в наволочку.

А потом произошла трагедия. Катаев вспоминал об этом в романе под названием «Алмазный мой венец»: «На балконе безвкусного особняка в стиле московского модерна миллионера Рябушинского против церкви, где венчался Пушкин, ненадолго показалась стройная, со скрещенными на груди руками фигура Валерия Брюсова, которого я сразу узнал по известному портрету не то Серова, не то Врубеля. Ромбовидная голова с ежиком волос. Скуластое лицо, надменная бородка, глаза египетской кошки, как его описал Андрей Белый. Он еще царствовал в литературе, но уже не имел власти. Время символизма навсегда прошло, на нем был уже не сюртук с шелковыми лацканами, а нечто советское, даже, кажется, общепринятая толстовка. Впрочем, не ручаюсь.

Оставив будетлянина (под этой кличкой В. Катаев зашифровал Хлебникова – АМ.) в вестибюле внизу на диване, среди множества авторов с рукописями в руках и строго наказав ему никуда не отлучаться и ждать, я помчался вверх по широченной, манерно изогнутой лестнице с декадентскими, как бы оплывшими перилами, украшенными лепными барельефами символических цветов, полулилиями-полуподсолнечниками, и, несмотря на строгий окрик барышни секретарши, ворвался в непотребно огромный кабинет, где за до глупости громаднейшим письменным столом сидел не Валерий Брюсов, а некто маленький, ничтожный человечек, наставив на меня черные пики усов».

Это был критик Петр Коган, пользовавшийся у молодых писателей недоброй славой. Катаев понял: все пропало. Однако, Коган, узнав, кто сейчас сидит в приемной, вдруг проявил интерес:

– Как! Разве он в Москве? Я не знал. Я думал, что он где-то в Астрахани или Харькове!

– Он здесь, – ответил Валентин Катаев, – сидит внизу, в толпе ваших халтурщиков.

– Так тащите же его поскорее сюда! Он принес свои стихи? – спросил Коган.

– Да. Целую наволочку, – честно признался Катаев.

– Прекрасно! Мы их непременно издадим в первую очередь, – заверил Коган.

Радостный Катаев быстренько спустился вниз но Хлебникова уже не было. Вероятно, ему в голову пришла какая-то свежая мысль, и он отправился ее осуществлять. Или же просто поэта увели поклонники – подобное уже случалось, и не-однократно.

А далее – самое страшное: «Больше я уже никогда не видел будетлянина.

Потом до Москвы дошла весть, что он умер где-то в глубине России, по которой с котомкой и посохом странствовал вместе со своим другом, неким художником. Потом уже стало известно, что оба они пешком брели по дорогам родной, милой их сердцу русской земли, по ее городам и весям, ночевали где бог послал, иногда под скупыми северными созвездиями, питались подаянием. Сперва простудился и заболел воспалением легких художник. Он очень боялся умереть без покаяния. Будетлянин его утешал:

– Не бойся умереть среди родных просторов. Тебя отпоют ветра.

Художник выздоровел, но умер сам будетлянин, председатель земного шара. И его «отпели ветра».

…Кажется, он умер от дизентерии.

Впрочем, за достоверность не ручаюсь. Так гласила легенда. Да и вообще вся наша жизнь в то время была легендой».

Но это была не легенда, не выдумка. И в доказательство художник – Май Митурич – принес из степи прах Велимира Хлебникова.

* * *

В 1924 году владелец особняка вновь поменялся. В доме разместилась очень странная организация – Государственный психоаналитический институт. В то время еще можно было без опаски исследовать всякие экзотические дисциплины. Психоаналитика была одной из них.

Молодость этого направления (во всяком случае, в России) соответствовала молодости сотрудников нового института. Один из них, Александр Лурия писал: «Я стал – в возрасте двадцати одного года – ученым секретарем Русского психоаналитического общества, председателем которого был профессор Ермаков… Нам дали прекрасный дом – особняк Рябушинского… Я получил великолепный кабинет, оклеенный шелковыми обоями, и страшно торжественно заседал в нем, устраивая раз в две недели заседания психоаналитиков. На первом этаже особняка помещалось наше психоаналитическое общество, а на втором – психоаналитический детский сад. Большого воспитательного эффекта работа наша не дала, но возможность заниматься интереснейшими проблемами науки в идеальных условиях мы на какое-то время получили».

Похоже, Александр Романович и сам не слишком верил в свое счастье. Еще бы – в двадцать один год вдруг получить всю эту красоту.

И, как и многие в то время москвичи, он говорил не «бывший особняк Рябушинского», а просто – «особняк Рябушинского». Так жива была память о предпринимателе-старообрядце. Так несообразно выглядели в барственных, роскошных интерьерах все эти конторки и детские сады. Конечно же, рабочие, солдаты и матросы относились к преобразованию российского уклада радостно и без особых рефлексий. Но здесь-то работала интеллигенция! И она явно ощущала себя неуютно среди «шелковых обоев».

* * *

А в 1926 году – вновь смена обитателя. На сей раз им становится ВОКС – Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Так же, как и предыдущие организации, размещавшиеся в особняке, она, по большей части, состояла из интеллигентского сословия. И уж, по крайней мере, именно интеллигенция пользовалась ее услугами.

Да еще как пользовалась! Взять, к примеру, Маяковского. Именно ВОКС направлял его в командировки, о которых большинство тогдашних литераторов даже подумать не могли. Владимир Владимирович получал на Никитской заветные рекомендательные письма: «Представитель настоящего товарищ Маяковский В. В. едет по указанию целого ряда наших газет в Японию, Аргентину, Соединенные Штаты Америки, Германию, Францию и Турцию для кругосветных корреспонденций о культурной жизни народов. Придавая исключительное значение этой поездке, Всесоюзное общество культурной связи с заграницей просит оказать тов. Маяковскому всемерное содействие в разрешении порученной ему задачи».

Разумеется, таким расположением могли пользоваться только избранные. Например, главный революционный поэт.

* * *

А тем временем в Италии жил главный революционный прозаик, М. Горький. Он не был в эмиграции – он просто-напросто лечился и творил. Писал в советскую Россию письма с разъяснениями: «Разумеется, лечиться можно и в Крыму, и на Кавказе, тем более можно, что в 60 лет от роду не столько лечатся, сколько поддерживают здоровье. Но я живу в Италии не потому только, что здоровье расшатано, а, главным образом, потому, что здесь я могу спокойно работать над моей, вероятно, последней книгой. Дома же я работать бы не мог, а так же, как в 1917—1921 годах, занимался бы чем-то другим, но не своим делом – литературой. Я очень благодарен Владимиру Ильичу за то, что он настоял на отъезде моем за границу, здесь я кое-что сделал: написал четыре книги, кончил пятую, пишу шестую. И вот, когда кончу ее, разумеется, поеду домой и буду уже заниматься журналистикой в „Известиях“ или в „Правде“».

К 1931 году дошла очередь и до этих планов. Разразилась сенсация: Горький едет в Москву. Естественно, его следовало достойно встретить и достойно разместить. Именно для главного писателя был выделен особняк на Никитской. Наконец-то он вновь становился жилым.

Для решения бытовых проблем в Москву выехал секретарь писателя, П. П. Крючков. Горький писал ему (пока что из Сорренто): «Приехала Милиция (домашняя кличка одной из дам, приближенных к семейству – АМ.) и сообщила, что для Горького ремонтируется какой-то дворец или Храм Христа на берегу Москвы-реки, точно она не знает. Но я совершенно точно знаю, что мое поселение во дворце или храме произведет справедливо отвратительное впечатление на людей, которые, адски работая, обитают в хлевах. Это будет нехорошо не только для меня. По сей причине я убедительно прошу: вопроса о вселении моем во дворец не решать до моего приезда».

Случилось, тем не менее, то, что должно было случиться. Горький поселился в дорогом особняке, специально для него отреставрированном и меблированном (во время чехарды контор часть обстановки Рябушинских была, разумеется, утрачена).

Дом был Горькому известен. Еще до революции, бывало, останавливаясь у книгоиздателя Скирмунта, жившего неподалеку, он проходил мимо особняка, построенного Шехтелем для Рябушинского. Современники свидетельствовали о том, что Горький каждый раз, глядя на это здание, морщился и приговаривал:

– Какой нелепый дом.

И оказалось вдруг, что в этом доме ему жить.

Первое время Горький ощущал неловкость. Приглашая в гости, говорил: «Нелепый дом такой, я там живу».

Ромен Роллан, впервые встретившийся с Горьким у него в особняке, писал: «Горький похож на тот образ, который создаешь себе в воображении. Очень высокий, выше меня, большое некрасивое доброе лицо с крупным утиным носом и густыми светлыми седеющими усами и бровями, подстриженные ежиком седые волосы, крупные руки и ноги, худощавый, в широкой рубахе, низкий баритон, светло-голубые глаза, в глубине которых таится много доброты и грусти».

То есть, в облике Горького не было ничего барственного. Он диссонировал с домом.

Тот же Роллан записал: «Большой дом, в котором живет Горький, ему не принадлежит – он был построен богатым купцом Рябушинским с варварской роскошью, которая отталкивает Горького».

Конечно же, это было записано со слов хозяина – Ромен Роллан не был московским краеведом. Горький от дома дистанцировался. Спальню назвал «спальней балерины». Потребовал убрать большой камин – с камином ему было как-то неуютно.

Но, как ни странно, бывший босяк довольно быстро вписался в эту более чем роскошную оправу. Особняк придал Горькому аристократизма. Он больше не бурчал по поводу своей поруганной и попранной властями скромности, а просто вовсю пользовался благом, на него свалившимся. Писал, к примеру, в дневнике: «Вчера, в саду, разжег большой костер, сидел перед ним и думал: вот так же я тридцать пять лет тому назад разжигал костры на Руси, на опушках лесов, в оврагах, и не было тогда у меня никаких забот, кроме одной, – чтобы костер горел хорошо. Да».

Разве бы мог он развлекаться таким образом в простой скромной квартире? И это в центре-то Москвы!

Горький принимал здесь иностранных делегатов, соотечественников-литераторов и представителей правительства. Устраивал встречи писателей с властью. Иной раз, конечно, случались курьезы. Об одном из них писал комендант дома (а у Горького был комендант!) И. М. Кошенков: «Приглашенным разослали билеты с указанием адреса: Москва, М. Никитская, 6, вход со Спиридоновской ул., 2.

Парадное с Никитской закрыто тесовыми щитами (все-таки происхождение Горького давало знать о себе – АМ.). Многие из приглашенных делали попытки войти, но на их стук никто не отзывался.

Бухарин, подойдя к дому, тоже постучался, но обходить не хотел. Он ухватился руками за забор, закинул ноги и перелез через забор. Как только он опустился на территорию сада, он был задержан истопником Левкиным. Левкин подхватил его за руки и потащил со словами:

– Идемте до коменданта.

Бухарин объяснял ему: я приглашен, я Бухарин.

– Ну, идемте до Максима Алексеевича (горьковского сына – АМ.).

Бухарин шел впереди, а Левкин позади.

– Вы грубоваты, – говорил Бухарин Левкину, и с этими словами они подошли к нам.

Максим Алексеевич извинился за Левкина и проводил Бухарина в дом. Максим одобрил Левкина и сказал: «Папаше расскажем».

Гостей полон дом. Выступления писателей. Особенно горячо и с подъемом говорил Олеша, спокойней говорил А. Н. Толстой, Л. М. Леонов и другие.

Максим рассказал папаше о случае с Бухариным, Алексей Максимович, смеясь, сказал: «Первый визит с детскими приключениями».

Действительно, к хорошему довольно быстро привыкаешь.

Впрочем, в одном обитатель никитского дома был верен себе. Он был полностью равнодушен ко всякого рода деликатесам и продолжал оставаться малоежкой. Ромен Роллан писал: «Горький всегда трезв и ест на удивление мало, даже слишком мало… У Горького вне сомнения конституция человека, лучше приспосабливающегося к недостатку, а не к избытку».

Разве что пельмени пользовались исключением. Горький съедал их даже не одну, а две тарелки. После чего, правда, не ел вовсе до наступления следующего дня.

На горьковских «встречах», случалось, бывал и Сталин. Для писателей было невероятным счастьем лично поинтересоваться мнением главного читателя и зрителя страны. Правда, последствия у этих, в общем, невинных вопросов были непредсказуемы.

Однажды, например, к Иосифу Виссарионовичу подошел драматург Владимир Киршон.

– Как вам понравился спектакль «Хлеб»? – спросил он Сталина.

– Не помню такого спектакля, – ответствовал тот.

– Как же? – заволновался Киршон. – Вчера вы смотрели спектакль «Хлеб». Я автор, и хотел бы знать о вашем впечатлении.

– Не помню, – сказал Сталин. – В 13 лет я смотрел спектакль Шиллера «Коварство и любовь» – помню. А вот спектакль «Хлеб» не помню.

После такой милой беседы литератор, в лучшем случае, не спал несколько месяцев. О худших случаях лучше не вспоминать.

