Тверская

Прогулки по старой Москве

Алексей Митрофанов

© Алексей Митрофанов, 2017

ISBN 978-5-4485-3000-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Эта книга о Москве. Точнее, о Тверской, главной улице нашего города.

Тверская – самая главная улица Москвы, и это бесспорно. Здесь больше всего людей, машин, кафе, рекламы, ресторанов, магазинов. Здесь самые нарядные витрины и самые забористые цены. Днем здесь самые спешащие прохожие, а ночью – самые неспешные. Здесь в самых жутких пробках стоят самые роскошные автомобили. Богачи тут самые богатые, а бедняки самые жалкие. Здесь устраивают самые шикарные народные гулянья, а перед Новым годом устанавливают самую красивую в городе елку. Здесь чаще всего звонят мобильники. Здесь, в конце концов, располагается правительство Москвы.

Улица Тверская держала первенство всегда. Именно на Тверской была сделана первая мостовая, пущена первая конка, ее же первую и осветили электричеством. В честь этого события даже возник куплетец:

Всю Тверскую осветили,

Электричество пустили,

А в других местах прохожий

Поплатиться может рожей.

Тверская улица вообще располагала к поэтическому творчеству. К примеру, Петр Вяземский писал о ней в начале девятнадцатого века:

Здесь чудо – барские палаты

С гербом, где венчан знатный род.

Вблизи на курьих ножках хаты

И с огурцами огород.

И, разумеется, во времена давно минувшие, но не совсем еще позабытые, здесь разворачивалось множество занятнейших историй. Этим историям и посвящается книга.

Вратарница и Заместительница

ВОСКРЕСЕНСКИЕ ВОРОТА Китай-города были построены в 1680 году, снесены в 1931 году, а в 1996 году к 850-летнему юбилею столицы отстроены вновь.

Трудно поверить, но Тверская улица в действительности начинается не от гостиницы «Националь» и даже не от Манежной площади, а почти от самого Кремля. Точнее говоря, от Иверской часовни. Во всяком случае, столетие назад тут не было ни площади, ни длинного фасада гостиницы «Москва», а украшали это место самые обычные дома. И числились они как раз по улице Тверской.

Так что главная московская дорога отходила именно от этой достопримечательности.

А достопримечательность была, что называется, из первого разряда. Для москвичей дело привычное, а иностранцы поражались. Маркиз де Кюстин изумлялся: «Над двухпроездными воротами, через которые я вошел в кремль, помещается икона Божией Матери, написанная в греческом стиле и почитаемая всеми жителями Москвы.

Я заметил, что все, кто проходит мимо этой иконы – господа и крестьяне, светские дамы, мещане и военные, – кланяются ей и многократно осеняют себя крестом; многие, не довольствуясь этой данью почтения, останавливаются. Хорошо одетые женщины склоняются перед чудотворной Божией Матерью до земли и даже в знак смирения касаются лбом мостовой; мужчины, также не принадлежащие к низшим сословиям, опускаются на колени и крестятся без устали; все эти действия совершаются посреди улицы с проворством и беззаботностью, обличающими не столько благочестие, сколько привычку».

Праздный турист, конечно, все напутал. Через Воскресенские ворота он вошел не в Кремль, а всего лишь на Красную площадь. Икона размещалась не над арками ворот, а в специально возведенной часовне между ними. Да и обвинять благочестивых москвичей в простой привычке к поклонению Иверской иконе было, мягко говоря, решением поспешным.

Говорил же господину де Кюстину его слуга (из итальянцев, но довольно долго проживший в России):

– Поверьте мне, синьор, эта Мадонна творит чудеса, причем настоящие, самые настоящие чудеса, не то что у нас: в этой стране все чудеса настоящие.

Не поверил ироничный скептик своему слуге и гиду, ну да ладно. Как явился, так и укатил обратно. Для москвичей, в конце концов, было не так уж важно мнение заезжего исследователя московских нравов.

А история самой иконы такова. Более тысячи лет тому назад одна женщина взяла икону Богоматери с младенцем и опустила ее в реку. А образ вместо того, чтобы утонуть, неожиданно вынырнул, встал на ребро и поплыл дальше. Так проплавал он целых два века, а после явился монахам Афонского монастыря – на этот раз в виде огромного огненного столба. Никто не мог дотронуться до образа, получилось это лишь у самого смиренного монаха. Икону поместили в главный храм, однако спустя три дня она, как уверяют свидетели, самовольно переместилась из храма на ворота, чтобы охранять монахов от всевозможных бед. С тех пор ее стали звать либо Заступницей, либо Вратарницей.

В семнадцатом столетии с иконы сняли копию и отвезли ее в Москву. Верующий человек – не коллекционер и не торговец живописью. Для него не важно – подлинник или же копия. Так что в сознании боголюбивых москвичей копия обладала столь же чудотворной силой, что и подлинник. И поклонялись ей не менее охотно.

А сама часовня расположена была на бойком месте – между Красной площадью и улицей Тверской. Редкий москвич не появлялся тут хотя бы раз в неделю: дела вели в торговые ряды, в присутствие, в конторы Китай-города. Проходя мимо обычного храма, простой обыватель, сняв шапку, крестился на купол. Иверская же удостаивалась большего внимания. Почему-то здесь хотелось задержаться, преклонить колени, купить свечку, поставить перед образом, подумать о чем-то своем. Если же и ограничивались обычным, кратким ритуалом, то, во всяком случае, остановившись, а не походя.

Борис Зайцев в одном из романов писал: «Анна Дмитриевна подошла к Иверской, знаменитому Палладиуму Москвы – часовне, видевшей на своих ступенях и царей и нищих. Купив свечку, взошла, зажгла ее и поставила перед ликом Богородицы, мягко сиявшим в золотых ризах. Кругом – захудалые старушки, бабы из деревень; ходил монах с курчавой бородой, в черной скуфейке. Плакали, вздыхали, охали. Ближе к стене музея занимали места те, кто устраивался на ночь. Ночевали здесь по обету, чтобы три или десять раз встретить ту икону Богоматери, которую возят по домам и которая возвращается поздно ночью. Здесь служится молебен. И невесты, желающие доброй жизни в замужестве, матери, у которых больны дети, жены, неладно живущие с мужьями, мерзнут здесь зимними ночами».

А еще накануне перед экзаменами сюда съезжались гимназисты и студенты. В те времена родители напутствовали своих деток:

– Читай перед экзаменом молитву «Живый в помощи Вышнего». А за день не забудь сходить и помолиться к Иверской, поставить свечку.

Тогда считалось, что простой зубрежки правил недостаточно. Следовало заручиться помощью святыни.

Среди московской молодежи был еще один обычай – ставить перед Иверской не свечу, а красивую белую розу на длинном стебле. Почему-то, невзирая на столь опасное соседство с яркими свечами, здесь пожаров не было.

И верилось, что Иверская матушка, Заступница, Вратарница, все видит и оценит всякое усердие. Посмотрит мило и приветливо из своего волшебного розария – и все сразу наладится. Доходило до того, что перед особенно рискованными предприятиями к Иверской заглядывали воры и бандиты – считалось, что икона просто-напросто не может, даже не имеет права отказать кому-либо в помощи.

Впрочем, злобный путешественник Кюстин, рассуждая о привычке москвичей чтить Иверскую, кое в чем был все же прав. Поклонение этой иконе – часть стиля жизни истинного москвича. Уже упомянутая Анна Дмитриевна из романа Зайцева говаривала:

– Я московская полукровка, мещанка. Говорю «на Москва-реке», «нипочем», люблю блины, к Иверской хожу.

Не в кремлевские соборы и не в храм Христа Спасителя – именно к Иверской. Она действительно была в одном ряду с блинами и московским говорком.

Даже прожженные скептики-интеллигенты не гнушались идти на поклон к Заступнице. «Прежде всего, Михаил Аверьяныч повел своего друга к Иверской. Он молился горячо, с земными поклонами и со слезами, и когда кончил, глубоко вздохнул и сказал:

– Хоть и не веришь, но оно как-то покойнее, когда помолишься. Приложитесь, голубчик».

Это из Чехова, «Палата №6».

Сам же Антон Павлович, беседуя однажды с коллегой Куприным, вспомнил третьего коллегу – Михаила Саблина:

– Знаете, – начал он издалека, – Москва – самый характерный город. В ней все неожиданно. Выходим мы как-то утром из «Большого Московского». Это было после длинного и веселого ужина. Вдруг Саблин тащит меня к Иверской, здесь же, напротив. Вынимает пригоршню меди и начинает оделять нищих – их там десятки. Сунет копеечку и бормочет: о здравии раба Божия Михаила. Это его Михаилом зовут. И опять: раба Божия Михаила, раба Божия Михаила… А сам в Бога не верит… Чудак…

Так что не только лишь благочестивые верующие посещали знаменитую «часовню звездную – приют от зол, где вытертый от поцелуев пол» (как писала об Иверской поэтесса Марина Цветаева).

* * *

Но была во всем этом огромная несправедливость. Ведь в помощи иконы более других нуждались тяжелобольные – те, кто никак не мог добраться до часовни и приложиться к чудотворной Иверской. Но несправедливость эту быстро устранили. Действительно, ведь если можно было сделать одну копию, значит, можно сделать и другую. Таким образом в Москве возникло несколько Иверских икон. И все – чудотворные. Выстраивать их по ранжиру в смысле подлинности и могущества считалось делом не богоугодным, чуть ли не языческим. Богоматерь-то одна, и поклоняются-то, по большому счету, ей, а не куску раскрашенного дерева в дорогих ризах.

Поэтому икону регулярно (чаще ночью, но случалось, что и днем) выносили из часовни и возили по Москве. А на ее место ставили так называемую Заместительницу.

Икона ездила по городу помпезно – в закрытой карете, украшенной херувимами из высокопробного золота, и с факельщиком-вестовым. Шестеркой лошадей управляли кучера без шапок. Разве что в самый жестокий мороз они обматывали уши толстыми платками.

Прохожие же, увидев эту важную процессию, крестились и тревожно перешептывались: «Иверскую везут».

«Поднятие иконы» (так официально назывался этот ритуал) вошло в московский, непонятный жителям иного города, фольклор. «Не миновать Иверскую поднимать» – так говорили в случае, когда какое-нибудь дело принимало скверный оборот. Подобным замечанием, но только ироничным – «Иверскую поднимают», – сопровождался и визит какой-нибудь высокой, редко одаряющей своим присутствием чиновной шишки.

Впрочем, не всегда икону приглашали по печальным поводам. Она могла приехать в новоселье, на крещение, к свадьбе. Многие же москвичи старались принимать икону вне зависимости от печальных или радостных событий. Например, раз в год.

К приему Иверской готовились заранее. Дом, конечно, прибирался и проветривался. Выносили мусор. Вытирали пыль. Заранее готовились два стула или же диванчик – словом, место, на которые служители Николо-Перервинского монастыря (почему-то именно они взяли «шефство» над иконой) ставили чудотворную святыню.

По заведенному регламенту Иверскую встречали во дворе. Первым из кареты выбирался отец дьякон, держа в руке фонарь на ножке. Он протягивал этот фонарь кому-нибудь из домочадцев, после чего остальные брали чудотворную икону и торжественно вносили в дом. Долго служили молебен, затем все прикладывались к чудотворной, а после ее проносили по всем помещениям (не забывая при этом сараи, конюшни и псарни). Под конец наступала самая странная часть этого ритуала. Икону наклоняли, и все обитатели должны были пролезть под ней. Кто полз на животе, кто на карачках, а кто-то семенил на четвереньках. Это называлось «осениться благодатью».

Случалось, что солидная, добропорядочная мать семейства, поднимаясь с корточек, запутывалась в платье, падала и еще долго не могла подняться. Дети, разумеется, хихикали и перешептывались, они называли сие действие игрой в маленьких сереньких мышек.

Взрослые, конечно же, одергивали подрастающее поколение, но и сами иной раз едва сдерживали улыбки.

По окончании монахам полагалось угощение, а затем икона уезжала. Радостные домочадцы поздравляли друг друга «с дорогой Гостьей» и наконец-то шли спокойно спать.

Естественно, не обходилось без курьезов. Как-то раз, на освящении дома актера Садовского, монахи не выдержали и начали хохотать. Оказывается, тайком от монастырского начальства они не раз сбегали в театр, а служа молебен, постоянно вспоминали лицедея во всяческих комических ролях.

В другой раз известный хулиган и репортер Владимир Гиляровский, желая рассмешить своих знакомых, заплатил кучеру Иверской кареты три рубля за то, чтобы прокатиться в ней по улице, выглядывая при этом из окошка и демонстративно попивая пиво из бутылки.

Но это, конечно, считалось кощунством, хотя никому и не причиняло вреда.

* * *

Любопытным было и соседство Иверской иконы. В самих воротах расположен был архив Губернского правления. Слева – здание Присутственных мест, заполненное колоритным московским чиновничеством. Литератор Павел Вистенгоф писал об этих деятелях: «В девятом часу утра, если вам случится быть у Иверских ворот, то вы увидите, как они стаями стекаются со всех сторон, с озабоченными лицами, с завязанными в платке кипами бумаг, в которых весьма часто, может быть, упоминается и о вашей особе, если вы имеете дела. Они спешат, кланяются между собой, заходят в часовню Иверской Божией Матери и, сотворив молитву, бегут писать роковые слова: „Слушали, а по справке и приказали“, бывающие иногда для вас источником всех благ земных или наоборот. В три часа чиновники выходят из присутствия, тут опять вы можете их встретить, на лицах опять видна заботливость, но это уже не забота службы, а забота тощего желудка».

А рядышком со зданием Губернского правления располагалась тюрьма под народным названием «яма» (как нетрудно догадаться, названная из-за соответствующего местоположения).

Здесь сидели исключительно предприниматели. Разорившийся (или же разыгравший свое разорение) купец звал кредиторов на так называемую «чашку чаю». Вообще-то чай мог и не подаваться – главное, что инициатор этого «чаепития» рассказывал о том, как печальны его дела, а после предлагал присутствующим смириться с их не слишком выгодным вложением финансов и получить, к примеру, гривенник, а то и пятачок на рубль.

У кредиторов было три возможных выхода. Первый – и впрямь примириться с потерей. Второй – совместно взять опеку над делами неудачника. И третий – посадить его в «яму», «на высидку», пока не расплатится. Естественно, что на такую крайность шли чаще всего тогда, когда подозревали своего коллегу в махинации – дескать, злокозненный обманщик переписал все капиталы на жену. Однако же случалось, что сажали человека очевидно честного – в расчете, разумеется, на то, что его выкупит богатая родня.

Порочность же существовавшей схемы заключалась в том, что в государственной казне не было предусмотрено расходов на содержание подобных неплательщиков. И по действовавшим правилам деньги должны были вносить те самые обманутые вкладчики. Как только установленная сумма содержания не вносилась вовремя, купца из заключения отпускали.

Некоторые пользовались этим, чтобы подразнить бедного должника. Только его отпустят, только он пару деньков посидит дома – тут за него снова вносится оплата. И полицейский вновь отводит должника в гнусную «яму».

Про «яму» ходила песенка:

Близко Печкина трактира,

У присутственных ворот,

Есть дешевая квартира

И для всех свободный вход.

Естественно, условия в этой «квартире» были не из лучших. Многие лжебанкроты не выдерживали и расплачивались с кредиторами – лишь бы скорее выбраться из «ямы». Правда, и это получалось не у всех. Известен случай, когда некий господин решил подобным образом подзаработать – перевел все свое дело на сына и отправился «на высидку». Довольно скоро это ему надоело, и встретившись со своим отпрыском, лжебанкрот предложил тому начать переговоры с кредиторами. На это сын вдруг неожиданно ответил:

– Посиди еще, папаша.

Тот, естественно, опешил:

– Ведь это мои деньги, я все передал тебе.

Сынок ответствовал:

– Сам знал, кому давал.

Долго еще тот «папаша» питался скудными харчами своих кредиторов и благотворительными сайками, которые обычно подавали к празднику «несчастненьким» сидельцам.

Рядом с «ямой» же располагался и Монетный двор – один из самых важных стратегических объектов старой, а точнее говоря, древней Москвы. Он был построен по приказу Петра Первого в 1697 году с целью чеканить твердую российскую валюту. На первом этаже располагались плавильная, кузнечная и прожигальная палаты, войти в которые можно было только со двора. Даже окна этих производственных цехов были обращены во двор, а не на улицу. Причина этих странностей была не только в засекреченности и особенной охране производства, но и в том, что оно было связано с огнем. Пламя могло вдруг вырваться и в который раз дотла сжечь деревянную Москву.

Во всяком случае, в тех помещениях, которые располагались выше – казначейской, работной, кладовой и двух пробирных палатах были прорезаны отнюдь не маленькие внешние окна.

Новое сооружение стало не только стратегическим объектом, но также и очередным монументальным украшением Москвы. Его фасады были разукрашены резьбой по камню, изразцовым фризом и другими символами роскоши того периода. А над воротами авторы написали о предназначении этого здания: «Построен сей двор ради делания денежной казны».

В девятнадцатом веке производство монет было выведено на окраину Москвы, а здесь разместился трактир, который в народе прозвали «Монетный».

Кроме того, старый Монетный двор использовался под складские помещения охотнорядских продавцов. Владимир Гиляровский вспоминал о том, как санитарная комиссия обследовала этот древний памятник: «Осмотрев лавки, комиссия отправилась на Монетный двор. Посредине его – сорная яма, заваленная грудой животных и растительных гниющих отбросов, и несколько деревянных срубов, служащих вместо помойных ям и предназначенных для выливания помоев и отбросов со всего Охотного ряда. В них густой массой, почти в уровень с поверхностью земли, стоят зловонные нечистоты, между которыми виднеются плавающие внутренности и кровь. Все эти нечистоты проведены без разрешения управы в городскую трубу и без фильтра стекают по ней в Москва-реку».

Но богомольцев, падающих на колени перед Иверской часовней, это не смущало.

Главный сад страны

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ САД создавался с 1819 по 1823 год под руководством архитектора О. И. Бове. Раньше на этом месте текла река Неглинка, загнанная перед разбивкой сада в подземную трубу.

Сад возник, что называется, не от хорошей жизни. Здесь когда-то бодро неслись воды речки под названием Неглинка, в устье которой, собственно, и была заложена Москва.

Именно тут, на берегах Неглинки, проходили весьма колоритные масленичные гулянья. Священники сердились: в масленицу народ безумствует. Действительно, мужчины переодевались в женское, а женщины в мужское. Чтобы казаться пострашнее, многие приделывали ко лбу рога, к тулупам – хвосты, мазали щеки углем и выли не по-человечески.

И пугались иностранные туристы. «Во всю масленицу день и ночь продолжается обжорство, пьянство, разврат, игра и убийство, так что ужасно слышать о том всякому христианину», – писал один из них всего две сотни лет тому назад.

Впрочем, главными на масленицу были все же не «убийства» (под которыми, скорее всего, подразумевались всего-навсего традиционные кулачные бои), а катания. В качестве транспорта годилось все, на чем можно было скатиться: сани, салазки, просто лубки, береста… Реже встречались лыжи и коньки, которые и воспринимались как диковинка.

Речка Неглинка была узенькая, неглубокая, а значит, замерзала очень быстро и крепко. На льду резвились конькобежцы, а салазочники сигали с горки – прямо от зубцов Кремлевской стены. Вокруг же в вальяжных санях катались степенные люди.

Среди публики расхаживали разносчики блинов – в теплых тулупах и белых фартуках сверху. Но, как правило, блинами угощались дома – в каждой семье пекли их по своему особому рецепту.

Тут же, на реке Неглинке, носили соломенное чучело – дань языческому происхождению масленицы. Его потом сжигали на костре. Устраивали скоморошеские игры, колядовали. По окончании недели прямо отсюда ездили на кладбище – просить прощения у усопших родственников. У живых людей прощение просили прямо здесь.

Со временем Неглинка обмелела, зацвела и стала заболочиваться. Одна из жительниц Москвы писала: «Около Кремля, где теперь Александровский сад, я застала большие рвы, в которых стояла зеленая вонючая вода, а туда сваливали всякую нечистоту, и сказывают, что после французов в одном из этих рвов долго валялись кипы старых архивных дел из какого-то кремлевского архива».

Все это порядком надоело жителям столицы. И пришлось Осипу Бове, главному архитектору фасадической части Комиссии для строения Москвы, стать садоводом. В результате возник Александровский сад, сразу же пришедшийся по вкусу горожанам. Декабрист и литератор Сергей Глинка рассуждал: «Стены и башни придают новые прелести сей картине. Перед лицом сих древних памятников появляется новый памятник вкуса и образованности. В другом месте были бы сии сады простым английским гульбищем, а здесь сделались они единственными».

И он же посвящал нововведению какие-то немыслимые дифирамбы: «Хотя новые Кремлевские сады не предлагают еще тени, но кажется, что сама рука граций устроила их. Тут, как будто бы действием волшебства, тенистое и болотистое место превратилось в очаровательный предел, пленяющий взоры и оживляющий ум приятным развлечением».

Будто бы москвичи ни разу деревьев не видели.

* * *

Впрочем, сад и вправду стал одним из популярнейших мест, предназначенных для праздного времяпровождения. Он был романтичен и таинственен, при этом с легким привкусом порока. Саша Черный писал в одном из стихотворений:

На скамейке в Александровском саду

Котелок склонился к шляпке с какаду:

«Значит, в десять? Меблированные „Русь“…»

Шляпка вздрогнула и пискнула: «Боюсь».

А что же окружало эту парочку? Ну, например, фонтан. Он сохранился и до наших дней, стоит недалеко от Троицкого моста. Но вода давно отключена, вокруг фонтана простенький бордюрный камень, да и вся конструкция теперь напоминает либо вытяжку подземной вентиляции, либо просто пустой постамент. А столетие тому назад фонтан этот был окружен глубокими резервуарами, в которые из фонтанных арочек стекала вода, и москвичи имели счастье наслаждаться тихим, умиротворяющим журчанием. Сооружение было, конечно же, скромнее нынешних произведений г-на Церетели, однако же больше способствовало романтическим мечтаниям и грезам.

Правда, тихое журчание по праздникам и выходным было не слышно – в эти дни внутри грота «Руины» (кстати, выполненного из подлинных обломков статуй и колонн, оставшихся в Москве после разрухи 1812 года) довольно громко играл полковой оркестр.

Время от времени в Александровском саду устраивали впечатляющие шоу. Самым масштабным была знаменитая Политехническая выставка 1872 года, приуроченная к двухсотлетию со дня рождения Петра Великого. Открытие ее было столь важным событием, что Петр Ильич Чайковский специально к нему написал кантату, а городские власти открыли первую конно-железную дорогу и пустили так называемый паровичок, связавший город с селом Петровско-Разумовское.

Целых полгода обыватели тут созерцали достижения прогресса. Всего же у выставки было двадцать шесть разделов, среди которых такие экзотические, как военный, почтовый, морской и кустарной промышленности. Самым интересным оказался технический раздел. Посетители с восторгом наблюдали за работой паровых котлов, газовых ламп, удобных и миниатюрных пишущих машинок – размером всего лишь с простую китайскую горку. Некоторые разделы не смогли разместиться в Александровском саду. Пришлось отвести для них Манеж. При этом посетители входили туда прямиком из сада, через окна, по особенным помостам.

Впрочем, никто и ничему на выставке не удивлялся.

А по окончании этого полугодового шоу власти приняли решение – создать для увлекательнейших экспонатов сразу два музея – Политехнический и Исторический (что пусть не сразу, но все-таки было сделано). А затейливые павильоны были проданы на дачи, часть из которых еще сохранилась в ближнем Подмосковье.

Впечатляла и так называемая Московская выставка, организованная здесь в 1908 году Лигой обновления флота. Праздные горожане наслаждались прохладительными и бодрящими напитками в буфете, диорамами морских боев и, более всего, аттракционом, несколько напоминающим космический корабль «Буран» в нынешнем парке Горького.

Это был «Туристический вагон Хейла», прибывший к нам из Америки. В арке под Троицким мостом соорудили перрон, возвели небольшой аккуратный вокзальчик, рядышком уложили рельсы, на которые установили настоящий вагон. В здании вокзала посетитель покупал билет, затем шел на перрон, где девушки в тирольском одеянии предлагали ему швейцарский шоколад.

Посетитель забирался в вагон, клал багаж в особые сетки, безмятежно усаживался на диванчик. После третьего звонка в передней стенке раздвигался занавес, обнажался экран, на который проецировались настоящие виды тирольской железной дороги, ранее снятые с подлинного паровоза на пленку.

В те времена синематограф еще только начинал овладевать душами горожан, и потому многие, в испуге позабыв про свой багаж, вскакивали с мест, бросались к двери и кричали:

– Братья православные! Куда ж вы нас везете-то?

Шоу длилось пятнадцать минут, а впечатлений хватало на месяц.

Сам же сад уже в то время был понятием нарицательным. Этаким символом московской праздности. И где-нибудь в Пензе или же в Самаре пожилой раешник выходил со своим ящиком на площадь посреди базара и, собрав плату у зевак, показывал им виды этой достопримечательности, не скупясь на комментарии:

– А это, извольте смотреть-рассматривать, глядеть и разглядывать, Лександровский сад. Там девушки гуляют в шубках, в юбках и в тряпках, в шляпках, зеленых подкладках, пукли фальшивы, а головы плешивы…

И далее:

– Вот, смотрите в оба, идет парень и его зазноба: надели платья модные да думают, что благородные. Парень сухопарый сюртук где-то старый купил за целковый и кричит, что новый. А зазноба отменная – баба здоровенная, чудо красоты, толщина в три версты, нос в полпуда да глаза просто чудо: один глаз глядит на вас, а другой в Арзамас. Заня-я-ятно!

Обыватели глядели на картинки и хихикали. А сами, разумеется, тайком мечтали скопить денежек, съездить в Москву и пройтись этим далеким, волшебным Александровским садом.

Больше всех этот сад любили, естественно, дети. «Александровский сад, его несхожесть ни с какими московскими скверами. В него сходили – как в пруд. Тенистость его, сырость, глубина. Что-то упоительное было в нем. Особенные дети, с особенными мячиками были там», – вспоминала Анастасия Цветаева.

И сестра ее, Марина, поэтесса, сетовала: «Александровский сад был как праздник. Нас редко водили в Александровский сад».

Особенно же хорошо здесь стало после того, как у кремлевской стены рядом с Боровицкой башней насыпали искусственную горку. Зимой здесь катались на санках, а летом горку брали штурмом, играя в защитников Плевны и Шипки. И городовые не препятствовали, лишь поглядывали подозрительно из-под своих красных фуражек.

* * *

Конечно, случались у сада и черные дни. Некий купец Вишняков, например, вспоминал, что его сильно попортила та же Политехническая выставка 1872 года, «ради которой было вырублено много старых деревьев и кустарников; только часть вырубленного была посажена вновь и не особенно толково».

Да и путеводитель по Москве 1890 года с сожалением сообщал: «Александровский сад… частью запущен и вырублен».

Что ж, Москва в то время не была столицей и за садом не следили так же тщательно, как, например, за Летним садом в Петербурге.

Но главную докуку отдыхающим все-таки составляли не запущенные клумбы, а простонародье и золоторотцы, обживающие летом молодую травку у кремлевских стен и башен. Один из очевидцев, собиратель городских преданий Е. Баранов, вспоминал: «С утра и до поздней ночи сад оглашался матерной руганью, пьяным завыванием „романсов“, а то и похабных песен, которые пелись нарочито громко, „чтобы все их слышали“, на площадках шла игра в „орлянку“, а на лужайках дулись в карты: „трынку“, „фильку“, „подкидного“ и даже в „банкстон“, т. е. бостон. Игры нередко сопровождались драками, переходящими в общее побоище».

Конечно, среди этих «постояльцев» попадались и своего рода интеллигентные натуры. Их диалоги иной раз здорово веселили «образованную публику». Стоят, к примеру, пара мужичков перед оградой или памятником и с серьезным видом рассуждают:

– Должно, наполеоновской работы, – говорит один.

– Не без того, – ответствует другой.

То есть два этих московских патриота по крайней мере где-то слышали, что сад имеет некоторое отношение к войне с Наполеоном. Но какое именно – они, разумеется, забыли или же не поняли.

Такие типы не мешали отдыхающим. Напротив, кого-то они забавляли, а кого-то провоцировали на пространнейшую историческую лекцию, которую типы выслушивали с вниманием и благодарностью. Но в основном здесь околачивались граждане, которым не было никакого дела до прошлого своей «квартиры». Так же, как и до других московских обывателей. Иной раз по саду вовсе было не пройти. Добропорядочные граждане не уставали возмущаться:

– День по кабакам шатаются, а спать в Александровский сад идут. Ну иди к стене кремлевской, спи благородно на травке. Только нешто у нас полагается по-хорошему? Это, дескать, не по-настоящему, а надо заорать во все горло, человека облаять и плюхнуться поперек дороги, чтобы проходу не было людям. Он лежит, храпит, а у самого портки худые. Ну какая тут приятность? А скажи – камнем голову проломит.

В наши дни у входа в сад, как правило, дежурят сразу несколько сотрудников милиции. В большом количестве встречаются они и на аллеях, и у входов в Кремль. До революции же все было иначе. Рядом с воротами стояла деревянная избушка сторожа, старательно украшенная всяческими безделушками на древнерусскую тематику, а перед ней гордо возвышался представительный сторож из так называемой инвалидной команды с тупой саблей в руках.

Естественно, что роль этого стража была исключительно декоративной. Он даже вкупе с парой-троечкой городовых не мог, конечно, навести порядок. Тем не менее в какой-то момент нищие из Александровского сада словно испарились. Молва приписывает этот подвиг полицмейстеру Огареву. Его якобы вызвал к себе генерал-губернатор и закричал:

– Ты только взятки умеешь брать, а за порядком не смотришь. Ты погляди, что делается в Александровском саду. Это не Александровский сад, а Хитровка какая-то.

Огарев тут же помчался в сад, увидел здешнюю «очаровательную» публику и заорал во всю мощь своей глотки:

– Вон, так-растак! Чтобы и духом вашим тут не пахло! Для вас, что ли, тут еще иллюминацию сделали… Так у меня для вашего брата своя, огаревская иллюминация!

И собственноручно начал ставить голодранцам под глазами «фонари». Те испугались и покинули излюбленное место отдыха.

Впрочем, в Александровском саду случались и совсем прискорбные события. Время от времени газеты сообщали москвичам такие новости: «7-го апреля в Александровском саду повесился на дереве городовой 2-го квартала Тверской части Антонов, отец большого семейства. Прошлое поведение покойного безупречно: водки он не пил. Причиною самоубийства была, вероятно, крайняя бедность. Антонов получал в месяц только пять рублей».

Действительно, в саду довольно часто обнаруживали бедных самоубийц. Кто выпьет нашатырь, кто раствор серы, счищенной со спичек, а кто просто-напросто повесится. Деревьев, несмотря на знаменитую Политехническую выставку, здесь все-таки всегда хватало.

* * *

А после революции в саду произошла истинно детективная история.

З декабря 1918 года недалеко от нынешней Могилы Неизвестного Солдата был торжественно открыт памятник Робеспьеру работы юной Беатрисы Сандомирской. На церемонии присутствовал представитель Франции Жак Садуль, который разразился речью (а переводила сама Александра Коллонтай):

– Старая религия учила народ подчиняться и обещала рай на небе. Новая религия коммунизма учит строить рай на земле. Буржуазия всячески старалась унизить истинное значение Французской революции и оклеветать Максимилиана Робеспьера, этого честного и преданного революционера, так же как клевещет сейчас на ваших вождей. Советская Россия ставит памятник Робеспьеру, в то время как во Франции памятника «Неподкупному» нет.

Участники, среди которых был и Тимирязев, с пониманием кивали.

Газета «Правда» сообщала об этом событии: «Стройными рядами заполняют красноармейские полки Александровский сад. Пьедестал памятника обвит гирляндами живых цветов. Величественное, прекрасное зрелище. Торжественная тишина. Памятник окружен стягами и знаменами. Музыка играет „Марсельезу“. Спадает покрывало. К подножию кладут венки хризантем».

В скором времени после открытия Беатриса Сандомирская вдруг получила анонимное письмо: «Большевики долго не продержатся. Запомни – тебе висеть на первом фонаре…»

А 7 ноября скульптуру обнаружили разрушенной. «Северная коммуна» сообщала: «Памятник Робеспьеру в ночь с 6-го на 7-е ноября был уничтожен чьей-то преступной рукой. Фигура Робеспьера, сделанная из бетона, превращена в груду мелких осколков, разбросанных вокруг. Постамент уцелел. На место происшествия поставлен караул и ведется расследование».

Впрочем, другая газета, «Известия ВЦИК», предлагала в ответ свою версию – дескать, памятник разрушился «ввиду неправильного расположения центра тяжести всей фигуры памятника, что было замечено еще при постановке его».

Один из московских обывателей, Николай Окунев, записал злорадно в дневнике: «А „Робеспьер“-то будто бы не взорван, а сам развалился».

Так или иначе, памятник не прожил и недели, а подававшая надежды Беатриса Сандомирская больше не изваяла ни одной значительной скульптуры. Добро хоть осталась жива.

Перед Манежем

МАНЕЖНАЯ ПЛОЩАДЬ была образована в 1937 году на месте снесенных построек Охотного ряда. С 1967 по 1990 год носила название площади 50-летия Октября.

Трудно поверить, но сравнительно недавно здесь вообще не было никакой площади. На этом месте лепилось друг к другу множество домишек, в основном одноэтажных и кургузых. В них торговали, выпивали, ужинали да и просто жили.

Среди этих отнюдь не роскошных строений выделялись два известных на всю Москву места. Это трактир «Низок», он же «Обжорка», и Лоскутная гостиница.

У первого был профиль юридический. Тут за столами бражничали спившиеся так называемые «аблакаты от Иверской». Они действительно подыскивали клиентуру возле Иверской часовни, здесь же за гроши да за «косушки» водки составляли всевозможные прошения и жалобы. Особым уважением среди них пользовался некий Николай Иванович. Он обслуживал купцов, зажиточных мещан, и навещал его сам знаменитый адвокат Ф. Н. Плевако.

Лоскутная гостиница в те времена располагалась по адресу: Тверская улица, дом №3.

Несмотря на затрапезное название, гостиница слыла роскошной. Один из современников с восторгом вспоминал: «…полутемные коридоры, просторные номера с бархатными шторами и драпировками, мебель красного дерева, самовар на овальном столе, филипповские калачи – и у письменного стола со множеством ящиков молодая, очень привлекательная девушка с милой улыбкой, высоким лбом, над которым, как венец, уложены две туго заплетенные косы».