Кстати сказать, пресловутые встречи писателей с руководителями государства были мероприятием довольно циничным. Цинизм их заключался в том, что при Иосифе Виссарионовиче чуть ли не каждый литератор имел если и не родственника, то, по крайней мере, друга, репрессированного чекистами. У Горького же разрешалось выпивать, шутить, откидывать коленца, каламбурить – все, кроме одного. Запрещалось просить за кого бы то ни было. И писатели, имея на душе одно лишь страстное желание – вымолить прощение для близкого, – были вынуждены вместо этого активно предаваться развлечениям.

Однажды неписанное правило нарушил Самуил Маршак. Он подошел к Ягоде и попросил за писательницу Р. Васильеву. Он произнес только одну фразу:

– Я не знаю, в чем ее обвиняют и что она совершила, но прошу иметь в виду только два обстоятельства: она исключительно талантлива и очень больна.

Ягода с выражением старательного шестиклассника все это записал в блокнотики и пообещал, что разберется. В результате этого «разбора» писательница очень быстро умерла, а Маршаку на одном из ближайших писательских заседаний было поставлено на вид заступничество за «врагов народа».

* * *

А в 1965 году в особняке открылся музей. Разумеется, Горького, а не Шехтеля и уж, тем более, не Рябушинского. Лев Никулин восхищался: «До сих пор с непреоборимым волнением входишь в рабочий кабинет Алексея Максимовича. Здесь, за этим столом, Горький работал над страстными, пламенными публицистическими статьями – «О предателях», «Пролетарский гуманизм», «Пролетарская ненависть», «Если враг не сдается – его уничтожают»… Многое было создано в этих четырех стенах небольшого рабочего кабинета. Все осталось здесь, как при жизни писателя. На письменном столе лежит стопка чистых листов, очки в роговой оправе. (Алексей Максимович надевал их только во время работы.) Остро отточенные цветные карандаши, пачка нераспечатанных сигарет. Кресло придвинуто к столу, и кажется, Алексей Максимович вышел в соседнюю комнату.

Как прежде, оглядываешь шкаф с превосходной коллекцией редчайших образцов китайской и японской резьбы по дереву. Эту коллекцию Алексей Максимович собирал долгие годы. Его восхищал кропотливый, длительный труд мастера, а иногда нескольких поколений мастеров, достигших непревзойденного совершенства…

Панорама Сорренто и копия «Мадонны» Леонардо да Винчи висят в этой комнате. «Мадонна» Леонардо – символ материнской любви и нежности; временами взгляд Алексея Максимовича останавливался на этом трогательном женском образе».

Кстати, очерк, посвященный Горькому, Никулин начал с таких слов: «В Москве, на Малой Никитской улице… стоит небольшой двухэтажный дом-особняк… Он выстроен по проекту архитектора Шехтеля в стиле «венского модерна», который был в большой моде у московского купечества в те времена. Вычурный орнамент, извилистые линии, напоминающие стебли орхидей и лотосов, – особенность этого архитектурного стиля… Дом этот не имел бы никакой ценности для нашего времени – стоит ли изучать причуды эстетических вкусов московских миллионеров, – но мемориальная доска на фронтоне непременно остановит наше внимание. Надпись на мраморной доске заставит нас остановиться и иными глазами взглянуть на особняк на Малой Никитской: «Здесь жил Горький…«».

Много странных вещей написал Лев Никулин.

* * *

В помещение же бывших служб усадьбы Рябушинского в 1942 году въехал писатель Алексей Толстой.

Ему довелось написать множество произведений, ставших бестселлерами. Например, «Хождение по мукам», «Петр Первый», «Иван Грозный», «Гиперболоид инженера Гарина», «Аэлита». Энциклопедии представляют его как русского писателя и общественного деятеля, академика Академии наук СССР. В неофициальную же историю он вошел как «совет-ский граф». Очень уж барственным был этот литератор. И эта барственность ему сходила с рук, поскольку он умел, когда потребуется, пойти на компромисс.

Горький к тому времени уже несколько лет как скончался. И поэтому лукавят исследователи, которые описывают сцены, как встречались во дворе дома на Большой Никитской бывший бродяга, занимающий роскошный особняк, и граф, пусть и советский.

До начала Великой Отечественной Алексей Толстой жил в доме на Большой Молчановке. Со слухами же о наступлении немцев он одним из первых эвакуировался из Москвы. Уже будучи в глубоком тылу, в октябре 1941 года писатель опубликовал в газете «Правда» статью «Москве угрожает враг», в которой призвал всех москвичей встать на защиту родного города. Татьяна Щепкина-Куперник написала на сей счет очаровательную эпиграмму:

«Умремте ж под Москвой,

Как наши братья умирали!» —

Сказал нам Алексей Толстой

И очутился на вокзале.

Алексей Толстой бежал настолько спешно, что оставил в Москве немало интересного. Юрий Нагибин вспоминал: «Некоторое время я жил беспечной русской жизнью… чему очень помогали ликеры Бачевского из реквизированного Клубом писателей погребка Алексея Толстого, бежавшего в Среднюю Азию. Клуб в то время захватили какие-то проходимцы, которые завели там бойкую торговлю прекрасными заграничными винами и ликерами, а также зеленой водкой „Тархун“ – все из запасов советского графа».

Но в 1942-м граф вернулся в столицу. И провел последние годы жизни в домике рядом с особняком Рябушинского.

Самым любопытным местом в толстовском доме был рабочий кабинет.

Дело в том, что писатель работал, как правило, над четырьмя вещами одновременно. Поэтому по их числу в кабинете были поставлены три стола и конторка – Толстой в порывах писательского вдохновения любил перебегать с места на место.

Ираклий Андронников восхищался: «Вот здесь работал замечательный русский писатель – один из классиков советской литературы – Алексей Николаевич Толстой. Это – его кабинет, где написаны книги, известные каждому советскому человеку. Здесь все сохраняется в том самом виде, как было при нем… Те же любимые вещи окружали его в продолжение многих лет его творческой жизни… Все это подобрано Толстым с большим пониманием и вкусом. Многие вещи он сам разыскал в свое время среди мебельного хлама – извлечет из развала вещей, предназначенных на дрова, подобие бывшего шкафа, а потом мастера дивятся, как тонко разбирается Толстой в стиле, как угадывает качество мебели.

Все это было нужно было ему для работы. Здесь, в кабинете, нет ни одной случайной вещи».

В 1987 году был открыт музей А. Н. Толстого. И желающие могут посмотреть на собственность советского графа. В том числе, на три стола и конторку.

* * *

К тому времени страсти по поводу шехтелевского дома окончательно затихли. А Горький и Толстой – практически приравнены друг к другу. Поэт В. Дагуров писал в стихотворении «Никитские ворота»:

А в постройке классической той,

где березы прильнули к фрамугам,

пил отеческий воздух Толстой,

дома кончив «Хожденье по мукам».

Рядом экспроприирован был

особняк в пышном стиле «модерна».

Горький лестниц его не любил:

«Эх, во всем декадентство манерно».

Толстой и Горький были всего-навсего людьми, которых изучают в школе на уроках русского с литературой.

Ныне дома, где они жили, – всего-навсего памятники с соответствующими мемориальными досками. В них расположена застывшая, оцепеневшая жизнь. И никаких страстей.

* * *

А рядом с флигелем, в котором проживал Толстой, – еще одно так называемое «литературное место». Это скромный деревянный двухэтажный домик №6 по Спиридоновке, построенный в 1875 году малоизвестным архитектором М. Н. Никифоровым. Здесь у своих родственников, у семьи Марконет в 1904 году жил поэт Блок. И, разумеется, он принимал в гостях своих приятелей – Брюсова, Бальмонта, Сергея Соловьева и Андрея Белого.

Блоку нравилось его жилище. Он писал матери в Петербург: «Очень хорошо и уютно». Для мятежного поэта это состояние было большой редкостью.

Андрей Белый писал о пристанище Блока: «Спиридоновка, дом «Марконет»: в пустовавшей коричневой старой квартирке, обставленной всеми предметами, зажили Блоки; их домохозяин был свойственником Соловьевых: учитель истории, староколенный москвич, член дворянского клуба, с табачного цвета глазами, взлетающими на безбровый, большой его лоб, – рудопегий и козлобородый, – гремел добродушно из кресла, повесив живот сероклетчатый между ногами:

– Цто? Брюсов опять написал про козу?..

Удивленный собою самим, он, подкинув пустое безбровье, все схватывал Блока за руку:

– Цто, цто?

– Что Владимир твой Федорович? – раз спросил я А. А. Блока.

– Хороший: приходит, сидит!

Что, казалось бы, общего меж рудопегим учителем, вылитым сатиром, и меж поэтом? Владимир же Федорович ежедневно являлся утрами, осведомиться: все в исправности ли? Называл Блока «Сасей»; к нему пристрастился до… до… пониманья стихов (декадентов осмеивал он); и накидывался на меня, будто я – враг поэзии Блока:

– Хоросее стихотворение!.. Цто?

Он года три вспоминал, как жил в доме его «Саса Блок»…»

Этот старый толстяк с увлекательною простотою рассказывал:

– Саса – поэт, настояссий… Цто? Выйдет, бывало, на улицу, – голову кверху: заметит, какой цвет небес и какая заря, и какая тень тянется: зимняя или осенняя; цто цитать? Видно сразу: поэт, – цто, цто, цто?

Неудивительно, что Блок здесь ощущал себя весьма комфортно.

Родина «Стансов»

Усадьба Бобринских (Малая Никитская улица, 12) построена в XVIII веке.

В этом месте нашей прогулки можно сделать небольшое ответвление – на Малую Никитскую. Эта улица, так же, как и Никитская Большая, получила свое имя по Никитскому монастырю. Правда, некоторое время она называлась улицей Георгиевской – в честь церкви Георгия на Всполье, находившейся здесь до 1932 года. В советское же время улица носила имя знаменитого актера В. Качалова – он проживал здесь в доме №20 с 1915 по 1922 годы.

Кстати, только лишь после войны с Наполеоном улицу пробили до Садового кольца. Ранее она оканчивалась полем, или, как в то время говорили, вспольем (в честь которого и был назван, как нетрудно догадаться, храм Георгия).

* * *

Первая достопримечательность Малой Никитской – усадьба Бобринских, известный памятник архитектуры и скульптуры (редкостное украшение этого усадебного комплекса – статуи «Парис» и «Елена»).

Самым знаменитым обитателем этого барского дворца был, правда, никакой не Бобринский, а друг поэта Пушкина, Василий Петрович Зубков (он проживал в правом флигеле). Из-за этой дружбы его, кстати говоря, арестовали в 1825 году по делу декабристов. Зубков двенадцать дней провел в одиночной камере Петропавловской крепости, после чего его отпустили «с аттестатом» – выяснилось, что он ни в чем не виноват.

Тем не менее, именно у Зубкова в гостях Пушкин написал стихотворение «Стансы», призывающее смягчить участь декабристов. В этом стихотворении Пушкин посмел обратиться немного-немало к царю, к Николаю. При этом поэт не просил униженно за декабристов, а брал самодержца, так сказать, «на слабо», сравнивая его с Петром Великим:

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

Однако Николай был не из слабаков. И пушкинское стихотворение не повлияло на приговор.

* * *

Здесь же, в усадьбе Бобринских проходил один из пушкинских романов. Поэт был влюблен в свояченицу Зубкова и свою дальнюю родственницу Софью Пушкину – «маленькая и субтильная блондинка, точно саксонская куколка, была прехорошенькая, преживая и превеселая».

Как-то раз Пушкин уехал по делам в Михайловское, затем – решил неожиданно вернуться к возлюбленной, но дорогой опрокинулась коляска. Пассажиру «помяло бок», он с трудом дышал…

Поэт оказался в псковской гостинице, от скуки стал предаваться самобичеванию и самокопанию и написал Зубкову такое письмо: «Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, то есть познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость! Не личное мое счастье заботит меня, могу ли я возле нее не быть счастливейшим из людей, – но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, ее ожидает – содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать ее столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья. Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером – судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?.. Бог мой, как она хороша! и как смешно было мое поведение с ней! Дорогой друг, постарайся изгладить дурное впечатление, которое оно могло на нее произвести, – скажи ей, что я благоразумнее, чем выгляжу, а доказательство тому – „Мерзкий этот Панин, два года влюблен, а свататься собирается на Фоминой неделе – а я вижу раз ее в ложе, в другой на бале, а в третий сватаюсь!“. Если она находит, что Панин прав, она должна считать, что я сумасшедший, не правда ли? – объясни же ей, что прав я, что, увидав ее хоть раз, уже нельзя колебаться, что у меня не может быть притязаний увлечь ее, что я, следовательно, прекрасно сделал, пойдя прямо к развязке, что, раз полюбив ее, невозможно любить ее еще больше, как невозможно с течением времени найти ее еще более прекрасной, потому что прекраснее быть невозможно. Ангел мой, уговори ее, упроси ее, настращай ее Паниным скверным и жени меня».

Бедный Александр Сергеевич и не подозревал, что в то время, когда он сидел над этим страстным и отчаянным посланием, городские сплетники вовсю уже обсасывали новость – предстоящую, совсем уже решенную свадьбу «малютки Панина на крошке Пушкиной».

К тому моменту, когда Александр Сергеевич прибыл в Моск-ву, парочка была помолвлена. А спустя месяц состоялось венчание.

К лучшему это было или к худшему? Бог весть. Так или иначе, происшествие вошло в историю русской литературы как первое сватовство поэта Пушкина.

К счастью, на отношения между поэтом и Зубковым это обстоятельство не повлияло. Спустя год после незадачливого сватовства Пушкин сидел в компании приятелей на Тверском бульваре, на скамейке. Мимо проходил Зубков.

Александр Сергеевич вскочил и закричал:

– Что ты на меня не глядишь? Жить без тебя не могу!

И на глазах у всех друзья расцеловались.

Страшный обитатель славного особняка

Особняк инженера Бакакина (Малая Никитская улица, 28) построен в 1910 году по проекту архитектора А. Эрихсона.

Этот дом – один из самых кошмарных мест Москвы. Хотя поначалу не было даже намека на подобное развитие событий.

Модный архитектор выстроил для инженера (по текстильной части) новый дом. Можно сказать, довольно скромный дом. Но при Советской власти сюда въехал сам Лаврентий Берия. И аура у жилища сразу поменялась. Люди сразу же стали бояться проходить мимо этого здания. Особенно старшие школьницы.

По преданию, Берия смотрел в окно и, если ему нравилась школьница, отдавал приказание, и жертву тотчас же к нему приводили. Лаврентий Павлович предпочитал полненьких учениц.

Берия был в своем роде галантен. Когда жертва выходила из особняка, охранник вручал ей букет цветов. Но как-то раз одна школьница категорически отказалась разделить ложе с всесильным наркомом. Тогда Берия выгнал зарвавшуюся ученицу. Ничего не знавший об этом охранник вручил ей дежурный букет.

Девушка вышла, посмотрела на фасад страшного дома и увидела там Берию в окошке. Она крикнула:

– А охранник-то ваш оказался галантнее. Он подарил мне букет цветов.

На что Лаврентий Павлович ответил:

– Это не букет. Это венок.

Впрочем, опять-таки, по слухам, Берия не стал мстить девушке. Что, впрочем, не мешало ему лично заниматься в доме на Малой Никитской допросами и пытками особо важных заключенных. Или просто проведением задушевных разговоров, подчас заканчивавшихся весьма плачевно для гостей особнячка.

Рассказывают, что однажды сюда привезли знаменитого певца Вадима Козина.

– Ну, расскажи, что ты поешь по праздникам? – спросил, казалось, благодушный Берия.

Козин спел песню, посвященную Владимиру Ильичу Ленину (слова Демьяна Бедного):

К реке вилась обозов лента.

Шли бурлаки в мучной пыли.

Куда-то рваного студента

Чины конвойные вели.

Какой-то выпивший фабричный

Кричал, кого-то разнося:

«Прощай, студентик горемычный!»

Никто не знал, Россия вся

Не знала, крест неся привычный,

Что в этот день, такой обычный,

В России… Ленин родился!

Берия внимательно выслушал песню и спросил:

– И это все?

– Все! – ответил Козин.

– Ну, знаешь ли! – сказал Берия, – Тебе надо подготовить что-то для него. Ему это будет приятно.

И показал рукой на сталинский портрет, висящий на стене.

– Я лирический певец, и ничего другого разучивать не буду, – ответил Козин.

– Так и не будешь? – уточнил Берия.

– Не буду, – отрезал Козин.

– Ну, ладно, иди, – сказал Берия. – Будем считать, что разговор не состоялся.

Так ли все было на самом деле или разговор Козина с Берией – страшная легенда, неизвестно, но после встречи на Малой Никитской певца арестовали. Остаток жизни он прожил в Магадане.

Страшных последствий стоило посещение особняка и для Татьяны Окуневской. Она писала в мемуарах, как Берия завез ее сюда, чтобы скоротать время в ожидании кремлевского, сталинского концерта, на который знаменитая актриса удостоилась быть чести приглашенной: «Входим… Накрытый стол, на котором есть все, что только может прийти в голову. Я сжалась, сказала, что перед концертом не ем, а тем более не пью, и он не стал настаивать, как все грузины, чуть ли не вливающие вино за пазуху. Он начал есть некрасиво, жадно, руками, пить, болтать, меня попросил только пригубить доставленное из Грузии «наилучшее из вин». Через некоторое время он встал и вышел в одну из дверей, не извиняясь, ничего не сказав. Могильная тишина, даже с Садового кольца не слышно ни звука…

Огляделась: дом семейный, немного успокоилась. Уже три часа ночи, уже два часа мы сидим за столом, я в концертном платье, боюсь его измять, сижу на кончике стула, он пьет вино, пьянеет, говорит пошлые комплименты…

Опять в который раз выходит из комнаты. Я знаю, что все «они» работают по ночам… На сей раз, явившись, объявляет, что заседание у «них» кончилось, но Иосиф так устал, что концерт отложил. Я встала, чтобы ехать домой. Он сказал, что теперь можно выпить, и что если я не выпью этот бокал, он меня никуда не отпустит. Я стоя выпила. Он обнял меня за талию и подталкивает к двери, но не к той, в которую он выходил, и не к той, в которую мы вошли, и, противно сопя в ухо, тихо говорит, что поздно, что надо немного отдохнуть, что потом он меня отвезет домой. И все, и провал. Очнулась, тишина, никого вокруг, тихо открылась дверь, появилась женщина, молча открыла дверь в ванную комнату, молча проводила в комнату, в которой вчера был накрыт ужин, вплыл в сознание этот же стол, теперь накрытый для завтрака, часы, на них десять часов утра, я уже должна сидеть на репетиции, пошла, вышла, села в стоящую у подъезда машину, приехала домой, попросила Ядю уйти к себе, не подзывать к телефону, кто бы ни звонил, ко мне никому не входить.

Изнасилована, случилось непоправимое, чувств нет, выхода нет, сутки веки не закрываются даже рукой».

Подобное, пожалуй, не выдумаешь.

И, опять же, по одной из версий, в 1953 году именно здесь Берию застрелили. А может быть, он застрелился сам.

* * *

Похоже, почти все, что связано с этим зловещим историческим героем, состоит только из предположений и тайн. Разве что воспоминания окрестных обитателей более-менее объективны. Например, мемуары психолога А. В. Петровского: «Случалось мне ходить по Вспольному переулку, заворачивая на Малую Никитскую улицу, чтобы сесть в троллейбус или автобус. Мы все прекрасно знали, кто живет в угловом особняке, двор которого был обращен в сторону Садового Кольца. Хозяина этого мрачноватого дома жители окрестных мест не раз видели садящимся в машину, иногда он неторопливо прогуливался вдоль фасада, заворачивая в переулок, и снова возвращался по тому же маршруту. Моя сокурсница Мила, жившая в большом доме напротив особняка, рассказывала, что ей не раз случалось встречаться нос к носу с этим человеком, за которым неотступно следовали двое других, рослых и удивительно похожих друг на друга. Милочка вежливо здоровалась, называя соседа по имени-отчеству, он приподнимал шляпу и окидывал ее довольно безразличным взглядом. Она была явно не в его вкусе – худощавая, нельзя сказать, чтобы красивая, очень подвижная…

Наша пожилая родственница, Валентина Васильевна Столбова, после войны работала в отделе писем Радиокомитета. Отдел располагался на верхнем этаже Дома (звукозаписи – АМ.). Окна, выходящие на Вспольный переулок и Садовую улицу, были расположены под потолком комнаты. Был жаркий июльский день. В помещении было душно. Решено было открыть хотя бы одно окно. Подставили к стене стол, на него стул, на который взгромоздилась самая высокая сотрудница. Она открыла окно и вскрикнула. Ее взгляд по гипотенузе миновал крышу особняка, и она увидела во дворе особняка нескольких голых девушек, которые плескались в чем-то, напоминающем бассейн. Кто стоял у внутренних окон или у дверей дома, она, разумеется, видеть не могла. В комнату вошла заведующая отделом, и разразился скандал, который закончился не то увольнением, не то чем-то похуже для нечаянной свидетельницы того, что видеть было не положено.

Однажды, не помню почему, я торопился добраться до троллейбусной остановки на Садовом кольце. Я вышел из здания института. В руках у меня был желтый, туго набитый книжками портфельчик. Когда я завернул за угол Вспольного переулка, мне бросились в глаза две черные длинные машины, стоявшие у тротуара. Заметил я только что вышедшего из подъезда массивного мужчину в длинном темно-сером пальто и низко надвинутой на лоб того же цвета шляпе. Нижняя часть лица была замотана шарфом. Из-под шляпы поблескивали стекла пенсне. Берия! Сойдя с тротуара, он обошел радиатор автомобиля, шофер распахнул дверцу со стороны проезжей части. Берия сел на переднее сидение, дверца захлопнулась. В это время я со своим портфельчиком был уже около его лимузина. Из второй машины мгновенно выскочил огромного роста гориллоподобный грузин (впрочем, за его национальную принадлежность поручиться не могу) и, держа руку в кармане, буквально сверлил меня глазами. Он быстро оказался между мною и машиной «хозяина». Признаюсь честно, всякие были со мной передряги и на фронте и, как тогда говорили, на «гражданке», но никогда я не испытывал такого чувства страха. Порт-фельчик оттягивал мою руку так, как если бы в нем действительно была бомба.

Первая машина двинулась в сторону центра, за ней медленно поплыла вторая. Кто-то распахнул в ней дверцу, охранник, отвернувшись наконец от меня, прыгнул в нее на ходу. У меня отлегло от сердца – обошлось».

Так что, даже находиться рядом с этим домом было далеко небезопасно.

* * *

Напротив «дома Берии», через Вспольный (ранее – Георгиевский) переулок стоит уже упомянутый Дом звукозаписи. Он был построен в 1938 году на месте церкви Георгия на Всполье.

Этот храм существовал еще в семнадцатом столетии. Около него было известное «Кружало Кудрино» – кабак довольно низкого пошиба. А до того здесь находился двор боярина Романова, двоюродного брата царя Михаила. Романов был коллекционером, собирал всякую всячину, и Петр Первый именно здесь, в сарае нашел свой знаменитый ботик.

Храм вошел в историю тем, что Петр Ильич Чайковский обвенчался здесь со своей бывшей ученицей. Но этого, однако, было недостаточно для сохранения храма. Его снесли и выстроили на освободившейся площадке студию для записи пластинок. Например, того же Козина.

Как-то летом, в духоту в Доме записывали Ростислава Плятта. Возникла пауза, Плятт спустился вниз, в полуподвальчик. Минут через 40 режиссер стал срочно его звать. Но актера долго не могли найти.

В конце концов, Плятт вышел из подвала в плавках и в цветастом галстуке. Одежду держал в руках.

– Я человек пунктуальный. Не смел задержаться.

После оказалось, что Плятт сделал все это нарочно, чтобы все захохотали, не смогли работать и чтобы режиссер всех отпустил. Иначе уставшие актеры сделали бы все очень плохо, и все равно запись пришлось бы повторить.

А еще как-то раз в Дом звукозаписи пришел Козловский. Артист забыл дома паспорт, и милиционер отказался его пустить.

– Я народный артист Козловский, – кричит Козловский.

– Да будь ты хоть сам Лемешев, – отвечает милиционер.

В то время экзальтированные поклонники эстрады разделялись на козловистов и лемешистов. Тенору, увы, не повезло – милиционер, по-видимому, оказался из противоположной партии.

Козловский, разумеется, обиделся, плюнул и пошел домой. И запись в тот день не состоялась.

Пруд Крылова и Булгакова

Патриаршие пруды были устроены в 1832 году на месте Козьего болота.

Если пройти от «дома Берии» по переулку вглубь квартала, то в скором времени выйдешь на одну из главнейших достопримечательностей города Москвы – на Патриарший пруд (или пруды – из уважения это место нередко называют во множественном числе, хотя фактически пруд здесь один).

Принято считать, что городской пруд – это романтично. Но Патриаршие – место скорее знаковое. Первая ассоциация – естественно, с Булгаковым.

Еще в 1929 году, когда Михаил Афанасьевич очаровывал свою будущую третью жену Елену Сергеевну Шиловскую, он в полнолуние (а как иначе-то?) повел ее на Патриаршие пруды, усадил даму на лавочку и начал фантазировать – дескать, представь, что здесь сидим не мы, а два писателя. После чего повел ее к какому-то одетому в поддевку старику. А потом они за парадно сервированным столом ели икру, красную рыбу и прочие буржуйские деликатесы. Булгаков очень любил броские эффекты.

Кстати, здесь, вдоль Патриарших действительно ходит трамвай. Правда, не пассажирский, а грузовой.

Вообще-то Патриаршие пруды были обычным, даже незамысловатым местом. Названы они в честь находившейся тут Патриаршей слободы. Местность была болотистая, и сущест-вовала даже поговорка: «Фома поспешил, да людей насмешил – увяз на Патриарших».