Этой девушкой была Лариса Рейснер – будущая революционерка, писательница и возлюбленная поэта Николая Гумилева.

Вообще, творческая интеллигенция России любила Лоскутную гостиницу. Здесь, в частности, писатель Андрей Белый впервые встретился со своей будущей спутницей Асей Тургеневой. Здесь Мария Алексеевна Оленина-д’Альгейм устраивала музыкальные концерты (этот своего рода клуб назывался «Дом Песни»). Живал писатель Петр Боборыкин, возмущавшийся распорядком своего соседа – шалого и богемного Леонида Андреева:

– Представьте, я встаю в шесть утра, к девяти поработал уже, а он в девять только возвращается.

Впрочем, иной раз в этой гостинице случались вещи неприятные. Однажды, например, купец Иван Петрович Свешников решил купить у генеральши Марии Степановны Рооп принадлежавший ей довольно большой лес неподалеку от Москвы. Лес был осмотрен, цена согласована, но генеральша все-таки, на всякий случай, решила посоветоваться с мужем Христофором Христофоровичем, находившимся в то время по делам в Москве.

Зная, что супруг обычно останавливается в Лоскутной, г-жа Рооп с г-ном Свешниковым подъехали к гостинице, поднялись на второй этаж, толкнули дверь рооповского номера и оказались в шикарном салоне. Только почему-то всюду, – на диване, в креслах и на столике, – были разбросаны детали явно не мужского туалета. Генерал крикнул из спальни:

– Кто там?

После чего оттуда же, из спальни, выскочила полуодетая француженка и, увидав пришедших, с громким визгом бросилась обратно.

Сделка все же состоялась, но уже без санкции бедного Христофора Христофоровича. После случая в Лоскутной генеральша с мужем развелась.

Эта солидная гостиница, словно магнит, притягивала воров и прочих нечистых на руку людишек. С ними, правда, случались и курьезы. Однажды, например, городовому показался подозрительным мужчина, проезжавший ночью на извозчике по улице Тверской с огромным ящиком.

– Что в ящике? – спросил страж порядка, остановив извозчика.

– А я почем знаю? – ответил седок.

После чего сознался, что ящик стоял перед входом в Лоскутную.

Когда ящик вскрыли, в нем обнаружились только осколки стекла (видимо, оставшиеся после разудалого купеческого ужина).

– Честное слово, – заявил воришка, – если бы я знал, что здесь такая дрянь, я бы и трудиться не стал. Я почему-то думал, что в ящике если и не серебро, так по крайней мере мельхиор.

Однако же подобное признание его не оправдало.

А в маленьком безымянном трактирчике на задворках Лоскутной гостиницы собирались здешние книготорговцы. В те времена на нынешней Манежной площади было довольно много букинистов, в основном торгующих учебниками и литографированными конспектами довольно скверного полиграфического качества (сказывалась, разумеется, близость к консерватории и университету). Тут они решали свои незамысловатые дела – обсуждали цены, сплетничали, иной раз обменивались книгами. В этот клуб по интересам с удовольствием ходили начинающие букинисты со всего города Москвы – ведь разомлевшие от водки и разоткровенничавшиеся патриархи иной раз выбалтывали сокровеннейшие тайны ремесла.

Еще на месте нынешней Манежной площади было строение религиозного характера – так называемый дом Единоверческого монастыря. Впрочем, этот дом вошел в историю довольно своеобразно.

Как-то раз веселые ассенизаторы выкачали из тамошней выгребной ямы нечистоты и, расшалившись, стали поливать ими окрестности. Скандал был достаточно крупный. «Когда же наконец прекратятся безобразия этих „золотарей“, а нечистоты, вывозимые ими со дворов домов, не будут выливаться на улицы?» – пользуясь случаем, возмущалась газета «Московский листок».

Увы, на этот риторический вопрос никто не мог ответить.

«Агурцын квас»

МАНЕЖ (второе название – экзерциргауз) был построен в 1817 году в честь пятилетия победы над Наполеоном. Автор проекта – инженер А. А. Бетанкур.

Изначально Манеж был предназначен для проведения воинских учений. В девятнадцатом столетии солдатской жизнью и здоровьем дорожили. В непогоду строевые смотры и занятия непременно проходили в крытом помещении.

Москвичи и гости города охотно наблюдали за происходящим, благо доступ в Манеж даже во время «стратегических мероприятий» был свободен.

Во второй половине девятнадцатого века было опубликовано анонимное произведение под названием «Письмо провинциала о его приключениях в Москве». Посвященная Манежу часть повествовала: «Еще случилось, батюшка, поутру сего дня в сумашедшем доме быть, экрезегаузе на мостовой. Окошек в нем много, ни кроватей, ни столов, ни полок. Я шел мимо и спросил, чей ето дом? Мне сказали, по-московски Агурцын квас. Я ето не понял, однако догадался, что ето сумашедший дом, потому что на ету пору целой полк с ума сошол, ходит по всему дому взад и вперед, ничево не говорят, все застучат ружбями так страшно, другие со шпагами кричат, караул, иные векрючками, то есть, фигот. А один взял боченок, вилочиной с нашу кадушку, да и забавляется, ходит, только колоть по нем палки.

А тут наехали множество господ прибогатейших, из жалости смотрят на ето, а на шляпах-то у них разноцветные ленты раздуваютца (то есть султаны). Я смотрел довольно, жалко мне стало, я ушол».

Что ж, в военных учениях и вправду есть нечто комичное.

Случались в Манеже и конные игрища. При этом иной раз участвовали в них солдаты с офицерами, а иногда и все желающие. Естественно, подобные мероприятия не обходились без несчастных случаев. Один из лесковских героев, известный всем как «очарованный странник», рассказывал:

– В Москве, в манеже один конь был, совсем у всех наездников от рук отбился и изучил, профан, такую манеру, чтобы за колени седока есть. Просто, как черт, схватит зубищами, так всю коленную чашку и вышелушит. От него много людей погибло. Тогда в Москву англичанин Рарей приезжал, – «бешеный усмиритель» он назывался, – так она, эта подлая лошадь, даже и его чуть не съела, а в позор она его все-таки привела; но он тем от нее только и уцелел, что, говорят, стальной наколенник имел, так что она его хотя и ела за ногу, но не могла прокусить и сбросила; а то бы ему смерть.

Однако же с годами Манеж превращался больше в место для культурных мероприятий, нежели для военных и спортивных. К примеру, в 1867 году здесь состоялось знаменательное для российской музыкальной культуры событие, никак не относящееся к главным функциям Манежа – концерт Гектора Берлиоза, прибывшего с гастролями в Россию.

Берлиоз был принят на ура. Один из слушателей восхищался: «В голове полнейший сумбур – сумбур восторга. Представь себе зрелище. Маститый, убеленный сединами старец, с потухшими очами и неверностью движений, занял место в оркестре. С немалым трудом вскинул он палочку и, будто по ее мановению, превратился в юношу, страстного и нежного, меланхолического и восторженного разом. Только что в его сухощавой согбенной фигуре была одна слабость лет и недуга, и вот уже она стала гибкостью и силой молодости. Поразительная метаморфоза творчества! Человечность и доброта – к ближнему, к людям, к миру – это и есть сила великого француза. Его страсти человечны, а человечность чутка и страстна».

Сам Берлиоз был поражен

успехом. Он писал на родину: «Я просто не знал, куда деваться. Это самое сильное, самое громадное впечатление, которое я только произвел за свою жизнь».

Впрочем, отчасти дело было в том, что в Западной Европе «убеленный сединами старец» начал потихоньку выходить из моды, вытесняемый более молодыми композиторами. В нашей же «большой деревне» он пришелся весьма кстати.

Ближе к концу позапрошлого столетия здесь начали устраивать праздничные увеселения – действа, до того происходившие только на площадях. Например, перед Пасхой здесь шли выступления цыганского, венгерского и русского хоров, а также вольного оркестра терских казаков. Сами братья Дуровы – клоуны Анатолий и Владимир – не гнушались демонстрировать здесь своих дрессированных собачек. Очаровывали зрителей и фокусники.

По бокам же стояли киоски со всякими благотворительными лотереями. Это когда за тысячу рублей какой-нибудь богач с огромной радостью выигрывал дешевенькую, плохонькую вазочку. Деньги же шли на помощь инвалидам, сиротам и вдовам.

Впрочем, неизвестно, доходили эти средства до несчастных полностью или сильно урезались.

На таких гуляньях в ходу были розыгрыши, и притом достаточно жестокие. Однажды, например, некто Н. Соедов, редактор журнала «Развлечения», выиграл дюжину вовсе ненужных ему мельхиоровых ложек. Увидев своего коллегу, редактора «Московского листка» г-на Пастухова, он незаметно подложил тому в карман пальто одну из ложек и завел с жертвой невинный разговор. В какой-то момент Пастухов вдруг нащупал в кармане злосчастную ложку, протянул столовый прибор собеседнику и в растерянности произнес:

– Коля, а ведь я ложку украл! Снеси-ка ее в буфет.

Тот согласился, но при этом подложил в карман жертве вторую ложку. И когда вернулся, Пастухов сказал ему:

– Снес? А вот у меня другая ложка. Стало быть, я две стащил. Снеси-ка.

Соедов повторил маневр. Вернувшись, он обнаружил Пастухова совсем в жутком состоянии. Тот крутил в руках очередную ложку и при этом бормотал:

– Откуда же она? Ведь это третья… Ничего не понимаю… Возьми, отнеси. Впрочем, пойдем, я сам отдам.

После чего была подложена и четвертая ложка. И спустя некоторое время Пастухов вдруг тихо произнес:

– Коля, ущипни меня за ухо. Ну, за руку. Возьми. Ущипни. Жив я или нет? Жив… Только ничего не понимаю. Ты знаешь, что у меня в руке? Боюсь посмотреть, а чувствую. Опять она…

С далеко уже не молодым Пастуховым чуть не приключился сердечный удар.

В 1899 году в Манеже состоялось бесподобнейшее зрелище – карнавал клуба циклистов «Москва». Циклистами в те времена называли любителей велосипедного спорта. Сам же спорт был в диковинку, да и велосипед смотрелся более торжественно и живописно – чуть ли не двухметровое переднее и маленькое заднее колесико.

Словом, карнавальное зрелище сделалось едва ли не главным событием года. Сохранился газетный отчет об этом мероприятии: «Карнавал начался общим выездом всех костюмированных. Последних оказалось значительное количество.

Среди обычных маскарадных костюмов попадались и такие, которые обращали на себя внимание публики. К числу таких следует отнести: «Старый год и Новый год» (г. Докучаев с трехлетним ребенком), «Водяной и русалка» (гг. Сухонины), «Английская каретка» (гг. Шиллер), «Русская тройка» (гг. Долинин, Богачев, Царьков и m-me NN), «Елка и Демон». Циклисты отдали вчера дань и «злобе дня»: некоторые из велосипедистов вырядились «бурами» и «англичанами», другие изображали собою «мулов, зачинщиков бегства англичан при Гленкэ» (гг. Симагин и Заемщиков) и т. п. Наряду с изящными и оригинальными костюмами раскатывали по манежу и целые сооружения с большой претензией на остроумие и оригинальность. Такими претенциозными костюмами можно назвать «Цветочную беседку» (г. Райбль), «Кассу клуба циклистов «Москва» (г. Петцман), «Походную мастерскую гонки «Москва – Петербург» (г. Пашков).

Победили же «Английская каретка», «Каретка Красного Креста» и «Мулы»».

Кстати, здесь же обучали и искусству управления велосипедом. Среди учеников был престарелый Лев Толстой. Нельзя сказать, чтобы это искусство ему очень уж давалась. Особенно мешала одна дама, тоже из учащихся. Лев Николаевич сетовал: «У нее шляпа с перьями, и стоит мне взглянуть, как они колышутся, я чувствую – мой велосипед неотвратимо направляется к ней. Дама издает пронзительные крики и пытается от меня удрать, но – тщетно. Если я не успеваю соскочить с велосипеда, я неизбежно на нее налетаю и опрокидываю ее. Со мной это случалось уже несколько раз. Теперь я стараюсь посещать манеж в часы, когда, я надеюсь, ее там нет».

И, по обыкновению, делал философский вывод – дескать, почти неизбежен закон, по которому именно то, чего мы избегаем, нас, как правило, притягивает более всего.

Но особенную славу наш Манеж снискал как выставочный зал. В этом качестве он использовался еще задолго до советской власти.

В 1831 году здесь выставили модель чугунного моста через Москву-реку невиданной конструкции.

В 1852 году тут проходила сельскохозяйственная выставка, которую даже изобразили на гравюре под названием «Вид выставки сельских произведений в московском экзерциргаузе».

В 1862 году в Манеже проходила выставка одежды, утвари и ремесел народов, населяющих Россию.

Затем в 1872 году здесь же прошла этнографическая выставка, для которой специально были изготовлены невиданные раньше экспонаты – манекены. Делали их из дерева, лица раскрашивали розовыми красками, вставляли желтые глаза. Одежда же использовалась подлинная – манекены наряжали в настоящие татарские, поморские, чукотские костюмы.

А в начале двадцатого века здесь же прошла Первая международная выставка автомобилей и велосипедов – два эти вида транспорта возникли приблизительно одновременно и примерно в равной степени служили символом прогресса.

На одной же из собачьих выставок (проходили тут и такие) всех поразил купец Михаил Хлудов. Он сидел в центре манежа в клетке вместе с дрессированной тигрицей Машкой. Для развлечения Хлудов пил стаканами коньяк (стакан у него, кстати, был серебряный), а Машка била хвостом о прутья клетки. Голова же тигрицы лежала на коленях хозяина.

А в самом конце девятнадцатого века состоялось покушение на экспонаты одной из выставок. «Московский листок» сообщал: «Третьего дня, ночью, через открытое окно, по подставной лестнице, проникли в городской манеж, где находится цветочная выставка г. Золотарского, два мальчика, одетые в костюмы рукавишниковского исправительного приюта, и спрятались под террасу военного оркестра, а по окончании гулянья пробрались в павильон аллегри от детских приютов, сорвали одну доску с ценными вещами и скрылись тем же путем, как и влезли.

Вчера, при участии чиновника детских приютов, одним из агентов сыскной полиции часть похищенных вещей найдена у одного из приказчиков гробовщика, живущего где-то на Сретенке, а остальные вещи оказались под упомянутой террасой».

Словом, цветоводу Золотарскому оставалось только поблагодарить налетчиков. Урона никакого, а рекламу создали. Ведь без этой крохотной заметки многие москвичи и не узнали бы, что именно проходит в эти дни в Манеже.

«И звучит оркестрион»

ГОСТИНИЦА «МОСКВА» была построена в 1936 году по проекту архитектора А. В. Щусева. Ранее на этом месте стоял ряд знаменитых московских трактиров.

Разглядывая фасад гостиницы «Москва», можно предаться фантазиям. О том, сколько различных баров и кафе находится на этажах, о том, как скромные командировочные пьют в них по ночам русскую водку под салатик оливье, о том, какие сумасшедшие деньжищи они за эту водку платят. Все-таки отель в центре Москвы. Дешевый общепит здесь неуместен.

Но гораздо интереснее пофантазировать на несколько иную тему. О том, что было на этом месте во времена дореволюционные. Тем более, что фантазировать и вовсе не надо. Достаточно воспользоваться сохранившимися документами.

Некогда территория, сегодня занятая под гостиницу, была застроена лавками и трактирами. Самый же знаменитый из трактиров располагался чуть дальше от Тверской, ближе к нынешнему памятнику Марксу. Это был известный Тестовский трактир, возникший в 1868 году. Правда, официально он назывался Патрикеевским, поскольку находился в доме знатного миллионера Патрикеева.

Тестов же всего-навсего арендовал эту недвижимость. В какой-то степени благодаря тому, что подольстился к жадному до славы Патрикееву и вывесил над входом огромнейший плакат: «Большой Патрикеевский трактир». А снизу скромно приписал: «И. Тестов».

Фирма делалась все более и более известной, и спустя десятилетие разбогатевший Тестов прибавил к своей вывеске российский герб и надпись, – самую престижную из всех возможных, мечту каждого дореволюционного предпринимателя, – «Поставщик Высочайшего двора». Значит, сам государь-батюшка не брезговал отведать тестовского расстегайчика. А ближайшие царевы родственники не брезговали лично посетить тестовские владения. Как правило, перед визитом высочайших едоков швейцар от Тестова бежал на площадь, к будочнику:

– Гони своих «канатных» под китайскую стену – начальство наехало!

«Канатными» в то время называли проституток, выискивавших клиентуру у канатов, огораживающих огромный плац перед Большим театром.

К Тестову любил захаживать брат Александра Третьего Владимир Александрович. Однажды это даже вылилось в курьез. Как-то раз великий князь Владимир приехал в маленький город Боровичи. А тамошний купец, заранее прознав об этом, выписал из Москвы одного из лучших тестовских поваров, который, зная вкусы постоянного клиента, приготовил соответствующее угощение.

После обеда гость задал хозяину вопрос:

– Скажите, почтенный, как вы узнали все кушанья, которые я особенно люблю?

– Господь Бог надоумил, ваше императорское высочество, – смиренно ответил хозяин.

– Ну, – недоверчиво протянул Владимир Александрович, – я полагаю, что у Господа Бога есть заботы поважнее и ему некогда заказывать для меня обеды.

Естественно, что у купца после такого поворота душа, что называется, скакнула в пятки. Но, впрочем, обошлось без строгостей – очень уж понравился царскому брату обед.

Тестовский трактир был всенародным в самом широком смысле слова. Поутру сюда слетались «жаворонки» – купцы, любители гонять с утра чаек из блюдечка. Затем приходили чиновники. Следом – интеллигенция. А поздним вечером и ночью тестовские залы заполнялись театралами. Благо рядом и Большой, и Малый, и Манеж, и Благородное собрание.

В конце лета, когда помещики везли в Москву на обучение своих детишек, здесь по традиции устраивали семейные обеды. Иной раз забегали сюда даже гимназисты. К примеру, Брюсов вспоминал, что в день открытия памятника героям Плевны он, удрав из гимназии, смотрел торжества, а потом ел расстегаи у Тестова.

Состоял трактир из кабинетов и двух огромных залов. В них, как правило, устраивали всякие банкеты, но некоторые любители скопления народа предпочитали кабинетам места в общих залах. А многие известные и, разумеется, богатые клиенты имели тут свои столы. За них никто не смел садиться, но правило срабатывало лишь в определенные часы обеда или завтрака. В другое время эти столы были доступны каждому желающему.

Главной же достопримечательностью тестовского заведения был дорогой оркестрион, или «машина». Стоил он невиданную сумму – 12 тысяч рублей и, по заказу публики, играл практически любую музыку, в том числе классику. Его воспевали даже в стихах:

Вина крепки, блюда вкусны

И звучит оркестрион, на котором:

Мейербер, Обер, Гуно,

Штраус дивный и Россини

Приютилися давно.

Из еды же более всего пользовались спросом тестовские поросята. Выращивали их на специальной ферме, каждого – в особом чистеньком пенальчике со специальными перегородками, чтобы поросенок «с жирку не сбрыкнул». Их кормили преимущественно творогом, а после, розовых и нежных, везли в Москву и подавали с кашей. Те поросята почитались как одна из главных достопримечательностей Москвы, вместе с Царь-пушкой и Василием Блаженным.

Славилась и гурьевская каша с фруктами, и суп из раков с расстегаями, и ботвинья с белорыбицей. А иные обязательно заказывали кулебяку в двенадцать этажей, каждый этаж – с особенной начинкой. Были в ходу и расстегаи с рыбой. Идет половой с подносом расстегаев, а за ним тянется рыбный дух.

Из напитков же все больше шла смирновка. Ее подавали в специальных ведерках, во льду.

Владимир Гиляровский описал «простой» обед у Тестова, в котором ему как-то довелось участвовать: «Моментально на столе выстроились холодная смирновка во льду, английская горькая, шустовская рябиновка и портвейн Леве №50 рядом с бутылкой пикона. Еще двое пронесли два окорока провесной, нарезанной прозрачно-розовыми, бумажной толщины, ломтиками. Еще поднос, на нем тыква с огурцами, жареные мозги дымились на черном хлебе и два серебряных жбана с серой зернистой и блестяще-черной ачуевской паюсной икрой. Неслышно вырос Кузьма с блюдом семги, украшенной угольниками лимона.

Начали попервоначалу «под селедочку»…

Потом под икру ачуевскую, потом под зернистую с крошечным расстегаем из налимьих печенок, по рюмке сперва белой холодной смирновки со льдом, а потом ее же, подкрашенной пикончиком, выпили английской под мозги и зубровки под салат оливье…

После каждой рюмки тарелочки из-под закуски сменялись новыми…

Кузьма резал дымящийся окорок, подручные черпали серебряными ложками зернистую икру и раскладывали по тарелочкам. Розовая семга сменялась янтарным балыком… Выпили по стопке эля «для осадки». Постепенно закуски исчезали, и на месте их засверкали дорогого фарфора тарелки и серебро ложек и вилок, а на соседнем столе курилась селянка и розовели круглые расстегаи.

– Селяночки-с!..

И Кузьма перебросил на левое плечо салфетку, взял вилку и ножик, подвинул к себе расстегай, взмахнул пухлыми белыми руками, как голубь крыльями, моментально и беззвучно обратил рядом быстрых взмахов расстегай в десятки узких ломтиков, разбегавшихся от цельного куска серой налимьей печенки на середине к толстым зарумяненным краям пирога».

Особенно же колоритным едоком считался миллионер Иван Васильевич Чижов. Его ежедневное меню было таким: порция осетра или белуги, икра, две тарелки ракового супа (иной раз он заменялся рыбной или же какой другой селянкой с расстегаями или же кулебякой в двенадцать этажей), жареный поросенок (заменялся иногда приличной порцией телятины или же рыбы), а на десерт – большую сковородку сладкой гурьевской каши. Сопровождался тот обед вином и, вместе с перерывами на дрему между блюдами, занимал около двух часов.

Впрочем, не все в этом трактире было благостно. Иной раз не обходилось без курьезов. Здесь, например, служил известный половой Иван Селедкин. Он, в первую очередь, славился своей патологической обидчивостью. Каждый раз, когда кто-нибудь из гостей заказывал селедку, половой проявлял недовольство.

Как-то у Тестова обедал один высокопоставленный жандармский генерал. Генерал сделал заказ и, когда его половой уже направился на кухню, напутствовал его:

– Селедку не забудь, селедку!

По случайности как раз в этот момент в зал заходил Селедкин. Не разобравшись в ситуации, он гневно выкрикнул:

– Я тебе, мерзавец, дам селедку! А по морде хочешь?

Лишь чудом удалось умять этот скандал.

Многие известные люди, приезжая в Первопрестольную, первым делом отправлялись в Тестовский трактир. Например, писатель Федор Достоевский. Его супруга вспоминала, как они, после прогулок, «усталые и проголодавшиеся, обычно ехали завтракать к Тестову. Муж любил русскую кухню и нарочно заказывал для меня, петербургской жительницы, местные блюда, вроде московской селянки, расстегаев, подовых пирожков…»

Редактор популярного «Московского листка» Н. Пастухов, обедая, просматривал «Новости дня», издание конкурента Липскерова, и, тыкая в рекламу некоего портного Мандля, с презрением пояснял:

– Штанами плотють!

Здесь преподаватели консерватории торжественно отпраздновали первый выпуск, а знаменитый фабрикант Савва Морозов не гнушался приводить сюда с собою всяких подозрительных господ. К примеру, начинающего литератора Максима Горького. Да еще и громко, на весь зал, расхваливать его:

– Я поклонник ваш… Привлекает меня ваша актуальность. Для нас, русских, особенно важно волевое начало и все, что возбуждает его.

Неудивительно, что Тестовский трактир вошел в литературу. Например, «московский Гамлет» из рассказа Чехова «В Москве», нисколько не смущаясь, исповедовался: «Я от утра до вечера жру в трактире Тестова и сам не знаю, для чего жру». Да и Михаил Аверьяныч, почтмейстер из «Палаты №6» того же автора, не брезговал известнейшим трактиром. Как-то раз, зайдя туда вместе со своим другом доктором, он «долго смотрел в меню, разглаживая бакены, и сказал тоном гурмана, привыкшего чувствовать себя в ресторанах как дома:

– Посмотрим, чем вы сегодня нас покормите, ангел!»

Увы, как редкостный и уникальнейший московский феномен Тестовский трактир погиб еще до революции. Владимир Гиляровский сетовал: «Во время японской войны большинство трактиров стало называться ресторанами, и даже исконный Тестовский трактир переменил вывеску: Ресторан Тестова.

От трактира Тестова осталась только в двух-трех залах старинная мебель, а все остальное и не узнаешь. Даже стены другие стали!

Старые москвичи-гурманы перестали ходить к Тестову. Приезжие купцы, не бывавшие несколько лет в Москве, не узнавали трактира. Первым делом – декадентская картина на зеркальном окне вестибюля… В большом зале – модернистская мебель, на которую десятипудовому купчине и сесть боязно.

Приезжие идут во второй зал, низенький, с широкими дубовыми креслами. Занимают любимый стол, к которому привыкли, располагаясь на разлатых диванах».

Впрочем, и в этом зале посетителей преследовала череда чернейших разочарований. Половой, оказывается, не половой, а этакий официант, притом не из Владимирской губернии (откуда по традиции в Москву съезжались представители этого промысла), а из Московской. Да и тот гостей не потчует – дескать, у нас теперь на это есть метрдотель. А метрдотель какой-то странный – смотрит в сторону, бубнит какие-то невероятные слова:

– Филе из куропатки… Шоффруа, соус провансаль… Беф бруи… Филе портюгез… Пудинг дипломат… Шашлык по-кавказски из английской баранины.

А вместо известного оркестриона был нанят румынский оркестр.

* * *

Ближе к Тверской, со стороны Воскресенских ворот, находился, можно сказать, предок нынешней гостиницы «Москва» – Большая Московская гостиница с одноименным трактиром. Она была построена в 1879 году на месте столь же знаменитого Гуринского трактира. Впрочем, слава этого, по словам П. Д. Боборыкина, «длинного замшаренного двухэтажного здания» была относительной. Один из современников, юрист Н. В. Давыдов, так описывал его: «Довольно грязная, отдававшая затхлым, лестница, с плохим, узким ковром и обтянутыми красным сукном перилами, вела во второй этаж, где была раздевальня и в первой же комнате прилавок с водкой и довольно невзрачной закуской, а за прилавком возвышался громадный шкаф с посудой; следующая комната – зала была сплошь уставлена в несколько линий диванчиками и столиками, за которыми можно было устроиться вчетвером; в глубине залы стоял громоздкий орган – оркестрион и имелась дверь в коридор с отдельными кабинетами, то есть просто большими комнатами со столом посредине и фортепиано… Все это было отделано очень просто, без ковров, занавесей и т. п., но содержалось достаточно чисто. Про тогдашние трактиры можно было сказать, что они „красны не углами, а пирогами“. У Гурина были интересные серебряные, иные позолоченные, жбаны и чаны, в которых подавался квас и бывшее когда-то в ходу „лампопо“ (то есть невероятная смесь всяческих алкогольных напитков, своего рода коктейль. – АМ.)».

«Поел у Гурина пресловутой утки с груздями, заболел и еду в деревню», – рассказывал один из героев Лескова. Но подобное и, в общем-то, вполне реальное развитие событий не останавливало гостей города, особенно предпринимателей. Один из современников писал: «Для иногороднего коммерсанта побывать в Москве и не зайти к Гурину было все равно что побывать в Риме и не видеть папы».

Затем на месте этого трактира купец Карзинкин выстроил новое предприятие – Большую Московскую гостиницу. И придумал потрясающий рекламный ход – установил в трактире при гостинице собственный стол, где на глазах у посетителей питался сам и угощал приятелей. Москвичи посмеивались:

– Лучший потребитель ресторана – сам хозяин.

Но при этом сами охотно ужинали и обедали в Большом Московском.

Публицист П. Вистенгоф писал: «Тут половые имеют какую-то особенную расторопность и услужливость; закуски к водке подают столько, что при безденежье можно, выпивши несколько рюмок, утолить голод одной закуской и быть, понимаете, так сказать, навеселе, не тратя много денег, притом с постоянных посетителей ничего не берется за табак».

Но, разумеется, не только это привлекало посетителей.

Здесь любили бывать Петр Ильич Чайковский и Антон Павлович Чехов. Здесь играл шумную свадьбу Алексей Бахрушин – купец и основатель театрального музея. Здесь постоянным посетителям вручали стихотворные открытки с праздничными поздравлениями. Например, с такими:

С неделей Сырной поздравляем

Мы дорогих своих гостей

И от души им всем желаем

Попировать повеселей.

Теперь, забыв тоску, гуляет

Весь православный русский мир, —

С почтеньем публику встречает

Большой Московский наш трактир.

А как-то раз сюда вошел Шаляпин и, будучи в отличном настроении, с порога начал подпевать оркестру. Ясное дело, он своим невообразимым голосом сразу перекрыл тех, кто стоял на сцене, и, к удовольствию публики, повел сольную партию.

Пели и пили до утра. После чего Шаляпин обратился к Бунину, также участвовавшему в том безумном кутеже:

– Думаю, Ванюша, что ты очень выпимши, и потому решил поднять тебя в твой номер на собственных плечах, ибо лифт не действует уже.

– Не забывай, – ответил Бунин, – что я живу на пятом этаже и не так мал.

– Ничего, милый, – ответствовал Шаляпин. – Как-нибудь донесу!

И, разумеется, донес, хотя смущенный Бунин всячески старался отбиваться от шаляпинских ручищ.

Сам же писатель просто обожал этот трактир. Один из его героев вожделел: «В Большом Московском блещут люстры, разливается струнная музыка, и вот он, кинув меховое пальто на руки швейцарам, вытирая платком мокрые от снега усы, привычно, бодро входит по красному ковру в нагретую людную залу, в говор, в запах кушаний и папирос, в суету лакеев и все покрывающие, то распутно-томные, то залихватски-бурные струнные волны».

А в другом рассказе тот же Бунин смаковал: «По случаю праздника в Большом Московском было пусто и прохладно. Мы прошли старый зал, бледно освещенный серым морозным днем, и приостановились в дверях нового, выбирая, где поуютней сесть, оглядывая столы, только что покрытые белоснежными тугими скатертями. Сияющий чистотой и любезностью распорядитель сделал скромный и изысканный жест в дальний угол, к круглому столу перед полукруглым диваном. Пошли туда…

И через минуту появились перед нами рюмки и фужеры, бутылки с разноцветными водками, розовая семга, смугло-телесный балык, блюдо с раскрытыми на ледяных осколках раковинами, оранжевый квадрат честера, черная блестящая глыба паюсной икры, белый и потный от холода ушат с шампанским… Начали с перцовки».

Кстати, от такого «наследия прошлого», как «машина», или же оркестрион, новый владелец решил не отказываться.

* * *

А с противоположной стороны, ближе к Пушкинской площади, стоял еще один довольно колоритный, Егоровский трактир. Невысокое здание, у входа – огромный швейцар в треуголке.

Сам Егор Константинович Егоров был старообрядцем, и это обстоятельство, конечно, отразилось как в интерьерах, так и в правилах этого заведения. Всюду развешены иконы, множество сортов «трезвого напитка» – чаю, полный запрет на курение и какие-то особо вкусные блины. Их пек известный в Москве блинник по фамилии Воронин, а подавали этот замечательный деликатес с хорошо замороженным шампанским.

Трактир славился двумя сотрудниками – Петром Кирилловичем и Козлом. Первый самым виртуозным образом умел обсчитывать клиентов. Выпил посетитель, например, три рюмки водки и съел три пирожка. За все он должен 60 копеек. Однако же Петр Кириллович подходит и заводит странную скороговорку:

– С вас-с… вот, извольте видеть… По рюмочке три рюмочки, по гривенничку три гривенничка – тридцать, три пирожка по гривенничку – тридцать, три рюмочки тридцать. Папиросок не изволили спрашивать? Два рубля тридцать.

Посетитель недоумевает, а Петр Кириллович ему втолковывает дальше:

– Да как же-с? Водку кушали, пирожки кушали, папирос, сигар не спрашивали… По рюмочке три рюмочки, по гривеннику три гривенника – тридцать, три пирожка – тридцать. По гривеннику три гривенника, по рюмочке три рюмочки, да три пирожка – тридцать. Папиросочек-сигарочек не спрашивали – два рубля тридцать.

Многие и вправду не выдерживали и платили.

Второй, как и хозяин, из старообрядцев, носил кличку Козел за большую седую козлиную бороду. Над ним иной раз издевались подвыпившие посетители. Они ставили на середину стола бумажный пакетик, а когда Козел, принесший кушанья, пытался сдвинуть его в сторону, то обнаруживалось, что внутри лежит игрушка, козлик. Половой хватал этого козлика, скверно ругался и швырял его об пол. А впрочем, если козлик был поделкой дорогой, его ждала иная участь – тот же половой, все с той же руганью утаскивал игрушку.

Видимо, под старость у Козла скопилась яркая коллекция своих прообразов.

Это заведение было особо популярным у купечества. Один из них, предприниматель П. Медведев, вел в 1859 году дневник. Вот что мы можем в этом документе прочитать:

«28 января.

…Иван А. Свешников пригласил, и я обрадовался, как будто какому кладу. Пошли в Егоров. Слово за слово, судили-рядили про дела, про себя, да касалось и до людей. Рюмка за рюмкой, в голове зашумело, ну и ври что попало, а там шампанского. Напился я до положения риз, а он, кажется, равно пил, но все-таки довольно тверд. Кое-как я доехал до дома и лег на кровать, как говорится, лыком не вяжет, мертвецки пьян. Вот и поди смотри на себя. Стараюсь исправиться, и сколько даю себе обещания не быть пьяным, а ежели пить, то пить разумно, но никак не могу удержать себя; к тому же и страсти не имею к вину, а с людьми и за компанию налижусь – вот слабость характера. И не хочется, и не по комплекции, и нездоровится, и трата денег, а все пью.

29 января.

Поутру проснулся в шесть. Голова больна, сердце ноет, и таково стыдно самого себя – при моих-то летах и при моем положении так делать, стыдно очень! А поди, иногда читаю другим проповеди, чтобы жить лучше, фу, какая гадость!»

Словом, строгости старообрядца Егорова не останавливали посетителей от обычного в подобных случаях поведения и результата.