В середине позапрошлого столетия болото окультурили, о чем московский полицмейстер доносил: «Вместо болота, существовавшего на месте, называемом Патриаршие пруды, теперь виден чистый пруд, обсаженный деревьями и обведенный дорожками». Несколько ранее на берегах пруда возникло и вполне цивилизованное клубно-общепитовское учреждение – «кофейный дом для продажи чая, кофе и лимонада». Однако еще в 1858 году поэт Петр Вяземский писал в стихотворении «Очерки Москвы»:

В тебе и новый мир и древний,

В тебе пасут свои стада

Патриархальные деревни

У Патриаршего пруда.

Действительно, домашние животные водились в здешних переулках вплоть до рубежа XIX—XX столетий.

В художественной литературе Патриаршие пруды упоминали не только Вяземский с Булгаковым. Например, герой толс-товского рассказа «Святочная ночь» ездил сюда к цыганам: «Вдруг сани остановились… Направо был подъезд низенького, несколько кривого серенького домика с закрытыми ставнями.

– Что, мы за городом? – спросил он у кучера?

– Никак нет, евто Патриарши пруды, коли изволите знать, что подле Козихи».

А Григорий Данилевский поселил здесь героиню своего романа «Сожженная Москва»: «В богатом московском доме шестидесятилетней бригадирши, княгини Анны Аркадьевны Шлешпанской, у Патриарших прудов, был многолюдный съезд столичных и окрестных гостей».

В конце девятнадцатого века на пруду начали заливать каток. Каток успешно конкурировал с соседским, пресненским. Во всяком случае, окрестные жильцы ходили именно сюда. Анастасия Цветаева (младшая из сестер) вспоминала: «На катке все так же гремит военный оркестр из раковины-будки и пар идет от ртов, дующих в золотые трубы, и пар струйками проносится от пролетающих конькобежцев, согнутых в три погибели, почти касающихся рукой льда (верней, черной палочкой кожаных коньковых чехлов, зажатой в руке). Их ноги в черном трико летят, как раскинутые крылья ласточек, почти невесомо скользит надо льдом тело».

Старились пруды – входили в соответствующий возраст их завсегдатаи. И уже пожилая Фаина Раневская гуляла здесь с ослепшим старым псом по кличке Мальчик. Сидящие на лавочках старушки спрашивали:

– Извините, вы Раневская?

– Нет, я зубной врач, – отвечала актриса.

А старушки продолжали разговоры. О здоровье, например, о возрасте. Интересовались, сколько лет Раневской. И та, забыв о конспирации, искренне возмущалась:

– Милочка, да об этом знает вся страна!

В то время на прудах уже стоял бронзовый памятник, но не Булгакову, а почему-то баснописцу Крылову. Однако иные москвичи не затрудняли себя тем, чтобы прочесть слова на постаменте. Разве что удивлялись корпулентности Булгакова. И, по возможности, использовали памятник для личных нужд. Дело в том, что перед статуей авторы разместили бронзовые стенды со сценками из самых популярных крыловских басен. В первую же ночь после открытия с копыта у осла неизвестные спилили соловья. Затем у мартышки спилили очки, а журавлю отломали голову. Все эти детали приходилось восстанавливать. И москвичи снова выходили на тропу войны.

Самый любимый дом Москвы

Жилой дом кооператива «Творчество» (Трехпрудный переулок, 8) построен в 1920-е годы по проекту архитектора М. Е. Приемышева.

А недалеко от Патриарших, там, где ныне высится многоэтажное строение, до революции располагался маленький домик Цветаевых. Так называемый «Трехпрудный дом».

В нашей жизни существует множество совсем не нужных иерархий. Можно, при старании, определить самый высокий дом в Москве, самый большой по площади, самый дорогой или же самый старый…

Так вот – самым любимым из снесенных ныне московских домов был тот, где жила до замужества поэтесса Марина Цветаева. Собственно, она одна тот дом любила – прочие члены семьи относились к нему без особых восторгов. Но этого было достаточно.

Заслуживал ли ту любовь сам дом? Трудно сказать. Не за заслуги любят. И не за особенности, не за то, что не такой как все. Во всяком случае, Трехпрудный дом был донельзя банален – построен по типовому проекту, этакая хрущовка середины девятнадцатого века. Но, правда, на одну семью.

* * *

Все началось с того, что молодой ученый и искусствовед Иван Цветаев влюбился в девушку Вареньку Иловайскую. Но без взаимности. Однако же Цветаев не сдавался и, в конце концов, добился своего. Варвара Дмитриевна, наконец, отправила ему письмо, практически, с признанием в любви:

«Иван Владимирович!.. Издали как-то лучше умеешь чувствовать людей. Так и я, живя в Москве, мало чем Вас приличала из толпы знакомых, с переездом за границу я даже думала, судя по нашему последнему свиданию, что между нами все кончено. Но услыхав потом, что Вы все еще меня не забыли, я стала припоминать Ваши отношения ко мне и нашла в них столько благородства и доказательства такой чистой души, что невольно меня взяло раскаяние, как могла я не оценить прежде такого человека».

Свадьба была сыграна в июне 1880 года. Легкомысленная красавица и невзрачный профессор были соединены священными узами брака.

Профессор и вправду был невзрачным. Василий Розанов писал: «Малоречистый, с тягучим медленным словом, к тому же не всегда внятным, сильно сутуловатый, неповоротливый, Иван Владимирович Цветаев, или – как звали его студенты – Johannes Zwetajeff, казалось, олицетворял собою русскую пассивность: русскую медленность, русскую неподвижность. Он вечно „тащился“ и никогда не „шел“. „Этот мешок можно унести или перевезти, но он сам никуда не пойдет и никуда не уедет“. Так думалось, глядя на его одутловатое, с небольшой русой бородкой лицо, на всю фигуру его „мешочком“ и всю эту беспримерную тусклость, серость и неясность».

Молодые поселились в Трехпрудном переулке, в домике, подаренном им Дмитрием Ивановичем Иловайским, отцом молодой жены. Здание было очень уютным.

В замечательном доме в принципе не могла не сложиться семейная жизнь. Она и сложилась: Иван и Варвара зажили душа в душу, проявляя друг к другу христианскую терпимость и не уставая восхищаться качествами друг друга – теми, что напрочь отсутствуют в тебе самом.

В скором времени у Цветаевых родились дочь Валерия.

Безмятежное, счастливое московское интеллигентское семейство.

* * *

Иван Владимирович полностью погружен в науку. Он завершает монографию «Италийские надписи», принимает новую почетную должность – хранителя отделения изящных искусств и древностей Румянцевского музея, пишет книгу «Путешествие по Италии в 1875 и 1880 гг.», избирается почетным членом Болонского университета. И мечтает о музее слепков – ведь его так не хватает в Москве. Думает о том, с каких именно статуй нужно сделать слепки, как их разместить, как именно должно выглядеть здание музея.

Домашними делами Цветаев практически не занимается – все это находится в ведении супруги. Не интересуется и воспитанием дочери. Для него главное – наука и общественная деятельность, в рамках все той же науки. К счастью, Варвара Дмитриевна оказалась хорошей хозяйкой.

Беда приходит неожиданно – в 1890 году, после рождения сына Андрея Варвара Дмитриевна умирает…

Впрочем, Иван Владимирович быстро оправился от потрясения. И спустя год женился на Марии Александровне Мейн, так же, как и он, увлеченной античностью и так же разделяющей идею создания в России музея слепков. Марии Александровне было всего 23 года, а ее супругу – 44. Но на этот раз Цветаев не был очарован молодостью, чистотой и красотой своей избранницы. Она была в первую очередь другом, соратницей, единомышленником. Да и домашнее хозяйство кто-то должен все-таки вести.

А между тем Иван Владимирович все меньше уделяет времени научной деятельности. Главное для него теперь – музей. Он посещает научные общества, где выступает с докладами. Много публикуется в прессе. Проводит специальные занятия в Университете. Цель одна – пропаганда музея. Уже в те времена он называл свое главное детище с большой буквы – Музей. А в своих поездках по Европе в основном присматривается к античным статуям – уже не любуется, а именно присматривается. С этого надо сделать копию в Музей. А с этого – не обязательно. Кое-что покупает – на собственные деньги, на свой страх и риск.

Спустя год после свадьбы у Цветаевых рождается дочка Марина. Спустя еще два года – Анастасия. А в 1895 году Иван Владимирович наконец-то приступает к разработке программы Музея изящных искусств при Московском университете. Он собственноручно разрабатывает черновик планировки здания, выбивает земельный участок (не где-нибудь – в центре Москвы) и продолжает заниматься формированием коллекции.

Цветаев хвастается в письмах: «Идея этого Музея и двигается, и растет, и получает успех выполнения только благодаря чистоте намерений и высоко поставленной цели – дать Университету и нашему юношеству новое, идеально-изящное учреждение».

* * *

А уютный дом в Трехпрудном переулке вдруг подутратил свой уют. Стало ясно, что Музей – один из членов семейства, и притом самый любимый. Этим словом называли все, что было связано с организацией цветаевского начинания. «Папа, Музей идет!» – кричала детвора, когда в прихожей появлялся кто-нибудь из архитекторов или дарителей. Всюду стояли статуи, лежали и висели чертежи – все это был Музей. Он заполонил собою все пространство некогда обыкновенного жилого дома.

У семейства, разумеется, прибавилось хлопот. На них, помимо всего прочего, свалилось снаряжать неряшливого и совсем не светского главу семейства на всевозможные официальные мероприятия, где наш герой опять-таки старался выбить денег для Музея – то из промышленника, то из губернатора, то из министра финансов.

Иван Владимирович сетовал неоднократно: «По случаю царского дня, от великого князя дали знать, чтобы лица, состоящие на государственной службе, явились в мундирах. Это затрудняло одеванье. И сколь ни ревностно помогали мне домашние, из которых один подавал перчатки, другой шпагу, третий портупею и т.д., как я ни спешил упорядочением бумаг, заменив завтрак большою порцией брома, как ни гнал мой извозчик к генерал-губернаторскому дому, – явился я туда после всех».

Однако же поделать с условностями ничего было нельзя.

Кстати, не всегда помощь домашних принималась с радостью. Однажды, например, старшая дочь Валерия решила привести в порядок папину библиотеку. Весь день протирала полки, чистила от пыли книги, и в результате какие-то томики переместились с привычного места на новое.

Гнев Цветаева был страшен.

– Ничего найти невозможно! – кричал он на дочь.

– Я чистила, убирала, – бормотала Валерия.

– Запомни! Никогда не касайся моих книг! – рычал Иван Владимирович.

Естественно, после подобной экзекуции желание «касаться книг» пропало напрочь.

* * *

Иван Владимирович относился к Музею ревностно. Обижался, если дети забывали интересоваться жизнью своего «младшего братца». Однажды, например, он вместе с женой поехал на Урал, на поиски особого, крепкого мрамора. А заодно пообещал детям привести какого-то необыкновенного уральского кота.

Маленькая Марина, только-только обучившаяся грамоте, отправила отцу письмо: «Нашли ли мрамор для музея, и крепкий ли? У нас в Тарусе тоже есть мрамор, только не крепкий». А в голове у бедной девочки в тот момент вертелось: «Нашли для нас кота – и уральский ли? У нас в Тарусе тоже есть коты, только не уральские». Но написать такое было невозможно – Иван Васильевич мог обидеться за то, что детям интереснее какие-то коты, а не Музей.

Надо ли говорить, что в результате кот так и не был привезен – о нем успешно позабыли в первый же день экспедиции.

И вновь – очередное бедствие. В 1906 году после тяжелой болезни умирает вторая супруга. Однако же Иван Владимирович вынес и этот удар.

После смерти Марии Александровны Цветаев сделался и вовсе одержим идеей Музея. Ничего больше не существовало для него. Ни детей, ни дома, ни даже основной работы – а ведь к тому времени он стал директором Румянцевского музея.

Впрочем, когда девочки подросли, в жизни Цветаева появился новый, совершенно лишний человек – поэт и переводчик Лев Львович Кобылинский, более известный под псевдонимом «Эллис». Лев Львович постоянно приходил в Трехпрудный переулок, в гости к Марине и Анастасии, и смущал юных девиц своими «прогрессивными» (а в восприятии консервативного Цветаева – просто аморальными) идеями Серебряного века. И имел у экзальтированных девушек большой успех.

Лев Львович был человеком рассеянным и как-то раз, работая в библиотеке, сделал из библиотечной книги по ошибке пару вырезок (хотя для этих целей захватил собственный экземпляр). Поскольку Эллис своих действий не скрывал, он быстренько был уличен, и хотя выяснилось, что на совести его нет больше никаких подобных преступлений, Цветаев начал настоящую газетную компанию против поэта Кобылинского – по сути, мстя за дочерей.

Товарищам Эллиса по поэтическому цеху пришлось приложить немалые усилия, чтобы восстановить доброе имя декадента. Это им, безусловно, удалось. Цветаев же пострадал от всей этой истории более ощутимо. Он еще больше восстановил против себя двух младших дочерей. Марина даже написала к тому случаю стихотворение:

« – Погрешности прощать прекрасно, да, но эту —

Нельзя: культура, честь, порядочность… О нет».