* * *

Перед Великой Отечественной войной на месте этих трех трактиров возвели гостиницу «Москва». Газеты ликовали: «В величественном здании открывшейся гостиницы… нетрудно увидеть строительную культуру нашего метрополитена. Она сказывается в архитектурном размахе и просторе помещений, в бытовых удобствах, которые найдет в гостинице приезжий, в щедрой облицовке мрамором фасада, лестниц, колонн и комнат. Вестибюли и комнаты этого здания украсят картины, гравюры, панно и скульптуры лучших наших художников».

Кстати, существует занятная версия того, почему левая и правая части фасадов гостиницы – разные. Якобы Сталину принесли на подпись чертеж, на котором было два варианта – один слева, а другой справа. Великий вождь же куда-то торопился и, не вникая, подмахнул весь чертеж целиком. Не посмели ослушаться и сделали то, что мы все видели до недавних пор – пока гостиница была жива.

Случай очень напоминает историю с Николаем Первым, который подобным образом прочертил траекторию железной дороги Москва – Петербург: взял линейку и провел прямую линию. При этом карандаш задел за палец, и подданные государя императора, которые и в мыслях не могли его ослушаться, так и проложили новую железную дорогу – с загогулиной. Как известно, всякий уважающий себя историк может показать на карте эту загогулину. Каждый – свою.

А в двадцать первом веке в невозвратном прошлом оказались не только старые дореволюционные трактиры, но и некогда популярное кафе «Огни Москвы», располагавшееся на пятнадцатом этаже гостиницы, из окон которого открывался потрясающий вид на Манеж и на Кремль. И, наверное, пора уже с тихим восторгом вспоминать о блюдах, подаваемых там двадцать лет назад. Документы ведь сохранились. Путеводители по социалистической Москве расхваливали, например, сельдь «Олимпийскую» – с картошкой, луком, майонезом, огурцом, сметаной и яйцом. А также рыбные котлеты, торты «Славянка», «Сувенир».

И в этом, пусть не слишком отдаленном прошлом можно также усмотреть свое очарование.

Мясное княжество

ОХОТНЫЙ РЯД – улица между Театральной и Манежной площадями. До 1990 года была частью проспекта Маркса, с 1933 по 1955 год носила название площадь Охотного ряда, ранее называлась Охотнорядской площадью.

Собственно площадью Охотный ряд никогда не был. Даже в наши дни, когда этот кусочек города, ограниченный гостиницей «Москва», зданием Думы, Тверской улицей и Театральной площадью, имеет ширину почти что равную длине, он все равно не площадь, а часть магистрали. По нему едут машины – только в одну сторону.

А до революции свободного пространства здесь вообще почти не наблюдалось. Все было застроено одноэтажными деревянными домишками. Дома в два этажа, а также сделанные из иных материалов тут почти не попадались.

Охотный ряд возник в 1737 году, когда сюда перевели часть продуктовых лавок с нынешней Манежной площади. Тогда же появилось и название, раскрывающее специализацию этого рынка. Торговали здесь так называемой убоиной.

С легкой руки Гиляровского к Охотному ряду пристало не слишком приятное прозвище – «Чрево Москвы». Владимир Алексеевич был недоволен. Дескать, тут из подвалов тянуло тухлятиной, надоедали приказчики «в засаленных долгополых поддевках и заскорузлых фартуках», а ножи там чистили лишь раз на дню. Опять-таки обвес, обсчет и прочие традиционные явления русской торговли.

Городские власти иногда предпринимали санитарные осмотры. Что ж, они только подтверждали наблюдения Гиляровского: «14 августа полициею 2-го участка Тверской части совместно с врачом и торговым смотрителем в охотном ряду был произведен осмотр… лавок… Во всех этих лавках полки найдены в грязном виде, крючья, на которых вешается провизия, не вылужены, стены и потолок не выбелены, полы загрязнены, „стулья“, на которых рубят говядину, и фартуки рабочих также покрыты грязью».

Иной раз дело обстояло даже так: «Начиная с лестниц, ведущих в палатки, полы и клетки содержатся крайне небрежно, помет не вывозится, всюду запекшаяся кровь, которою пропитаны стены лавок, не окрашенных, как бы следовало по санитарным условиям… всюду набросан сор, перья, рогожа, мочала…»

Словом, дух захватывает от ужаса.

Однако сам Владимир Алексеевич время от времени сбивался с обличительного пафоса. И проговаривался: дескать, по результатам сих проверок охотнорядцев очень даже ощутимо штрафовали, а против крыс использовали средство радикальное – котов и даже специальных фокстерьеров-крысоловов. Да и вряд ли, окажись прав Гиляровский, главными клиентами охотнорядских лавок были бы «повара лучших трактиров и ресторанов, а затем повара барские и купеческие, хозяйки-купчихи и кухарки».

Значит, обстояло все не так уж плохо.

Охотный ряд был в некоторой степени сезонным рынком. Вот как он выглядел сразу же после Масленицы: «Великий пост. Мама и я ходим из лавки в лавку в рыбном ряду. Это – Охотный ряд. В огромном чану – рыбы. Серебристой россыпью заиндевелой мелочи искрятся крошечные снетки. Весело и людно кругом. Сверкает снег, как на картинке с Дедом Морозом. Пахнет сайками и блинами. На салазках – опарницы, бутыли: квасы, сбитень…»

Это воспоминания Анастасии Цветаевой, сестры поэтессы Марины Цветаевой. Она не замечала разбросанных в подсобках «сора, перьев и рогож», а видела тут великопостную сказку.

Великий пост – время духовных, большей частью скорбных размышлений. Того нельзя и этого нельзя. Однако люди умудрялись даже в это время сделать себе праздник, ничуть не нарушая христианских заповедей. Как говорится, естество свое берет.

На великопостный рынок отправлялась вся Москва. Он не умещался в Охотном ряду и иной раз доходил до берегов речки Яузы. В лавках, конечно, ничего скоромного. Зато одних баранок сколько – сахарные, горчичные, анисовые, маковые, соленые, лимонные, шафранные, изюмные… Десятки всяческих сортов. Их вязали в связки и задирали на высокие шесты, чтобы не украл какой-нибудь несовершеннолетний хулиган. Зато в открытом небе на баранки нападали голуби.

Уйма всяких квасов – хлебный, солодовый, бражный, кислощейный (сильногазированный), изюмный, имбирный, грушевый. А если кто замерз – тот пил горячий сбитень. Прямо тут, на улице. К сбитню – постные блины, с икрой и с луком.

Больше всего постный праздник ощущался в медовом ряду. Там даже дух стоял церковный – пахло воском. Но тем не менее и тут разнообразие: мед малиновый, гречишный, вересковый, липовый… Такое же обилие было у рыбников, у грибников, у мастеров солить капусту.

Но с наступлением Великой субботы ассортимент изменялся. Павел Вистенгоф писал: «В Охотном ряду расставлены куличи, пасхи и красные яйца; туда стекаются хозяйки, дворецкие, повара и кухарки. Кто бежит и несет ногу копченой ветчины, кто тащится, едва передвигаясь под тяжестью нагруженных кульков, из которых торчит и нос испуганного петуха, и печальное рыло поросенка, производящего по улицам пронзительный визг, как бы от предчувствия, что ему не миновать беды».

Торговцы потешали посетителей разными ухищрениями. Как-то на одной из рыбных лавок появилось своего рода рекламное воззвание: «Сам ловил, сам солил, сам продаю!». А вскоре на ближайшей лавочке повесили иное объявление: «Сам не ловил, сам не солил, а дешевле соседа продаю».

Непонятно, что преобладало в этой акции – желание привлечь побольше покупателей или же самому повеселиться.

Конечно, здесь случались и курьезы, и трагедии, а чаще смех и слезы сливались воедино. Однажды, например, в газете появилось сообщение, озаглавленное так: «Прискорбный случай с врачом Г.»: «17 марта в Охотном ряду ходил какой-то прилично одетый господин, но без шапки. Сняв с себя шубу, он тут же продавал ее каждому встречному, в том числе и городовому. Последний, разговаривая с продавцом, понял, что ему приходится иметь дело с психически больным, так как неизвестный, забыв о своей шубе, стал рассказывать о крыле какого-то насекомого, которое будто бы излечивает массу болезней. Городовой надел на больного его же шубу и отвез его в приемный покой Тверской части. Здесь врач, беседуя с доставленным и освидетельствовав его, нашел его действительно психически больным. В лице больного признали московского домовладельца, лекаря Г., 30 лет, который, работая над диссертацией на степень доктора медицины, от усиленных занятий заболел психическим расстройством».

Но кухарки и дворецкие, конечно, в таких тонкостях не разбирались. Они с удовольствием слушали рассуждения несчастного доктора Г. на тему чудотворного крыла.

А над всем этим торгом возвышалась церковь Параскевы Пятницы. Она слыла могучей покровительницей продавцов, и мясники, обтерев руки о замазанные кровью фартуки, неистово молились на ее кресты.

Но в 1928 году приехал экскаватор – разрушать тот храм. По преданию, в ковш разрушительной машины забрался реставратор Петр Барановский. Своим поступком он рассчитывал вынудить власти изменить решение и сохранить церковь. Однако Барановский был оперативно извлечен из ковша, а церковь быстренько снесли.

Спустя некоторое время краевед Петр Сытин подвел окончательный итог охотнорядским переменам: «В центре Москвы, между улицей Горького и площадью Свердлова, высятся два новых многоэтажных здания: гостиница „Москва“ и Дом Совета Министров СССР. Широкий проезд между ними, достигающий 60 м, залит асфальтом и по обеим сторонам обсажен деревьями. Это – часть запроектированной большой магистрали, которая пройдет от площади Дзержинского до Ленинских гор. И только название ее – Охотный ряд – напоминает о далекой старине».

Вообще говоря, не такой уж и далекой.

Национальная гостиница

ГОСТИНИЦА «НАЦИОНАЛЬ» (Тверская улица, 1) построена в 1903 году по проекту архитектора А. И. Иванова в стиле модерн с элементами эклектики. Заказчиком было Варваринское акционерное общество домовладельцев.

В 1903 году в Москве произошло довольно важное событие, оставшееся поначалу незамеченным. На Тверской улице, на месте старого трактира «Балаклава» возникла новая гостиница «Националь», или Национальная гостиница (первое время ее называли по-разному).

Старожилы поначалу даже огорчились. Еще бы – «Балаклава» была местом колоритным. Немногие москвичи знали значение мудреного слова, однако почти всем было известно, что трактир этот – особенный. Вместо традиционных кабинетов в нем скрывались настоящие пещеры. То есть, конечно же, не настоящие – декоративные. В наши дни подобными дизайнерскими выдумками никого уже не удивишь, однако же столетие назад такие фокусы считались очень даже необычными и смелыми.

Тем не менее рабочие неспешно и без сожаления разломали низенькое здание трактира, а на его месте появился новенький отель в шесть этажей. Одновременно с ним возник другой – громадный «Метрополь». Он был и больше, и роскошнее, и, более того, имел скандальную историю (во время строительства его владелец, известный промышленник Савва Иванович Мамонтов, оказался в тюрьме за растрату). Национальная гостиница на фоне «Метрополя» выглядела скромненько.

Гости столицы, да и сами москвичи, быстренько поняли, что новая гостиница «Националь» – довольно респектабельное место. Постояльцев поражали мраморные статуи атлантов в вестибюле, дорогая мебель, росписи на потолках, резные рамы. Майоликовое сооружение, которое мы видим в наши дни (индустриальный пейзаж с трубами и дымом), было сделано, конечно, уже после революции. Первоначальная тематика «национальной» живописи была несколько иной, гораздо больше соответствующей модному тогда стилю модерн – одновременно романтической и ироничной. Например, одна из росписей изображала бога Вакха, оседлавшего забавный деревянный велосипед (кстати, этот вид транспорта в то время был в новинку).

А еще в «Национале» имелась абсолютная по тем временам редкость – лифт.

Первые два этажа гостиницы заняли дорогие магазины – готового платья и меховых изделий братьев Петуховых, кондитерская Чуева, а также другие некогда прославленные фирмы. А выше разместились номера, рестораны и доходные квартиры, сдаваемые на приличный срок.

Вышло так, что скромный и при этом респектабельный отель «Националь» облюбовали иностранцы, преимущественно из интеллигенции. Видимо, название привлекало. Во всяком случае, они в нем видели нечто знакомое, в отличие, к примеру, от Лоскутной гостиницы. Да и рекомендации приятелей (они, видимо, были положительными) влияли на решение.

Герой трилогии Андрея Белого «Москва», японский математик Исси-Нисси, после утомительной экскурсии по городу, которую ему устроил наш, московский математик, направился как раз сюда: «И стремительно прочь от профессора ноги несли самодергом японца – в „Отель-Националь“, чтоб пасть замертво: в сон».

Впрочем, реальные, а не придуманные гости, напротив, радовались всяческой возможности, что называется, «выбраться в город». Тем более, что «выбираться» было очень просто – местоположение гостиницы располагало. К примеру, когда в 1913 году сюда въехал Анатоль Франс, он, судя по заметке в «Голосе Москвы», «тотчас по прибытии, несмотря на усталость с дороги… посетил Кремль, где побывал и в Грановитой палате, и во дворцах, и в старинных соборах, осмотрел Царь-колокол и Царь-пушку и даже намеревался подняться на колокольню Ивана Великого, „если бы на ней был устроен лифт“».

Видимо, на идею с лифтом навело его аналогичное устройство, оборудованное в гостинице.

Спустя год другой писатель, Герберт Джордж Уэллс, наоборот, стремился, по словам той же газеты, «ознакомиться с современной Россией, а не с памятниками древней русской старины, которые обыкновенно больше всего привлекают иностранцев. Насколько писатель интересуется жизнью современного города, доказывает то, что он… весь день почти проводит на улице».

Естественно, не только иностранцы останавливались в том отеле. Здесь проживали балерина Анна Павлова («Необыкновенно довольна Москвой. Так не хочется уезжать в Петербург!») и композитор Римский-Корсаков, прибывший на премьеру собственной оперы «Царская невеста» в «Московской частной опере».

А перед зданием «Националя» высилась часовня Александра Невского, поставленная здесь еще в 1878 году. Автор ее – архитектор Д. Чичагов был человеком независимым и дерзким. Однажды, например, сам царь Николай Первый, увидев рослого чичаговского сына, решил оказать ему царскую милость и заявил, что принимает юного Чичагова в гвардейский полк. В ответ на это зодчий злобно посмотрел на императора и рявкнул:

– Мой сын, ваше величество, хотел бы стать архитектором.

– Как знаешь, – ответствовал обескураженный царь.

Неудивительно, что и часовня выглядела необычно. Поставленная в честь освобождения славянских стран от ига Турции, она была украшена воинскими доспехами.

Но истинным культурным центром гостиница «Националь» сделалась уже после революции, когда в здешнем кафе полюбил проводить свои досуги Юрий Карлович Олеша.

– Я стал князем «Националя», – признавался он.

Действительно, Олеша был если не князем, то, по крайней мере, этаким genio loci, «духом места». Сюда стали захаживать не столько для того, чтобы отдать должное здешним весьма изысканным деликатесам, сколько для того, чтобы увидеть знаменитого писателя, автора гремевших по всему Советскому Союзу «Трех толстяков».

Его застольные ремарки расходились в анекдотах. Например, однажды за соседним столиком о чем-то спорила пара весьма посредственных писателей. Кто-то из сотрапезников Юрия Олеши произнес:

– Вот эти двое – самые глупые среди нас. Это всем известно. И вот они ссорятся, спорят… Интересно, о чем?

На что Олеша сразу же ответил:

– Они сейчас выясняют, кто глупее – Байрон или Гете. Ведь у них свой счет, с обратной стороны.

Особенно же искрометными его экспромты становились, когда за столом сидел достойный собеседник. Однажды, например, в «Национале» вместе обедали Юрий Олеша, Михаил Светлов и композитор-песенник Никита Богословский. Когда подали пиво с раками, Олеша сказал:

– Раков не едят. Их разрушают.

Светлов парировал:

– Поданные мозги такие светлые, как будто теленок еще ни разу не думал.

Олеша не сдавался:

– Открытая коробка шпрот выглядит как народный хор. Напоминает сложенные на животе руки.

Светлов спустя долю секунды отвечал:

– А банка с маринованными перцами похожа на раздевалку в общежитии у гномов.

Больше всего повезло, конечно, Богословскому. Мало того, что он наслаждался остроумием своих сотрапезников, так еще спокойненько под их словесную дуэль уничтожал и шпроты, и мозги, и раков.

Кстати, Олеша здесь не только демонстрировал свои литературные способности, но и охотно наблюдал за посетителями. А после писал в дневнике: «Кинематографисты подхватили кем-то неквалифицированно рассказанную версию, будто бы принадлежащую Эйнштейну, о невращении Земли вокруг оси. С покачиванием голов и переглядыванием невежд говорят об этом за столиком „Националя“».

Или: «Я однажды долго разговаривал на лестнице „Националя“ с молодым человеком в кепке, со смеющимися глазами, не зная, кто этот человек. Только потом сообразил, что это Шолохов. Очевидно, скромный и вежливый».

Даже в те периоды, когда писатель заставлял себя воздерживаться от спиртного, он все равно не мог прожить без своего любимого кафе. А в дневнике в то время попадались несколько иные записи: «Днем с Володей Бугаевским в „Национале“. Он выпил полтораста граммов коньяку, съел де-воляй. Я пил кефир, тоже очень вкусно. Это верно, что молоко, в конце концов, очень вкусный продукт».

Что ж, мудрым свойственно находить радости в самых, казалось бы, плачевных ситуациях.

Богоугодное кино

ДОМ №6 ПО ТВЕРСКОЙ УЛИЦЕ построен в 1939 году по проекту архитектора А. Г. Мордвинова.

Дом №6 ничем особенным не примечателен. Мрачноватая «сталинская» постройка, каковых в Москве без счета. Конторы, магазины, общепит.

Потому речь здесь, конечно, пойдет не о доме Мордвинова, а о других трех строениях, которые волею судеб значатся все по тому же адресу. Это Саввинское подворье, гостиница «Дрезден» и церковь Косьмы и Дамиана в Шубине.

Саввинское подворье можно обнаружить лишь войдя в арку «сталинского» дома. Это красноватое, довольно мрачноватое (в чем виноват в первую очередь московский воздух), но зато занятное строеньице сделано в стиле «русский теремок». Правда, подлинные теремки были гораздо ниже, и традиционные для них кокошники и гиречки не слишком-то смотрятся на этой кирпичной громаде. Однако архитектора можно простить: когда в начале прошлого столетия господин Кузнецов корпел над чертежами этого подворья, мордвиновского дома еще не было, сама Тверская состояла из домов не слишком-то высоких, и постройка призвана была несколько оживить и опарадить главную улицу Москвы. Но в 1938 году, когда Тверскую полностью реконструировали, подворье передвинули на 50 метров вглубь квартала.

Благодарим, как говорится, и на том – могли бы вообще снести. Однако оценить красоты этого строения теперь, увы, нельзя: оно со всех сторон застроено домами, и мы не можем рассматривать подворье с должного расстояния. А с «лягушачьих» ракурсов здание, разумеется, не смотрится.

Церковная история этого места уходит в глубь веков. Еще в пятнадцатом столетии здесь находился Воскресенский монастырь (больше известный москвичам по своему второму имени – «За золотой решеткой»). В шестнадцатом столетии его отдали знаменитому звенигородскому Саввино-Сторожевскому монастырю, и иерархи организовали на Тверской свое подворье.

Естественно, что это место было важным центром церковной жизни города. Одна мемуаристка вспоминала, что ее матушка любила посещать так называемые мемифоны – службы, проходящие в подворьях. Якобы здесь очень хорошо читал канон некий преосвященный Леонид. Правда, когда мама наконец взяла будущую мемуаристку на Тверскую улицу, той мемифоны не понравились: «Я только устала, ничего не поняла и соскучилась на длинной службе».

Парадоксально, но в историю Москвы Саввинское подворье вошло вовсе не богослужениями, а делом, с точки зрения тогдашних православных иерархов, мягко говоря, сомнительным. Здесь в 1904 году (еще в старом здании) открылся «Новейший электрический синематограф» – один из первых в нашем городе кинотеатров. Что поделать, иерархам требовались деньги, и они с радостью пускали арендаторов.

Владелец этого «синематографа» не слишком-то заботился о чести своей фирмы. Ленты здесь показывали большей частью старые, а афиш и вовсе не было. Впрочем, все сходило с рук – на главной улице Москвы всегда хватало праздных обывателей, готовых за умеренные деньги полюбоваться все равно на что. Правда, после возведения нового здания подворья договор с владельцем не продлили.

Зато здесь объявился еще один энтузиаст синематографа – будущий киномагнат Ханжонков. Он поначалу занимался только лишь торговлей и прокатом кинолент. Де не он один – в том же подворье размещались и аналогичные компании: «Глобус», «Гомон», «Эклер», «Наполеон» и «Кинолента». Но акционерное общество «А. Ханжонков и Ко» было гораздо серьезнее. Сначала господин Ханжонков оборудовал демонстрационный зал. Затем магазин киноаппаратов, клиентами которого были владельцы московских и провинциальных «электротеатров» и «синематографов». Впрочем, и простые москвичи охотно заходили поглазеть на странные черные ящики с катушками.

А затем Ханжонков оборудовал во дворе дома съемочный павильон. Для этого потребовалось разрешение архиерея, который проявил вдруг благомыслие и поначалу отказал. Тогда предприниматель пригласил его смотреть кино. Архиерей заколебался. С одной стороны, вроде не пристало иерарху предаваться столь сомнительным забавам, а с другой стороны, любопытно. А Ханжонков настаивал – дескать, сами увидите, батюшка, ничего здесь греховного нет. В конце концов архиерей изволил согласиться, но с одним условием – чтобы в зале находились только Александр Ханжонков и киномеханик. Чтобы не было свидетелей архиерейского грехопадения.

Разумеется, Ханжонков принял это в общем-то вполне понятное условие. И уж конечно, специально подобрал программу – она состояла сплошь из детских фильмов, разве что несколько пикантных по названию: «Черная красавица», «Нил ночью» и т. п. С этим, увы, поделать было ничего нельзя, иных названий просто не существовало.

Архиерей, естественно, впервые в жизни увидавший чудеса кино, был потрясен. Он все время бормотал что-то себе под нос, а когда наконец зажегся свет, воскликнул:

– До чего Господь может умудрить человека!

Конечно, разрешение было дано. Правда, ушлый хозяйственник оговорил в контракте, что в случае выезда фирмы Ханжонкова постройки остаются в собственности Саввинского подворья.

Первый блин, как водится, был комом. В то время кондиционеров еще не было, и построенная Александром Алексеевичем герметичная стеклянная коробка стала, по сути, парником – работать в ней было мучением. Зато в прохладные времена года здесь действовала настоящая фабрика грез. Сам Ханжонков вспоминал о своем первом павильоне: «На полотнах, натянутых на брусках, приходилось писать все, что необходимо было режиссеру в той или иной сцене. Так, например, на декорации опочивальни дочери боярина Орши были нарисованы две бревенчатые стены, на одной из них было маленькое окно, а на другой – дубовая дверь с железными скобами. Кроме того, на стене красовалась полка с древнебоярской резной утварью, а в углу целый иконостас с горящей перед ним лампадой. Все впадины и выпуклости также изображались графически, принимая в расчет заранее определенную точку установки аппарата. Двери же, через которые должны были входить и выходить действующие лица, также делались из полотна, натянутого на бруски, и к дрожанию подобных сооружений зрители кино относились настолько же просто, насколько театральные – к суфлерской будке».

Служить же в новой и непривычной индустрии было во всех отношениях привлекательно. Один из ханжонковских сотрудников писал: «Выпуск каждой картины был общей радостью, и дружелюбие в производстве было таким светлым и чарующим, что я буквально не верил глазам и ушам… Могу с гордостью засвидетельствовать, что рубли, платившиеся весьма щедро, были где-то далеко на заднем плане, разговоров о них не вели, во главу дела их не ставили, и никто им не молился… Равно как никто не шептался по углам и никто не злословил друг о друге».

Что ж, Александр Алексеевич Ханжонков явно был менеджером с большой буквы.

* * *

Недалеко от подворья, на углу со Столешниковым переулком, находилась гостиница «Дрезден». Ее название было довольно заурядным, ведь до революции вообще считалось модным называть гостиницы в честь заграничных городов.

«Панауров остановился в Москве в „Дрездене“», – писал в своих черновиках Антон Павлович Чехов. Чехову это казалось смешным.

Ранее здесь размещался отель господина Коппа под названием «Север». «Север» – так называемое «пушкинское место», здесь поэт останавливался в марте 1830 года. Полицмейстер Миллер сообщал начальству в донесении: «Секретно. Чиновник 10-го класса Александр Сергеев Пушкин 13-го числа сего месяца прибыл из С.-Петербурга и остановился в доме г. Черткова в гостинице Коппа, за коим учрежден секретный полицейский надзор».

Впрочем, Александр Сергеевич отличался крайней непоседливостью, и «пушкинских мест» в Москве, что называется, без счета.

А спустя десятилетия тут появилась гостиница «Дрезден». Глядя на фасад шестого дома со стороны памятника Юрию Долгорукому, можно увидеть в нем дореволюционные черты. Действительно, когда Мордвинов строил это здание, бывший отель как бы вошел в его состав. Конечно, это было сделано не из любви к московской старине, а просто-напросто из экономии.

В позапрошлом же столетии длинная двухэтажная постройка с простенькими контрфорсами и арочными окнами была приметным зданием.

По традиции на первом этаже располагались магазины и различные сервисные учреждения. Здесь находилась известная в те времена парикмахерская Розанова и Орлова (им доверяли ухаживать за волосами самого генерал-губернатора Москвы князя В. А. Долгорукова). Славилось брючное заведение некоего Жоржа. Жорж не брался за сорочки и визитки, а специализировался только лишь на брюках, зато в этом деле был непревзойденным виртуозом. Москвичи говаривали:

– Выкроит Жорж так, что художнику не нарисовать.

«Профессиональным укрывателем кривых ног столичных щеголей» назвал его один из современников.

Славился цветочный магазин «Ноев и Крутов». Александр Вертинский вспоминал: «В витринах его в самые жестокие морозы беззаботно цвели ландыши в длинных ящиках, гиацинты, сирень в горшках и фиалки. Пармские бледно-лиловые фиалки, которые привозили экспрессом прямо из Ниццы».

Сам Вертинский, не имея капиталов, чтобы стать клиентом «Ноева и Крутова», часами мог простаивать перед витриной, наслаждаясь «праздником цветов». Лишь изредка он позволял себе за три копейки купить тут опавший бутон камелии. Он прикалывал этот бутон к воротнику бархатной блузы и щеголял, изысканный и утонченный, среди довольно симпатичных посетительниц дешевеньких студенческих столовых.

Самым же крупным был, пожалуй, магазин А. В. Андреева. Его дочь Екатерина сделала своеобразную литературную карьеру: во-первых, вышла замуж за поэта К. Бальмонта, а во-вторых, оставила довольно любопытные воспоминания. Благодаря ей мы знаем, как были поставлены дела в той фирме: «Около ворот было двухэтажное каменное помещение, где хранились более деликатные товары: чай, доставленный из Китая, зашитый в мешки из буйволовой кожи. В этой „фабрике“, как назывался этот дом, в первом этаже была паровая машина, приводящая в движение разные мелкие машины, что пилили сахар и т. д. Во втором этаже сахарные головы обертывали в синюю бумагу или наколотый сахар укладывали в пакеты. Так же сортировали, развешивали и убирали чай в деревянные ящики в два, четыре и больше фунта. В таком виде они отправлялись в провинцию… Машины и всякие новые приспособления отец выписывал из-за границы, куда сам ездил осматривать новые изобретения по этой части».

Словом, торговля велась основательная.

Сам же отель был в заведением простым, пусть и солидным. Устроиться сюда работать можно было только по рекомендации. Один из героев Лескова рассказывал, как он попал в эту гостиницу: «Он (некий знакомец рассказчика. – АМ.) велел мне одеться и привел в гостиницу напротив главнокомандующего дома к подбуфетчику, и сказывает ему при мне:

– Вот, – говорит, – тот самый подмастерье, который,

я вам говорил, что для вашей коммерции может быть очень способный.

Коммерция их была такая, чтобы разутюживать приезжающим всякое платье, которое приедет в чемоданах замявшись, и всякую починку делать, где какая потребуется.

Подбуфетчик дал мне на пробу одну штуку сделать, увидал, что исполняю хорошо, и приказал оставаться.

– Теперь, – говорит, – Христов праздник и господ много наехало, и все пьют-гуляют, а впереди еще Новый год и Крещенье – безобразия будет еще больше, – оставайся.

Я отвечаю:

– Согласен.

А тот, что меня привел, говорит:

– Ну, смотри, действуй, – здесь нажить можно. А только его (то есть подбуфетчика) слушай, как пастыря. Бог пристанет и пастыря приставит».

Подбуфетчик, видимо, слегка лукавил. Особых безобразий (в самом центре города, да на Тверской, да перед домом губернатора, да рядом с полицейской частью) не случалось. Жизнь отеля проходила тихо, в мире. Зайдет, к примеру, к постоялице из города Калуги ее приятель, литератор Гоголь. Посидит за столиком, попьет вина с теплой водой и сахаром, расскажет что-нибудь о театральной жизни.

Или же снимет номер прибывший на торжественное заседание в Московский университет хирург Н. Пирогов. Правда, с хирургом были хлопоты – на заседании его избрали почетным гражданином города Москвы, и несколько дней кряду в номер господина Пирогова то и дело прибывали поздравители.

Останавливались тут Тургенев, Александр Островский, Чехов. Правда, последний признавался: «В „Дрездене“ я только ночую, живу же на Мал. Дмитровке, д. Шешкова».

Что ж, значит, так ему было удобнее.

Нередко сами москвичи снимали тут на долгий срок уютный номер. И от них было не меньше неудобств гостиничной администрации. Фельетонист Александр Амфитеатров как-то раз рассказывал о другом фельетонисте, Власе Дорошевиче:

– Мы с ним жили… в гостинице «Дрезден». Влас заболел. Не знаю откуда, девушки с Тверской, Петровки и Кузнецкого моста узнали об этом, они замучили нашего гостиничного швейцара. «Мочи от них, Александр Валентинович, для меня во время болезни Власа Михайловича не было, – говорил швейцар. – По нескольку раз в день забегали, цветы приносили. Одна даже всплакнула, передавая для больного букет фиалочек. Я отнес эти фиалки Власу Михайловичу и рассказал ему, как они, уличные девушки, здоровьем его интересуются. Влас Михайлович вскинул на нос пенсне и, глядя на меня, сказал: „Души-то у них в тысячу раз лучше наших. Только вот жизнь сложилась не так, как надо. Удивительнейшие среди них люди встречаются. Недаром Федор Михайлович (Достоевский) столько о них волнующих страниц написал. Заслужили они это. Своим трудным заработком“. А я, – продолжал швейцар, – всех успокаивал: „Поправляется, девоньки милые! Поправляется! Скоро опять его фельетонами зачитываться будете“».

В скором времени Влас Дорошевич действительно выздоровел. А вот другой постоялец гостиницы – известный художник В. Суриков умер здесь от тяжелой сердечной болезни.

Самым же таинственным из постояльцев был президент Академии наук и министр народного просвещения граф Дмитрий Андреевич Толстой. Приезжая в Москву, он всегда останавливался в «Дрездене», в этаком «люксе» с кабинетом, приемной и спальней. Именно здесь проходили последние годы министра. У него возник редкостный род помешательства – граф Толстой воображал себя лошадью. Пришлось в некогда элегантном номере устроить своего рода конюшню, где оборудовали стойло и кормушку, из которой граф хватал ртом пищу. Время от времени он ржал, стучал об пол ногами. Спал прямо на полу, не раздеваясь.

Естественно, что присутствие этого жильца держали под большим секретом. Но слухи о нем все равно расползались по городу.

* * *

Третья достопримечательность – церковь Косьмы и Дамиана в Шубине. Названа она так потому, что здесь в четырнадцатом веке находился двор некоего Иакинфа Шубина – горожанина владетельного, знатного и приближенного к князьям. Он, например, поставил свою подпись в качестве свидетеля под завещанием Дмитрия Донского.

Первый храм Косьмы и Дамиана возник тут в семнадцатом столетии. Нынешняя же церковь появилась в 1722 году и пользуется славой одного из самых древних храмов города Москвы.

Именно здесь отпевали скончавшегося по соседству художника Сурикова. Именно тут некогда регентствовал знаменитый композитор П. Г. Чесноков. Именно эти стены оказались всех прочнее во владении №6 по улице Тверской. Как стояли почти три столетия назад, так и стоят по нынешние времена.

Три монумента

ПАМЯТНИК ЮРИЮ ДОЛГОРУКОМУ заложен 7 сентября 1947 года, открыт 6 июня 1954 года. Скульпторы С. М. Орлов, А. П. Антропов и Н. Л. Штамм. Архитектор В. С. Андреев.

О Тверской (до недавних пор Советской площади) поэт Мариенгоф писал: «Площадь… меняла памятники, как меняет мужей современная женщина. Перед ампирным дворцом сначала стоял белый генерал по фамилии Скобелев; потом олицетворявшая свободу замоскворецкая молодуха в древнеримском одеянии; она была высечена из шершавого серого камня и держала в руке гладкий шар. Художник Якулов называл его арбузом. Теперь на этой площади высится монумент основателю Москвы Юрию Долгорукому. Он крепко оседлал лошадь Васнецова с картины „Три богатыря“».

Действительно, на этой небольшой площадке памятников сменилось больше, чем где-либо еще в Москве. Меньше чем за полстолетия их тут стояло целых три.

Началось все в 1907 году, когда Россия отмечала скорбный юбилей – со дня смерти генерала Михаила Дмитриевича Скобелева (а скончался он загадочно, в постели проститутки Ванды, прозванной после того события Могилой Скобелева) прошло 25 лет. В честь этой печальной даты власти объявили о начале сбора средств на возведение московского памятника «Белому генералу».

В 1910 году, когда часть денег была собрана, дали отмашку скульпторам. В конкурсе участвовало 27 проектов. Победил же дилетант, ничем до этого себя не проявивший, но зато отставной подполковник Елизаветградского гусарского полка Петр Самонов. Петр Александрович не слишком мудрствовал – он всего лишь перевел в объем известную картину «Скобелев под Шипкой» живописца Верещагина. С такой задачей мог бы справиться и первокурсник Академии живописи, ваяния и зодчества. Однако же знакомый образ приглянулся конкурсной комиссии, в большинстве состоящей из самоновских коллег-рубак.