– Пусть скажут все. Я не судья поэту.

И можно все простить за плачущий сонет!

* * *

Но, несмотря на ссоры и конфликты, сам дом был любим. Вот как писала о нем сестра поэтессы, Валерия: «В доме одиннадцать комнат, за домом зеленый двор в тополях, флигель в семь комнат, каретный сарай, два погреба, сарай со стойлами, отдельная, через двор, кухня и просторная при ней комната, раньше называвшаяся „прачечная“… От ворот, через весь двор, к дому и кухне шли дощатые мостки… Жил тогда у нас дворник Лукьян… Он завел во дворе себе уток… Флигель наш сдали купеческой семье… У ворот наших стоял столетний серебристый тополь… С улицы дом казался одноэтажным».

Или другая сестра, Анастасия: «С улицы… одноэтажный, деревянный, крашенный – сколько помню его… коричневой краской, с семью высокими окнами, воротами, над которыми склонялся разлатый серебристый тополь, и калиткой с кольцом, нажав его, входили в немощеный, летом зеленый двор, мостки вели к полосатому, красному с белым парадному – над ним шли антресоли».

Сама же Марина Цветаева не писала о доме – она складывала ему гимны. «Чудный дом, наш дивный дом в Трехпрудном, превратившийся теперь в стихи».

Прыжками через три ступени

Взбегаем лесенкой крутой

В наш мезонин —

Всегда весенний и золотой.

Был заповедными соснами

В темном бору вековом

Прежде наш домик любимый.

Нежно его берегли мы,

Дом с небывалыми веснами,

С дивными зимами дом.

О, как солнечно и как звездно

начат жизненный первый том,

умоляю, пока не поздно,

приходи посмотреть наш дом!..

В переулок сходи Трехпрудный,

в эту душу моей души.

Дом был, что называется, с атмосферой. В первую очередь, конечно, комната самой Марины – «комната с каюту, по красному полю золотые звезды (мой выбор обоев: хотелось с наполеоновскими пчелами, но так как в Москве таковых не оказалось, примирилась на звездах), к счастью почти сплошь скрытые портретами Отца и Сына – Жерара, Давида, Гро, Лавренса, Мейссонье, Верещагина – вплоть до киота, в котором Богоматерь заставлена Наполеоном, глядящим на горящую Москву. Узенький диван, к которому вплотную письменный стол. И все».

Аделаида Герцык (поэтесса, подруга Цветаевой) увидела тряпочку: «И как идет к вашему дому этот блеклый кусок атласа».

Шел «Серебряный век». Старый и добрый московский уют делался артефактом.

Вскоре Марина вышла замуж. Был куплен дом в Замоскворечье, на Полянке. Цветаева радовалась:

– Главное – мы нашли дом, который похож на Трехпрудный!.. Такая провинциальная старина.

Марина старалась обставить свое новое жилище, как родовое гнездо:

– Тут был у нас в Трехпрудном буфет… А сбоку и над амбразурой окна – висел, столько лет, портрет Варвары Дмитриевны Иловайской…

Но идиллия вскоре исчезла. В 1913 году Цветаева с супругом выехали в Коктебель, а когда вернулись, уже шла война, и дом был переоборудован под психбольницу.

– Знаешь, Ася, оказалось, что это – больница не нервная, а психиатрическая… И въезжать туда после того, как там сумасшедшие жили? Я не хочу там жить! И потом – знаешь, я, когда вошла в этот дом, поняла, что он мне совсем чужой! И совсем он уж не так похож на Трехпрудный. В нашем простор был… Было в нем волшебство…

Сказка кончилась.

А Трехпрудный дом, «самый любимый дом Москвы», в войну был переоборудован под лазарет, а в революцию, зимой, растащен на дрова.

* * *

Кстати, первый цветаевский сборничек был опубликован практически напротив того места, где Марина писала стихи, – в доме №9 по Трехпрудному.

Столетие назад московская промышленность вовсю поэтизировалась. Правда, не стихотворцами (это возникнет уже после революции), а архитекторами. Появился новый стиль промышленной архитектуры – романтичный, с арочками, каменным узором и готическими башенками. Ныне здания МЭЛЗ, «Трехгорки» и Первого часового завода впору переоборудовать под пятизвездные гостиницы…

Но всех, пожалуй, перещеголял типограф Левенсон.

Его типография (или, иначе говоря, скоропечатня), разместившаяся на участочке в Трехпрудном переулке, была стилизована под средневековый замок. При этом промышленник мечтал о «современной, хорошо построенной и устроенной фабрике… наших дней, представляющей собою комбинацию… всех последних слов новейшей техники, гигиены и архитектурного искусства».

В качестве архитектора был выбран Федор Осипович Шехтель. Впрочем, слово «выбран» не совсем подходит – непредвзятый Левенсон объявил конкурс, и Федору Осиповичу, в то время уже знаменитому и, более того, модному архитектору, пришлось бороться за право постройки левенсоновской «фабрики».

Замок весьма понравился владельцу. Он его описывал с любовью и теплом: «Здание Товарищества скоропечатни А. А. Левенсона хотя и выстроено во вкусе средневековых сооружений, но в его наружной отделке сильно чувствуется так называемый „новый стиль“. Он смягчает некоторую строгость и сумрачность средневекового зодчества и поэтому впечатление от фасада нового здания скорее веселое, без малейшей вычурности… Здание видно еще с Тверской улицы, при повороте в Мамонтовский переулок. Издали оно красиво выступает своими легкими линиями, высокой шатровой крышей и остроконечностями. Вблизи впечатление значительно выигрывает. Несмотря на свои размеры, постройка не кажется чересчур массивной, а напротив, поражает своей легкостью. В наружных украшениях – полная умеренность. Всего один барельеф, простой, художественно исполненный дрезденским скульптором».

И так далее.

Левенсон был пионером не в одном архитектурном смысле. Его типография, к примеру, издавала самую настоящую газету под названием «Ежедневное либретто». Специализировалось это издание на новостях культуры и (немецкая хозяйственность владельца) содержало множество рекламы. При этом наряду с такими, вроде бы нейтральными призывами, как «Вставая утром, пейте какао Эйнем» и «Требуйте всюду гильзы Катыка», в газете была реклама конкурентов – например, издательства П. Юргенсона. Вот такая широта взглядов. Разве в наши дни можно представить, как один производитель колы рекламирует тот же напиток с другим брендом?!

Именно в типографии Левенсона и вышла в 1910 году первая книга Марины Цветаевой «Вечерний альбом».

А спустя некоторое время к Марине явился незнакомый юноша.

– Вы – Марина Ивановна Цветаева, автор «Вечернего альбома»? – спросил он. И продолжал: – Я пришел с вами потолковать об убеждениях и о мнениях. Я не могу установить ваши по стихам. У меня много вопросов. Вы не заняты сейчас?

Юноша оказался занудным донельзя. Вскоре Цветаева стала нести откровенную чушь – лишь бы отделаться от незваного гостя. Но его, как настоящего зануду, не пронимало ничего.

В конце концов Марина подвела его к окну и показала на скоропечатню Левенсона:

– А тут живет наш дед, он – феодальный барон. И мы с Асей (сестрой Марины Цветаевой, из воспоминаний которой и взята история – АМ.)…

– Каждый день ездим к нему на карете с гербами, – продолжила Ася.

Тут только до гостя стало что-то доходить. Он произнес:

– Мне надо идти заниматься. Я, может быть, еще к вам приду.

Так архитектура левенсоновского замка защищала от настырной публики клиентов типографии.

Чехов в комоде

Жилой дом (Садовая-Кудринская улица, 6) построен в 1873 году по проекту архитектора В. Афанасьева.

Чехов – в первую очередь, писатель московский. Большая часть его произведений посвящена обитателям именно первопрестольной, а не Ялты, Мелихова или Петербурга. Но при этом, как ни странно, Антон Павлович не имел в Москве своего дома, на съемных же квартирах не задерживался.

Дольше всего писатель проживал на улице Садовой-Кудринской, в домике №6. Происходило это с 1886 по 1890 годы.

Жилье на Кудринской нашла его сестра, Мария. И, будучи особой властной, приняла решение о переезде с Якиманки, где до этого жило семейство Чеховых. Безо всякого смущения она писала в мемуарах: «Квартира стоила по тем временам (да и по нашим средствам) довольно дорого – шестьсот пятьдесят рублей в год, и у брата (в смысле, у Антона Павловича – АМ.) не было даже денег заплатить, как требовал хозяин, сразу за два месяца вперед, но она прельстила меня удобным расположением комнат на двух этажах, близостью от центра и тем, что находилась она в хорошем районе Москвы».

Деньги пришлось занимать у редактора «Осколоков» Лейкина.

Правда, брат писателя, Михаил Павлович доволен не был: «Особенно сильно кашлял брат Антон, когда мы жили на Кудринской-Садовой. Мы занимали там узенький, странной архитектуры двухэтажный дом… На моей обязанности лежало зажигать в спальне у Антона на ночь лампаду, так как он часто просыпался и не любил темноты. Нас отделяла друг от друга тонкая перегородка… Вот тут-то я и наслушался его кашля».

Сам же Антон Павлович к садово-кудринскому дому относился положительно, хотя и без эмоций: «Живу в Кудрине на Садовой – место тихое, чистое и отовсюду близко, не то что Якиманка». Сравнивал свое жилье с комодом. Утверждал: «Цвет дома либеральный, то есть красный».

Чехову в то время было не до пустяков. Он еще занимался медициной, но вовсю уже публиковался в периодике и понемногу начинал замахиваться на серьезную литературу.

«Мне Чехов казался молодым дубком, пускающим ростки в разные стороны, еще коряво и порой как-то бесформенно, но в котором уже угадывается крепость и цельная красота будущего могучего роста», – так характеризовал его в то время В. Г. Короленко.

А Владимир Гиляровский, чуткий на таланты, всячески старался поддержать с Антоном Павловичем дружбу: «Он жил в „комоде“, в этом маленьком двухэтажном коттедже на Кудринской-Садовой, куда я забегал на часок, возвращаясь из газетных командировок или носясь по Москве в вихре репортерской работы».

Антон Павлович иронизировал:

– Ты – курьерский поезд. Остановка – пять минут. Буфет.

Именно здесь были написаны «Степь», «Скучная история» и «Дядя Ваня» (поначалу эта пьеса называлась «Леший).

А в 1890 году еще молодой, но уже не совсем здоровый Чехов уехал из этого дома в свою знаменитую экспедицию на Сахалин. Проводы его были, можно сказать, событием в культурной жизни города. Сестра Мария Павловна писала: «Провожать Антона Павловича на Ярославский вокзал собралось много народа. Помимо нашей семьи, там были Левитан, Семашко, Иваненко, Кундасова, Мизинова, супруги Кувшинниковы и др. Перед отходом поезда доктор Кувшинников торжественно вручил Антону Павловичу бутылку коньяку с наказом открыть и выпить только на берегу Великого океана».

К чести Антона Павловича будет сказано, что он в точности выполнил наказ. Зато его семейство переехало в квартирку потеснее. Биография «комода» стала складываться уже без Антона Павловича. В 1892 году на крыше дома сделали конек якобы в русском стиле, после чего сходство с уютнейшим предметом мебели значительно уменьшилось.

Уже при советской власти в бывшем «комоде» поселяется другой писатель – Андрей Белый. Затем дом используется под какие-то спецслужбы. А 1 января 1954 года здесь наконец-то открыли музей.

Музей этот самый обычный и традиционный – с войлочными тапочками, строгими смотрительницами, длинными аннотациями и солидными витринами. Николай Иванович Глазков о нем писал:

На берегу Садового кольца

Стоит уютный двухэтажный домик,

К нему подходим, и уже с крыльца

Он нас с Антоном Павлычем знакомит.

А Юрий Карлович Олеша недоумевал, зайдя сюда: «В музее Чехова лежит его воротник, галстук, наружный платок, кашне… Галстук, между прочим, голубой, готовая бабочка с длинными полосками для обхвата шеи. Платок мало чем отличается от современных, такое же кашне могло бы лежать на витрине в Столешниковом».

Увы, это участь всех мемориальных музеев – быть тихими, смирными и держаться в тени от той жизни, которая некогда проистекала в старых стенах.

Висячий монумент

Памятник воинам школы №110 (Столовый переулок, 10) работы скульптора Д. Митлянского открыт в 1971 году. Вторично открыт в 1993 году.

Впрочем, пора возвращаться на Большую Никитскую. Здесь, за беленькой уютной церковкой, поставленной в честь Федора Студита, в Столовом переулке, на стене висит довольно странное сооружение.

Пять фигур из бронзы в полный рост. Бронзовый невысокий постаментик. На его лицевой грани надпись: «Памяти павших будьте достойны». На левой – цифры «1941—1945». И все это прикреплено к стене школьного здания. А внизу – бронзовая доска с фамилиями учителей и учеников школы, погибших на войне с фашизмом.