Интеллигенция, как водится, восстала. Сергей Глаголь писал: «Памятник должен изображать всадника, который вылетел из ворот Тверской пожарной части и на фоне каланчи лихо несется вскачь на высоте своего пьедестала прямо на генерал-губернаторский дом и только что не кричит: „Разойдись!“».

Но к интеллигенции (опять-таки как водится) особо не прислушивались. Тем более, что памятник стал делом государева значения – место для него определил сам Николай Второй.

Возможно, именно поэтому работы продвигались очень быстро, и уже в июне 1912 года памятник был торжественно открыт. Событие это и впрямь обставили весьма торжественно – за день до церемонии московский полицмейстер отдал приказание: «Завтра в наряде по закладке памятника чины полиции должны быть щегольски одеты».

На открытии присутствовали делегаты от Ферганской области, которую завоевали русские солдаты под началом Скобелева. Делегаты поднесли венок с витиеватой надписью на ленте: «Белому генералу, умиротворившему Фергану, обогатившему туземное население, вплетшему жемчужину Востока в корону русского царя».

Здесь же были делегаты от Болгарии, в освобождении которой принимал участие и Михаил Дмитриевич. Их ленточка была попроще: «Ловеч, Плевен, Шейново – незабвенному витязю Освободительной войны, славному генералу Скобелеву – благодарный болгарский народ».

Торжественность момента несколько снижали суетливые торговцы, сновавшие среди зрителей и предлагавшие открытки с изображениями монумента. Но с этими предпринимателями ничего нельзя было поделать – облава на торговцев явно не прибавила бы пафоса открытию.

В результате в Москве появился первый конный памятник. Постамент его украсили бронзовые рельефы и фигуры на военную тематику и выписка из приказа Скобелева, отданного им в 1877 году под Плевной: «Напоминаю войскам, что скоро и нам может предстоять боевое крещение: прошу всех об этом знать и крепить дух молитвою и размышлением, дабы свято до конца исполнить, чего требуют от нас долг, присяга и честь имени русского».

А Тверскую площадь сразу после установки памятника переименовали в Скобелевскую.

Мнения по поводу монумента разделились. Художник Суриков хвалил: «Отличный памятник. Очень мне нравится».

А другой художник, Ларионов, возмущался: «Если посадить человека с саблей в руке верхом на лошадь, это еще не есть военный герой. Должно создать художественный образ гения войны, а не просто фотографию… Скверный памятник, совсем, вдребезги скверный».

Их коллега г-н Машков писал: «Очень уж по-военному, по-дилетантски все это сделано. Фуражка с кокардой. Конь мчится. Внизу целое сражение. Это скульптурная фотография, а не монумент. Вся лепка безвкусная».

К нему присоединялся скульптор Фишер: «Следовало бы ожидать от памятника чего-то чрезвычайного. Между тем он преотвратительный. И эта уродливая, плохо сделанная рука с саблей, и группы солдат, чуть ли не целиком взятые с какой-то верещагинской картины, – все это производит безотрадное впечатление».

Не остался безучастным и известный коллекционер И. Остроухов: «Мне этот памятник напоминает те группы из серебра, которые часто выставляют в витринах Кузнецкого моста по поводу разных полковых празднований, чествований».

Словом, почти все российские газеты и журналы посвятили лето 1912 года критике самоновского памятника. Зато неожиданно для всех за монумент вступился Гиляровский. Он разразился в «Голосе Москвы» тирадой в адрес критикующих: «Только и слышу о памятнике Скобелеву, что это лубок, а не произведение искусства. А толпы народа, окружающие ежедневно памятник, восторгаются им, видят в нем „Белого генерала“, своего народного героя».

Впрочем, уже к осени о памятнике позабыли. Зато с началом Первой мировой войны о нем вновь вспомнили. То и дело у его подножия проходили всевозможные патриотические митинги. Константин Паустовский вспоминал, что «речи были яростные, но серьезные; трепать языком у Скобелева не полагалось».

Правда, как-то раз на скобелевского коня забрался молодой фигляр и «неофутурист» Владимир Маяковский и на всю площадь закричал:

– Слушайте, скифы! Слушай, Русь! И клянись перед копытами скобелевского коня двинуть могучую рать на проклятых обер-кельнеров, и сокрушить последних Габсбургов, и вытереть кровь на своих штыках о шелковое белье венских кокоток!

Толпа зрителей долго кричала «Ура!» выступающему.

После революции вновь вспомнили о памятнике, но уже несколько в ином ключе. Один московский обыватель недоумевал: «В Пензе ставят первый в Европе памятник Карлу Марксу, а в Москве приступлено к снятию памятника Скобелеву. Скобелев дал России завоеванные области и славные победы, а что дал России, в частности Пензе, Карл Маркс?»

Тем не менее в канун 1 мая 1918 года рабочие завода «Гужон» (ныне «Серп и молот») сняли статую Скобелева с постамента, распилили ее и перенесли куски «Белого генерала» во двор Моссовета. На постаменте же соорудили трибуну для приветствий первомайской демонстрации.

На эти демонтажные работы небольшим, но колоритным текстом откликнулась газета «Жизнь». Трудно удержаться от того, чтобы не процитировать текст полностью.

«Работы по снятию памятника идут лихорадочным темпом.

Вчера утром туловище «Белого генерала» уже беспомощно болталось на железных цепях, а из стремян гордо скачущей лошади уныло торчали запыленные геоктепинской пылью сапоги. Много любопытных.

– А лошадь-то уберут? – интересуется сердобольная женщина в сером платье.

– Нет, Троцкого на нее посадят, – шутит какой-то рабочий.

– Мирбах приехал, вызвал Ленина и говорит ему: немедленно, мол, уберите этого генерала. Страсть немцы не любят Скобелева. Первейший их враг, – авторитетно поясняет господин спекулятивной наружности. Пожилая дама, по виду вдова действительного статского советника, дежурящая в «абрикосовской» очереди, агитирует среди мальчишек:

– Герой, дети, всегда останется героем. Память их нужно чтить. Что им сделал Скобелев? Пускай бы скакал. – В голосе чувствуются слезы. Скрипят домкраты, стучат топоры.

– Боятся скачущих генералов, – ввертывает изящный «котелок» в замшевых перчатках.

Милитаристически настроенный мальчуган пожирает глазами умерших солдат с погонами и мечтает вслух:

– Вот бы саблю попросить. Все равно не нужна.

Маленькие люди копошатся у ног исполинского коня и сосредоточенно проводят в жизнь новый декрет.

Толпа восприняла его как акт мести со стороны советской власти по адресу буржуазии».

Предмет горячих споров лета 1912 года прекратил свое существование. Разве что в 1919 году его изобразили на двухсотрублевке, выпущенной Вооруженными силами Юга России (более известными как армия Деникина). Но почему-то Михаил Дмитриевич изображен там на фоне Кремля.

* * *

Как говорится, свято место пусто не бывает. И уже в августе того же года Моссовет принял постановление: «Признать необходимым на место памятника Скобелеву поставить временный памятник архитектурного характера с тем, чтобы открыть его ко дню годовщины революции – 25 октября».

В ночь на 11 сентября была предпринята попытка взорвать скобелевский постамент. Это не удалось, разве что вылетели стекла в зданиях Моссовета и отеля «Дрезден». Затем, на протяжении полумесяца, постамент взрывали по частям.

После, как в случае со скобелевским монументом, состоялся конкурс. Правда, он был несколько формальным. Всем было ясно, что пройдет вариант архитектора Осипова – простенький обелиск, украшенный текстами конституции. Ничего другого возвести за месяц просто-напросто не успевали.

Поначалу обелиск принялись возводить из дерева, однако плотники вдруг стали саботировать. Разбираться с ними было некогда, и памятник решили возводить из кирпича. Тем более тут его было предостаточно – на площади (к тому моменту переименованной в Советскую) в то время разбирали здание Тверской полицейской части. К работам привлекли гораздо более покладистых московских печников. Сверху же кирпич облицевали «итальянской» штукатуркой, и в результате получилось впечатление того, что обелиск гранитный.

7 ноября 1918 года памятник торжественно открыли. Перед толпой зевак выступил Луначарский. Нарком просвещения сравнил незатейливый памятник с «гранитным кристаллом, символизирующим стремление пролетариата вперед».

Зеваки недоверчиво и робко аплодировали. Зато газета «Правда» восхитилась: «Глядя на то, что создал на Советской площади пролетарский гений, глядя на роскошное художественное убранство, вы чувствуете, что старый строй погиб безвозвратно и не восстанет из мертвых».

«Роскошное убранство» заключалось в том, что обелиск, да и вообще всю площадь, сверх меры задрапировали кумачовыми полотнами и разукрасили цветочными гирляндами.

И все же власти признавали, что обычный невысокий столбик смотрится довольно жалко. Было решено поставить перед обелиском статую Свободы. В качестве прообраза взяли известную Нику Самофракийскую. Работу поручили скульптору Андрееву, автору памятника Гоголю.

Поскольку статуя не помещалась в мастерской Андреева, ее пришлось лепить из двух частей. Когда части соединили вместе, выяснилось, что фигура получилась хуже, нежели ожидал ее автор. Но переделывать опять не было времени.

Тем не менее «Свободу» приняли довольно благосклонно, а Марина Цветаева даже считала этот памятник единственным красивым изваянием из всех, возникших после революции.

– Смотрите, как ему здесь хорошо! И всей площади с ним хорошо! И домам вокруг!

Новенький памятник, как и его конный предшественник, сделался местом, популярным среди митингующих. К обелиску был даже приделан небольшой балкончик. В 1923 году на него взошел Владимир Маяковский. Место для него было привычным, однако сам поэт уже был не забавным клоуном, а официально признанным властителем народных дум. Он кричал:

– Британский лев, вой! Левой! Левой!

И толпа подхватывала:

– Левой! Левой!

А Маяковский продолжал:

– Вы слышали, товарищи, звон, да не знаете, кто такой лорд Керзон! Из-под маски вежливого лорда глядит клыкастое лицо! Когда убивали бакинских коммунистов…

Толпа бесновалась:

– В отставку Керзона!

В стране властвовал нэп. Люди искренне радовались. Им казалось, что жизнь наконец-то налаживается.

Но постепенно памятник стал вызывать у граждан нездоровый интерес. Есенин как-то раз сказал коллеге Эрдману:

– Поотстал ты, Николаша, в славе, поотстал! Ты, Николаша, приколоти к памятнику Свободы, что перед Моссоветом, здоровенную доску: «Имажинисту Николаю Эрдману».

Тот возражал:

– На памятнике женщина в древнеримской рубахе, а я как будто мужчина в брюках. Да еще в зеркальных.

– Это совершенно неважно! – отвечал Есенин. – Доска твоя все равно больше часа не провисит. А разговоров будет лет на пять. Только бы в Чекушку тебя за это не посадили.

– То-то и оно! – ответил Эрдман. – Что-то мне не хочется в Чекушку. Уж лучше буду незнаменитым.

А в тридцатые возник опасный анекдот:

«Почему у вас Свобода против Моссовета?

– Потому что у нас Моссовет против свободы».

В ночь с 21 на 22 апреля 1941 года памятник был взорван. По официальной версии – поскольку он не вписывался в градостроительный контекст реконструированной улицы Горького. А по неофициальной – лично по указанию Сталина. Во времена репрессий статуя Свободы выглядела слишком провокационно.

Сразу же после взрыва около памятника случайно оказался директор Третьяковской галереи А. И. Замошкин. Он увидел голову Свободы, валявшуюся на земле, и распорядился, чтобы ее отвезли в Третьяковскую галерею. По другой версии, директору позвонили из Моссовета и сказали: «Забирайте голову». Остальные же детали памятника сохранить не удалось. Впрочем, никто и не пытался.

* * *

Площадь стояла «под паром» недолго. Вскоре после окончания войны, в 1947 году здесь заложили памятник Юрию Долгорукому. Закладка была приурочена к празднованию 800-летия Москвы.

На церемонии закладки выступил тогдашний президент советской Академии наук С. И. Вавилов. Он говорил:

– Здесь, на старинной московской площади, перед дворцом Московского Совета… скоро встанет памятник основателю города Москвы. Давнее прошлое, сегодняшний день и будущее сопрягаются перед нами… и мы чувствуем живой импульс истории.

Открытие же состоялось только в 1954 году. Его ждали очень долго. Юрий Карлович Олеша писал в дневнике: «Памятник Долгорукому готовится к открытию. Пока что он покрыт брезентом – непоместительным, я бы сказал, шатром брезента… Видна черная нога лошади, согнутая в колене, повисшее копыто. Постамент довольно высокий, черный куб. Над всем этим майский пасмурный день, вот-вот пойдет дождь».

Вскоре после открытия возникла легенда, по которой Сталин, проезжая мимо за день до открытия, отметил:

– Не мог Юрий Долгорукий в Москву на кобыле въезжать.

Пришлось всю ночь припаивать недостающие детали.

По другой же версии, Сталин, напротив, велел сделать анатомию коня не слишком вызывающей – пришлось срочно пилить.

Однако к тому времени Сталин уже год как умер и мимо проезжать не мог.

Говорят, что сразу же после того, как с изваяния сдернули покрывало, присутствующий в толпе зрителей писатель Зиновий Паперный закричал на всю площадь:

– Ну до чего же похож!

По другой версии, это был композитор-песенник Сигизмунд Кац, автор известного произведения «Шумел сурово брянский лес». И он, напротив, крикнул:

– Не похож.

А еще поговаривали, будто Илья Эренбург говорил:

– Я видел скульптуры Фидия и каждое утро вижу скульптуру Долгорукого. Если это прогресс, то я готов выброситься из окна.

И неудивительно, что большинство преданий, непроверенных высказываний и легенд относится как раз к самому позднему из памятников Тверской площади. В те времена, когда намек и недосказанность были всеобщем стилем жизни, сложиться по-другому просто не могло.

Дом для балов и наказаний

ДОМ ГЕНЕРАЛ-ГУБЕРНАТОРА (Тверская улица, 13) построен М. Ф. Казаковым в 1782 году в стиле классицизм. Первоначально принадлежал З. Г. Чернышеву, затем был приобретен казной и приспособлен для резиденции московских генерал-губернаторов. Перестраивался в 1792, 1930 и 1946 годах. В 1938 году был несколько передвинут вглубь квартала.

Вот уже больше двух столетий этот дом ассоциируется у московских жителей с городской властью. Здесь и сегодня размещается правительство Москвы. Правда, оно предпочитает черный ход – парадные ворота вечно на замке.

До революции же это здание было гораздо ниже (всего-навсего два этажа), зато парадный вход все время постоянно открыт. И точно так же, как и в наши дни, над ним висел балкончик (впрочем, он тогда был несколько пошире).

Здание отделали роскошно, учтя при этом главную его особенность. Дом одновременно был офисным помещением, жильем и местом светских раутов. Посетители (войдя, естественно, через парадный вход) сразу же попадали на широкую трехмаршевую лестницу. Затем – парадный Белый зал с балконами для музыкантов (здесь устраивали танцы). За Белым залом – Голубой, далее – Красный. Естественно, все это было предназначено для отдыха – офисная и жилая части находились в некотором удалении.

Для многих москвичей дом губернатора был местом неприятным, ведь именно сюда начальник города Москвы вызывал своих провинившихся сотрудников. В буквальном смысле слова на ковер – они лежали тут повсюду. Распекающий мог быть одет и в парадную форму, и в домашний бухарский халат – все зависело от характера и от времени суток. Но страшно было в любом случае.

Здесь одно время даже объявляли приговоры. В частности, в 1835 году тут объявили наказания Герцену, Огареву и еще нескольким их приятелям. Эта компания тем провинилась, что на своих дружеских пирушках вела более чем вольные беседы и распевала песни, явно не угодные властям.

Когда в один прекрасный день (точнее, ночь) к пирующим вошла полиция, они развлекались пением следующих куплетов:

Русский император

В вечность отошел,

Ему оператор

Брюхо распорол.

Плачет государство,

Плачет весь народ,

Едет к нам на царство

Константин-урод.

Но царю вселенной,

Богу высших сил,

Царь благословенный

Грамотку вручил.

Манифест читая,

Сжалился творец,

Дал нам Николая, —

Сука и подлец.

Неудивительно, что все участники той вечеринки были арестованы, и спустя некоторое время в доме губернатора им объявили приговор. В тюрьму определили только двух смутьянов. С остальными поступили, можно сказать, по-отечески:

«Огарев, исправляющий должность актуариуса в Московском Архиве Министерства иностранных дел – отослать в Пензенскую губернию для употребления там на службу под строгий надзор местного начальства и наблюдение отца его, живущего в означенной губернии.

Сатин, студент Московского университета, из дворян, от роду 19 лет – отослать на службу в Симбирскую губернию под строгое наблюдение местного начальства.

Герцен, титулярный советник, служит в Московской Дворцовой конторе, от роду 22 лет – отослать на службу в Пермскую губернию под строгое наблюдение местного начальства.

Лахтин, губернский секретарь, из купцов, исправляет должность старшего переводчика в Московском Главном Архиве Министерства иностранных дел, от роду 26 лет – отослать на службу в Саратовскую губернию под строгое наблюдение местного начальства».

Кстати, под «службой» подразумевалась не работа на химическом заводе и не рубка леса, а подчас даже руководящие должности в губернском правлении.

Впрочем, иной раз губернатору приходилось разбирать весьма курьезные дела. Однажды, например, при графе Салтыкове, московский комендант Иван Христианович Гессе низко склонился над конторкой и сосредоточенно что-то писал. На беду рядышком оказался молодой поручик Юни, и он решил, что над столом склонился его приятель, простой адъютант. Желая пошутить над другом, Юни разбежался, прыгнул коменданту на спину, схватил руками за косицу, будто бы за вожжи, да начал его пришпоривать и понукать – словом, повел себя весьма неосмотрительно. Когда же Юни понял всю опасность своего поступка, он, конечно, соскочил с бедного коменданта, побледнел, вытянулся во фрунт, залепетал:

– Виноват, ваше превосходительство… Виноват…

– Ага! – закричал Гессе. – Это ви… ви ездит на московский комендант?! Пошалуйте со мной!

Он усадил поручика в карету и повез в губернаторский дом, где заявил, что должен видеть господина Салтыкова по важнейшему, не терпящему отлагательства делу. Генерал-губернатор явился в приемную и произнес:

– Что вам угодно мне сказать, генерал?

– Я привез, ваше сиятельство, к вам со мной жалоб, – начал Гессе. – Вот этот господин офицер изволит ездить на московский комендант.

– Как ездить? – опешил Салтыков. – Я что-то вас не понимаю.

– Мой стояль, писаль, а поручик Юни приг на спина, взял кос и «ну! ну! ну!».

Салтыков простоял несколько секунд в оцепенении, а после вдруг захохотал, смутился, залился смехом еще громче, вытащил платок, зажал им рот и выбежал из зала.

Собственно, этим дело и закончилось.

Иногда жить в генерал-губернаторском доме становилось опасно. Один из губернаторов – великий князь Романов Сергей Александрович под действием угроз революционных экстремистов даже переехал со своим семейством в более спокойное Нескучное. Правда, его все равно взорвали – кстати говоря, когда он ехал из Кремля в генерал-губернаторский дом, где его ждала жарко натопленная баня.

А ведь незадолго до этого Сергей Романов и его супруга давали в своей роскошной резиденции истинно царские балы. Некая Н. Валуева-Арсеньева писала в мемуарах: «В начале января 1904 года был первый бал в генерал-губернаторском доме. Елизавета Федоровна (супруга московского градоначальника. – АМ.) принимала гостей, стоя с великим князем в конце зала. Она была дивно хороша в бледно-розовом платье с диадемой и ожерельем из крупных рубинов. Великий князь знал толк в драгоценных камнях и любил дарить их своей жене. Мы все с восхищением смотрели на Елизавету Федоровну и восторгались ее изумительным цветом лица, белизной кожи и изящным туалетом, рисунок которого она собственноручно набрасывала для портнихи. На этом балу мне пришлось танцевать кадриль визави с великой княгиней. Незадолго перед тем у меня сильно разболелся палец на правой руке, и мне пришлось сделать операцию; я танцевала поэтому с забинтованным пальцем и без перчатки, так как не могла ее натянуть. Великая княгиня обратила внимание на мою руку и стала расспрашивать, что с ней. Она очень приняла это к сердцу и предупреждала всех ближайших кавалеров, чтобы они были осторожны, танцуя со мной».

Такие вот миленькие придворные штучки.

Вообще, балы были одной из главных составляющих жизни дворца. Особенно запомнился городской знати первый раут, данный здесь после победы над Наполеоном (в то время городом руководил А. П. Тормасов или, как его иногда называли, Тормазов). Фрейлина Волкова писала об этом событии своей знакомой: «Вчера Тормазов дал нам роскошный бал в генерал-губернаторском доме… Кто бы мог подумать, смотря на пышный… праздник, что два года тому назад Москву вконец разорили! Нас, которые постоянно живем в городе, поразило великолепие вчерашнего пира. Князь Яков Лобанов, вчера только приехавший из провинции, был просто изумлен; он ожидал увидеть Москву в развалинах».

В те времена балы были особенно занятны. Танцами и напитками не ограничивались, а устраивали всевозможные забавы. К примеру, «живые картины» – кто-нибудь из участников бала замирал в неестественной позе, остальные же пытались угадать, что именно изображает он в своей «картине». Угадать было несложно – всем, как правило, хотелось быть каким-нибудь из древнеримских или древнегреческих богов.

И уж конечно, на балах самозабвенно флиртовали, каждый в меру своего таланта. Пушкин, например, танцуя с юной Ушаковой, произнес стихи, впоследствии вошедшие в собрания сочинений:

В отдалении от вас

С вами буду неразлучен,

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен;

Изнывая в тишине,

Не хочу я быть утешен, —

Вы ж вздохнете ль обо мне,

Если буду я повешен?

Ушакова, разумеется, охотно переписывала это восьмистишие подружкам, не забывая в уголке черкнуть: «Экспромт, сказанный в мазурке на бале у князя Голицына».

В то время князь Дмитрий Голицын был губернатором Москвы.

Впрочем, стихи звучали здесь довольно часто и притом на самые разные темы. Именно тут, к примеру, поэтесса Е. Растопчина впервые продекламировала свое некогда довольно знаменитое стихотворение, посвященное героям Севастопольской кампании 1856 года:

Ура! Защитники России,

Добро пожаловать в Москву,

У ней вы гости дорогие;

Про ваши подвиги святые

Давно уж чтит она молву.

Что Данциг, Сарагосса, Троя

Пред Севастополем родным?

Нет битв страшней, нет жарче боя;

Дыша в огне, вы гибли стоя

Под славным знаменем своим.

А защитники России пожирали молодую и хорошенькую поэтессу широко открытыми горящими глазами.

О балах в генерал-губернаторском доме ходили легенды и страшные сказки. Один раз по Москве пошел слух, будто здесь на одном из торжественных праздников вдруг в секунду погасли все лампы и люстры, а на музыкальных инструментах лопнули все струны. Одновременно с этим вылетели стекла из оконных рам, и в зал моментально проникла московская зимняя стужа. Легко одетые пирующие бросились к дверям, однако те вдруг оказались заперты. Открыть двери не удавалось очень долго. Насмерть замерзших и задавленных в переполохе было несколько десятков.

В действительности это была выдумка, запущенная мастерами-колокольщиками. Когда они отливали новый колокол, то по традиции придумывали очередную небылицу, «чтобы колокол лучше звонил». Считалось, что чем больше человек поверят в сказку, тем приятнее и звонче будет звук.

В историю с генерал-губернаторским домом поверило столько народу, что пришлось в конце концов давать опровержение в газетах.

Самым же колоритным хозяином этого дома был князь Долгоруков. У него же был и самый долгий стаж – он губернаторствовал с 1865 по 1891 год. Поступки этого градоначальника (со временем он стал считать себя чуть ли не собственником города Москвы) были весьма оригинальны. Однажды, например, купец Василий Алексеевич Бахрушин стоял на лесах и наблюдал за строительством. Естественно, его костюм был в этот момент соответствующий – практически рабочая одежда, вся в цементе и известке. Вдруг к воротам фабрики подъехала коляска, из которой выскочил военный и объявил:

– Я адъютант московского генерал-губернатора, мне немедленно надо видеть кого-нибудь из хозяев. Кто из них на заводе?

Сторож сказал, что, дескать, тут присутствует Василий Алексеевич, однако он сейчас при деле, его видеть невозможно.

– Пустяки, – ответил адъютант. – Веди к нему.

Сторож не посмел ослушаться, и спустя несколько минут бравый военный докладывал купцу:

– Я к вам от князя Владимира Андреевича, князь просит вас немедленно пожаловать к нему. Мне поручено вас привезти.

– Разрешите хоть домой пройти, – сказал Бахрушин, – переодеться, умыться.

– К сожалению, должен отказать, – ответил адъютант, – князь особенно наказывал привезти вас, не нарушая порядка вашего дня, – таким, каким я вас найду на работе.

Когда Бахрушина ввели в столовую градоначальника, там пожилой лакей сервировал столы. Он с презрением покосился на оборванного, грязного купца и произнес:

– Ты смотри насчет серебра-то – ни того. Оно у меня все считанное. Мигом выведем, и оглянуться не успеешь.

После чего в столовую вышел сам губернатор и… попросил об отсрочке векселя графини Келлер. Долгоруков был дамским угодником и не смог устоять перед просьбой графини.

Естественно, Бахрушин согласился. По словам его внука, «отказ князю мог обойтись куда дороже, чем все векселя всех должников фирмы, взятых вместе».

Под старость князь довольно сильно одряхлел, однако же изо всех сил пытался молодиться. Алексей Ремизов весьма красноречиво описал визит своего батюшки к этому необычному градоначальнику: «Князь Владимир Андреевич Долгоруков… за преклонностью лет… весь с головы до ног был искусственно составной: обветшалые, подержанные члены заменялись механическими принадлежностями со всякими предохранителями и вентиляцией: каучук, пружина, ватин и китов ус, и все на самых тончайших винтиках – подгофрено, накрашено и завито.

Отец пожаловался, что жена увезла детей и требует развод, но он не знает, в чем его вина… Выслушав отца с помощью трубки, князь не без усилия пошарил в штанах, нащупал что-то (по варианту: надавил кнопку) и вынул (или выскочило) что-то вроде… искусственный палец, и этим самым пальцем с восковым розовым ногтем, долбешкой, помотал перед носом отца. Тем разговор и кончился.

Чиновник, выпроваживая отца в приемную, растолковал ему, что символический жест князя, не сопровождаемый словами, означает: «за повторное обращение в двадцать четыре часа из Москвы вон»».

Кстати, именно при этом губернаторе произошла одна скандальная история. Однажды к резиденции подъехала подвода, из которой стали извлекать какие-то коробки, саквояжи и тюки и все это вносить внутрь здания. Сторож, естественно, потребовал каких-нибудь толковых объяснений. Тогда ему сказали, что этот дворец за 100 тысяч рублей купил один английский лорд и здание теперь принадлежит ему. Лорд в доказательство предъявил купчую, составленную по всем правилам.

Выяснилось, что за пару дней до этого один знакомый Долгорукова, некто г-н Шпейер, попросил у князя разрешения показать дворец приятелю-британцу. Князь, разумеется, позволил, но, на всякий случай, отрядил в сопровождение дежурного чиновника. Поскольку речь шла на английском языке, чиновник ничего не понял. Шпейер же тем временем вовсю расхваливал «товар».

* * *

А бок о бок с резиденцией Владимира Андреевича стояло заведение не менее известного и столь же колоритного жителя города, тоже князя – Льва Голицына. Лев Сергеевич был фанатичным виноделом. Он много ездил по Европе, наблюдал за тамошними виноградниками и заводами. И в результате его собственные виноградники в местечке Абрау-Дюрсо стали давать неплохой урожай, а шампанское «Абрау» даже удостоилось Гран-при на Всемирной дегустации в Париже.

Лев Сергеевич был великан, рассказчик, спорщик. Одевался по-мужицки и в любой мороз ходил без шапки. Очень гордился тем, что был «не посрамлен никакими чинами и орденами». Цены на свою продукцию он держал максимально низкими.

– Хочу, чтобы рабочий, мастеровой, мелкий служащий пили хорошее вино, – так объяснял Голицын свою странную политику.

В магазинчике рядом с градоначальнической резиденцией бутылочка вполне приличного и натурального вина стоила 25 копеек. И в какой-то мере это, безусловно, было утешением для тех, кто в силу своего общественного положения не мог даже рассчитывать попасть на бал у губернатора.

Главный булочник страны

ФИЛИППОВСКАЯ БУЛОЧНАЯ (Тверская улица, 10) была построена в 1897 году по проекту архитектора М. А. Арсеньева. Помимо булочной здесь размещалась гостиница «Люкс».

Булочная эта славилась на всю Россию. «В булочной Филиппова на Тверской пирожок стоил пять копеек, счастье бесплатно», – писал Михаил Осоргин. Действительно, Филипповская булочная была больше, чем обычный магазин. Имя ее считалось нарицательным. Скажут «Филипповская булочная» – и сразу ясно: речь идет о лучшей булочной, она находится в Москве, и сайки, купленные здесь, едят даже цари в самом Санкт-Петербурге.

Это и вправду было так. Выпекать хлебные изделия в точности по филипповским рецептам пробовали даже в Петербурге, при дворе. Но не годилась для замеса невская вода. Владимир Гиляровский с гордостью писал о хлебнике Филиппове: «…по зимам шли обозы с его сухарями, калачами и сайками, на соломе испеченными, даже в Сибирь. Их как-то особым способом, горячими, прямо из печки, замораживали, везли за тысячу верст, а уже перед самой едой оттаивали – тоже особым способом, в сырых полотенцах, – и ароматные, горячие калачи где-нибудь в Барнауле или Иркутске подавались на стол с пылу с жару».

Не проще было б возить воду? У Гиляровского об этом ничего не сказано. Зато дореволюционная технология производства быстрозамороженных продуктов описана весьма подробно.

Хотя дело было не только в воде. Сам господин Филиппов, когда его расспрашивали о секретах мастерства, нисколько не таясь рассказывал:

– Хлебушко заботу любит. Выпечка-то выпечкой, а вся сила в муке. У меня покупной муки нет, вся своя, рожь отборную покупаю на местах, на мельницах свои люди поставлены, чтобы ни соринки, чтобы ни пылинки… А все-таки рожь бывает разная, выбирать надо. У меня все больше тамбовская, из-под Козлова, с Роминской мельницы идет мука самая лучшая. И очень просто!

Филиппов был одним из самых колоритных обитателей Москвы. Поэт-шалун Шумахер даже написал на его смерть смешной стишок:

Вчера угас еще один из типов,

Москве весьма известных и знакомых,

Тьмутараканский князь Иван Филиппов,

И в трауре оставил насекомых.

Вероятно, острослов имел в виду историю с Филипповым и тараканом. Якобы булочник, послав традиционную порцию хлеба губернатору Закревскому, вскоре был срочно вызван к нему. Высокий чин серьезно гневался и ткнул под нос Филиппову надкусанную сайку с запеченным тараканом.

– Да это же изюм, – сказал находчивый предприниматель и моментально проглотил кусок и пребывавшее в нем насекомое.

– Врешь, разве сайки бывают с изюмом? – распалялся Закревский.

– Бывают, – ответил Филиппов. После чего отправился в свою пекарню, вывалил в саечное тесто огромное количество изюма и через час опять явился к губернатору – со свежей порцией нового изобретения.

Правда это или только байка – установить уже нельзя. Но факт бесспорный – на подобные истории Филиппову, что называется, везло.

Впрочем, в такой рекламе заведение вовсе не нуждалось. Анастасия Цветаева писала в мемуарах: «На Тверской же, дальше по направлению к Охотному, – Филиппов: большой хлебный магазин и кондитерская с мраморными столиками, где мы с мамой присаживались съесть пирожки с капустой, горячие. Черный филипповский славился на всю Москву и за ее пределами».

Да и не только черный, и не только пирожки. Филиппов выпекал такие булочки, которые сегодня и представить себе невозможно. К примеру, розовые, с добавлением розового масла. Или ярко-желтые, с шафраном. А для следящих за фигурой дам (во времена Филиппова их было, разумеется, немного, но встречались и такие) делали особенные сайки – мягкие, воздушные, но с добавлением соломы.

Качество же выпечки обычно проверялось так. Приказчик клал сайку или каравай на чисто вымытый прилавок и что есть силы надавливал сверху ладонью. Изделие, конечно, сразу сплющивалось, но через мгновение в точности восстанавливало свою форму.

Николай Полянский воспел известнейшее заведение в поэме «Московский альбом»:

У Филиппова из окон

Смотрят пасхи… куличи…

Их красиво освещают

Солнца яркого лучи.

А бытописатель Александр Ушаков (известный более под псевдонимом Н. Скавронский) размышлял: «Соединение двух, хотя и не похожих друг на друга, сторон не приведет к худому: в известной, чисто русской калашне Филиппова пекут же отличные французские сухари и немецкие крендели».

Но более всего, конечно же, любили именно кофейню. Правда, иной раз тут случались и конфузы. Один из них описывал все тот же Гиляровский: «У окна сидел с барышней ученик военно-фельдшерской школы… Дальше, у другого окна сидел, углубясь в чтение журнала, старик. Он был в прорезиненной, застегнутой у ворота накидке. Входит, гремя саблей, юный гусарский офицер с дамой под ручку. На даме шляпа величиной чуть не с аэроплан. Сбросив швейцару пальто, офицер идет и не находит места: все столы заняты… Вдруг взгляд его падает на юношу-военного. Офицер быстро подходит и становится перед ним. Последний встает перед начальством, а дама офицера, чувствуя себя в полном праве, садится на его место.

– Потрудитесь оставить кофейную, видите, что написано? – указывает офицер на вывеску».

На вывеске же значилось: «Собак не водить» и «Нижним чинам вход воспрещен».

Но добро все же одержало верх над злом. Старик с журналом оказался генералом Драгомировым, профессором Военной академии. Он выгнал наглого гусара, позволив будущему фельдшеру и дальше наслаждаться пирожками.

Кстати, «произведения» Филиппова перепадали даже нищим. Чуть ли не каждый день со стороны Глинищевского переулка им бесплатно, в качестве благотворительности, раздавали черный хлеб.

Однако в основном продукция филипповского заведения пользовалась популярностью среди людей богатых. Некоторые даже позволяли себе сделать что-нибудь особенное, на заказ. В частности, огромный крендель к именинам заказывал здесь отец писателя Ивана Шмелева. Их управляющий, Василь Василич, так докладывал об этом:

– Выпекли знатно… До утра остывать будет. При мне из печи вынали, сам Филиппов остерегал-следил. Ну и крендель… Ну, дышит, чисто живой!.. А пекли-то… на соломке его пекли, да заборчиком обставляли, чтобы не расплывался. Следили за соломкой строго… время не упустить бы, как в печь становить… Не горит соломка – становь. Три часа пекли, выпекала дрожью дрожал, и не подходи лучше, убьет! Как вынать, всунул он в него, в крендель-то, во какую спицу… Ни крошинки-мазинки на спице нет, в самый-то раз. Ну уж и красота румяная!.. Никогда, говорит, так не задавался, это уж ваше счастье. Велел завтра поутру забирать, раньше не выпустит.

– Надо, чтобы был крендель, а не сбрендель, – говорил Филиппов.

* * *

Иной раз и у Филиппова случались неприятности. Например, в 1898 году «Московский листок» сообщал: «8 мая во дворе дома Филиппова по Тверской улице задержали мусорщика, крестьянина Куприянова, который уложил себе в тележку чугунную раму от бетонного колодца и засыпал ее мусором. Кража была обнаружена случайно: под тяжестью рамы тележка сломалась, и рама из нее выскочила. Похитителя отправили в участок».

Не обходилось и без травм на производстве: «28 июня в булочной Филиппова на Тверской улице каменщик, крестьянин Петр Егоров Мосолов, 65 лет, отыскивая свои инструменты в паровом отделении, расположенном в подвальном помещении, не имеющем окон, упал в бак с кипятком. Бак, как оказалось, устроен ниже уровня пола и ничем не огорожен. На крик Мосолова сбежались прочие рабочие, которые вытащили его из кипятка. Мосолов получил тяжелые обжоги всего тела. Пострадавшего поместили в Яузскую больницу. Жизнь его в большой опасности».

Такие происшествия случались у Филиппова довольно редко. Однако в 1903 году филипповские булочники вдруг забастовали. Больше того, они устроили собрание, после которого пошли по всяческим окрестным предприятиям – «снимать рабочих», как выразился краевед Петр Сытин. Разумеется, полиция начала заталкивать мятежников назад, в пекарню. Хлебники стали кидаться камнями. Прибыли казаки и обстреляли дом Филиппова. На этом, собственно, события 1903 года и закончились. Но вскоре наступил 1905 год.

В листовке РСДРП было написано: «Около булочной Филиппова на мирно идущих набросилась ватага городовых с приставом Тверской части во главе. Обер-полицейский выстрелил в знаменосца, а низшие чины, обнажив шашки, принялись избивать безоружных самым зверским образом».

Филипповские пекари сразу же присоединились к революции. Один из них описывал события, происходившие в этом, на первый взгляд, вполне благопристойном заведении: «Например, зашел однажды в пекарню пристав Тверской части. Как потом выяснилось, он гнался по пятам за одним рабочим, который приносил прокламации из Московского Комитета. Рабочий подмигнул товарищам. Те насторожились. И только пристав дошел до середины пекарни, как в лицо ему полетел пыльный мешок. Пристав ахнул и начал проворно протирать глаза, а в это время другой рабочий ловкой рукой накинул ему второй мешок, не менее пыльный, и пока пристав хватался за свой тесак, рабочие быстро связали его и дружно посадили в квашню с опарой. Рабочие разбежались; подоспевший приказчик спас ретивого пристава».

Спасаясь от преследования, в пекарню мог зайти какой-нибудь смутьян с революционными листовками. Он был уверен: здесь ему не дадут пропасть. Действительно, листовки чаще всего скоренько засовывали в выпекающийся хлеб, и полицейские, даже оцепив весь дом и обыскав все помещения, не находили ничего.

Филипповские булочники похищали даже арестантов из Бутырки. Их выносили в огромной корзине, после того как из нее выкладывали хлеб, предназначавшийся тюремным обитателям.

А в это время поэт Андрей Белый сидел в зале кофейной, пил чай, а затем, в той самой кофейной, собирал пожертвования на революцию.

Кульминацию же знаменитого восстания описывал все тот же Гиляровский: «Летели стекла… Сыпалась штукатурка… Мирные обыватели-квартиранты метались в ужасе. Полицмейстер ввел роту солдат в кофейную, потребовал топоры и ломы – разбивать баррикады, которых не было, затем повел солдат во двор и приказал созвать к нему всех рабочих, предупредив, что, если они не явятся, он будет стрелять. По мастерским были посланы полиция и солдаты, из столовой забрали обедавших, из спален – отдыхавших. На двор согнали рабочих, мальчиков, дворников и метельщиков, но полиция не верила удостоверениям старших служащих, что все вышли, и приказала стрелять в окна седьмого этажа фабричного корпуса».

Впрочем, вскоре все закончилось. Жизнь вроде бы вошла в старое русло. Юные наследники Филиппова вытащили из штукатурки пули и приделали их, как брелоки, к часовым цепочкам. Ленин написал статью «Политическая стачка и уличная борьба в Москве». А на булочной в декабре 1955 года укрепили гранитную мемориальную доску: «Здесь 25 сентября 1905 года произошло вооруженное выступление рабочих-булочников против самодержавия».

* * *

Жизнь становилась все роскошнее. Богатейшие купцы стали носить цилиндры и ездить на автомобилях. В Москве все больше появлялось телефонных и трамвайных линий. Новый владелец булочной Дмитрий Иванович Филиппов открыл при заведении не только упомянутую уже гостиницу, но и роскошный ресторан. Оформляли его знаменитый скульптор Сергей Тимофеевич Коненков и не менее известный живописец Петр Петрович Кончаловский. Как-то раз в самый разгар строительных работ сюда вошла юная девушка-натурщица, направилась прямо к Коненкову, представилась:

– Я из Училища живописи, ваяния и зодчества. Меня зовут Таня Коняева.

Скульптор в этот момент был погружен в мысли о Вакхе, Пане и других языческих богах, которых он ваял для булочной. Ответил девушке не сразу. Извинился:

– Простите великодушно… Я тут замечтался и не слышал, как вы вошли. Сергей Коненков.

На это девушка сказала:

– Хотя вы и творите здесь богов, но сами вы, мне кажется, человек земной, к счастью, на божество нисколько не похожий.

А Коненков ответил:

– А я, признаюсь, в вас вижу богиню. Именно такой представляется мне богиня, выросшая на нашей русской земле.

Так начался роман Коненкова с Коняевой, закончившийся свадьбой.

А между тем реклама становилась все более и более заманчивой: «Придворный поставщик Д. И. Филиппов. Принимаются заказы для свадеб, балов и вечеров на мороженое, пломбир, крем, желе, парфе, от 2 р. 50 к. и дороже. Питье: аршад, лимонад, клюквенное, черносмородиновое, вишневое. 1 ведро – 3 р., 1/4 ведра – 1 р.»

Филиппов начал выпускать конфеты: «Фавн», «Спящая Царевна», «Царь Салтан».

Вместе с тем Филипповская булочная становилась все более демократичной. И если в позапрошлом веке лишь самые богатые из москвичей могли позволить себе «крендель» на заказ, то в начале прошлого столетия один мемуарист писал: «У Филиппова закупала пасхи и куличи публика попроще, а те, что „почище“, загодя заказывали там только „бабы“, то есть высокие, в аршин и выше, куличи с тем же сахарным барашком на подставке из сахарной зеленой травки и с маленьким стягом из розового или голубого шелка, воткнутого на золотой палочке в облитую застывшим сахаром и убранную цукатами голову „бабы“».

Изменилась и кофейня. Бунин писал о своем Казимире Станиславовиче: «В кофейне Филиппова он пил шоколад, рассматривал истрепанные юмористические журналы». Хотя еще в конце позапрошлого века респектабельность не позволяла держать тут ни истрепанную, ни, тем более, «юмористическую» периодику.

Стали появляться здесь и довольно колоритные личности, к примеру Маяковский.

А мануфактур-советник Александр Коновалов, когда его пытались затащить сюда на чашку кофе, по обыкновению отвечал:

– Неловко сидеть там с разными барышнями сомнительного поведения, и с конторщиками, и с артельщиками – мне, Коновалову: чего доброго, встретишь там кого-либо из моих служащих.

И только дети продолжали видеть в этом заведении не пошлости, а сказку. Катя Андреева, будущая супруга поэта К. Бальмонта, вспоминала: «Над входной дверью огромный золотой калач. Он качается на ветру. Через запотевшие стекла маленьких окон ничего не видно. Из постоянно открывающейся двери валит пар, и чудно пахнет теплым хлебом. Но мы там редко бываем, там слишком жарко и много народу. А это нам как раз очень нравится.

Особенно мы любили заходить в среднее отделение, там продаются булки, калачи, пряники… И там всегда больше всего народу. Очень весело проталкиваться до прилавка, где возвышаются чуть ли не до потолка горы баранок, башни из сухарей. И как только они не разваливаются! Я всегда старалась дотронуться до них пальцем.

Просунешь свой пятиалтынный продавцу и говоришь громко: «Фунт мятных пряников». Продавец непременно пошутит с тобой и быстро-быстро загребет совком из большущего ящика, что под прилавком, всыплет пряники в бумажный мешочек, ловко расправив его, и никогда не ошибется: на весах ровно фунт. Он подает тебе мешочек и принимает твой пятиалтынный, бросает его в ящичек с отделениями, где медяки, серебро и бумажные деньги. Надо тотчас отойти и дать место другому покупателю. «Два батона де-руа», – говорит Алеша и протягивает свой гривенник. Ему уж подают пряники. Это происходит еще скорее, как фокус – эти пряники не заворачивают, не взвешивают».

* * *

После революции Дмитрий Филиппов уехал в Париж. Дело его, между тем, продолжилось. Михаил Булгаков писал об этом времени: «В б. булочной Филиппова на Тверской, до потолка заваленной белым хлебом, тортами, пирожными, сухарями и баранками, стоят непрерывные хвосты».

Продолжала свою жизнь кофейня. И профессор по фамилии Ганчук, из повести Юрия Трифонова «Дом на набережной», после разгромного собрания, которое фактически стало концом его карьеры и чуть ли не жизни вообще, отправился сюда, в Филипповскую булочную: «Глебов увидел Ганчука. Тот стоял у высокого столика, за которым пьют кофе, и с жадностью ел пирожное наполеон, держа его всеми пятью пальцами в бумажке. Мясистое, в розовых складках лицо выражало наслаждение, оно двигалось, дергалось, как хорошо натянутая маска, вибрировало под кожей от челюсти до бровей. Была такая поглощенность сладостью крема и тонких, хрустящих перепоночек, что Ганчук не заметил ни Глебова, который замер перед стеклом и секунду остолбенело глядел на Ганчука в упор, ни качавшегося рядом с ним Шулепникова».

Филипповская булочная оставалась одним из символов Москвы.

Увы, недавно она прекратила свое существование. Нет, с домом все в порядке. Более того, здесь восстановлены старые интерьеры. В правой части здания, где размещался ресторан, и в наши дни работает какой-то общепит. В левой, где была гостиница, и по сей день гостиница, разве что называется она «Центральная». В центре – кофейня.

Все, вроде бы, как при Филиппове. Разве что булочной тут больше нет.

Лукуллов пир

ЕЛИСЕЕВСКИЙ ГАСТРОНОМ (Тверская улица, 14). Здание было построено в конце восемнадцатого века архитектором М. Ф. Казаковым. Перестраивалось в 1875 году архитектором А. Е. Вебером и в 1901 году архитектором Г. В. Барановским.

Поначалу это здание принадлежало господам Козицким (респектабельным настолько, что в их честь был даже назван переулок, сохранивший свое имя по сей день). Затем Козицкие сроднились с семейством Белосельских-Белозерских, и дом, соответственно, стал называться домом Козицких-Белосельских-Белозерских. После чего владельцы этого дворца чуть было не сроднились с Лужиными – за одной из княжон Белосельских-Белозерских начал приударять некий Федор Сергеевич, предводитель дворянства из города Дмитрова. Увы, Федор Сергеевич до этого перенес оспу и особой красотой не отличался. Поэтому когда он наконец отважился признаться в чувствах предмету своих самых сокровенных вожделений, то на следующий день ему вручили неприятную записку:

Господин Лужин,

Княжне вы не нужен,

Но вас зовут на ужин.

Обескураженный Федор Сергеевич действительно отправился на ужин, где ему был представлен счастливый соперник.

С этого, казалось бы, самого заурядного и даже пошлого события в действительности открывается история известнейшего в свое время салона Зинаиды Волконской. Во всяком случае, послание к Лужину – первый известный стихотворный каламбур, имеющий прямое отношение к этому дому.

Зинаида Александровна Волконская (урожденная Белосельская-Белозерская) приехала в Москву в 1825 году и поселилась в своем родовом гнезде, которое сразу же превратилось в известнейший салон. На фасаде здания появился девиз: «Ridendo dicere verum» («Смеясь, сказать правду»), а при входе были выставлены бюсты модных по тем временам писателя Мольера и композитора Чимарозы – чтобы посетители сразу же понимали, что они не где-нибудь, а в истинном храме искусств.

Петр Вяземский писал: «В Москве дом кн. Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества. Тут соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники. Все в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нем чтения, концерты… представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе стояла сама хозяйка дома. Слышавшим ее нельзя было забыть впечатления, которое производила она своим полным и звучным контральто и одушевленною игрою в роли Танкреда в опере Россини».

Хозяйке дома на Тверской посвятил восторженные строки Пушкин:

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется и пылает гений.

Несмотря на возраст (Зинаиде Александровне было около сорока), Волконская пользовалась огромной популярностью среди своих богемных современников. В нее влюбился молодой поэт Веневитинов, требовавший ее руки и сердца. Волконская же подарила ему только перстень, найденный ею при раскопках в Геркулануме (одно время Зинаида Александровна была увлечена археологией). Веневитинов написал стихотворение «К моему перстню»:

Когда же я в час смерти буду

Прощаться с тем,

Что здесь люблю,

Тогда я друга умолю,

Чтоб он с руки моей холодной

Тебя, мой перстень, не снимал,

Чтоб нас и гроб не разлучал.

Его действительно похоронили с дорогим подарком на руке.

В салоне же пели, читали стихи, музицировали, совместно писали романы, играли в шарады, обменивались эпиграммами. Пушкин и Адам Мицкевич разговаривали тут четверостишиями-экспромтами, а художник Мясоедов тут же их писал с натуры.

Поводом для творчества служило что угодно. Однажды, например, поэт А. Муравьев случайно отбил руку у гипсового Аполлона. И моментально написал на постаменте статуи такое шестистишие:

О, Аполлон! Поклонник твой

Хотел померяться с тобой,

Но оступился и упал.

Ты горделивца наказал;

Хотя пожертвовал рукой,

Зато остался он с ногой.

Пушкина же покоробило сопоставление Муравьева с Аполлоном, и он ответил эпиграммой:

Лук звенит, стрела трепещет,

И, клубясь, издох Пифон,

И твой лик победой блещет,

Бельведерский Аполлон;

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан!

Но Муравьев не остался в долгу и ответствовал:

Как не злиться Митрофану?

Аполлон обидел нас:

Посадил он обезьяну

В первом месте на Парнас.

Кстати, сам Пушкин иной раз позволял себе в салоне у Волконской более чем смелые поступки. Однажды, например, он был не в настроении, а присутствовавшие все требовали от него чтения собственных стихов. В конце концов поэт не выдержал и громко прочитал свое крамольное стихотворение «Чернь».

– В другой раз не станете просить, – бросил он перепуганным слушателям.

В 1829 году Волконской пришлось спешно покинуть Россию. К жизни салона это не имело никакого отношения – просто до императора дошло, что Зинаида Александровна приняла католичество.

* * *

«Елисеевский» же разместился здесь лишь на заре двадцатого столетия. Его открытие было, что называется, событием. Владимир Гиляровский сообщал, что, пока этот дворец возводился, любознательные москвичи терялись в догадках – а что это будет? Мавританский ли замок, индийская ль пагода, или же храм в честь языческого бога Бахуса?

Возможно, что бытописатель был прав. Хотя и слабо верится. Ведь население нашего города всегда было не только любопытным, но и ушлым. И, вероятнее всего, народ прекрасно знал, что будет в бывшем доме Белосельских-Белозерских.

Так или иначе, когда в 1901 году забор снесли, москвичи увидели витрины нового магазинища. И Гиляровский их описывал таким манером: «Горами поднимаются заморские фрукты; как груда ядер, высится пирамида кокосовых орехов, с голову ребенка каждый; необъятными, пудовыми кистями висят тропические бананы; перламутром отливают разноцветные обитатели морского царства – жители неведомых океанских глубин, а над всем этим блещут электрические звезды на батареях винных бутылок, сверкают и переливаются в глубоких зеркалах, вершины которых теряются в туманной высоте».

Наш гурман с не меньшим удовольствием описывал и угощение, выставленное на торжественном открытии этого заведения: «Серебро и хрусталь сверкали на белоснежных скатертях, повторяя в своих гранях мириады электрических отблесков, как застывшие капли водопада, переливались всеми цветами радуги. А посредине между хрустальными графинами, наполненными винами разных цветов, вкуса и возраста, стояли бутылки всевозможных форм – от простых светлых золотистого шато-икема с выпуклыми стеклянными клеймами до шампанок с бургонским, кубышек мадеры и неуклюжих, примитивных бутылок венгерского. На бутылках старого токая перламутр времени сливался с туманным фоном стекла, цвета болотной тины.

На столах все было выставлено сразу, вместе с холодными закусками. Причудливых форм заливные, желе и галантины вздрагивали, огромные красные омары и лангусты прятались в застывших соусах, как в облаках, и багрянили при ярком освещении, а доминировали надо всем своей громадой окорока.

Окорока вареные, с откинутой плащом кожей, румянели розоватым салом. Окорока вестфальские провесные, тоже с откинутым плащом, спорили нежной белизной со скатертью. Они с математической точностью нарезаны были тонкими, как лист, пластами во весь поперечник окорока, и опять пласты были сложены на своих местах так, что окорок казался целым.

Жирные остендские устрицы, фигурно разложенные на слое снега, покрывавшего блюдо, казалось, дышали.

Наискось широкого стола розовели и янтарились белорыбьи и кетовые балыки. Чернелась в серебряных ведрах, в кольце прозрачного льда, стерляжья мелкая икра, высилась над краями горкой темная осетровая и крупная, зернышко к зернышку, белужья. Ароматная паюсная, мартовская, с сальянских промыслов, пухла на серебряных блюдах; далее сухая мешочная – тонким ножом пополам каждая икринка режется – высилась, сохраняя форму мешков, а лучшая в мире паюсная икра с особым землистым ароматом, ачуевская – кучугур, стояла огромными глыбами на блюдах…»

Впрочем, пора прервать эту цитату. Разумеется, Владимир Алексеевич был начисто шокирован масштабом елисеевского дела. А один малоизвестный стихотворец даже посвятил новому магазину трогательно-незатейливые строки:

А на Тверской в дворце роскошном Елисеев

Привлек толпы несметные народа

Блестящей выставкой колбас, печений, лакомств…

Ряды окороков, копченых и вареных,

Индейки, фаршированные гуси,

Колбасы с чесноком, с фисташками и перцем,

Сыры всех возрастов – и честер, и швейцарский,

И жидкий бри, и пармезан гранитный…

Приказчик Алексей Ильич старается у фруктов,

Уложенных душистой пирамидой,

Наполнивших корзины в пестрых лентах…

Здесь все – от кальвиля французского с гербами

До ананасов и невиданных японских вишен.

Но главными тут все же были алкогольные напитки. Именно из-за них пришлось рубить вторые двери – вход с Козихинского переулка – поскольку между первыми (с Тверской) и церковью Дмитрия Солунского не набиралось каких-то сорока двух сажень. А именно такое расстояние необходимо было соблюсти между входом в храм и входом в заведение, торгующее «спиртуозами».

* * *

«Елисеевский» в момент стал достопримечательностью города. Анастасия Цветаева писала о нем: «Сиу, Эйнем, Абрикосов… У Никитских ворот был Бартельс… Но выше всего – на сказочной высоте – царил Елисеев: залы дворцового типа, уносившиеся ввысь. Заглушенность шагов (опилки) давала ощущение ковра. Люстры лили свет, как в театре. В нем плавились цвета и запахи фруктов всех видов и стран. Их венчали бананы из 1001 ночи. Выше всего царил ананас: скромный, как оперение соловья, с темноволосатой шкуркой, с пучками толстых листьев вверху, заключавший подобие райского плода – несравненность вкуса и аромата: влажность – жидкость: вязкость – почти хруст на зубах; золотистость почти неземная – как пение соловья. Унося скромную покупку, мы не сразу осознавали приобретение. Шли, так обеднев утерей лицезренной красы…»

Даже Илья Шнейдер, до корней волос советский человек (он, в частности, был секретарем Айседоры Дункан, когда знаменитая танцовщица приехала в послереволюционную Россию), отмечал: «В крещенский трескучий мороз в больших зеркальных окнах магазина братьев Елисеевых белели коробки с уложенными в ватные гнездышки крупными ягодами клубники „Виктория“, по три рубля коробка».

Столько же стоила бутылочка бургундского вина «Кло де Вужо». Чуть подешевле продавалось «Монтраше», «Шабли», «Нюи» и «Шамбертен». Довольно дорогими (по четыре пятьдесят) были «Мускатель», «Рейнвейн» и «Мозельвейн». А токайское и вовсе продавалось только в полубутылках. Притом цена одной такой посудины колебалась от трех до пятнадцати рублей, в зависимости от возраста и прочих качественных показателей.

А купленная рыба упаковывалась в специальную рекламную коробку с адресом и телефоном магазина.

* * *

Правда, и на Елисеева подчас бывала, что называется, проруха. Он, к примеру, упустил одно из перспективных дел – торговлю леденцами врассыпную.

Жил в Москве Федор Ландрин, надомник. Он промышлял у Елисеева – делал конфеты монпансье (каждая – из беленькой и красной половинок), заворачивал в особые бумажки и носил хозяину.

Как-то раз он с перепою позабыл про фантики и притащил конфеты «голышом». Хозяин раскричался, выгнал своего поставщика. Тот, горюя, сел на тумбу около гимназии. А гимназисточки по простоте своей решили, что мужик теми конфетами торгует, и быстренько скупили весь лоток.

Оказалось, что подобный промысел гораздо выгоднее, чем сотрудничество с фирмой Елисеевых. И стал Ландрин известным и богатым человеком, а его фамилия переместилась на название конфет (зазвучав при этом словно некое французское словцо).

Раз на третьем этаже универсама, сданном Коммерческому суду, рухнул потолок. К счастью, обошлось без жертв. Серьезно пострадала только статуя Фемиды и прочие символы судопроизводства.

Зато «нарождающийся» революционный класс тот гастроном, конечно, недолюбливал. Газета «Искра» как-то опубликовала «Разговор прохожих, толпящихся перед витриной «Магазина Елисеева и погреба русских и иностранных вин»:

– Обстановка-то! Миллионная!.. Разориться можно!..

– Ну, не разорятся… На потребителей разложат».

И Маяковский выражал «общественное мнение» в поэме «Владимир Ильич Ленин» (правда, уже после революции, в 1924 году):

Крапило

сласти

мушиное сеево,

хлеба

зерном

в элеваторах портятся,

а под витринами

всех Елисеевых,

живот подведя,

плелась безработица.

Впрочем, случались с этим магазином истории совсем уж фантастические. В частности, Владислав Ходасевич писал в мемуарах: «…мы шли по Тверской. Муни говорил, что у него бывают минуты совершенно точного предвидения. Но оно касается только мелких событий.

– Да что там! Видишь, вон та коляска. У нее сейчас сломается задняя ось.

Нас обогнала старенькая коляска на паре плохих лошадей. В ней сидел седой старичок с такою же дамой.

– Ну что же? – сказал я. – Что-то не ломается.

Коляска проехала еще сажен десять, ее уже заслоняли другие экипажи. Вдруг она разом остановилась против магазина Елисеева посреди мостовой. Мы подбежали. Задняя ось была переломлена посредине. Старики вылезли. Они отделались испугом. Муни хотел подойти попросить прощения. Я насилу отговорил его».

Таким образом, респектабельнейший гастроном Москвы оказался пусть и косвенно, но втянут в декадентскую культуру.

* * *

Революция не потрясла Григория Григорьевича Елисеева. Крах его налаженной и в общем-то безмятежной жизни наступил гораздо раньше.

Еще в 1910 году все было превосходно. Елисеев «за особые заслуги перед Отечеством и преуспеяния отечественной промышленности» был пожалован потомственным дворянством. А в 1912 году он, преуспевающий как никогда, отважился открыть сеть магазинов в самих Соединенных Штатах. Глава торгового дома предложил своему старшему сыну взять миллионный кредит и отправиться в Америку налаживать дело. Успех при елисеевских связях, репутации и капиталах был обеспечен.

Но сын в то время обучался в Военно-медицинской академии и предпочел ее окончить. Второй сын учился на востоковеда, третий – на юриста, четвертый готовился стать инженером.

И, конечно же, они разделяли модное в те времена презрение к купеческому промыслу.

Тут подступила новая напасть – пятидесяти-с-лишним-летний Елисеев влюбился неожиданно в супругу одного из крупных ювелиров. Жена торговца развода ему не давала, и тогда Елисеев просто бросил ее. Потрясенная произошедшим, та покончила жизнь самоубийством, а сыновья тотчас же отказались от отцовского наследства.

Через две недели после этого Григорий обвенчался со своей подругой и отправился в Париж, где и умер в 1942 году. А магазин и после революции все так же оставался лучшим в городе. Разве что в 1918 году, в пик голода и разрухи, он не оправдывал надежд московских обывателей. Однажды, например, прислуга знаменитого писателя А. Н. Толстого явилась с рынка и сказала своему хозяину:

– Провизии нет и не будет.

Алексей Николаевич вспылил:

– То есть как это не будет?! Что за чепуха?! Пошлите к Елисееву за сосисками и не устраивайте паники.

Однако двери «Елисеевского» были заперты и на них висело объявление: «Продуктов нет». А рядом чья-то рука приписала мелом: «И не будет».

Естественно, при нэпе все наладилось. Немецкий искусствовед Вальтер Беньямин, посетивший наше государство в 1926 году, писал: «…магазины, за исключением огромного гастронома на Тверской, где готовые блюда выставлены в таком великолепии, которое знакомо мне лишь по иллюстрациям в поваренной книге моей матери и которое вряд ли уступает великолепию царского времени, не слишком располагают к их посещению». В «Елисеевском» Беньямин покупал икру, лососину, фрукты и сладости.

Писатели Булгаков и Катаев, по словам последнего, выиграв немного в казино, «тут же бежали по вьюжной Тверской к Елисееву и покупали ветчину, колбасу, сардинки, свежие батоны и сыр чеддер – непременно чеддер! – который особенно любил синеглазый и умел выбирать, вынюхивая его своим лисьим носом, ну и, конечно, бутылки две настоящего заграничного портвейна».

А «синеглазый», то есть Михаил Булгаков, так проникся «Елисеевским», что даже пес из повести «Собачье сердце» распознавал его: «Если в окнах висели несвежие окорока ветчины и лежали мандарины… гау-гау… га… строномия. Если темнели бутылки с плохой жидкостью… Ве-и-ви-на-а-вина… Елисеевы-братья бывшие».

Впрочем, «плохой» бутылочная жидкость казалась лишь глупым бездомным собакам.

Правда, вскоре магазин закрылся, но в 1934 году открылся вновь. И Юлиус Фучик, гостивший в то время в Москве, жаловался в письме своей супруге: «Вот позавчера здесь, например, открыли новый гастроном. Это огромный магазин в стиле ренессанс, который скорее похож на бальный зал… Но когда-то, до революции, здесь был именно гастроном, который посещала самая крупная московская аристократия и буржуазия. Говорят, что там бывало всегда полным-полно – и теперь там стоит очередь, и только в первый день гастроном посетило 14 тысяч человек. Если я дам такое вот сообщение… чем я буду отличаться от господина Бенеша, который присовокупит к нему „мудрое поучение“, что это, мол, и есть доказательство того, что в Советском Союзе все снова возвращается в нормальную колею? Да ничем. Потому что и сухое сообщение без этого мудрого поучения на неинформированного, а следовательно, на непонимающего читателя произведет такое же впечатление, как тенденциозно заостренная статья Иржи Бенеша. Я, конечно, могу спорить: нет, ничто не возвращается, потому что до революции туда ходила буржуазия, а теперь ходит пролетариат, и я буду совершенно прав. Но он, И. Б., может опубликовать – и он наверняка сделает это – прейскурант гастронома с его высокими ценами (здесь так и говорят: „гастроном“ – „астроном“) … Как объяснить читателю, что вся эта роскошь благополучия, которая сейчас появляется, представляет собой антитезу к строгому тезису героического самоотвержения, который осуществляется в начале строительства социализма… Разве моей обязанностью не является в своем сообщении показать, что именно рабочие ходят в гастроном и почему?»

А путеводитель под названием «Осмотр Москвы» 1937 года выпуска нисколько не смущался тем, что люди как-нибудь превратно поймут «антитезу к строгому тезису». Он прямо сообщал: «Это лучший гастрономический магазин в Москве; в нем представлено все то изобилие продуктов, которое производят наше сельское хозяйство и пищевая промышленность. Магазин прекрасно оборудован и художественно отделан».

* * *

Даже в Великую Отечественную тот гастроном был лучшим магазином годударства. Правда, доступным не для всех. Тут, к примеру, по госценам продавали продовольствие для иностранных дипломатов и корреспондентов. Существует любопытный документ, рассказывающий о советском «хлебосольстве». Это «Докладная записка и. о. зав. протокольным отделом НКИД СССР Ф. Молочкова зам. наркоминдел А. Я. Вышинскому об изменении снабжения дипломатов и членов их семей прод- и промтоварами в условиях военного времени» от 15 июля 1941 года. Там в пункте третьем сказано:

«Установить следующие месячные предельные нормы отпуска продуктов столом заказов Гастронома №1 (по нормальным ценам):

Дипломатам, инокорреспондентам и членам их семей (на одного человека):

а) хлеб с заменой мукой (по эквиваленту) – 30 кг;

б) сахар и кондитерские изделия – 8 кг;

в) мясо и мясные изделия – 8 кг;

г) рыба и рыбные изделия – 8 кг;

д) масло всякое – 5 кг;

е) крупа и макароны – 5 кг.

Сотрудникам посольств и миссий – иногражданам и членам их семей (на одного человека):

а) хлеб с заменой мукой – 20 кг;

б) сахар и кондитерские изделия – 3 кг;

в) мясо и мясные изделия – 3 кг;

г) рыба и рыбные изделия – 3 кг;

д) масло всякое – 1,5 кг;

е) крупа и макароны – 2 кг.

Дети до 12 лет получают половинную норму».

Впрочем, в «Елисеевском» могли приобретать продукты и обычные советские товарищи. Но по так называемым коммерческим ценам. А один заведующий секцией, пользуясь этой разницей, наворовал рекордное количество еды – на 700 тысяч рублей. Правда, в конце концов попался.

По окончании войны жизнь стала потихонечку налаживаться. Цены (даже государственные) снижались, и Владимир Тендряков писал о роскоши 1948 года: «В бывшем Елисеевском на площади Пушкина прилавки ломятся от разных продуктов: колбасы всех сортов, окорока, художественно разрисованные торты, монолиты сливочного масла…»

К 1954 году очередной путеводитель по Москве, так же уверенно, как предвоенный, отчитывался перед любезными читателями: «500 тонн продуктов подают ежедневно 11 подъемников из подвальных помещений в торговые залы «Гастронома» №1. Среди этих продуктов – 6 тонн мясных изделий, 3,5 тонны колбас, 3 тонны масла, 4 тонны сахара, 70 тысяч яиц, более 4 тонн фруктов, 400 килограмм свежей рыбы.

Свыше 500 продавцов и подсобных рабочих обслуживают покупателей этого образцового магазина. Но большинства из них москвичи не видят: они трудятся в обширных складских и подсобных помещениях, где продукты готовятся к продаже. В магазине ежедневно делают покупки 50—60 тысяч москвичей. Здесь можно приобрести товары многих наименований. В ассортименте магазина почти десятки сортов колбасных изделий, 250 наименований кондитерских изделий, большой выбор рыбы, вин и других товаров».

Правда, уже примерно в это время стали появляться анекдоты, связанные с дефицитом. В том числе и в «Елисеевском». Вот, например, один из них. После того как Молотова, Маленкова, Кагановича и Шепилова вывели из состава Политбюро, идет по улице Горького группа демонстрантов и кричит хором:

– Молотова! Молотова! Молотова!

Выходит на улицу директор Елисеевского гастронома и спокойно говорит:

– Дайте вам молотого – вы же в зернах потребуете.

Был и другой анекдот: приезжает в Москву сын бывшего владельца «Елисеевского», заходит в свой «фамильный» гастроном и удивляется:

– До революции на этом месте всегда стояла большая бочка черной икры. И кому она только могла помешать?

И все же посещение «первого гастронома» было для москвичей праздником. Особенно славились пирожки

с мясом за десять копеек. Они были все время теплыми, прямо из печки, и обладали восхитительнейшим запахом

и вкусом. Аналогичные изделия за те же деньги были

у каждой станции метро – в палатках «Пирожки». Их называли «пирожки с котятами», и никому и в голову не приходило сравнивать палаточные яства с елисеевским произведением.

Дома приготовить это чудо было невозможно. Поэтому столичные гурманы отстаивали получасовую очередь и «брали», как в то время говорилось, не пару-тройку штук, а пару-троечку пакетов. Пакеты были серыми, бумажными, невзрачными, в местах, где пирожки касались стенок, сразу же возникали страшные масляные пятна. Но покупателей все это не смущало, они заворачивали драгоценное приобретение в газету «Красная звезда» и дома вновь подогревали пирожки на сковородке, с новой дозой масла (микроволновок, разумеется, в то время не было). И вечером праздник в их доме продолжался.

Правда, герой романа Н. Дмитриевой «Вид на Москву» припоминал еще одно изделие: «Путешествия с бабушкой и дедушкой… всегда были для Павлика и Маринки сплошным удовольствием. Неподалеку от аптеки, на Лубянке, им покупали мороженое, у Елисеева, с собой, коробочку монпансье – разноцветных кисло-сладких леденцов – или круглую, как маленькие бочонки, яркую, в тонкую белую полосочку карамель „китайская смесь“. Выдавали по конфете за щеку, тут же в магазине, и прятали в сумку: остальное получите дома, не все сразу…»

Даже фотоальбом «Москва», выпущенный Грузинским отделением Музфонда СССР во времена Хрущева, поместил под соответствующей фотографией такую надпись: «Гастроном №1 на улице Горького – крупнейший продовольственный магазин, славящийся обилием и разнообразием продуктов».