А история была такая. В 1967 году скульптор Даниэль Митлянский, бывший выпускник московской школы №110, приступил к работе над скульптурной группой «Реквием 41-го». Она изображала пятерых однокашников Даниэля Юдовича – Юрия Дивильковского, Игоря Купцова, Игоря Богушевского, Григория Родина и Габора Рааба, после окончания девятого класса ушедших добровольцами на войну и погибших. В 1968 году скульптурная группа экспонировалась на выставке «50 лет ВЛКСМ», проходившей в Манеже. Об этом узнала бывшая учительница школы В. А. Гусева и добилась того, что памятник отлили в бронзе и установили во дворе школы.

Д. Митлянский говорил о памятнике: «Они, конечно, не стояли в одном строю, это я их собрал в один строй… Я сделал эту скульптуру не как памятник, а как память, как реквием о них».

Первоначальное открытие состоялось 22 июня 1971 года, под проливным дождем, и было приурочено к 30-летию начала войны. В то время памятник стоял в школьном дворе. Естественно, что у него 9 мая и 22 июня собирались ветераны войны, окончившие эту школу. А поэт Д. Сухарев посвятил памятнику строки:

Напротив той церкви,

Где Пушкин венчался,

Мы снова застыли в строю.

Едим, как в то утро,

Глазами начальство,

Не смотрим на школу свою.

Отсюда, из сада,

Мы с песней, как надо,

Всем классом пошли под венец.

С невестой костлявой

На глине кровавой

Венчал нас навечно свинец.

Мать одного из погибших учеников школы №110, Дмитрия Свободы, писала В. А. Гусевой: «Не могу найти слов, которые смогли бы выразить мою благодарность за идею поставить памятник пяти погибшим на войне мальчикам в саду Вашей школы… Хотелось бы сказать автору памятника, что он выполнил его прекрасно по строгости, скромности и по тому чувству, которое этот памятник вызывает, – особенно у нас, матерей».

Все бы ничего, только к началу девяностых среди учеников школы №110 участились случаи вандализма по отношению к памятнику. Чаще всего у воинов отламывали штыки. Бороться с разрушителями решили кардинально – памятник подвесили. Заменив при этом постамент и несколько подкорректировав надпись.

Чтобы не афишировать не слишком-то лицеприятную причину переноса, историю памятника до 1993 года словно забыли. Его открыли заново. В официальной печати прошла информация об «открытии архитектурного памятного знака «Реквием». А в буклете «Москва. Три года реформ», выпущенном мэрией Москвы в 1994 году пошли дальше – поместили цветную фотографию висящих на стене бронзовых воинов и написали, что «свою работу авторы (то есть скульптор Митлянский и архитектор Маркус – АМ.) посвятили 50-летию Великой Победы».

Хотя памятник был сделан за несколько десятилетий до этого знаменательного дня.

Смерть полиглота

Жилой дом (Большая Никитская улица, 58) построен в первой половине XIX века.

Внешне этот домик по Большой Никитской мало примечателен. Даже как-то не верится, что здесь проживал один из известнейших и романтичнейших археологов прошлого Игнатий Стеллецкий.

Детство Игнатия было достаточно типичным. Родился 3 февраля 1878 года в глубокой провинции – селе Григорьевка Александровского уезда Екатеринославской губернии. Отец – сельский учитель (но при этом – дворянин). Мать – попова дочка.

Образование – церковно-приходская школа, затем – Харьковский духовный коллегиум, после – духовная семинария и Киевская духовная академия. Особые успехи – в иностранных языках, литературе, пении и рисовании.

В 1905 году Игнатий Яковлевич защитил диссертацию по теме «Преобразование учебных заведений в 60-е годы XIX столетия» и был произведен в кандидаты богословия. Из предложенных ему на выбор двух мест службы (Америка и Палестина) он, конечно, выбрал Палестину. Ведь уже тогда Стеллецкого интересовала древняя история. И он поехал в город Назарет – преподавать историю и географию в русско-арабской семинарии.

На Востоке Стеллецкий постоянно посещал раскопки (Иудея, Турция, Египет, Сирия), сам иногда в них участвовал, писал научные статьи, и вскоре понял: надо менять профессию.

К счастью, у него хватило сил, несмотря на возраст (без малого 30 лет) и завидные успехи на старом поприще, начать жизнь сначала. В 1907 году Игнатий Яковлевич Стеллецкий поступил в Московский археологический институт.

Новая карьера была еще стремительнее предыдущей. И в предреволюционном справочнике «Вся Москва» Стеллецкому, в отличие от большинства московских жителей, посвящено немало строк: «Стеллецкий Игн. Як. учен. археол. Крымский пр. 3. Т. 17—76. Делопроизвод. Моск. арх. Мин-ва юстиц.; действ. чл. Имп. моск. археологич. о-ва; Археологич. инстит. им. Имп. Николая II; Женск. учил. коммерч. наук А. М. Мансфельд; чл. правл. Росс. о-ва „Турист“».

Однако наступила революция, и у титулярного советника, коллежского асессора и кавалера ордена Станислава третьей степени Игнатия Яковлевича Стеллецкого реквизировали хамовническую квартиру, а архив с библиотекой куда-то вывезли.

Приходилось все начать сначала по второму разу. Почти в пятьдесят лет.

Стеллецкий нашел себе новое жилье – квартирку в доме №58 по улице Большой Никитской.

Хотя она была гораздо менее комфортной, чем хамовническое жилище, это была не беда, ведь Игнатий Стеллецкий все равно по сути существовал в другом времени: он с юных лет был увлечен эпохой Ивана Грозного и поиском его библиотеки. А тут, при новой власти, появились у Стеллецкого и новые надежды – Метрострой начинал беспрецедентные земляные работы. Игнатий Яковлевич подружился с Павлом Ротертом, начальником московского Метростроя. И даже добился у него согласия открыть музей «Подземная Москва». Теперь огромное количество рабочих должно было стать его помощниками и передавать Стеллецкому всяческие подземные находки.

Однако рабочие аккуратностью не отличались и к находкам относились как к курьезам, а отнюдь не как к научным экспонатам. Игнатий Яковлевич сетовал: «При проходке тоннеля метро через кладбище у башни Кутафьей, встреченные погребения не могли, конечно, замедлить темп работы. Я дежурил ночью. Один цельный гроб велел окопать. Пока осматривал другой, первый был растащен крючьями, а череп из него, с волосами, усами, бородой, вызвав огромный интерес, пошел гулять по рукам, пока не исчез бесследно. Этот случай говорит за то, что даже личное присутствие исследователя не всегда могло гарантировать сохранность находок. Неудивительно, что погиб редчайший экземпляр захоронения – отлично сохранившийся труп, снежно-белый и мягкий, который легко было проткнуть: вместе с обломками гроба он был вывезен на свалку».

Стеллецкого на некоторое время пустили поработать в Кремль. И то, что обнаружил там Игнатий Яковлевич, тоже не вселило в него оптимизма: «Везде и всюду подземелья временем и людьми приведены в состояние если не полного, то очень большого разрушения. Общей участи не избежал и Кремль, и потому нельзя обольщать себя мыслью, что достаточно открыть один ход и по нему уже легко пройти подо всем Кремлем, если не подо всей Москвой. В действительности путешествие по подземной Москве – скачка с препятствиями, притом весьма существенными, устранение которых потребует усилий, времени и средств».

Разумеется, у власти не было желания делиться с одержимым спелеологом ни первым, ни вторым, ни третьим. Те редкие находки, которые все-таки удалось отнять у несознательных рабочих, лежали в небольшой квартире Игнатия Яковлевича. Он же продолжал надеяться: «Все это ничего по сравнению с возможным идеальным результатом: очищенная, реставрированная и освещенная дуговыми фонарями подземная Москва явила бы из себя музей научного и любого интереса».

Стеллецкий надеялся и на библиотеку. Но все меньше говорил о ней. А между тем пошли аресты. К счастью, археолога они не коснулись. Затем – война. На фронт он не прошел по возрасту, остался в городе и продолжал работать. А после – трагическая и нелепая смерть.

Когда 18 января 1949 года московский краевед, археолог и спелеолог Игнатий Яковлевич Стеллецкий подходил к своему дому на Большой Никитской улице, он случайно споткнулся и неудачно ударился головой об асфальт. Встать самостоятельно Игнатий Яковлевич уже не смог. Его отправили в больницу.

В результате удара Стеллецкий полностью потерял память. Он не мог сидеть, стоять, ходить, самостоятельно принимать пищу. То есть мог. Но как бы не умел. Точнее, разучился.

Он потерял способность говорить. И понимать, что говорят другие. Но вскоре почти все функции его организма вернулись. За исключением речевой. Стеллецкий не мог произнести по-русски ни одного слова. Пытался писать – безуспешно. Зато в его памяти полностью восстановился арабский – один из многих некогда доступных ему языков, выученный последним. Пришлось нанимать переводчика.

Стеллецкий уже сознавал свое трагическое положение. И от отчаяния то яростно раскидывал все в своей комнате, распугивая проходящих по Большой Никитской обывателей громкими арабскими ругательствами, то тихо плакал, сидя на краю своей кровати.

Спустя семь месяцев после несчастного падения его не стало. Так скончался великий полиглот, человек энциклопедических знаний, отважный спелеолог, увлеченнейший историк, даровитый археолог и самый романтический московский краевед.

В начале 1940-х годов Стеллецкий написал: «Похоронить меня завещаю без кремации, на родной Украине, на Лысой горе, под г. Лубнами, в разрытой скифской могиле и водрузить каменную бабу с надписью: „Спелеолог Стеллецкий. 1878 – 194…“»

Похоронили Стеллецкого в Москве, на Ваганьковском кладбище. Могила утрачена.

Вдохновенная высотка

Высотный дом (Кудринская площадь) построен в 1954 году по проекту архитекторов М. Посохина и А. Мндоянца.

Вообще-то, «сталинских высоток» семь (замышлялось – восемь), но кажется, что их гораздо больше. Очень уж они масштабны. Даже в Москве – городе не слишком скромных архитекторов.

Высотки всегда завораживали и москвичей, и людей приезжих. В первую очередь, конечно, иностранцев. В частности, один из них, американский беллетрист Мартин Круз Смит писал: «Из элементов греческих, французских, китайских и итальянских шедевров сам Великий Архитектор (то есть Сталин – АМ.) нагромоздил огромные бетонные башни и другие символы своей власти – чудовищные небоскребы со зловещими окнами, таинственными амбразурами и поднимающимися на головокружительную высоту, чуть не до облаков, башнями. А над многими из них к тому же высились шпили, увенчанные рубиновыми звездами, которые, подобно его глазам, ярко светились в ночи. После его смерти его творения вызывали скорее смущение, чем страх. Они были слишком велики, чтобы похоронить их вместе с ним, и остались стоять – огромные нависающие над городом среднеазиатские храмы, не очищенные от духов прошлого».

На первый взгляд высотки похожи, как родные братья. Тем не менее, эти дома очень сильно различаются. И та, что на Кудринской площади – своего рода уникум.

«Источниками вдохновения в этой работе были… не только классические постройки, но и архитектура древнерусских сооружений, прежде всего таких, как колокольня Ивана Великого и колокольня Новодевичьего монастыря, церковь Вознесения в Коломенском и башни Московского Кремля», – писал создатель Кудринской высотки Михаил Васильевич Посохин. Фигура, для московских краеведов одиозная: губитель Кремля и Собачьей площадки – автор Дворца Съездов и проспекта имени Калинина (ныне – улицы Новый Арбат). Но это все – позже.

Во время строительства московских высоток Посохин был, что называется, простым советским архитектором. Главным же был Власов Александр Васильевич. Добрый, лысоватый, с круглой головой и узкими, всегда приветливо сощуренными глазками.

А еще было задание. В нем перечислены законы, по которым следовало высотки проектировать. «Устройство в вестибюле помещения для швейцара, для хранения детских колясок и велосипедов… телефонная связь квартир с вестибюлем… газовая или электрическая плита, автоматическая электромойка, холодильник, раковина в комбинации с доской для сушки посуды, максимально возможное строительство встроенных шкафов… мусоропровод; автоматическое регулирование температуры в пределах каждой квартиры… центральная пылесосная установка… центральное снабжение горячей водой; приточная вентиляция в жилых комнатах и вытяжная в коридорах и кухнях… радиофикация и телефонизация».

И желание честолюбивого (притом, не бесталанного) Посохина войти в московскую архитектуру.

Говорят, что внешний вид высоток «списан» с Сухаревой башни. По слухам, одной из негласных причин, в силу которой архитекторы «тормозили» восстановление Сухаревой башни, был страх: мастера, участвовавшие в проектировании высоток, похвалявшиеся оригинальностью своих находок, боялись, что всем станет виден плагиат.

Правда это или нет – неизвестно. Но даже если и правда, сказанное более всего относится именно к кудринской высотке. Взять хотя бы ее завершение. Везде – шпили. А тут – шатер. И даже Сталин к этому не подкопался. Шатер Иосифа Виссарионовича вполне устроил.