Это, бесспорно, было одним из символов московского благополучия.

Нерукотворный

ПАМЯТНИК ПУШКИНУ открыт в 1880 году. Скульптор

А. М. Опекушин, архитектор И. С. Богомолов. В 1950 году перенесен с одной стороны Тверской улицы на другую.

Памятник Пушкину – один из главных символов Тверской, да и вообще Москвы. И, разумеется, самый известный из столичных памятников. Пушкин для Москвы – как Медный всадник для Санкт-Петербурга.

Хотя, казалось бы, в нем ничего особенного нет. Бронзовая фигура в полный рост. Прямоугольный постамент. На постаменте выбито одно лишь слово: «Пушкин». Сбоку – строки из его стихов:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,

И назовет меня всяк сущий в ней язык,

И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой

Тунгус, и друг степей калмык.

И:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я свободу

И милость к падшим призывал.

Это место было облюбовано для памятника еще когда про Пушкина никто не знал – в 1812 году. Здесь хотели ставить Минина с Пожарским. Но после нашествия Наполеона было выбрано другое место – центр Красной площади.

История же монумента началась в 1870 году, когда по инициативе известного филолога Я. Грота был создан комитет, объявивший сбор пожертвований на установку памятника Пушкину в Москве. А уже в 1873 году объявили конкурс. В последующие два года были проведены еще два конкурса, и в результате жюри остановилось на проекте скульптора А. Опекушина.

Сам Александр Михайлович писал о тех баталиях: «Около десятка альбомов пришлось заполнить изображениями Пушкина во всех его возрастах и видах, сделать больше тридцати проектов памятника из глины и пластилина. В течение ряда лет почти не спалось как следует. Были три лихорадочных конкурса. В двух из них участвовали все скульпторы того времени. Ах, какая жара была! Ах, какая суматоха!.. Каждый хотел быть ваятелем, по выражению Белинского, „вековечного памятника“ человеку, который впитал в себя огромное количество красок и музыки жизни. Газеты кричали наперебой. Одна из них предлагала кончить конкурировать и отложить дело на двадцать – тридцать лет, вернее – ждать свежих художественных сил… В третьем конкурсе мой проект получил первую премию. Радость, конечно, для меня необычайная».

Между тем сбор средств на памятник шел очень даже бойко. Всего набрали больше ста тысяч рублей. Сам памятник обошелся дешевле – в 80 с лишним тысяч. Оставшиеся деньги пошли на издание «Дешевой Пушкинской библиотеки» и учреждение Пушкинской премии Российской академии наук.

Естественно, не обошлось без красивых легенд. По одной из них, при повороте на Тверскую улицу ломовики, везущие постамент памятника, встретили похоронную процессию со старушкой Анной Керн в гробу. И якобы постамент по-джентльменски уступил ей дорогу.

Поэт П. Антокольский даже посвятил этой истории встречи стихотворение, правда, спутав постамент и саму статую:

Так в последний раз они повстречались,

Ничего не помня, ни о чем не печалясь.

Так метель крылом своим безрассудным

Осенила их во мгновеньи чудном.

Так метель обвенчала нежно и грозно

Смертный прах старухи с бессмертной бронзой,

Двух любовников страстных, отпылавших розно,

Что простились рано, а встретились поздно.

Впрочем, Анна Керн скончалась в 1879 году, в то время постамент уже стоял на Страстной площади.

А известное четверостишие Пушкина на постаменте было несколько подредактировано:

И долго буду тем народу я любезен,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что прелестью живых стихов я был полезен

И милость к падшим призывал.

В те времена даже малейшие намеки на «жестокий век» казались неуместными.

* * *

Открытие было назначено на конец мая месяца 1880 года. Но 22 мая умерла императрица, и торжества, конечно же, были отложены. Зато 18 июня состоялся бесподобный праздник.

Готовились к нему заранее. От земств и всевозможных обществ съехались со всей страны более сотни делегаций (в общей сложности 244 человека).

Правление Николаевской железной дороги выделило особый «депутатский» поезд из Санкт-Петербурга до Москвы, билеты на который распространялись со значительной скидкой. Правда, атмосфера там была нисколько не торжественной. Один из пассажиров вспоминал: «Мчались мы на нашем „депутатском“ поезде в компании петербургских ученых и литераторов, развлекаясь – одни поучительными беседами, другие „винтом“ „по маленькой“, а третьи дарами Морфея… От скуки и томления чего не сделаешь? Один почтенный депутат, ради рассеяния, съедал, например, почти на каждой большой станции по порции ботвиньи и привез в Москву расстроенный желудок… Все же развлечение!»

Расходы же на содержание депутатов оплачивали Московская городская дума, Общество любителей российской словесности и Комиссия по постройке памятника Пушкину. Власти не поскупились – все для гостей было бесплатно. В их гостиничные номера чуть ли не каждый час стучалась деликатная прислуга и предлагала:

– Не нужно ли чего? Не прикажете ли подать что-нибудь? Удобно ли вам? Ради бога, не стесняйтесь: требуйте, приказывайте! В сей минут все будет предоставлено-с… Нам такое приказание вышло, чтобы господа депутаты во всем были удовлетворены… Птичьего молока разве спросите – скажем, что нету, а то все что угодно-с… Честь города в этом самом заключается, чтобы господа депутаты ни в чем лишения не имели…

Один из депутатов вспоминал: «Изобилие было ужасающее: спросишь рюмку водки, смотришь – тащут целый графин; потребуешь бутербродов с балыком – несут чуть не целого осетра, и так во всем… Боюсь, что в счетах, поданных потом Думе из гостиниц, мы, депутаты, явимся просто левиафанами по обжорству… Это-то опасение и заставляло многих из нас возможно умереннее пользоваться московским хлебосольством, да не из голодной же страны мы, наконец, приехали».

Достоевский, выяснив, что проживает за счет Думы, сетовал: «Не принять нельзя, разнесется, войдет в анекдот, в скандал, что не захотел, дескать, принять гостеприимство всего города Москвы и проч. …Но зато как же это меня стеснит! Теперь буду нарочно ходить обедать в рестораны, чтоб, по возможности, убавить счет, который будет представлен гостиницей Думе. А я-то два раза уже был недоволен кофеем и отсылал его переварить погуще: в ресторане скажут: ишь на даровом-то хлебе важничает. Два раза спросил в конторе почтовые марки: когда представят потом счет Думе, скажут: ишь обрадовался, даже марки на казенный счет брал! Так что я стеснен и иные расходы непременно возьму на себя, что, кажется, можно устроить».

Не один Достоевский оказался в такой ситуации. Литератор П. А. Гайдебуров вспоминал: «Немножко стеснительно, но в то же время (не стану притворяться) очень приятно и даже трогательно. Однако вот что уж очень неловко, и эту неловкость я чувствую до сих пор. Узнавши, что я – гость, которому ни за что не придется платить, я, естественно (как, вероятно, и все другие), старался довольствоваться самым необходимым… чтобы не вводить Думу в напрасные расходы… теперь на всех нас могут понаписать черт знает какие счета; окажется, быть может, что мы и шампанское пили, и соловьиных языков требовали, и вообще жили на широкую ногу».

А в день открытия всем депутатам выдали белые шелковые кокарды с золотыми буквами «АП». Извозчики, завидя эти «бутоньерки», на всякий случай, называли их владельцев «вашими сиятельствами». Можно представить, что чувствовали депутаты, бывшие в большинстве своем приверженцами либеральных взглядов.

К моменту торжества ловкие обитатели окрестных зданий сдали желающим окна своих домов. Окна шли от 25 до 50 рублей – настолько было велико желание присутствовать на церемонии открытия.

Депутатов же, естественно, расставили на площади под транспарантами с названиями пушкинских произведений. При этом ученые и литераторы оказались под надписью «Братья-разбойники», Общество литературного фонда – под заголовком «Скупой рыцарь», Катковский лицей – под вывеской «Кавказский пленник».

Впрочем, этот курьез остался почти незамеченным – присутствующим на открытии было не до того. Церемонию открытия подробно описал один из очевидцев: «С девяти часов утра густые толпы народа и многочисленные экипажи стали стекаться к площади Страстного монастыря. Более счастливые смертные, обладавшие входными билетами на площадь, занимали места: кто на возвышенных подмостках, устроенных как раз возле Страстного монастыря, кто в рядах публики, окружавшей памятник, затянутый полотном и обвитый бечевою, кто – в церкви. Исключительно для дам, получивших особые приглашения, были устроены подмостки возле самого памятника, направо от него; налево, против этих подмосток, была устроена трибуна, затянутая красным сукном и уставленная креслами, предназначенными для почетных лиц… Около самого памятника колыхались многочисленные разноцветные значки и знамена различных корпораций, обществ и учреждений; вокруг площадки памятника на шестах поставлены были белые щиты, на которых золотом вытеснены были названия произведений великого поэта; Тверской бульвар был украшен гирляндами живой зелени, перекинутой над дорожками; четыре громадные, очень изящные газовые канделябры окружали памятник… На крышах и в окнах соседних домов группировалась масса зрителей. Четыре фотографа еще с раннего утра установили в разных пунктах свои аппараты. Погода была серенькая, но дождя не было…»

А поэт Д. Садовников посвятил открытию этого памятника целое стихотворение:

Теперь мы все сошлись на праздник мая —

Твой первый день приветствовать, певец.

И в честь тебя, поэта-чародея,

Певца святой любви и красоты,

Весна, как встарь, кидает, не жалея,

К твоим ногам последние цветы!

Упоминаемый в стихотворении месяц май сочли литературным образом и не связали его с тем, что открыть памятник намеревались в мае. Но, похоже, стихотворец просто поленился переписывать свое произведение.

А венки, положенные к памятнику, присутствующие быстренько растащили по отдельным листикам на сувениры. Памятник украшали голенькие ветки с пафосными ленточками.

Затем в Благородном собрании состоялось торжественное заседание. Особенно запомнилась всем речь писателя Тургенева:

– Сооружение памятника Пушкину, в котором участвовала, которому сочувствует вся образованная Россия и на праздновании которого собралось так много наших лучших людей, представителей земли, правительства, науки, словесности и искусства, – это сооружение представляется нам данью признательной любви общества к одному из самых достойных его членов… Сияй же, как он, благородный медный лик, воздвигнутый в самом центре древней столицы, и гласи грядущим поколениям о нашем праве называться великим народом потому, что среди этого народа родился, в ряду других великих, и такой человек! И как о Шекспире было сказано, что всякий, вновь выучившийся грамоте, неизбежно становится его новым чтецом – так и мы будем надеяться, что всякий наш потомок, с любовью остановившийся перед изваянием Пушкина и понимающий значение этой любви, тем самым докажет, что он, подобно Пушкину, стал более русским, более образованным, более свободным человеком!.. Будем также надеяться, что в недальнем времени даже сыновьям нашего простого народа, который теперь не читает нашего поэта, станет понятно, что значит это имя: Пушкин! – и что они повторят уже сознательно то, что нам довелось недавно слышать из бессознательно лепечущих уст: «Это памятник Учителю».

С речами выступили Александр Островский и Иван Аксаков. А по окончании торжественного заседания, уже глубокой ночью, к памятнику подъехал Достоевский и положил к его подножию венок, подаренный восторженными москвичами самому Федору Михайловичу. И поклонился памятнику в пояс.

А вскоре газета «Московские ведомости» сообщила: «В Рождество Христово и Новый год визитных карточек в Москве, по сведениям Почтамта, рассылалось гораздо больше, чем в прошлом году… В числе карточек вынута была из ящика визитная карточка некоего Е., адресованная надписью на конверте так: „Москва. Его Высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину, на Тверском бульваре, положить в шляпу“».

Памятник начал жить своей жизнью.

* * *

Статуя Опекушина понравилась не всем. Художник И. Крамской, к примеру, утверждал: «Это не фигура поэта, это правда, но приличный статский человек – вот и все». Присоединялся к нему и философ В. В. Розанов: «Памятник Пушкину в Москве до того шаблонен, что на него невозможно долго смотреть: скучно!»

Но тем не менее площадка вокруг памятника (а поначалу он стоял на противоположной стороне Тверской и как бы «открывал» Тверской бульвар) сделалась одним из излюбленных московских мест. Его особенно любил один литературный деятель, некто Дмитриев. Господин Дмитриев внешне был несколько похож на Пушкина и смотрелся у подножия памятника очень даже колоритно. По этому поводу Владимир Гиляровский написал четверостишие:

Весь мир не много б потерял,

А москвичи умнее б стали,

Когда бы Дмитриев стоял на пьедестале,

А Пушкин по Москве гулял.

Памятник стремительно входил в русскую литературу.

Борис Зайцев писал в повести «Кассандра»: «…встретили они весну, которая и в тот год пришла с обычным своим сиянием, нежными вздохами, голубизной апрельского неба. Застучали по мостовой подковы, обсох Тверской бульвар, у памятника Пушкину запестрели детские летучие шары. Вечером чаще стал выделяться Пушкин на фоне краснеющей весенней зари, при бледном газе фонарей, при зеленых искрах несущегося трама.

Днем у его подножия играют дети. Недалеко продают цветы».

Бунин же упомянул его в рассказе под названием «Казимир Станиславович»: «Казимир Станиславович пешком прошел весь Тверской бульвар, снова увидел вдали чугунную фигуру задумавшегося Пушкина, золотые и сиреневые главы Страстного монастыря…»

Не обошли его своим вниманием Ильф и Петров (роман «Двенадцать стульев»): «На глазах у всех погибала весна. Пыль гнала ее с площадей, жаркий ветерок оттеснял ее в переулок. Там старушки приголубливали красавицу и пили с ней чай во двориках, за круглыми столами. Но жизнь весны кончилась – в люди ее не пускали. А ей так хотелось к памятнику Пушкина, где уже прогуливались молодые люди в пестреньких кепках, брюках-дудочках, галстуках „собачья радость“ и ботиночках „джимми“».

Вошел он и в фольклор. Исследователь Е. Баранов приводил рассказ одного москвича: «Им, видишь, всем троим хотели поставить памятники: Брюсу, Сухареву и Пушкину… Это уже после было, при другом царе… Три памятника хотели поставить, да царь воспротивился:

– Брюсу, – говорит, – не за что: он волшебством занимался и черту душу продал…

И Сухареву тоже не приказал царь:

– Какой, говорит, ему памятник надо? Есть Сухарева башня, и довольно с него. Да и не за что, – говорит, – ставить ему: он, – говорит, – мукой торговал, барыши в карман клал…

Ну а Пушкина все же одобрил:

– Он, – говорит, – умнейший человек был.

Вот и поставили памятник Пушкину, и стоит… Да ведь наш народ какой? Проклятый народ, с ним не сговоришь. Иной-то тысячу раз прошел мимо памятника, а спроси его: какой был человек Пушкин?

– Не знаю, – говорит.

«Не знаю»… Да ведь и я тоже не знал, а как расспросил знающих, и узнал… И вот ты расспроси, послухай, что скажут. И никто тебя за это не оштрафует, никто не заругает…»

Со временем памятник Пушкину вошел в анекдот: ворошиловский стрелок стоит перед памятником Пушкину и говорит:

– Надо же, какая несправедливость: попал Дантес, а памятник поставили Пушкину.

После революции на шее памятника висел повешенный каким-то шутником плакат с надписью «Я с имажинистами». А в 1924 году, во время празднования 125-летия со дня рождения Пушкина, главный имажинист Сергей Есенин впервые прочитал у памятника свое знаменитое стихотворение «Пушкину»:

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с собой.

Блондинистый, почти белесый,

В легендах ставший как туман,

О, Александр, ты был повеса,

Как я сегодня хулиган.

Но эти милые забавы

Не затемнили образ твой,

И в бронзе выкованной славы

Трясешь ты гордой головой.

А я стою, как пред причастьем,

И говорю в ответ тебе:

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе.

Но, обреченный на гоненье,

Еще я долго буду петь…

Чтоб и мое степное пенье

Сумело бронзой прозвенеть.

Признался в любви к бронзовому стихотворцу и Владимир Маяковский:

На Тверском бульваре

очень к вам привыкли.

Ну, давайте,

подсажу

на пьедестал.

Малоизвестный поэт Н. Полянский посвятил статуе целую балладу:

На пути Страстная площадь:

Залита водою пыль…

Рысаки несутся к Парку,

И гудит автомобиль…

Возле памятника много

Разной публики – и дам…

А напротив монастырский

Пятиглавый виден храм…

– Александр Сергеич Пушкин!

Обернитеся назад, —

Поглядите: что за душки

На скамеечках сидят!

Полно вам – считать трамваи,

Годы целые смотря,

Как кружатся галок стаи

У крестов монастыря!

Ведь не вы ли восхищались

Ножек резвою игрой!

Не у вас ли поучались

Мы поэзии живой!

А писатель А. Платонов, проживавший на Тверском бульваре, говорил о памятнике: «Из соседей это мой самый любимый писатель, а из писателей – самый любимый сосед».

Похоже, что памятник Пушкину всегда был символом Москвы.

* * *

В 1937 году четверостишие на постаменте, наконец, исправили. Спустя три года рядом с памятником вырос дом №17 по улице Горького. Его угловая ротонда была украшена изваянием девушки в развевающейся юбке, и в связи с этим появился новый анекдот:

– Почему Пушкин голову вниз опустил?

– Чтобы на срам не смотреть.

А вот не особенно талантливые стихотворцы недолюбливали памятник. Об одном из них писал Булгаков в «Мастере и Маргарите»: «Рюхин поднял голову и увидел, что он давно уже в Москве и, более того, что над Москвой рассвет, что облако подсвечено золотом, что грузовик его стоит, застрявши в колонне других машин у поворота на бульвар, и что близехонько от него стоит на постаменте металлический человек, чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар.

Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту: «Вот пример настоящей удачливости… – тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека. – Какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, все шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не постигаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою…”? Не понимаю!.. Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, – стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…».

Естественно, подобных Рюхиных всегда было достаточно.

Зато благодаря этому памятнику Александр Вертинский вылечился от кокаиновой зависимости. Он вспоминал об этом: «Я вспомнил, что среди моих знакомых есть знаменитый психиатр – профессор Баженов. Я вышел на Тверскую и решил ехать к нему. Баженов жил на Арбате. Подходя к остановке, я увидел совершенно ясно, как Пушкин сошел со своего пьедестала и, тяжело шагая «по потрясенной мостовой» (крутилось у меня в голове), тоже направился к остановке трамвая. А на пьедестале остался след его ног, как в грязи остается след от калош человека.

«Опять галлюцинация! – спокойно подумал я. – Ведь этого же быть не может».

Тем не менее Пушкин стал на заднюю площадку трамвая, и воздух вокруг него наполнился запахом резины, исходившим от его плаща.

Я ждал, улыбаясь, зная, что этого быть не может. А между тем это было!

Пушкин вынул большой медный старинный пятак, которого уже не было в обращении.

– Александр Сергеевич! – тихо сказал я. – Кондуктор не возьмет у вас этих денег. Они старинные!

Пушкин улыбнулся.

– Ничего. У меня возьмет!

Тогда я понял, что просто сошел с ума».

После этого случая Вертинский к кокаину не притрагивался.

* * *

14 августа 1950 года началась передвижка памятника Пушкину на противоположную сторону улицы Горького. Для этого на улице устроили деревянный настил с рельсами, памятник вместе с постаментом (весом более 70 тонн) приподняли, поставили на тележки, и к утру следующего дня все работы были закончены.

Интеллигенция, как водится, восприняла в штыки эту бессмысленную рокировку. Валентин Катаев, например, писал: «Для людей моего поколения есть два памятника Пушкину. Оба одинаковых Пушкина стоят друг против друга, разделенные шумной площадью, потоками автомобилей, жезлами регулировщиков. Один Пушкин призрачный. Он стоит на своем старом, законном месте, но его видят только старые москвичи. Для других он незрим. В незаполнимой пустоте начала Тверского бульвара они видят подлинного Пушкина, окруженного фонарями и бронзовой цепью, на которой, сидя рядом и покачиваясь, разговаривали в начале двадцатых годов два поэта (Есенин и Багрицкий. – АМ.) и третий – я, их современник».

Большинству же москвичей было, конечно, все равно, где стоит памятник. Главное, что он есть, что украшает он Страстную площадь и Тверскую улицу, что в любой день можно назначить встречу на привычном месте.

А в день рождения Пушкина около памятника каждый год устраивают праздник с чтением стихов и пафосными выступлениями. Среди присутствующих там бывает много негров.

Бульвар апельсиновых франтов

ТВЕРСКОЙ БУЛЬВАР был открыт в 1796 году. Длина его 875 метров. Это самый длинный и самый старый бульвар московского Бульварного кольца.

Бульварное кольцо возникло так. В конце шестнадцатого века архитектор Федор Конь построил здесь одно из оборонительных колец Москвы. Оно представляло из себя толстую белокаменную стену на высоком земляном валу. Стену назвали Белым городом (в то время это слово имело два значение – и поселение, и ограда, защищающая это поселение).

И если недруг подходил к Москве, воинственные жители, надев свои доспехи, собирались на стене – держали оборону. Отстреливались, сбрасывали камни, лили кипящую смолу. А крымский хан Казы-Гирей, увидев это славное сооружение, вообще от штурма отказался и с позором отошел от города Москвы.

Со временем оборонительная крепость пришла в ветхость, и в 1774 году вышло такое предписание: «Место под тем бывшим городом разровнять и по украшению города обсадить деревьями, а излишний щебень и землю употребить в пользу обывателей».

То есть завести бульвар, по западному образцу.

Но «в пользу обывателей» в момент ушли и камень, и щебенка, и земля. Власти оглянуться не успели, а бульвары разбивать уж негде. Все было застроено домами ловких горожан.

* * *

Первый бульвар возник лишь под конец столетия. Ему, не долго думая, дали название Тверской в честь улицы, в которую он упирался. И моментально сюда потянулись праздные гуляки. Окрестные же обитатели лишь сетовали:

– Экие времена! Все отняли. Некуда выпустить и овечки.

Бульвар стал любимой дворянской игрушкой – особенно для тех, кто был поклонником западноевропейских идеалов. Историограф Н. М. Карамзин даже подвел под появление бульвара философское обоснование: «Знаете ли, что и самый московский булевар, каков он ни есть, доказывает успехи нашего вкуса? Вы можете засмеяться, государи мои, но утверждаю смело, что одно просвещение рождает в городах охоту к народным гульбищам, о которых, например, не думают грубые азиатцы и которыми славились умные греки».

Впрочем, жизнь московского бульвара мало соответствовала карамзинской версии. Один неизвестный автор посвятил новому развлечению стихотворение под названием «Стихи на Тверской бульвар». Судя по нему, жизнь на бульваре не особенно свидетельствовала в пользу просвещения бульварных посетителей:

Вот Анюта Трубецкая

Сломя голову бежит,

На все стороны кивая,

Всех улыбками дарит.

Вот летит и Болховская,

Искрививши правый бок,

Криворукая, косая,

Точно рвотный порошок…

Муж-гусар ее в мундире

Себе в голову забрал,

Что красавца, как он, в мире,

Еще редко кто видал.

Усы мерой в поларшина

Отрастил всем напоказ,

Пресмешная образина

Шепелев в глазах у нас.

А Гусятников, купчишка,

В униформе золотой,

Крадется он исподтишка

В круг блестящий и большой.

Но не всех же здесь до крошки

Нам сюда переписать,

Не пора ли сесть на дрожки

Да домой уж ехать спать.

Да и стихотворец Батюшков далек был от того, чтобы поэтизировать бульвар: «Вот жалкое гульбище для обширного города, какова Москва; но стечение народа, прекрасные утра апрельские и тихие вечера майские привлекают сюда толпы праздных жителей. Хороший тон, мода требуют пожертвований: и франт, и кокетка, и старая вестовщица, и жирный откупщик скачут в первом часу утра с дальних концов Москвы на Тверской бульвар. Какие странные наряды, какие лица!»

Пика своей славы наш бульвар достиг после войны 1812 года, когда на нем наконец-то выросли красивые и статные деревья.

К тому времени уже было разбито все Бульварное кольцо. «Устроение бульваров есть щастливая выдумка; ибо это придало неимоверную красоту древней нашей столице», – писал один из альманахов начала позапрошлого столетия. Так что Тверской бульвар был не единственным, но все же самым популярным.

Здесь прогуливались в основном дворяне и творческая интеллигенция. Раскланивались, расспрашивали о здоровье, иногда пикировались. В мемуарах можно встретить приблизительно такие случаи:

«Однажды Пушкин, гуляя по Тверскому бульвару, повстречался со своим знакомым, с которым был в ссоре.

Подгулявший N, увидя Пушкина, идущего ему навстречу, громко крикнул:

– Прочь, шестерка! Туз идет!

Всегда находчивый Александр Сергеевич ничуть не смутился при восклицании своего знакомого:

– Козырная шестерка и туза бьет… – преспокойно ответил он и продолжал путь дальше».

Больше всех на себя обращали внимание богатые щеголи. Они одевались в безумные фраки – например, широкие, короткие, какого-нибудь апельсинового цвета. Они курили длинные вонючие сигары, насвистывали водевильные мелодии и натравливали на гуляющих своих собак. Как правило, у франтов были вычурно подстриженные пудели.

Конечно, господа постарше насмехались над такими щеголями, даже презирали их. Но апельсиновые личности, естественно, плевали на общественное мнение. Тем более, у них были свои последователи (как правило, юноши из провинции) и почитательницы.

Франты неизменно вызывали любопытство у дам. А это уже многое. Это позволяло подойти к понравившейся девушке, представиться с поклоном и продолжать прогулку с нею под руку.

Для услаждения подобных парочек тут были обустроены фонтаны, мостики, зеленые беседки, установлены бюстики знаменитостей. Гуляющие, утомившись, заходили в милую «арабскую» кондитерскую, где лакомились редкими по тем временам деликатесами – лимонадом и мороженым. А верные лакеи в это время дожидались с зонтиками у дверей.

Ближе к вечеру устраивали «променадные концерты» – музыка и пение прямо на открытом воздухе. А воздух был хорош – в то время тут не ездили автомобили, лишь по обеим сторонам бульвара и в окрестных переулках стояло множество карет прибывших сюда аристократов.

В «Дамском журнале» начала прошлого столетия то и дело попадались восторженные строки: «Прекрасный, благоухающий резедою и освежаемый фонтанами Тверской бульвар! Он привлекает многочисленную публику, которую все лето увеселяла музыка, а под осень – иллюминация одного частного человека, а потом и другого. Обширная галерея наполнялась дамами, приезжавшими туда с работою. Искательные мужчины занимали их живым шутливым разговором, смех почти не прерывался, бульвар был местом приятнейшего соединения каждый вечер».

Казалось, этот праздник будет вечным.

* * *

Но со временем в столице стали появляться новые места для отдыха дворян, а на Тверской бульвар пришли граждане низших званий – купцы, студенты, даже мелкие ремесленники. Раньше их сюда вообще не допускали.

Соответственно, и городские власти перестали уделять бульвару прежнее, особое внимание. Засохли деревья, обветшала кофейня, заржавели фонтаны. И в 1862 году, когда московский генерал-губернатор решил проверить некогда аристократическое место, он, по сообщениям газет, «открыл большие беспорядки: деревьев не досчитывалось тысячами, барьер был поломан, газон измят, дорожки неудобны для ходьбы, на бульварах гуляли домашние животные окрестных владельцев, а зимой некоторые из последних сваливали на бульвары сорный снег с мостовых».

Результаты этого осмотра дошли до самого царя, и тот назначил специального чиновника, которому было поручено заведовать бульварами. Установили новые барьеры, посадили липы, развели цветы.

Словом, под конец столетия бульвар обрел вполне приличный вид и даже сделался своего рода символом московской романтичности. Именно в этом качестве он и вошел в литературу того времени. Чехов в рассказе «Припадок» писал: «Недавно шел первый снег, и все в природе находилось под властью этого снега. В воздухе пахло снегом. Под ногами мягко хрустел снег; земля, крыши, деревья, скамьи на бульваре – все было мягко, бело, молодо, и от этого дома выглядели иначе, чем вчера, фонари горели ярче, воздух был прозрачный, экипажи стучали глуше, и в душу вместе со свежим, легким, морозным воздухом просилось чувство, похожее на белый, молодой пушистый снег».

Вряд ли такое чувство «запросилось» бы на Красной площади или же на самой Тверской.

Впрочем, бульвар был нежен и лиричен во все времена года, даже в межсезонье. Бунин писал в повести «Митина любовь»: «Они с Катей шли в двенадцатом часу утра вверх по Тверскому бульвару. Зима внезапно уступила весне, на солнце было почти жарко. Как будто правда прилетели жаворонки и принесли с собой тепло, радость. Все было мокро, все таяло, с домов капали капели, дворники скалывали лед с тротуаров, сбрасывали липкий снег с крыш, всюду было многолюдно, оживленно. Высокие облака расходились тонким дымом, сливаясь с влажно-синеющим небом. Вдали с благостной задумчивостью высился Пушкин, сиял Страстной монастырь».

Продолжала привлекать гуляющую публику кофейня с романтичными летними столиками. Снаружи, как раньше, играла военная музыка. Внутри же кофейни выступали арфистки.

Даже во время Первой мировой войны Тверской бульвар был местом обособленным, спокойным и свободным от надрывных митингов и горьких слез. Алексей Толстой описывал бульвар 1916 года: «Каждый вечер сестры ходили на Тверской бульвар – слушать музыку, садились на скамью и глядели, как под деревьями гуляют девушки и подростки в белых, розовых платьях, – очень много женщин и детей; реже проходил военный, с подвязанной рукой, или инвалид на костыле. Духовой оркестр играл вальс „На сопках Маньчжурии“. Ту, ту, ту, – печально пел трубный звук, улетая в вечернее небо».

Как ни странно, даже после революции Тверской бульвар остался почти таким же, каким был. Он словно не заметил этой страшной перемены. Осип Мандельштам писал в 1923 году в зарисовке «Холодное лето»: «Вечером начинается игрище и гульбище на густом, зеленом Тверском бульваре – от Пушкина до Тимирязевского пустыря. Но до чего <много> неожиданностей таят эти зеленые ворота Москвы!

Мимо вечных, несменяемых бутылок на лотерейных столиках, мимо трех слепеньких, в унисон поющих «Талисман», к темной куче народа, сгрудившейся под деревом…

На дереве сидит человек, одной рукой поднимает на длинном решете соломенную кошелку, а другой отчаянно трясет ствол. Что-то вьется вокруг макушки. Да это пчелы! Откуда-то слетел целый улей с маткой и сел на дерево. Упрямый улей коричневой губкой висит на ветке, а странный пасечник с Тверского бульвара все трясет и трясет свое дерево и подставляет пчелам кошелку».

Но славы начала девятнадцатого века достичь, конечно же, не удалось. Бульвар стал просто милым местом для прогулок – не хуже прочих, но и не первейший в списке.

Он и сейчас такой – вполне приятный, длинный и сравнительно широкий. Но со времен его расцвета сохранился только дуб. Дуб стоит перед четырнадцатым домом, огороженный железной цепью. Хотя уместнее была бы золотая, как в известной сказке Пушкина про Лукоморье.

Типография по-европейски

ЗДАНИЕ РЕДАКЦИИ ГАЗЕТЫ «РУССКОЕ СЛОВО» (Тверская улица, 18) было построено в 1904 году архитектором А. Э. Эрихсоном в новом для того времени «деловом» стиле. Фасад выполнен по рисункам художника И. Я. Билибина.

На заре двадцатого столетия Москва вдруг ожила. Из патриархального барского города, куда из тогдашней столицы, из Санкт-Петербурга, наезжали только чтобы отдохнуть или найти себе в жены спокойную девушку из хорошей семьи, Москва вдруг превратилась в суетливый и стремительно растущий деловой центр Европы.

Интеллигенция стенала по разрушенным «дворянским гнездам». Даже Марина Цветаева, которую никто б не осмелился назвать ретроградом, создала этакий гимн уходящему городу:

Слава прабабушек томных,

Домики старой Москвы,

Из переулочков скромных

Все исчезаете вы…

Домики с знаком породы,

С видом ее сторожей,

Вас заменили уроды, —

Грузные, в шесть этажей.

Домовладельцы – их право!

И погибаете вы,

Томных прабабушек слава,

Домики старой Москвы.

А домовладельцы между тем реализовывали свои конституционные и прочие права. Город преображался. Появлялись новые заводы (некоторые из них, к примеру МЭЛЗ, по сей день почитаются как настоящие архитектурные шедевры), магазины (флагманом новой торговли признан был, конечно, ЦУМ, в то время «Мюр и Мерилиз»), доходные дома (крупнейшим из домовладельцев было страховое общество «Россия», ему принадлежали такие величественные постройки, как нынешнее здание ФСБ на Лубянке).

Но это все – дела более-менее привычные. И магазины, и заводы, и квартиры внаем в Москве существовали. Принципиально новым было возведение так называемых офисных зданий. Этого требовало новое устройство экономики, ведь работать, как и раньше, сидя в своей тесной лавочке, было весьма проблематично. По всей Москве появлялись дома, непривычные не только по архитектуре и планировке, но и, собственно говоря, по предназначению. На Варварской (нынешней Славянской) площади возник невиданный «Деловой двор». В Настасьинском переулке – теремок с надписью «Ссудная казна». На Карунинской (ныне – Биржевой) площади – банкирский дом Рябушинских. Но самым замечательным было, пожалуй, здание «Русского слова», одной из популярнейших российских газет, которую в то время выпускал издательский и медийный магнат Иван Дмитриевич Сытин.

* * *

История появления этого здания (как, впрочем, и самой газеты) весьма напоминает современные сюжеты. Брэнд «Русские ведомости» существовал еще до Сытина – Иван Дмитриевич его просто-напросто перекупил. Притом идея была даже не его, а писателя Антона Павловича Чехова. Антон Павлович считал (и в общем-то по праву) Сытина одним из самых предприимчивых издателей. Он говорил: «Пожалуй, это единственная в России издательская фирма, где русским духом пахнет и мужика-покупателя не толкают в шею. Сытин умный мужик».

Если отбросить пафос чеховского комплимента, то суть его сводится к похвале Ивана Дмитриевича именно как рыночника – тот, в отличие от большинства издателей страны, смекнул, что максимальную и при этом стабильную прибыль приносят вовсе не дорогие издания, рассчитанные на элитную публику, а издания дешевые и простенькие, рассчитанные на представителя титульной нации со средними и низкими доходами, но зато издаваемые какими-то умопомрачительными тиражами.