Но главное, конечно же, игра объемов. Настоящий памятник русской архитектуры – это, как правило, не один дом (храм, терем), а несколько. С одной стороны взглянешь, с другой, с третьей – отовсюду увидишь разные, казалось бы, строения. Увлекательный аттракцион – гулять вокруг такого памятника, обходить его вокруг, отходить подальше, подниматься на пригорочки. Архитектура плавно перекатывается из одного строения в другое.

Именно плавно. Не найти ни одной точки, с которой здание воспринималось бы как грубая эклектика.

* * *

В отличие от дома на Котельнической набережной, от Университета, от других высоток, здание на Кудринской бедно легендами. Здесь на стройке заключенные не замуровывали прорабов в стены, а прорабы, соответственно, не замуровывали заключенных. Строители-невольники не делали из жести крылья, не забирались на шатер и не сигали с него вниз подобно легендарным первым русским авиаторам.

Наверное, здесь действует один из основных законов крае-ведения. Самые красивые дома бедны фольклором и историей. А самые богатые фольклором и историей – скорее всего, внешне неприметны. Одно уравновешивается другим.

Формально высотка на Кудринской площади – одна из за-урядных. Не самая первая, не самая высокая, не самая вместительная. 160 метров. 33 этажа. 452 квартиры. Жилая площадь – без малого 19 тысяч метров. Более половины квартир получили работники Министерства авиационной промышленности. Конструкторы, летчики, просто чиновники…

Правда, и здесь обитали легендарные личности. К примеру, выдающийся советский доктор Вотчал, изобретатель знаменитых капель. Он был весьма известным кардиологом и часто принимал больных у себя дома. Иногда пациенты, пораженные мастерством доктора, спрашивали у него:

– Борис Евгеньевич, а сами-то вы как лечитесь?

На что Вотчал вполне серьезно отвечал:

– У меня есть собака. К ней регулярно приходит ветеринар и выписывает ей какие-то шарики. Ну, я их тоже принимаю.

Тот же Вотчал поучал своих студентов:

– Запомните, если вас когда-нибудь позовут на консилиум и там коллеги разделятся на две группы – первая за один какой-нибудь диагноз, а вторая – за другой, ни за что не присоединяйтесь ни к одной из этих партий. Всегда выдвигайте свою, третью версию. И если когда-нибудь вы окажетесь правы (а такое возможно), то этот случай запомнят навсегда.

Впрочем, в той же высотке жил и другой врач, с похожей фамилией, но совсем не похожей судьбой – доктор Вовси, один из главных обвиняемых по так называемому «делу врачей».

Проживали тут и шахматист Смыслов, и актер Абрикосов, и личный переводчик Сталина товарищ Бережков.

Часть жилья в высотке была коммунальной. Туда заселили «простых москвичей». Но они все равно были счастливы.

Еще бы – вся советская столица у них, можно сказать, под ногами.

Звезды под крышей

Московский планетарий (Садовая-Кудринская улица, 5) построен в 1929 году по проекту архитектора М. Барща.

1929 год запомнился московским жителям высылкой Троцкого, началом культа личности и открытием на Садовой-Кудринской улице странного дома с яйцевидной крышей – планетария.

Московский планетарий был отнюдь не первым в мире. Один уже работал в Австрии, один – в Италии и целых десять – в Германии. Но в Москве ни о чем подобном и подумать раньше не могли: до революции официальной религией было православие, а планетарий неизбежно подрывал веру во Всевышнего.

Автором столичного планетария был архитектор Михаил Осипович Барщ. Зодчий, говоря по правде, начинающий – во Вхутемас (Всероссийские художественно-театральные мастерские) он поступил только в 1920 году. Ему было всего шестнадцать лет. Его дипломная работа (крытый рынок на Болотной площади) не была реализована. Зато проект планетария, начатый сразу же после окончания института, в 1926 году, неожиданно для автора победил на архитектурном конкурсе. Юному дарованию доверили строительство важнейшего объекта – случай для того времени достаточно распространенный. По окончании строительства двадцатипятилетний Михаил Осипович сделался классиком архитектуры.

Открытие планетария стало сенсацией общесоветского масштаба. 150 тысяч золотых рублей были потрачены не зря. Больше всего поражал тонкий железобетонный купол – при диаметре почти что 30 метров он был толщиной от 8 до 12 сантиметров.

Внешне планетарий смахивал на медресе (недаром архитектор Барщ перед строительством долго путешествовал по среднеазиатским городам).

Собственно, планетарием здание назвали всего-навсего по одному предмету (так же, как десятилетней давности «транзистор» по одной лишь радиодетали). «Планетарием» назывался прибор, изготовленный германской фирмой Цейс. Это был проектор, поражавший своей невиданной в то время сложностью. «Планетарий» состоял из 119 отдельных фонарей, дающих на высоком куполе 5400 движущихся ярких точек – звезд, планет и прочих светящихся объектов.

Тринадцатый в мире планетарий. Построенный, опять же, за тринадцать месяцев. Да еще, как отмечали астрологи, открытый под тринадцатым знаком Зодиака. Тринадцать – число символическое…

Московский планетарий был, по сути своей, так же антиправославен, как крематорий. Старорежимные дедульки тужились принять новую власть и новую идеологию. На вопрос «товарищей»: «Куда бежишь, песочница, неужто в крематорий?» – дедульки напускали бодрости и радостно кричали:

– Да, в наш советский колумбарий.

А потом на всякий случай тихо добавляли:

– И в планетарий.

«Ежедневно производятся сеансы-лекции под искусственным звездным небом. Перед зрителями демонстрируются движение солнца, луны, планет и звезд, кометы и падающие звезды, солнечные и лунные затмения, полярные сияния», – рекламировали новую игрушку московские путеводители.

Маяковский даже написал стихотворение: «Пролетарка, пролетарий, заходите в планетарий». Название стихотворения стало рекламным лозунгом.

А Емельян Ярославский, как водится, умничал: «Поповские сказки об устройстве Вселенной рассыпаются в прах перед доводами науки, подкрепленной такой незабываемой картиной мира, какую дает планетарий».

В планетарии лежала книга отзывов, куда восторженные пролетарии вписывали незатейливые мысли: «Сидя в Планетарии на сеансе, я вспоминаю, как трудящиеся, часто терпевшие поражение в борьбе с угнетателями, отступали, устремляя взоры на неведомое небо, где они надеялись найти избавление. Деревенским мальчиком, находясь в ночном, я часто смотрел на небо…» – и так далее, в духе все той же народной патетики.

Роль планетария отнюдь не ограничивалась наукой астрономией. Здесь иногда показывали феерические шоу. Например, после войны пользовался особой популярностью «Салют Победы».

Когда скульптор Вера Мухина лепила своих «рабочего с колхозницей» для Всемирной выставки в Париже, она пришла в Московский планетарий. Там ей показали, как будет освещаться небо во время выставки. И это повлияло на скульптуру.

Здесь же, в планетарии, работала так называемая Реактивная секция Стратосферного комитета Осоавиахима. В нее входили инженеры, делающие ракеты: Королев, Цандер, Стечкин. Тут перед зрителями выступали лучшие люди советской страны – космонавты. Действовали читальня и буфет. Проводились тематические выставки. Устраивались выездные лекции.

История же автора была не столь блестящей. Барщ, разумеется, не был забыт. Ему давали вполне престижные заказы – крематорий, клубы, павильоны на ВСХВ, экспериментальные дома-коммуны. Однако же в историю архитектуры Михаил Осипович вошел именно планетарием. Продвинуться дальше своей первой победы не удалось. Разве что «Монумент покорителям космоса» может конкурировать с его дебютом.

Для вдовствующих приживалок

Здание Вдовьего дома (Баррикадная улица, 2) построено в 1814 году по проекту архитектора Д. Жилярди.

Этот дом обращает на себя внимание задумчивых ценителей архитектуры. Еще бы – ведь его строили дважды. Первый раз в 1775 году, по проекту Джованни Баттиста Жилярди (прозванному для удобства Иваном Дементьевичем). А второй – уже после войны 1812 года. Притом автором нового проекта был родной сын первого архитектора, Доменико (по-русски Дементий Иванович). И в наши дни дом сохранил свои архитектурные достоинства, в первую очередь восьмиколонный портик.

А для людей к архитектуре равнодушных дом не примечателен ничем.

Однако же так было не всегда – на протяжении целого девятнадцатого века (и кусочка века следующего, двадцатого) это здание почиталось одним из символических домов Москвы и называлось Вдовьим домом.

Поначалу, в 1805 году, тут было открыто новое училище – Московское мещанское. Но в скором времени дом кардинально перепрофилировали: в здании был создан приют для бедствующих вдов с детьми. А чтобы вдовы не теряли времени даром, особенным рескриптом был учрежден Институт сердобольных вдов. И даже написан особый учебник – «Руководство и Правила, как ходить за больными, для пользы каждого, сим делом занимающегося, а наипаче для сердобольных вдов, званию сему особенно себя посвятивших».

«Сердобольные», как их сокращенно называли в Москве, не только лишь «ходили» за больными (то есть исполняли функ-ции сиделок), но могли поставить, например, пиявки, сделать промывание и грамотно подать лекарство. То есть они, по сути, были без пяти минут медсестры. Однако далеко не все из «призреваемых» годились для таких работ. Большая часть вдовствующих дам (особенно из пожилых) здесь проводила время в абсолютной праздности.

Куприн писал об царившей тут атмосфере: «Неслышным шагом проходит он сквозь ряды огромных сводчатых палат, стены которых выкрашены спокойной зеленой краской, мимо белоснежных постелей со взбитыми перинами и горами подушек, мимо старушек, которые с любопытством провожают его взглядом поверх очков. Знакомые с младенчества запахи – запах травы, пачули, мятного куренья, воска и мастики от паркета, и еще какой-то странный, неопределенный, цвелый запах чистой, опрятной старости, запах земли – все эти запахи бросаются в голову… и сжимают… сердце тонкой и острой жалостью».

Куприн прекрасно понимал, о чем писал, – ведь ему в детстве довелось прожить несколько лет во Вдовьем доме вместе с матерью (естественно, вдовой).

Судя по воспоминаниям Ильи Ильича Шнейдера (культурного деятеля и московского секретаря Айседоры Дункан), отнюдь не все «пансионерки» размещались в общих комнатах. Шнейдер сообщал о своих впечатлениях молодости не без так называемых классовых чувств: «Дряхлые титулованные дворянские вдовы жили в этом доме на покое, имея каждая апартаменты в две-три комнаты, обставленные старинной мебелью красного дерева».

Однако любопытно, что при всем при этом домовая церковь дома вдов была одной из популярных, даже модных в Москве (на праздники, к примеру, приходилось даже пропускать желающих по специальным приглашениям-билетам). Лев Николаевич Толстой не без разочарования писал своим родным: «Христос воскресе! Милые бабушки… Встретил вчера праздник на рауте в церкви Вдовьего дома. Не только я, но, я уверен, никто в этом заведении не испытал и искры религиозного чувства, и вовсе не затем ехал туда; а как на раут, тоже стеснительно, потому что в середине приятного разговора вдруг выходит священник и притворяется, что что-то служит».

И разумеется, как подобает профессиональному писателю, Толстой передал эту идею одной из литературных героинь, Кити Щербацкой. В какой-то момент ей «открылось то, что, кроме жизни инстинктивной, которой до сих пор отдавалась Кити, была жизнь духовная. Жизнь эта открывалась религией, но религией, не имеющей ничего общего с тою, которую с детства знала Кити, религией, выражавшейся в обедне и всенощной во Вдовьем доме, где можно было встретить знакомых, и в изучении с батюшкой наизусть славянских текстов».

Впрочем, как бы то ни было, при новой власти Вдовий дом довольно быстро упразднили, разместили в нем Институт социальной гигиены, а уж это учреждение никто бы не осмелился определить как популярное.

Для великовозрастных забавников

Московский зоопарк (Большая Грузинская улица, 1) основан в 1864 году Русским императорским обществом акклиматизации животных и растений.

Иван Шмелев писал о Зоопарке: «Да, это был сад, новый сад… Дорожки были желтенькие, зеленела трава, сверкал пруд, деревья тронулись в зелень, а за проволочными сетками шустро перепархивали птицы. Всюду развевались сине-красные флаги, и важно колыхались груды цветных шаров. По дорожкам гуляли господа, чистая публика, и прилично подпрыгивали дети в красных и синих шапочках и чистеньких пальтецах с якорьками».

Правда, Антон Павлович Чехов не разделял идиллических взглядов коллеги Шмелева. Он ерничал: «За все лето ни одного посетителя. Оправдываются люди тем, что в саду, мол, все зверье от голода передохло. Это резонно, но только отчасти. Передохло, но не все… Нет слонов, тигров, львов, хамелеонов, но зато есть… желтая собачонка, принадлежащая кустодиям (то есть сторожам – АМ.). Есть блохи, которых на досуге ловят жены сторожей. Есть мухи, воробьи, пауки, инфузории… Наконец, скоро прибудет в сад еще новый, давно уже не виданный зверь… Этот зверь – холера. За прибытие его ручается та старейшая, зловоннейшая вонь, которая ни на секунду не расстается с садом».

Действительность, конечно, находилась где-то посредине. Московский зоосад был вполне обычным: со зверьми, томящимися в клетках, с посетителями, жаждущими игр и развлечений, и с немногочисленными научными сотрудниками, наблюдавшими не столько за животными, сколько за посетителями. Тот же Антон Павлович Чехов с возмущением цитировал:

«17-го сентября 1878 года. Дразнил зверей молодой человек.

17-го сентября. Дразнили зверей трое пьяных.

1-го октября. Дразнили зверей посетители.

8-го октября. Дразнил зверей офицер.

15-го октября. Дразнил зверей кадет.

17-го октября. Дразнил зверей посетитель в чуйке.

6-го декабря. Дразнила зверей публика.

4-го марта 1879 года. Дразнил зверей господин в поддевке.

8-го марта. Дразнил зверей посетитель с дамой.

Не правда ли, научно? Господин в поддевке, кадет и посетитель с дамой дразнили зверей, а отсюда вывод: не дразните зверей, ибо этим вы только дразните ученых, а ученые пишут глупости».

Зоосад сравнивали то с тюрьмой, то со свинарником, то с Ноевым Ковчегом, пытались что-то изменить и переделать – все без толку.

Случались и скандалы. Как-то раз слон Мямлик – достопримечательность, крупнейший слон в Европе – сорвался по весне с цепи и выскочил на улицу. Он шел по Пресне и трубил, а люди в панике бежали в переулки. Когда же некий полицейский сдуру пригрозил ему своею саблей, слон разозлился и едва не разломал гнилую будочку, где прятался смельчак городовой.

Слона в конце концов поймали и отправили обратно в зоосад.

Среди знаменитостей зоосада была и тигрица Машка, воспитанница разудалого московского купчины Михаила Хлудова, вывезенная из Средней Азии и непостижимым образом прирученная. Когда господин Хлудов умер, Машку поместили в зверинец, где она вскоре умерла – слишком скучала по хозяину.

А на Рождество здесь делали Ледяной дом. Один из очевидцев восхищался: «Помню – струящиеся столбы, витые, сверкающие, как бриллианты… ледяного-хрустального орла над „Домом“, блистательного до ослепления… слепящие льдистые шары, будто на воздухе, льдисто-пылающие вазы, хрустальные решетки по карнизам… окна во льду, фестонами, вольный раскат подъезда… – матово-млечно-льдистое, в хладноструящемся блеске из хрусталей… Стены Дворца, прозрачные, светят хрустальным блеском, зеленым, и голубым, и розовым… – от где-то сокрытых лампионов… – разве расскажешь это!»

Первое же послереволюционное начальство пожелало переделать зоосад и превратить его в серьезную организацию. Упразднили проходившие тут ранее спектакли, упразднили и ночные гуляния танцами под оркестр. Здание летнего театра уничтожили. И провозгласили новый тезис: «Зоосад – не зверинец для забавы, а, прежде всего, необходимое государству первостепенной важности научно-исследовательское и культурно-просветительское учреждение».

Однако, несмотря на строгости, зверей сдавали в аренду посольству Америки, украшавшему свои балы экзотикой, и в течение нескольких дней под потолками здания посольства летали экзотические птицы.

А в 1925 году был издан справочник «Московский зоосад». Невзирая на свое научное предназначение, он был написан языком весьма живым: «Бегемот… с огромной головой, широкой мордой и почти волочащимся по земле животом, с могучими клыками. Это страшное чудовище может изрыкать такой могучий рев, что все животные, не исключая льва, приходят от него в трепет».

Бегемоты почему-то пользовались у почтенной публики особым уважением. Москвичи не знали кличек обезьян, слонов и павианов. А вот бегемотов знали именно по именам. Однажды Соломон Михайлович Михоэлс, знаменитый режиссер позвонил своей супруге, Анастасии Павловне Потоцкой и сказал:

– Нас пригласили на прием. Сейчас я за тобой заеду.

И он действительно приехал, и отвез свою супругу в зоопарк – в тот день у бегемотихи родился юный бегемотик.

Этот поступок не был чем-то выдающимся – московских бегемотов почитали все.

Знали бегемота Августа, который был ручным настолько, что позволял сотрудникам почистить себе зубы. Знали бегемота Петрика, известного весельчака, который развлекал различными проказами стоящих в пивной очереди посетителей (разумеется, палатка с пивом стояла рядом с уважаемыми бегемотами). Знали множество других гиппопотамов.

Один лишь раз права московских бегемотов были несколько ущемлены. В войну температура бегемотного бассейна снизилась с 18 до 12 градусов. Тем не менее, как говорится в сборнике статей «Московский зоопарк», изданном в 1949 году, это пошло лишь на пользу, поскольку «явилось одним из моментов, способствующих уменьшению инфекционных болезней».

Словом, москвичам всякое море по колено. В том числе и тем, кто обитает в клетках зоопарка.

Студенецкая дача

Парк «Студенец» (Мантулинская улица, 5) в современном виде был разбит в 1820-е годы.

Парк «Студенец» не слишком популярен в наши дни. Он заброшен, неряшлив и, несмотря на местоположение (практически центр), пользуется популярностью только у местных жителей. Он назван по ручью Студенец, текущему ныне в подземной трубе.

Однако совсем недавно в парке шла совсем другая жизнь.

В восемнадцатом столетии, когда нынешним парком и усадьбой владели господа Гагарины, ручей был доступен взору моск-вичей, а парк был своего рода культурным центром города. Мемуаристка Е. Янькова сообщала: «Было время, когда посещали дачу князя Гагарина за Трехгорною заставой, то, что теперь называется Студенец, а тогда называли Гагаринские пруды. Туда… съезжались на гулянье, были разные забавы: ходили по канатам, представляли разные фокусы, играла музыка, были песельники, пускали фейерверки».

Но основной расцвет усадебного парка пришелся на послевоенную эпоху – разумеется, имеется в виду война 1812 года. В то время Студенец принадлежал А. А. Закревскому, российскому министру внутренних дел. Один его знакомый, Филипп Вигель вспоминал: «Дача Закревского, во что переименовали Трехгорное, как бы волшебством всех привлекала. Все другие гульбища брошены, опустели. Новый владелец действительно хорошо изукрасил сие место. От больших ворот шла прямая, широкая и длинная аллея для экипажей, с двумя боковыми узкими для пешеходов до главного дома над самой рекой. С обеих сторон сих аллей было по три острова, четвероугольных, равной величины, разделенных между собою вновь прокопанными канавами, тогда еще с чистою, проточною водой, и соединенных деревянными мостами. Каждый из сих островов был посвящен памяти одного из героев, под начальством которых Закревский находился, – Каменского, Барклая, Волконского и других. На каждом, посреди густоты деревьев, находился или храмик, или памятник сказанным воинам. Необыкновенная, нового рода правильность, напоминающая нечто фрунтовое. Самая чистота, в которой все это было содержимо, как бы заимствована была у аракчеевских военных поселений».

Впрочем, несмотря на «фрунтовость», подмеченную Вигелем, приемы старого служаки пользовались популярностью. Александр Булгаков давал отчет в одном из писем: «Весь вчерашний день провел я у Закревского. Обедало человек с 30… Пили здоровье Лидиньки, поиграли кто во что горазд. К 7 часам стали съезжаться новые лица… Пили чай на Лидином острову, потом пошли в дом и начался бал… Ездили на иллюминированных лодках, объехали все иллюминации, ужинали. Время было так хорошо, что мы из дому пошли пешком до заставы. Славно повеселились, хозяин был очень мил и весел, за всеми ухаживал».

Кроме того, парк славился незаурядными подземными ключами. Михаил Загоскин вспоминал о своем батюшке: «Любимыми прогулками его были: Воробьевы горы, Петровский парк, Сокольники и дача „Студенец“, на последнюю он ездил единственно с целью напиться холодной, знаменитой, ключевой, трехгорной воды».

Впоследствии усадьба вместе с парком перешла к Обществу садоводства и, разумеется, светская жизнь в Студенце прекратилась.

Впрочем, в первые десятилетия советской власти произошел своеобразный ренессанс, вполне соответствовавший эпохе. Путеводитель по Москве 1937 года сообщал: «На островах разбиты клумбы и цветники, расставлена удобная для отдыха мебель – лонгшезы, плетеные диванчики, кресла и т. д. Здесь же расположены центральная читальня, столики для шахматной и шашечной игры и др. По вечерам острова залиты электрическим светом… С правой стороны от речки Капылихи, на самом берегу Москва-реки, физкультурные площадки. Продолжением физкультурных площадок является Авиагородок. Здесь находятся авиааттракционы – две вышки: одна из них вышиной 25 м, другая – 35 м. С этих вышек производятся свободные прыжки с парашютом для постепенного усвоения навыков спуска, необходимых парашютисту при воздушных прыжках с самолета и при сдаче военно-технического экзамена. Недалеко от вышек помещается авиааттракцион «парашютная катапульта»… На одном из островов расположен аттракцион «летающие люди», по берегу пруда – аттракцион «подвесная канатная дорога».

Впрочем, в наши дни все это представляется такой же старинной небывальщиной, как гагаринские песельники и иллюминации Закревского.

Лечебница Ахматовой и Ленина

Боткинская больница (2-й Боткинский переулок, 5) открыта в 1911 году.

Среди самых ярких достижений социалистической идеологии лидирует труднопроизносимое словцо «лениниана». Обозначает оно все имеющее отношение к жизни Владимира Ильича Ленина. Ленинианой в свое время увлекались многие – филателисты, краеведы, селекционеры. Кто угодно. Кстати, лениниана не всегда восславляла своего героя: например, «Моя маленькая лениниана» Венедикта Ерофеева была от этого довольно далека. Естественно, что власть такие опыты не одобряла.

Поражала вездесущность этого явления. Лениниана всплывала в самых, казалось бы, аполитичных местах. К примеру, одним из объектов краеведческой ленинианы (подобные объекты с гордостью носили ярлык «ленинское место») была московская больница имени доктора Боткина. Здесь в 1922 году из Ленина извлекли пулю, находившуюся в его теле с 30 августа 1918 года, с момента покушения на него на заводе Михельсона. (Кстати, в тот же день в далеком Петрограде на Дворцовой площади поэт Леонид Каннегисер стрелял в Моисея Урицкого, но Моисею Соломоновичу больница не понадобилась – глаз Каннегисера был точен, а рука тверда.)

Лениниана знает все. Что «пуля, извлеченная из раны, оказалась размером от среднего браунинга» (из медзаключения). Что после операции Ленин пожелал ехать домой, однако врачи уговорили его потерпеть до завтра и определили на второй этаж в палату №44 (из воспоминаний). Что «во время перевязок он живо интересовался нашей работой, жизнью больницы. Забрасывал нас короткими, четкими вопросами» (из мемуаров врача Очкина). Что в сороковых годах на здании больницы появилась первая мемориальная доска на эту тему (а в 1974 году – вторая).

А вот доски по поводу того, что в Боткинской больнице (и не один раз) лежала Анна Андреевна Ахматова (Горенко), почему-то нет. Видимо потому, что нет ахматианы.

Зато в 1990 году рядом с этой лечебницей наконец установили памятник ее основателю – Козьме Терентьевичу Солдатенкову.

Собственно, Козьма Терентьевич больницы той не видел. Он скончался в 1901 году, но указал в завещании: «Оставляю Москве деньги на строительство больницы для всех бедных, проживающих в Москве, без различия званий, сословий и религий по имени Солдатенкова». По городу сразу же принялись носиться слухи: дескать, Солдатенков сумму на больницу не определил, а указал ее последним пунктом в завещании, поскольку точного размера своего состояния богач Козьма Терентьевич не знал.

Лечебница открылась в 1911 году. И сразу же оказалась весьма востребованной. Поблизости располагался центр московской бесшабашности – увеселительный Петровский парк с немалым числом ресторанов. И помимо «бедных, проживающих в Москве», сюда частенько привозили перебравших представителей московского купечества – им, в большинстве своем, был чужд здоровый образ жизни.

Востребована она и сейчас.

Content

Большая Никитская
Прогулки по старой Москве
Алексей Митрофанов

Для любителей сладких наливок

Интурист на Красной горке

Белый шар профессора Персикова

Неизвестный памятник поэту Маяковскому

Дворец для редакции

Художники в «Медвежьих номерах»

Церковь для женихов и невест

Кузница флейтистов

Книготорговец Есенин

«Ленин идет!»

Фолиант из промокашки

Русско-французский театр

«Полезен также унитаз»

Александр Герцен и другие

Издательство для умных

Между двух микроскопов

Церковь для одного новобрачного

Памятник Шехтелю и Рябушинскому

Родина «Стансов»

Страшный обитатель славного особняка

Пруд Крылова и Булгакова

Самый любимый дом Москвы

Чехов в комоде

Висячий монумент

Смерть полиглота

Вдохновенная высотка

Звезды под крышей

Для вдовствующих приживалок

Для великовозрастных забавников

Студенецкая дача

Лечебница Ахматовой и Ленина