Сам Сытин вспоминал о том, как принималось непростое, в общем-то, решение – к своему налаженному и сверхприбыльному книгоиздательскому бизнесу присоединить газетный: «Занимаясь книгоиздательством, я посвятил этому делу все свои силы и никогда серьезно не думал, даже не помышлял об издании газеты. Это было мне несродно и чуждо, я не знал газетного дела и очень боялся его чрезвычайной сложности и трудности. Но А. П. Чехов, которого я безгранично уважал и сердечно любил, почти при каждой встрече говорил мне: „Сытин должен издавать газету. И не какую-нибудь, а дешевую, народную, общедоступную“. Вначале я, как умел, отшучивался. Но Чехов был так настойчив и так соблазнительно рисовал передо мной широкие газетные перспективы, что в конце концов он не только убедил, но положительно зажег меня. Я почти решился».

Итак, Иван Дмитриевич после долгих раздумий покупает газету «Русское слово». И приступает к строительству здания для редакции.

* * *

Первый этап – выбор земельного участка. Понятно, что для ежедневной газеты это немаловажно. Место на нынешней Пушкинской площади было весьма подходящим – неподалеку находятся дом генерал-губернатора (ныне известный как Моссовет), Городская дума (ныне Музей Ленина), градоначальство (Тверской бульвар, здание снесено). Кроме того, подкупала и близость объектов культуры – Большой и Малый театры, МХТ (в наши дни МХАТ им. А. П. Чехова), консерватория, а также Английский и Купеческий клубы и университет.

В 1904 году Сытин арендует участок у некой Лукутиной, а впоследствии и выкупает его.

Следующий шаг – выбор архитектора. Выбор пал на Адольфа Эрнестовича Эрихсона, уже работавшего на Ивана Дмитриевича – он строил сытинскую типографию на углу Пятницкой и Валовой (ныне типография Гознака).

И далее – выбор архитектурной концепции. Внешняя часть здания была выполнена в модном в то время стиле модерн, а внутренняя – в соответствии с зарубежными аналогами. Владимир Гиляровский, один из сотрудников газеты, вспоминал: «Дом для редакции был выстроен на манер большой парижской газеты: всюду коридорная система, у каждого из крупных сотрудников – свой кабинет, в вестибюле и приемной торчат мальчуганы для посылок и служащие для докладов; ни к одному сотруднику без доклада постороннему войти нельзя…

Помещение редакции было отделано шикарно: кабинет

И. Д. Сытина, кабинет В. М. Дорошевича, кабинет редактора Ф. И. Благова, кабинет выпускающего М. А. Успенского, кабинет секретаря и две комнаты с вечно стучащими пишущими машинками и непрерывно звонящими телефонами заведовавшего московской хроникой К. М. Даниленка.

У кабинета В. М. Дорошевича стоял постоянно дежурный – и без его доклада никто в кабинет не входил, даже сам И. Д. Сытин».

Любопытной была также кадровая политика нового издания. Топ-менеджмент состоял из официального редактора Ф. Благова (близкого родственника хозяина) и реального руководителя, известного в те времена фельетониста Дорошевича. Это еще одна из смелых менеджерских находок Сытина. Влас Дорошевич не имел даже среднего образования, зато прошел сначала богатую общежитейскую школу (служил грузчиком, землекопом, актером), а затем и журналистскую («Московский листок», «Одесский листок», «Новости», «Россия»).

Ставка на Дорошевича оказалась удачной. По воспоминаниям того же Гиляровского, «И. Д. Сытин не вмешивался в распорядки редакции. Редактором был утвержден его зять, Ф. И. Благов, доктор по профессии, не занимавшийся практикой, человек весьма милый и скромный, не мешавший В. М. Дорошевичу делать все, что он хочет. В. М. Дорошевич, с титулом „короля фельетонистов“ и прекрасный редактор, развернулся вовсю. Увеличил до небывалых размеров гонорары сотрудникам, ввел строжайшую дисциплину в редакции и положительно неслыханные в Москве порядки, должно быть, по примеру парижских и лондонских изданий, которые он осматривал во время своих частых поездок за границу».

И вправду, Дорошевич отличался чрезмерной по московским меркам строгостью. По словам одного из сотрудников, в редакции не было «ни признака богемы, беспорядка, панибратства». Когда Влас Михайлович появлялся в редакции, все замолкали и по уши углублялись в работу. Дорошевич лично проверял все тексты, предназначенные к публикации, и иной раз просиживал в редакции до поздней ночи, требуя того же от своих высокооплачиваемых сотрудников.

Впрочем, вне редакционных стен он был совершенно другим человеком – гурманом, сибаритом, балагуром и не чуждым прочих удовольствий. Похождения его иной раз приводили к неприятностям. Однажды, например, когда компания подвыпивших писателей и журналистов ехала зимой в санях Петровским парком, на каком-то повороте Влас Михайлович вдруг вывалился из саней. Тепленькая компания потери не заметила, а вот «король фельетонистов» до утра пытался выбраться из парка, но никак не мог найти дорогу. Ревматизм, заработанный в ту ночь, преследовал его потом на протяжении всей жизни.

* * *

Впрочем, не только личность главного редактора, но и вся организация процесса производства – с курьерами, докладами и прочей европейской атрибутикой – была в диковинку московским журналистам. В городе в те времена царили несколько иные нравы.

Выходила, например, газета «Жизнь». Офис ее располагался в съемных комнатах на третьем этаже одного из невзрачных флигелей на улице Большая Дмитровка. Атмосфера там царила колоритная. Ни издатель, ни журналисты не показывались в офисе, а трудились дома или же в каких-нибудь других местах. Причина простая – боялись, что их изобьют недовольные герои газетных заметок. Редакция же, состоявшая всего лишь из нескольких плохоньких комнат, была предназначена для работы с авторами-репортерами, не слишком требовательными в смысле гонорара. Там их угощали водкой и давали колбасу на закуску.

Неудивительно, что факты в той газете не всегда соответствовали действительности, и потому предосторожности высшего менеджмента были обоснованны.

В «Русском слове» ничего подобного не наблюдалось. Зато в доме на Тверской кроме редакции и типографии были жилые помещения. Там на четвертом этаже располагалась квартира самого Ивана Дмитриевича, апартаменты его младшего сына Дмитрия и двух взрослых дочерей – Анны и Ольги. Здесь властвовала Евдокия Ивановна, сытинская жена. Невзирая на семейное богатство, она вела хозяйство скромно, даже скудно. На обед каждый раз щи, жареное мясо и компот. На ужин – то, что за обедом не доели. Вино, фрукты и холодные закуски – только лишь по праздникам. Магнату приходилось каждый день тайком бегать в трактир, чтобы просто расслабиться за чашкой чая с нехитрой закуской.

А первый этаж отдан был под торговлю. Две трети его площади арендовал дорогой ювелирный магазин «Реноме», а на оставшейся трети располагался магазин «Товарищества печатания, издательства и книжной торговли И. Д. Сытина». Здесь был полный ассортимент книжной продукции, изданной Иваном Дмитриевичем: лубочные картинки, календари, энциклопедии, дешевые издания рассказов Льва Толстого. Здесь же продавались учебники, научные книги и журнал «Вокруг света», также издававшийся стараниями знаменитого Ивана Сытина.

Сегодня же о книжном и газетном прошлом здания не напоминает ничего.

* * *

Было у Сытина еще одно довольно прибыльное производство – уже упомянутая типография на углу Валовой и Пятницкой улиц, выпускавшая книги, календари, открытки и прочую продукцию того же рода. Она была открыта в конце позапрошлого столетия и с самого начала почиталась одной из лучших типографий города Москвы. Вероятно, потому что Сытин был в те времена лучшим издателем.

Впрочем, дела в той типографии шли не так гладко, как в редакции. Там в 1905 году проходили массовые митинги, а также были напечатаны несколько номеров крамольных «Известий Московского Совета рабочих депутатов».

Конечно, от того, что в цехах типографии митинговали, а вместо прибыльных «лубков» печатали крамольные и, разумеется, убыточные «Известия», в первую очередь страдал владелец. Он вовсе не был революционером, более того, входил, что называется, в элиту господствующего класса буржуазии. И на открытии нового корпуса типографии, как вспоминал писатель Н. Д. Телешов, «сначала внизу, у машины, а через полчаса и в верхнем этаже, у накрытых столов, собрались самые разнообразные служители печатного слова: литераторы, педагоги, редакторы и издатели журналов и газет, владельцы иных типографий, представители заграничных фирм – машинных и бумажных, именитые адвокаты с Ф. Н. Плевако во главе, профессора университета, художники, техники, служащий персонал и представители рабочих».

Вряд ли в качестве «представителей рабочих» пригласили марксистский актив, благонадежность же прочих гостей – несомненна. И молебен при открытии, конечно же, служили.

Тем не менее официальная советская история представляет Сытина чуть ли не верным ленинцем, и даже в известном пожаре, который случился 12 декабря 1905 года в здании типографии, обвиняет полицию.

Но все, разумеется, обстояло не так. И в 1918 году, после пятидесятилетнего юбилея книгоиздательской деятельности, Сытина даже арестовали. Максим Горький писал: «В „социалистической“ России, „самой свободной стране мира“, Сытина посадили в тюрьму, предварительно разрушив его огромное, превосходно налаженное технически дело и разорив старика».

Правда, в скором времени Сытина выпустили. А издательство и типография стали жить новой, советской жизнью. Тут стали печатать иные газеты и книги. А Сытина со всем семейством переселили из особняка в обыкновенную квартиру. Но на той же Тверской улице, в доме №12.

«О кашах пренья…»

ЗДАНИЕ АНГЛИЙСКОГО КЛУБА (Тверская улица, 21) построено в 1780 году для А. М. Хераскова. В 1820-е годы перестраивалось по проекту архитектора А. А. Менеласа. С 1831 по 1917 год здесь располагался Английский клуб.

Молва приписывала основание московского Английского клуба известному вруну Дмитрию Цицианову. Однажды, например, он заявил, что проел тридцать тысяч душ в одних котлетах.

– Как в котлетах? – изумились собеседники.

– Да так, – ответил Цицианов. – Ведь они были начинены трюфелями, а барашков я выписывал из Англии, и это, оказалось, стоит очень дорого.

В другой раз Цицианов агитировал своих знакомых за устройство в Грузии суконной фабрики – якобы овцы там родятся разноцветными и можно сэкономить на красителях.

В третий раз, во время сильного дождя, он заявился в одно общество и во всеуслышание похвастался, что шел пешком.

– Да как же ты вовсе не промок? – спросили у него.

– О, – отвечал Цицианов, – я умею очень ловко пробираться между каплями дождя.

Но серьезные исследователи все же считают, что Английский клуб основан был истинным англичанином, Францисом Гарднером. Именно он впервые предложил вместо стихийных вечеринок, которые устраивали для собственного увеселения московские британцы, создать настоящий клуб. И, разумеется, назвать его английским. Это произошло в 1770 году.

При Павле Первом клуб закрыли, и его жизнь возобновилась лишь после смерти императора, в 1802 году. В то время клуб располагался далеко даже от нынешнего центра города, в районе Красносельской улицы. Зато он славился дешевым, как бы в наши дни сказали, баром. Стакан лимонада стоил всего-навсего 10 копеек, порция кофе или чаю – 25 копеек, порция мороженого – 20 копеек, рюмка ликеру – 30 копеек. Дешевле же всего была бутылка медовухи – пятачок. Правда, довольно ощутимым для кармана был годовой взнос – 30 рублей.

* * *

Пушкин писал:

Москва Онегина встречает

Своей спесивой суетой,

Своими девами прельщает,

Стерляжьей потчует ухой,

В палате Английского клоба

(Народных заседаний проба),

Безмолвно в думу погружен,

О кашах пренья слышит он.

Попасть сюда было почти невозможно. Во-первых, принимали только лишь дворян. А во-вторых, не всех. Чтобы клуб не разрастался, чтобы аристократы не теснились, как на раздаче бесплатной похлебки, число «московских англичан» довольно строго ограничивалось. Всего три сотни человек. За редким исключением, все москвичи.

С. П. Жихарев писал: «Какой дом! Какая услуга! – чудо! – Спрашивай, чего хочешь, все есть, и все недорого. Клуб выписывает все журналы, все газеты, русские и иностранные, а для чтения есть особая комната, в которой не позволяется мешать читающим; не хочешь читать – играй в карты, в бильярд, в шахматы; не любишь карт и бильярда – разговаривай, всякий может найти себе собеседника по душе и по мысли».

Входить в это собрание было престижнее, чем, например, быть членом Академии наук. Одно время бродил по Москве анекдот – дескать, один из «англичан» на радостях, что его приняли, сразу же заказал себе новенькие визитки: «Андрей Андреевич Мухоморов, член Английского клуба», а какой-то острослов испортил их, приписав от руки: «и разных других ученых обществ».

Так это или не так – неизвестно. Но нечто подобное вполне могло произойти.

* * *

Чтобы попасть в число избранных, требовалось походить в «кандидатах». Нередко кандидатский стаж насчитывал десятки лет – дело зависело от очереди. Когда же она подходила, наступало ужасное бедствие – баллотировка. В решающий день выставлялись особые ящики и все члена клуба кидали шары. Либо «за», либо «против».

Несчастному «забаллотированному» позволяли испытать судьбу еще раз. То есть снова занять многолетнюю очередь. Если же его снова «прокатывали», вопрос закрывался навсегда.

При этом не учитывались ни богатство, ни общественное положение. «Забаллотировали» даже самого Булгарина, известнейшего и влиятельнейшего из журналистов той эпохи.

Рекомендовал его писатель Николай Греч.

– Ну что, я выбаллотирован? – спросил не сомневавшийся в своей победе Фаддей Булгарин.

– Как же, единогласно, – ответил Николай Иванович. – Потому что в твою пользу был один лишь мой голос; все же прочие положили тебе неизбирательные шары.

Что поделать, демократия.

Правда, случались и досаднейшие недоразумения. К примеру, когда баллотировался граф П. С. Толстой, все шары в ящике оказались черными. Несчастный подал апелляцию – дескать, так не бывает. И вправду выяснилось, что его приятель, желающий помочь Толстому, каким-то образом устроился «оказывать услугу» другим членам клуба – брал у них шары и опускал их в ящик. Но услуга вышла медвежьей – добрая душа по рассеянности клала шары в другое отделение.

Перебаллотировку удалось устроить только спустя два десятилетия. На сей раз в ящике было 105 белых шаров и только один черный.

* * *

А уж если посчастливится, то жизнь твоя устроена навеки. Ты можешь каждый вечер (а коль досуг, то каждый день) слоняться по роскошным залам клуба.

Правда, за особые провинности могли не только «ущемить в правах» или оштрафовать, но даже исключить из клуба. Однажды, например, в здешнем журнале появилась запись: «Член клуба сего господин Бильфельд исключен из общества по баллотировке за грубые и обидные изречения члену клуба же господину Протасьеву».

Другой же нарушитель, некто Николай Елагин, взял в газетной комнате журнальные подшивки и не вернул их вовремя, то есть на следующий день. За это господин Елагин поплатился штрафом в 70 рублей.

Растяпа Елагин и грубиян Бильфельд могли, во всяком случае, и впредь довольствоваться благами клуба. Значительно хуже пришлось господину Маркову. Он был и вовсе исключен из клуба, притом что ничего плохого в общем-то не сделал. Просто его гость, некто Н. П. Енгалычев, проиграл в карты в клубе господину Болтину и не отдал причитающуюся тому сумму.

Дело в том, что в Английском клубе было довольно своеобразное правило. М. Н. Загоскин писал об этом: «Каждый из членов Английского клуба может записывать гостем всякого иногороднего и даже московского жителя, если только он не служит и не имеет собственного дома, но этим правом должно пользоваться с большою осторожностию. Ваш гость может требовать все, что ему угодно: кушать устрицы, разварных стерлядей, пить шампанское и сверх того проиграть несколько тысяч рублей, не заплатя за все это ни копейки; от него ничего не потребуют, ему даже не намекнут, что в Английском клубе едят и пьют за деньги, а на мелок никогда не играют; он, как гость, не обязан этого знать; за все будет отвечать тот член, которым он записан».

Естественно, многие из осторожности вообще никого не записывали. Тогда об этом их просили другие члены клуба – каждый мог пригласить лишь одного чужака. Отказывать товарищам по клубу – значит наживать себе врагов. Чтобы избежать и этого, особо осторожный «англичанин» на всякий случай каждый раз записывал «мертвую душу», то есть человека, который точно не придет. Тогда он имел вполне приемлемое оправдание для отказа.

Чаще всего, однако, исключали за забывчивость, точнее говоря, за неуплату в срок годовых взносов. Правда, на первый раз такого безобразника вывешивали в специальной комнате – «литостротоне», или же «судилище», на особенной «черной доске». Литератор Загоскин ее называл «лобным местом Английского клуба».

Провинившийся обязан был заплатить огромный штраф – триста рублей (крепостная девка стоила во много раз дешевле). Но если денег не было, его, нимало не смущаясь, исключали.

Однажды в подобной ситуации оказался Александр Пушкин. Он, по обыкновению, хорохорился: «Я бы, – говорил, – весь Английский клуб готов продать за двести рублей». Тем не менее сразу же бросился искать нужную сумму и быстренько нашел, восстановился в клубе.

А Федор Толстой-Американец (прозванный так за то, что, будучи участником кампании Крузенштерна, за буйство своего характера был высажен начальником на один из людоедских островов) хотел даже застрелиться, когда понял, что не в состоянии выплатить свой собственный карточный долг (что также, разумеется, грозило исключением). Американца выручила его возлюбленная, цыганка Авдотья. Она дала Толстому деньги со словами:

– Это от тебя же. Мало ты мне дарил? Я все прятала. Теперь возьми. Они твои.

Растроганный Толстой тотчас же обвенчался со своей цыганкой. Еще бы – честь и членство в клубе были спасены.

* * *

Что ж, было ради чего волноваться. На улице – крики извозчиков, гомон пьяниц и запах навоза. Но въезжаешь за ворота – и начинается совсем другая жизнь. Двери кареты отворял услужливый швейцар, рослый и статный. Он помогал приехавшему выбраться, после чего тот поступал на попечение другого господина – отставного унтера, обвешанного разными медалями. Унтер открывал входные двери, а за ними третий человек, в особой клубной форме, принимал пальто, калоши, шляпы, трости, а у офицеров – шпаги. Быть при оружии в Английском клубе запрещалось.

Правда, пистолеты проносили. Не станешь ведь обыскивать дворянство столбовое. И как-то раз уже упомянутый известный в позапрошлом веке аристократ-хулиган Федор Толстой-Американец потребовал у пушкинского друга Павла Нащокина уплаты карточного долга.

– Я не заплачу, – упрямился Нащокин, – вы эти деньги записали, но я их не проигрывал.

Тогда Американец запер дверь и стал грозить Нащокину своим зловещим пистолетом. Но тот не растерялся. Выложил часы, бумажник и сказал:

– Часы могут стоить пятьсот рублей, в бумажнике двадцать пять рублей. Вот все, что вам достанется, если вы меня убьете, а чтобы скрыть преступление, вам придется заплатить не одну тысячу. Какой же вам расчет меня убивать?

– Молодец! – крикнул Толстой. С тех пор они стали друзьями.

Все это происходило в так называемой «инфернальной», или «адской», зале. Там шла игра по-крупному. В частности, известный меценат Михаил Морозов раз проиграл более миллиона табачному предпринимателю Бостанжогло.

Самые же уважаемые члены клуба к «инфернальной» не имели отношения. Это были ветхие, но властные создания, игравшие в «детской» – сидели тихо, ставили по маленькой, почти не слышали друг друга. Бывало, засыпали прямо за игрой или же просто в креслах. Их называли «шлюпиками».

В нужный час пожилого вельможу будил столь же ветхий дворецкий, кормил его рисовой кашкой, и они отправлялись домой, во дворец.

Над такими «англичанами» посмеивались, но при этом жутко их боялись. Не приведи господь, прогневается старый «шлюпик» – и конец карьере. Так что перед сморщенными старичками было принято заискивать. И за обедом их сажали на самые удобные места.

Кстати, к карточным забавам избранных аристократов заочно могли приобщиться все желающие. Тут давались консультации. Приходило, к примеру, письмо, глупое и никчемное: «Как посредник и свидетель заключенного заклада, имею честь спросить… обязательно ли для сдающего скинуть три карты и взять три карты прикупа или не имеет ли право сдающий скинуть только две карты, и из прикупа взять две, оставляя одну?»

Но в клубе это странное послание серьезно обсуждалось, после чего «посредник и свидетель» получал ответ: «Старшины Московского Английского клуба вследствие письма вашего… имеют честь уведомить, что при игре в пикет сдающий может из прикупа трех карт взять две, а одну оставить. Дежурный старшина А. С. Мусин-Пушкин».

Английский клуб заботился о репутации.

* * *

Здешние обеды слыли лучшими на всю Москву. Действо начиналось в шесть часов, с аперитива. Правда, это слово не употреблялось. Господа просто закусывали «в русском стиле»: дегустировали водочки, наливочки, настоечки и заедали их большими бутербродами – с икрой, с селедочкой, с белужкой.

В семь часов появлялся служитель и объявлял, что «кушанье поставлено». Тогда собрание перебиралось в парадную столовую, где чревоугодничало до полуночи.

Владимир Гиляровский так описывал особенности клубного чревоугодия: «К шести часам в такие праздники обжорства Английский клуб был полон. Старики, молодежь, мундиры, фраки… Стоят кучками, ходят, разговаривают, битком набита ближайшая к большой гостиной «говорильня». А двери в большую гостиную затворены: там готовится огромный стол с выпивкой и закуской…

– Сезон блюсти надо, – говаривал старшина по хозяйственной части П. И. Шаблыкин, великий гурман, проевший все свои дома. – Сезон блюсти надо, чтобы все было в свое время. Когда устрицы флексбургские, когда остендские, а когда крымские. Когда лососина, когда семга… Мартовский белорыбий балычок со свежими огурчиками в августе не подашь!

Все это у П. И. Шаблыкина было к сезону – ничего не пропустит. А когда, бывало, к Новому году с Урала везут багряную икру зернистую и рыбу – первым делом ее пробуют в Английском клубе.

Настойки тоже по сезону: на почках березовых, на почках черносмородинных, на травах, на листьях, – и воды разные шипучие – секрет клуба…

Но вот часы в залах, одни за другими, бьют шесть. Двери в большую гостиную отворяются, голоса смолкают, и начинается шарканье, звон шпор… Толпы окружают закусочный стол. Пьют «под селедочку», «под парную белужью икорку», «под греночки с мозгами» и т. д.»

Если же кому-нибудь хотелось заказать некую «редкость», отсутствующую в меню, то он имел возможность заказать ее у Елисеева. Желаемое приносили моментально и процент брали смешной – с рубля всего лишь 25 копеек.

Правда, Федор Толстой-Американец и тут находил повод для шалостей. Как-то раз он заметил господина с огромным сизым, типично алкогольным носом. Но оказалось, господин этот совсем не пьет спиртного. И Американец громко заорал:

– Как смеет он носить на лице своем признаки, им не заслуженные?!

Впрочем, не один Американец выделялся из рядов чопорных «англичан». Однажды, например, здесь отличился некто Григорий Римский-Корсаков. Он за обедом, будто бы для того, чтобы поднять оброненный прибор, залез под стол и воткнул вилку в ногу сидящего рядом сочлена. Его сосед по окончании обеда встал и, как ни в чем не бывало, расхаживал с торчащей из ноги вилочной рукояткой.

Дело в том, что в ту эпоху мужчины щеголяли в шелковых чулках, и многие, чтобы улучшить форму ног, подкладывали под чулки особые подушечки.

Но известного критика русских реалий, заезжего туриста из Европы маркиза де Кюстина на обедах в клубе удивляло несколько иное. Он писал: «Военные, всякого возраста, светские люди, пожилые господа и безусые франты, истово крестились и молчали несколько минут перед тем, как сесть за стол. И делалось это не в семейном кругу, а за табльдотом, в чисто мужском обществе. Те, кто воздерживался от этого религиозного обряда (таких тоже было немало), смотрели на первых без малейшего удивления».

Надо сказать, что общество было и вправду исключительно мужским. Женщины в клуб не допускались даже в качестве прислуги.

* * *

Самым же популярным посетителем этого клуба был философ Петр Яковлевич Чаадаев. Он, по обыкновению, пребывал в небольшой комнате с камином. Сидел тихонько на диване и читал газеты. Сам почти ни к кому не обращался, зато время от времени подавал из своего угла убийственные реплики.

Чаадаев был одним из самых колоритных москвичей эпохи Николая Первого. По словам своего племянника М. Жихарева, «только что вышедши из детского возраста, он уже начал собирать книги и сделался известен всем московским букинистам, вошел в сношения с Дидотом в Париже, четырнадцати лет от роду писал к незнакомому ему тогда князю Сергею Михайловичу Голицыну о каком-то нуждающемся, толковал с знаменитостями о предметах религии, науки и искусства».

Петр Яковлевич ходил на лекции в Московский университет, общался с декабристами, но слишком уж активной деятельности не развивал. Во время самого Декабрьского восстания Петр Яковлевич находился за границей, а в 1926 году вернулся к себе на родину, в Москву.

Чаадаев сразу сделался одной из главных достопримечательностей города. Д. Н. Свербеев вспоминал: «Возвратясь из путешествия, Чаадаев поселился в Москве и вскоре, по причинам едва ли кому известным, подверг себя добровольному затворничеству, не видался ни с кем и, нечаянно встречаясь в ежедневных своих прогулках по городу с людьми самыми ему близкими, явно от них убегал или надвигал себе на лоб шляпу, чтобы его не узнавали».

Петр Яковлевич поражал своими афоризмами, которые передавались, что называется, из уст в уста:

«Есть умы столь лживые, что даже истина, высказанная ими, становится ложью»;

«Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать»;

«Надеяться на Бога есть единственный способ в него верить, и потому кто не молится, тот не верит»;

«Помните ли, что было с вами в первый год вашей жизни? – Не помню, говорите вы. – Ну что же мудреного, что вы не помните, что было с вами прежде вашего рождения?»

Последняя «эзотерическая» мысль в православном (а не светском) государстве, которым в те времена была Россия, являлась проявлением крайней крамолы.

А Чаадаев тем временем перестает быть затворником. Он то и дело появляется в салонах, совершает прогулки на людных бульварах и регулярно посещает Английский клуб.

Павел Нащокин писал Пушкину, что Петр Яковлевич «ныне пустился в люди – всякий день в клубе» (имеется в виду, естественно, Английский клуб). А в другом письме тот же Нащокин сообщал: «Чаадаев всякий день в клубе, всякий раз обедает; в обхождении и в платье переменил фасон, ты его не узнаешь».

Герцен писал о Чаадаеве: «Печальная и самобытная фигура Чаадаева резко отделяется каким-то грустным упреком на линючем и тяжелом фоне московской high life. Я любил смотреть на него средь этой мишурной знати ветреных сенаторов, седых повес и почтенного ничтожества. Как бы ни была густа толпа, глаз находил его тотчас. Лета не исказили стройного стана его; он одевался очень тщательно; бледное, нежное лицо его было совершенно неподвижно, когда он молчал, как будто из воску или мрамора; „чело, как череп голый“, серо-голубые глаза были печальны и с тем вместе имели что-то доброе; тонкие губы, напротив, улыбались иронически. Десять лет стоял он, сложа руки, где-нибудь у колонны, у дерева на бульваре, в залах и театрах, в клубе – и воплощенным veto, живой протестацией смотрел на вихрь лиц, бессмысленно вертевшихся около него, капризничал, делался странным, отчуждался от общества, не мог его покинуть… Старикам и молодым было неловко с ним, не по себе; они, Бог знает от чего, стыдились его неподвижного лица, его прямо смотрящего взгляда, его печальной насмешки, его язвительного снисхождения».

В Английском клубе Чаадаев славился в первую очередь своей язвительной и нелицеприятной манерой общения. Однажды, например, к нему направился только назначенный морской министр Меншиков и произнес:

– Что это, Петр Яковлевич, старых знакомых не узнаете?

– Ах, это вы! – ответил Чаадаев. – Действительно не узнал. Да и что это у вас черный воротник, прежде, кажется, был красный?

– Да разве вы не знаете, что я морской министр?

– Вы? – удивился Чаадаев. – Да я думаю, что вы никогда шлюпкой не управляли.

– Не черти горшки обжигают, – окрысился Меншиков.

– Да, разве на этом основании, – парировал Петр Яковлевич.

В другой раз некий сенатор жаловался на свою служебную загруженность.

– Чем же? – поинтересовался Чаадаев.

– Помилуйте, – ответствовал сенатор. – Одно чтение записок, дел.

– Да ведь вы их не читаете.

– Нет, иной раз и очень, да потом, все же иногда надобно подать свое мнение.

– Вот в этом я уж никакой надобности не вижу, – заключил философ.

Трагедия произошла в 1836 году. Чаадаев опубликовал в журнале «Телескоп» свое «Философическое письмо». Для интеллигенции «письмо» не было новостью – оно было написано еще в 1829 году и в свое время разошлось по спискам. Но одно дело рукопись, а другое – ее публикация.

Петр Яковлевич писал о собственной стране: «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее – иноземное владычество, жестокое, унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печальная история нашей юности… Никаких чарующих воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые пространства – и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы говорил о прошедшем с силою и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя. И если мы иногда волнуемся, то не в ожидании или не с пожеланием какого-нибудь общего блага, а в ребяческом легкомыслии младенца, когда он тянется и протягивает руки к погремушке, которую ему показывает кормилица».

И далее в подобном духе.

Приговор царя последовал незамедлительно. Он был довольно неожиданный. Николай приказал объявить Чаадаева сумасшедшим и взять с философа подписку впредь вообще ничего не писать.

В письме московскому губернатору князю Голицыну Бенкендорф сообщал, «что статья Чаадаева возбудила в жителях московских всеобщее удивление. Но что жители древней нашей столицы, всегда отличавшиеся здравым смыслом и будучи проникнуты чувством достоинства русского народа, тотчас постигли, что подобная статья не могла быть писана соотечественником их, сохранившим полный свой рассудок, и поэтому, как дошли до Петербурга слухи, не только не обратили своего негодования против г-на Чаадаева, но, напротив, изъявляют сожаление о постигшем его расстройстве ума, которое одно могло быть причиною написания подобных нелепостей. Вследствие сего Его Величество повелевает, дабы вы поручили лечение его искусному медику, вменив ему в обязанность каждое утро посещать г-на Чаадаева, и чтобы сделано было распоряжение, чтоб г. Чаадаев не подвергал себя влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха».

То есть опальному философу запрещалось даже выходить из дому. И Английский клуб утратил своего самого яркого сочлена.

А после смерти Чаадаева какой-то доброволец подарил клубу его портрет. Уже упомянутый М. Жихарев писал об этом: «Меньшинство приняло его портрет с удовольствием и даже повесило его на стену; большинство же подняло такой гвалт, что его дня через два должны были снять. Очевидцы рассказывали, что волнения, подобные тому, которое произошло по случаю портрета, в клубе никто не запомнит».

Действительно, для большинства завсегдатаев этого сообщества трагедия философа личной трагедией не стала. Они курили дорогие толстые сигары и, к недовольству великого Пушкина, толковали «о кашах». И недосуг им было напрягать свои мозги.

* * *

К концу же девятнадцатого века жизнь этого элитного собрания понемногу начала приходить в упадок. Дворянство сдавало позиции, хозяевами мира становились некогда презренные купцы.

Английский клуб начал сдавать флигели в аренду. В них разместилось заведение по производству картинных и зеркальных рам и магазин некоего мещанина из Подольска

М. М. Левиенсона. А затем пришлось пойти на крайность: снести ворота и ограду и сдать освободившуюся землю под торговлю. Журнал «Развлечение» злословил: «Исчез памятник великолепной эпохи. Его закрыл длинный, низенький, хотя и стеклянный торговый ряд, довольно обезобразив Тверскую. Adio, Английский клуб, adio!»

Этим палаткам дали прозвище «Английские ряды». Львов же, украшавших знаменитые ворота (Иван Сергеевич Тургенев утверждал, что эти львы напоминают неудавшихся собак), просто-напросто перенесли внутрь здания.

Их восстановили уже при советской власти, когда в знаменитом доме открывалась выставка «Красная Москва». Но, судя по всему, Английский клуб зачах бы и без вмешательства большевиков.

Большой ребенок в красной феске

КОНЦЕРТНЫЙ ЗАЛ ИМЕНИ П. И. ЧАЙКОВСКОГО (Тверская улица, 31) построен в 1940 году по проекту архитекторов Д. Н. Чечулина и К. К. Орлова. Первоначально здание предназначалось для театра имени В. Мейерхольда.

Концертный зал Чайковского известен каждому москвичу. Еще бы – это ведь вторая «классическая» музыкальная площадка города, сразу после консерватории. А в иерархии иных – и первая. Мало кому известно, что этот концертный зал возник благодаря сталинской репрессивной машине. Выстроен, можно сказать, на костях.

Раньше же здесь находился самый известный московский театр – имени Мейерхольда.

В действительности Мейерхольд, этот великий режиссер, был просто-напросто большим ребенком, пытающимся в силу своей инфантильности жить при советской власти по законам счастливого и безмятежного Серебряного века. За что, собственно говоря, и поплатился.

Он был ребенок большой, озорной, гениальный. В кафе «Стойло Пегаса» мог вскочить на диван, обитый красным плюшем, и, подняв над головой ладонь, кричать:

– Товарищи, сегодня мы не играем, сегодня наши актеры в бане моются; милости прошу: двери нашего театра для вас открыты – сцена и зрительный зал свободны. Прошу пожаловать.

И убегал на какой-нибудь из диспутов поэтов, в те времена довольно популярных.

Он устраивал в Колонном зале бывшего Дворянского собрания «разгром „Левого фронта“», являясь на «разгром» в сопровождении неизвестного художника-«знаменосца» с ярко-красными лыжными штанами, прибитыми гвоздями к лыжному шесту. Если же чувствовал, что на очередном из «диспутов» ему не сдобровать, мог раструбить по всей Москве, что у него, бедняжки, флюс вскочил, и явиться туда с видом мученика, держась за перевязанную щеку (разумеется, здоровую). Словно школьник, «заболевший животом» перед контрольной.

На лекцию о своем методе – биомеханике (о ней мы расскажем чуть ниже) – Мейерхольд явился с пятнадцатиминутным опозданием. На нем был наглухо застегнутый пиджак черного цвета, свитер из верблюжьей шерсти и турецкая красная феска. Естественно, с кисточкой. Вместо указки – бильярдный кий. Вместо научных плакатов – рулоны бумаги, размалеванные всяческими конусами, спиралями и прочей загадочной геометрией.

Он мог ходить по городу в каком-то непонятном кожухе, подпоясанном красноармейским ремнем, в валенках с пришитой к ним оранжевой резиной, в дворницких огромных рукавицах и в буденновке с большой красной звездой. Через плечо – поношенная полевая сумка. И этому никто не удивлялся, как, впрочем, и красной феске.

Раз, уже в годах, будучи в Риме, начал целоваться с некой дамой. Целовался страстно, беззастенчиво, притом в каком-то историческом и чуть ли не священном месте. Полицейские хотели арестовать пожилого туриста за столь вопиющую безнравственность. Но пришлось отпустить – дама оказалась Зинаидой Райх, законной супругой режиссера. И это очень удивило более легкомысленных южан.

Впрочем, о супруге – речь особая. В то время, когда Райх намеревалась уйти от Есенина к Мейерхольду, Сергей Александрович объелся туркестанского урюка до кровотечения из губы, подошел к режиссеру, задрал ту самую губу и произнес:

– Бери мою жену. Вот видишь – сифилис.

И Мейерхольд «взял» не раздумывая.

Анатолий Мариенгоф так описывал супругу Мейерхольда: «Щедрая природа одарила ее чувственными губами на лице круглом, как тарелка. Одарила задом, величиной с громадный ресторанный поднос при подаче на компанию. Кривоватые ноги ее ходили по земле, а потом и по сцене, как по палубе корабля, плывущего в качку».

Тем не менее Мейерхольд уверял, что Зиночка станет знаменитой актрисой. Не великой, а именно знаменитой – режиссер прекрасно отдавал себе отчет в том, что способностей у нее в общем-то не слишком много. Но зато есть супруг – сам Мейерхольд. И Зиночка действительно сделалась знаменитой. Большой ребенок был в то время дьявольски удачлив.

Он даже дал своей супруге роль шекспировского Гамлета, выкинув при этом из пьесы знаменитый монолог. Правда, спектакль так и не был поставлен. Но при этом одного из актеров, посмевшего усомниться в выборе своего начальника, маэстро выгнал из театра.

Дети умеют ранить очень больно. Как-то раз он ужасно обидел Коненкова. Сказав при нем – о нем же:

– А вот художником пригласим Сергея Тимофеевича. Он нам здоровеннейших этаких деревянных болванов вытешет.

Конечно, скульптор, относившийся к своему творчеству вполне серьезно, не смог простить ему «болванов»:

– Кого? Для балагана вашего? Я пойду… пойду от «болванов» подальше.

* * *

«Небольшой театральный зал с партером, двумя полукольцами балконов и открытой для обозрения голой, с кирпичными стенами сценой, на которой ставились легендарные спектакли» – так выглядел театр имени Мейерхольда по воспоминаниям двух архитекторов – Вахтангова (сына Евгения Вахтангова) и Блохина, которым Мейерхольд впоследствии поручит перестроить скромный храм его искусства.

Михаил Булгаков (называвший себя, как и Всеволод Эмильевич, Мастером) так описывал один из легендарных мейерхольдовских спектаклей: «В ощипанном, ободранном, сквозняковом театре вместо сцены – дыра. В глубине – голая коричневая стена с двумя гробовыми окнами. А перед стеной сооружение… Какие-то клетки, наклонные плоскости, палки, дверки и колеса… Появляются синие люди (актеры и актрисы в синем. Театральные критики называют это прозодеждой). Действие: женщина, подобрав синюю юбку, съезжает с наклонной плоскости на том, на чем и женщины, и мужчины, сидят. Женщина мужчине чистит зад платяной щеткой. Женщина на плечах у мужчин ездит, прикрывая стыдливо ноги прозодежной юбкой».

Архитектор Буров уверял, что от спектаклей Мейерхольда «испытываешь ощущение физической тошноты, как будто бы объелся шоколада».

Сам же Всеволод Эмильевич называл свою методику «биомеханикой». Она якобы покоится на трех китах – акробатике, гимнастике и клоунаде. Он всюду рассуждал о своем детище, опять-таки как истинный ребенок – потешаясь и всерьез одновременно. А Виктор Ардов утверждал, что пройти в мейерхольдовский театр очень просто. Следует спросить у билетера, куда нужно «сдавать порох, напугать билетера шутихой – и проход вам обеспечен. Ведь в театре нет ни одного спектакля без канонады, пулеметной и оружейной стрельбы или просто взрывов».

А между тем театр Мейерхольда процветал. Всеволод Эмильевич считался первым советским театральным режиссером, как Маяковский – первым поэтом, Кольцов – первым журналистом и Щусев – первым архитектором.

В его театрике и вправду было тесновато, и потому Мейерхольд задумал грандиознейшее здание, подобного какому не было нигде и никогда. По его замыслу, сцена и зал должны были стать единым организмом, помещенным внутрь огромнейшего эллипса. Сцена помещалась в середине зала, от нее к границам эллипса поднимались три крутых амфитеатра. Оркестр вместо ямы размещался на балконе за сценической площадкой. На углу Тверской и Большой Садовой находилась так называемая «творческая башня» с лабораториями для создателей спектаклей.

«Предполагалось, что фасад здания будут украшать большие картины, выполненные мозаикой, изображающие отдельные сцены из спектаклей ГосТИМа», – вспоминал актер Садовский. А на фронтоне театра должны были высечь пушкинские слова: «Дух века требует важных перемен и на сцене драматической».

На время строительства труппе пришлось переехать. Не потеснился ни Большой, ни Малый, не освободили для великого новатора престижную площадку (а ведь Мейерхольд всерьез рассчитывал на это). Вселились в помещение Театра обозрений (ныне там находится театр имени Ермоловой.) Тот же Садовский так описывал его: «Фойе очень длинное, высокое и неуютное. Три двери вели в зрительный зал… Зал был еще более неуютным: никаких украшений – большая холодная белая коробка. Несмотря на значительную высоту, в нем не было ни ярусов, ни балкона. В длинном партере стояли простые деревянные кресла, какие обычно бывают в дешевых кинотеатрах».

Возможно, что пренебрежительность властей к первому режиссеру государства была предвестником грозы. Однако же предвестник оказался незамечен. Здесь, в начале Тверской, ставили скандальную «Даму с камелиями». Здесь 7 и 8 января 1938 года прошли последние спектакли некогда театра-фаворита: та же «Дама с камелиями» и «Ревизор».

Между тем над Мейерхольдом все сгущались тучи. Михаил Булгаков даже хоронил его заранее. «Театр имени покойного Всеволода Мейерхольда, погибшего, как известно, в 1927 году при постановке пушкинского „Бориса Годунова“, когда обрушились трапеции с голыми боярами…» – не без ехидства мечтал он в «Роковых яйцах». Да и Всеволод Эмильевич придумал же название театру – Государственный театр имени Мейерхольда. И это при собственной жизни!

Как-то раз он сочинил афишу, которую расклеили по городу, как следует не прочитав ее. Поэтому, вместо «Итак, моя основная установка – на провинцию», все увидели: «Итак, моя основная установка – на провокацию».

Словом, последнее время Мейерхольду везло как утопленнику.

И разгромная статья, в один прекрасный день опубликованная в «Правде», была, пожалуй что, закономерной.

Затем – не менее закономерное, не менее разгромное собрание. Он защищался как младенец. Признавался во всем, в чем его обвиняли. Обещался, что больше, конечно, не будет.

А затем – арест и приговор. Наверное, и в день расстрела Мейерхольд не понимал, что происходит.

* * *

А недостроенное здание театра отдали филармонии. Его закончили к 1940 году другие архитекторы – Чечулин (будущий автор гостиницы «Россия», бассейна «Москва» и прочих, в своем роде, замечательных творений) и Орлов (ничем не знаменитый). Вместо артистических поставили орган. Вместо сцены – партер. Вместо замечательной сценической механики – буфет.

Вместо строгости – мишурность.

Мозаику же, которая должна была украсить театр, отдали Ленинградской академии художеств.

Садовые страсти

САД «АКВАРИУМ» (Большая Садовая улица, 16) возник в конце девятнадцатого века. В том же качестве он существует по сей день.

Столетие назад в Москве существовала расхожая фраза «садовая публика». Произносилось это сочетание слов с оттенком превосходства – дескать, мы не из таких. Еще бы – ничего похвального в таком определении не было. «Садовая публика» – это сообщество граждан, проводящих свой досуг в увеселительных садах, довольствуясь дешевым пивом, простенькими развлечениями, скверным табаком и пошлым флиртом. Одним же из самых известных «увеселительных садов» был сад «Аквариум», который находится рядом с Тверской (вход с улицы Большой Садовой).

Сегодня этот жанр практически сошел на нет. Видимо, благодаря тому, что появились этакие монстры – Центральный парк культуры, например, или же недавняя ВВЦ, сейчас опять ВДНХ. Старая добрая «садовая публика» (которая, конечно, никуда не делась) ходит веселиться именно туда. Маленькие же садики либо исчезли вообще, либо стоят запущенными и не спешат радовать жителей города нехитрыми аттракционами.

Но в конце девятнадцатого века все было иначе. На месте современного «Аквариума» располагался сад «Чикаго» – типичное «злачное место» с ресторанами, эстрадами и номерами. Какого-нибудь несчастного гимназиста, случайно оказавшегося здесь, вполне могли побить за это строгие родители. Не поощрялся подобный «культурный досуг» и московскими женами. Слово «Чикаго» было нарицательным.

Среди садовых построек, правда, находилось нечто наподобие театра, этакий сарайчик с деревянной сценой, зрительным залом, буфетом и украшениями – фонтаном и декоративной «галереей в помпейском стиле». Разумеется, здесь ставились все те же «низкопробные», незатейливые водевили.

Кстати, именно в «Чикаго» состоялся первый в нашем городе публичный кинематографический сеанс. Это произошло 6 мая 1896 года, когда в город со своей аппаратурой прибыл французский импресарио Рауль Гюнсбург. Правда, москвичи не обратили на новинку должного внимания – еще бы, в этот день в Первопрестольную прибыл сам император Николай Второй. Это событие, конечно, отвлекло на себя интерес московских обывателей, да и репутация «чикагских» развлечений сыграла свою роль.

В 1898 году новые хозяева переименовали сад в «Аквариум» – очень уж негативные ассоциации вызывало у добропорядочных граждан название «Чикаго». Впрочем, развлечения были, по большому счету, те же самые, разве что без номеров. Но «садовая публика» делалась требовательнее и серьезнее. В 1902 году здесь гастролировала труппа столичного Александринского театра, и москвичи наслаждались мастерством самой Веры Комиссаржевской. А в 1904 году в «Аквариуме» стала выступать так называемая «Частная опера Зимина», прославившаяся тем, что в ней пел сам знаменитый бас Шаляпин.

Дело сразу же было поставлено на широкую ногу. Владелец предприятия Сергей Зимин писал: «Я побывал во многих городах: Париже, Берлине, Неаполе, Милане… Большое впечатление на меня произвели парижская Opйra Comique, с нее впоследствии во многом мы брали пример».

Словом, антреприза Зимина была вполне на европейском уровне. Репертуар состоял из «хитов» того времени: «Жизнь за царя» Глинки, «Черевички» Чайковского, «Аида» Верди, «Кармен» Бизе. Впечатление портило разве что само здание театра – «небольших размеров холодный сарай с земляным полом и крохотной сценической площадкой».

Но зрителям это, похоже, не мешало. Они выражали свой восторг самыми экзотическими способами. Антрепренер писал: «Помню, в театре были подношения, когда из букета вылетали голуби, дарили чудных сибирских и ангорских котят, красивых маленьких собачек с чудесными лентами и даже белых мышек. Конечно, подношения в виде громадного собольего горжета или горностая тоже случались нередко, и любители подходили к барьеру у оркестра и ловили капельдинеров и рабочих сцены, чтоб узнать: от какой фирмы – от Михайлова, или от Рогашкина, или Ежова этот подарок?»

А в прессе появлялись потрясающие отзывы. Например, такой: «…частная оперная труппа С. И. Зимина, пользующаяся в Москве такой же любовью и популярностью, как и драматическая труппа Художественного театра».

Впрочем, не забывались и традиционные «садовые» меро-приятия – всевозможные канканы, варьете и цирковые номера. А Антон Павлович Чехов иной раз заглядывал в «Аквариум», чтобы потешить себя выступлением здешнего жонглера.

И все-таки «Аквариум» нельзя было назвать престижнейшей сценической площадкой. Когда здесь начал петь некогда знаменитый, а к концу позапрошлого века забытый П. Богатырев, то критик, князь Б. Щетинин, сокрушался: «Кумир москвичей, он тихо угас на окраине Москвы, почти всеми забытый, полунищий, больной, изможденный старик. Украшение русской оперной сцены, артист Божьей милостью, под конец жизни должен был ради куска хлеба подвизаться на ресторанных и кафешантанных подмостках, снискивая себе скудное пропитание жалкими остатками некогда дивного, чарующей красоты и мощи голоса».

* * *

В декабре 1905 года «Аквариум» вдруг превратился в политическую площадку. Здесь проходили многочисленные митинги самого смелого характера. Борис Пастернак писал в поэме «Девятьсот пятый год»:

Вот отдельные сцены.

«Аквариум».

Митинг.

О чем бы

Ни кричали внутри,

За сигарой сигару куря,

В вестибюле дуреет

Дружинник

С фитильною бомбой.

Трут во рту. Он сосет

Эту дрянь,

Как запал фонаря.

Эти опасные игры в политику закончились закономерно. Сад был окружен войсками, митингующие спрятались в театре. После чего, по словам писателя Н. Телешова, произошла позорная капитуляция: «Вдруг с треском распахнулись двери справа и слева, и в зал с лихим напором, вытянув впереди себя ружья со штыками, ворвались солдаты, а за ними пожарные в медных касках, с высоко поднятыми над головами керосиновыми пылающими факелами. Зал сразу осветился, но зловещим светом, запахло нефтью и копотью, и жуткие широкие тени запрыгали по стенам. Народ невольно отпрянул. Полицейский пристав, с револьвером в руках вбежавший в кольце пожарных, громко и хрипло закричал на весь театр:

– Вон отсюда, подлецы и мерзавцы!

И скомандовал очистить зал.

И зал был очищен – кулаками по шеям, ружейными прикладами по ногам, а в дверях всех ощупывали, причем женщины взвизгивали, а солдаты весело гоготали».

Но, невзирая на декабрьские события, жизнь в ресторане продолжала течь по мирной и привычной колее. Андрей Белый посвятил «Аквариуму» того времени стихи, несколько отличающиеся от творения Пастернака:

В «Aquarium’е» с ней шутил

Я легкомысленно и метко.

Свой профиль теневой склонил

Над сумасшедшею рулеткой,

Меж пальцев задрожавших взяв

Благоуханную сигару,

Взволнованно к груди прижав

Вдруг зарыдавшую гитару.

Вокруг широкого стола,

Где бражничали в тесной куче,

Венгерка юная плыла,

Отдавшись огненной качуче.

Из-под атласных, темных вежд

Очей метался пламень жгучий;

Плыла: – и легкий шелк одежд

За ней летел багряной тучей.

* * *

С началом Первой мировой войны в жизни «Аквариума» снова зазвучала политическая нотка. Один из современников, Николай Щапов, записал в то время в дневнике: «Я с женой приехал с дачи в Кучине; пошли вечером в летний сад «Аквариум». Смотрели программу, затем остались в зале ужинать; на сцене шансонетки. Среди присутствующих много молодых офицеров, произведенных на два месяца раньше срока. Крики «Гимн!», усиливавшиеся после каждого номера. Наконец, оркестр трижды исполнил гимн русский, раз – французский. Требуют сербский – его оркестр не знает. Кто-то из публики его запевает; с ним чокаются; аплодисменты.

Опять номера. Крики «Гимн!». Исполнительницу заглушают, она скрывается. Оркестр играет гимн русский, французский, английский. Уходим; при выходе газетчики».

А после революции сад сделался обычным, скучноватым местом. Единственное яркое событие, произошедшее тут, было вымышленным. Именно в саду «Аквариум» был торжественно побит герой булгаковского «Мастера и Маргариты» Варенуха: «В саду ветер дунул в лицо администратору и засыпал ему глаза песком, как бы преграждая путь, как бы предостерегая. Хлопнула во втором этаже рама так, что чуть не вылетели стекла, в вершинах кленов и лип тревожно прошумело, потемнело и посвежело. Администратор протер глаза и увидел, что над Москвой низко ползет желтобрюхая грозовая туча. Вдали густо заворчало.

Как ни торопился Варенуха, неодолимое желание потянуло его забежать на секунду в летнюю уборную, чтобы на ходу проверить, одел ли монтер в сетку лампу… Даже в предгрозовом потемнении можно было разобрать, что стены уже исписаны углем и карандашом.

– Ну, что же это за!.. – начал было администратор и вдруг услышал за собою голос, мурлыкнувший:

– Это вы, Иван Савельевич?

Варенуха вздрогнул, обернулся и увидел за собою какого-то небольшого толстяка, как показалось, с кошачьей физиономией.

– Ну я, – неприязненно ответил Варенуха.

– Очень, очень приятно, – писклявым голосом отозвался котообразный толстяк и вдруг, развернувшись, ударил Варенуху по уху так, что кепка слетела с головы администратора и бесследно исчезла в отверстии сиденья.

От удара толстяка вся уборная осветилась на мгновение трепетным светом, и в небе отозвался громовой удар. Потом еще раз сверкнуло, и перед администратором возник второй – маленький, но с атлетическими плечами, рыжий, как огонь, один глаз с бельмом, рот с клыком. Этот второй, будучи, очевидно, левшой, съездил администратору по другому уху. В ответ опять-таки грохнуло в небе, и на деревянную крышу уборной обрушился ливень».

Но ничего этого на самом деле не было.

Синематограф с роскошным роялем

КИНОТЕАТР «ДОМ ХАНЖОНКОВА» был построен в 1913 году известным киномагнатом А. Ханжонковым. Первоначально он назывался «Кинема-театр», но в скором времени был переименован в театр «А. Ханжонков и Ко». Затем кинотеатр неоднократно менял свои названия: «Русь», «Горн», «Межрабпом», «Москва» и, наконец, «Дом Ханжонкова».

Кинематограф возник в нашем городе в самом начале двадцатого века и сразу же вызвал к себе интерес. Впрочем, отношение к первым синематографам было неоднозначным. С одной стороны, дело новое, возможно, перспективное (а может быть, и вовсе нет), однако в любом случае заманчивое. С другой стороны, кинематограф попрал культурные устои общества. Он даже воспринимался как реальная альтернатива старому и доброму театру. Одного этого было достаточно для того, чтобы относиться к новому явлению настороженно.

Правда, передовые люди понимали всю бессмысленность подобного подхода. Искусствовед и журналист Амфитеатров, например, писал: «Будущность кинематографа громадна, и борьба с ним, как с таковым, вряд ли целесообразна… Кинематограф никогда не заменит театра, но союз их необходим, неизбежен и, вероятно, будет в весьма продолжительном времени так тесен, что один без другого станет невозможным… Не аристократничайте, господа».

Новое явление вызвало у обывателей естественное любопытство. Еще бы – на простой плоской поверхности вдруг появляется объемное изображение. В это изображение наивно верили и, завидя на экране приближающийся поезд, многие зрители вскакивали со своих мест. Так кот, подойдя к зеркалу, верит в реальность собственного отражения и пытается вступить с ним в схватку.

Содержание первых кинолент было довольно легкомысленным: «Лаборатория Мефистофеля», «Путешествие на Луну» или «Знаменитые клоуны Нуне-Нуне». Неудивительно, что даже император Николай II относился к новому искусству крайне отрицательно, как к бесполезному и даже вредному делу, и пренебрежительно называл кино «балаганным промыслом».

Первая киноаппаратура была качества довольно низкого, но отличалась фантастическим разнообразием. Поражал горожан фонохромоскопограф. Его, конечно, рекламировали в самых восторженных словах: «Сегодня открытие всемирной новости – аппарата фонохромоскопографа, посредством которого почтеннейшая публика видит на экране во весь рост артиста в натуральных красках и слышит его пение и разговор. Манеры, жесты и движения вполне совпадают с разговором или пением, благодаря чему получается полная иллюзия. Все картины в красках и без мигания».

Где-то устанавливали аппарат попроще – так называемый графофон – массивный агрегат американского происхождения с огромной трубой-рупором. Он якобы тоже создавал полнейшую иллюзию происходящего. Вот, к примеру, одна из реклам: «При помощи электричества зрителю дается полная иллюзия швейцарской природы днем, ночью, утром и вечером, во время грозы, дождя и бури. Тут картина восхода солнца и закат его, и постепенный переход к звездному и лунному небу. Неожиданно начинается буря, раскаты грома, отблески молнии и т. д. Все это исполнение очень удачно. В горах проходит поезд, между скал журчит ручеек, когда темнеет, на мосту зажигаются фонари – вообще соблюдены все характерные детали».

Родственниками фонохромоскопографа и графофона были кинемакрофонограммы, синеорамы и прочие приборы. Однако они все же не давали обещанной владельцами «полной иллюзии», а иной раз даже раздражали.

Иван Бунин писал об одном таком кинематографическом сеансе: «Под вечер мы часто скрывались в последний ряд одного из кинематографов… Фильмовая техника несомненно шла вперед. Уже тогда, в 1915-ом году, были попытки усовершенствовать иллюзию внесением красок и звуков: морские волны, окрашенные в нездоровый синий цвет, бежали и разбивались об ультрамариновую скалу… и пока, как белье, полоскалось это море в синьке, специальная машина занималась звукоподражанием, издавая шипенье, которое почему-то никогда не могло остановиться одновременно с морской картиной, а всегда продолжалось еще две-три секунды».

Так что самым распространенным звуковым сопровождением был все-таки тапер, а в дорогих кинотеатрах и целый оркестр.

В 1913 году в Москве существовало несколько десятков всяческих кинотеатров. Какой-то был пореспектабельнее, какой-то, напротив, попроще. Но ханжонковский кинотеатр сразу же вошел в число лидеров кинорынка. Во-первых, потому, что у владельца в то время были имя, опыт, своя кинопрокатная контора и даже собственная киносъемочная студия. Во-вторых, потому, что «Кинема-театр» изначально стоял на твердой основе. И вот 1 августа 1913 года в Москве на Триумфальной площади торжественно заложили здание нового кинотеатра. А уже 24 ноября, спустя без малого четыре месяца, он был открыт для публики. Естественно, что эта церемония началась с освящения, а «после торжественного освящения, совершенного архиерейским служением, присутствующим было предложено шампанское и роскошно сервированный завтрак. После завтрака перед гостями были продемонстрированы отдельные акты из кинопьес, выпущенных акционерным О-вом (Ханжонкова. – АМ.), в хронологической последовательности с 1908 г. и целая вещь „Страшная месть“ – прекрасно инсценированная по Гоголю».

Официальные отчеты об этом событии удачно дополняют мемуары современников. В частности, известный театральный деятель И. Шнейдер вспоминал: «На открытие театра была приглашена „вся Москва“ (театральная и газетная). Съезд был назначен к двенадцати часам дня. В ожидании киносеанса, который должен был отобразить всю производственную эволюцию фирмы Ханжонкова, публика прохаживалась по залам, спускалась в нижнее фойе и поглядывала на столы, накрытые для банкета, который был организован на широкую ногу – со жбанами зернистой икры и т. д.»

Самое же интересное произошло в конце показа ретроспекции. Зрители вдруг обнаружили на экране себя. Естественно, все переполошились, стали вскакивать со своих мест, кричать, махать руками. А дело было в том, что съезд гостей тайком засняли, быстренько проявили пленку и продемонстрировали приглашенным. Но по тем временам этот аттракцион был необычайной сенсацией.

Дело в «Кинема-театре» впервые в стране было поставлено на широкую ногу. Кроме администратора, ответственного за хозяйственную часть, был приглашен особенный заведующий художественной частью. На сцене стоял превосходный концертный рояль (за него пришлось отдать три тысячи рублей), а рядом с этим инструментом размещался симфонический оркестр из тридцати пяти участников – в то время невиданное музыкальное сопровождение лент.

Кроме киносеансов здесь проходили и лекции (конечно, о кинематографе), демонстрировались научные киноленты. Словом, «Кинема-театр» сразу же обошел своих конкурентов.

А между тем кино из балагана превратилось в полноценное и, более того, высокое искусство. Конечно, особенное впечатление оно производило на детей. Вот, например, впечатления юной Фаины Раневской: «Впервые в кино. Обомлела. Фильм был в красках, возможно, „Ромео и Джульетта“. Мне лет 12. Я в экстазе, хорошо помню мое волнение. Схватила копилку в виде большой свиньи, набитую монетами (плата за рыбий жир). Свинью разбиваю. Я в неистовстве – мне надо совершить что-то большое, необычное. По полу запрыгали монеты, которые я отдала соседским детям: „Берите, берите, мне ничего не нужно…“»

Впрочем, и взрослые были неравнодушны к этому зрелищу. Например, писатель Леонид Андреев воспевал его в таких словах: «Чудесный кинемо! Если высшая и святая цель искусства – создать общение между людьми и их одинокими душами, то какую огромную, невообразимую социально-экономическую задачу суждено осуществить этому художественному апашу современности! Что рядом с ним – воздухоплавание, телеграф и телефон, сама печать… Не имеющий языка, одинаково понятный и дикарям Петербурга, и дикарям Калькутты, – он воистину становится гением интернационального общения, сближает концы Земли и края души, включает в единый ток вздрагивающее человечество».

А Лев Толстой, когда ему показали документальные кадры, изображающие самого Льва Николаевича, взгрустнул и произнес:

– Ах, если бы я мог теперь видеть отца и мать так, как я вижу самого себя.

Один из неизвестных авторов даже посвятил кинематографу стихи:

Движется пестрая лента,

Люди приблизились к чуду,

Сброшено иго момента,

Вмиг побываем мы всюду,

Так и мелькают пейзажи,

Реки, леса и долины,

Люди, ослы, экипажи,

Женщины, дети, мужчины.

К быстро мелькающей смене

Люди привыкли отныне:

Только что были мы в Вене, —

Глядь – очутились в Берлине.

Братства почувствовав узы,

Все мы раскрыли объятья:

Негры, китайцы, французы

Стали понятны как братья…

Естественно, что при такой популярности известнейший в городе кинотеатр приносил ощутимую прибыль. В частности, в 1916 году его владельцы получили более пятидесяти тысяч. Список расходов на кинотеатр тоже смотрелся впечатляюще. Больше всего денег, – без малого тридцать семь тысяч рублей, – уходило на прокат картин. Двадцать с половиной тысяч – на рекламу. Восемнадцать с половиной тысяч получал оркестр. Четырнадцать шли на оплату служащих. И далее, все в том же духе.

Тем не менее уже в 1917 году Ханжонков продал свой кинотеатр. Тому было несколько причин – ухудшение здоровья (сказывалась полученная в молодости рана), мировая война, некоторые организационные ошибки.

Так что после революции кинотеатр отбирали уже у других владельцев.

Дорога на Запад

БЕЛОРУССКИЙ ВОКЗАЛ был открыт в 1870 году. Современное здание построено в 1909 году по проекту архитектора И. И. Струкова. Вокзал неоднократно менял свои названия и в разное время именовался Александровским, Брестским, Смоленским и Белорусско-Балтийским.

Когда Ильф и Петров в романе «Двенадцать стульев» давали оценку московским вокзалам, этот вокзал они поставили на самое первое место. И написали: «Через Александровский вокзал входит в Москву иностранец на каучуковых подошвах, в костюме для гольфа (шаровары и толстые шерстяные чулки наружу)».

Что ж, авторы были абсолютно правы. Можно сказать, Белорусский вокзал – своего рода ворота в Европу. А поскольку для России именно она всегда была символом прогресса и цивилизации (даже царь Петр, как известно, «открывал окно» в Европу), то и вокзал – один из символов этих понятий. И ерничанье авторов по поводу чулков навыпуск этого значения не умаляет.

Правда, иной раз к нам из Европы приезжали, мягко говоря, сомнительные представители цивилизованной культуры. В частности, в 1894 году газета «Московский листок» сообщала: «Сегодня, в 7 часов утра, с товарно-пассажирским поездом Брестской железной дороги прибудут в Москву, в музей Шульце-Беньковского, две индианки, девочки-близнецы, сросшиеся вместе».

Впрочем, в понимании Петра Великого подобное также являлось символом Европы просвещенной.

Подтверждений исключительности, избранности Белорусского вокзала очень много. Сразу же после открытия его соединили специальной веткой с Царским павильоном Николаевской дороги, связывающей Москву с Санкт-Петербургом. И когда в 1896 году в Москву на коронацию прибыл царь Николай II, он воспользовался именно Белорусским вокзалом, а не старым добрым Царским павильоном.

И архитектор Струков, когда проектировал новое здание, даже обустроил там особый «царский угол». Этот угол сохранился по сей день – он представляет из себя своего рода перемычку, связывающую два симметричных корпуса. Разве что до революции «угол» этот был одноэтажным – дабы над головой у самого царя никто не топотал.

Впоследствии царь часто пользовался этим павильоном. Его приезд для москвичей ассоциировался именно с Белорусским вокзалом. Книгоиздатель М. Сабашников писал в своих воспоминаниях: «Николай II приезжал в Москву и знакомился с работой Союза городов. Мне пришлось видеть его… при встрече на Брестском вокзале… На вокзале я стоял… очень близко к царю и мог хорошо вглядеться в него, так как лицо его было удалено от меня не более чем на метр. В отличие от других Романовых, Николай II был невысокого роста. Голова его показалась мне непропорционально большой. Лицо было маловыразительно и совсем обыденно. Обращало на себя внимание, придавая лицу несколько старообразный оттенок, множество морщинок, веерообразно расходившихся к вискам от наружных углов глаз. Кажется, признак не столько природной, сколько беспокойной, не по нервам, жизни. Внутреннее беспокойство, при всей его выдержке, все же сказывалось в нервном перебирании пальцами ручки тесака, висевшего у него сбоку… Болезненный мальчик наследник, в матросской форме, на руках

у дядьки матроса, придавал всей семье царя оттенок тяжелого неблагополучия».

Да что там говорить – ведь даже первый рейсовый автобус, появившийся в Москве в 1924 году, соединил Каланчевскую площадь именно с Белорусским вокзалом. Первую – потому что там стоят сразу три вокзала. А вторую – потому что Белорусский вокзал самый важный.

Проводы и встречи на этом вокзале – ритуал особенный. Ведь главный герой события либо прибывает из Европы, либо отправляется туда. Как правило, такие церемонии были и торжественными, и лиричными одновременно. С легким привкусом какой-то еле уловимой грусти – ведь герой перемещался в совершенно другой мир. Александр Чаянов в одном из рассказов писал: «12 октября на перроне Александровского вокзала небольшая группа друзей, посвященных в перипетии нового романа московского Казановы, провожала Владимира с норд-экспрессом.

Швейцар Григорий вместе с несессерами, саками и двумя чемоданами глобтроттер привез аккуратно упакованный ящик с восковыми красавицами. За несколько минут до отхода поезда запыхавшийся мальчик от Ноева передал букет, завернутый в бумагу, и записку с настоятельной просьбой распечатать его после отхода поезда.

Друзья в стихах и прозе желали Владимиру влить горячую кровь в восковые жилы, и над Москвою уже раскрывалась ночь, когда поезд медленно отошел, оставляя за собой Ходынку, Пресню, Дорогомилово, Фили…

Пройдя по мягкому коридору международного вагона в свое купе, Владимир распечатал загадочный пакет. На подушки дивана рассыпались сухие розы того букета, который он послал единственной отдавшейся ему, но им не взятой женщине в памятный вечер, когда неведомое чувство толкнуло его в Коломну.

Он улыбнулся, выбрал один из цветов, остальные выбросил в окно. Сел и стал смотреть на убегающие дали. В Можайске прошелся два раза по перрону, велел подать себе в купе стакан кофе и лег спать».

И дело тут совсем не в обстоятельствах жизни Владимира, его сердечных подвигах, какой-то незнакомой даме, а в первую очередь в особом аромате Белорусского вокзала, или тогда еще Александровского, – норд-экспресс, чемоданы глобтроттер, международный вагон…

Уже упомянутые авторы «Двенадцати стульев» описывали в этом романе встречу Константина Бальмонта, вернувшегося из многолетней эмиграции (правда, этот фрагмент не вошел в окончательный вариант «Двенадцати стульев»): «На Александровском вокзале в Москве толпа курсисток, носильщиков и членов общества «Свободной эстетики» встречала вернувшегося из Полинезии поэта К. Д. Бальмонта. Толстощекая барышня первая кинула в трубадура с козлиной бородкой мокрую розу. Поэта осыпали цветами весны – ландышами. Началась первая приветственная речь:

– Дорогой Константин, семь лет ты не был в Москве…

После речей к трубадуру прорвался освирепевший почитатель и, передавая букет поэту, сказал вытверженный наизусть экспромт:

Из-за туч

Солнца луч —

Гений твой.

Ты могуч,

Ты певуч,

Ты живой.

В действительности же Бальмонта встречали на другом вокзале – Брянском (ныне Киевском). Но в том, что фантазия авторов подсказала им именно этот вокзал, разумеется, нет ничего удивительного.

Естественно, что подлинные проводы и встречи по стилю и по красоте ничуть не уступали проводам и встречам выдуманным. Ходасевич писал, как прощался тут с Ниной Петровской: «Осенью 1911 года, после тяжелой болезни, Нина решила уехать из Москвы навсегда. Наступил день отъезда – 9 ноября. Я отправился на Александровский вокзал. Нина сидела уже в купе, рядом с Брюсовым. На полу стояла откупоренная бутылка коньяку (это был, можно сказать, „национальный“ напиток московского символизма). Пили прямо из горлышка, плача и обнимаясь. Хлебнул и я, прослезившись. Это было похоже на проводы новобранцев. Нина и Брюсов знали, что расстаются навеки. Бутылку допили. Поезд тронулся».

И в том же 1911 году холодною зимой в наш город прибыл британский театральный режиссер Гордон Крэг. Встречавшая его мхатовская делегация пришла в волнение. Еще бы – он, не ожидавший столь жутких морозов, сошел с поезда в легоньком демисезонном пальто с изящной, но вполне символической шляпой на голове. Автомобилей с отоплением в то время не существовало, ехать предстояло на извозчике. Часть делегации сразу отправилась в театр за теплой одеждой, а бедного Крэга повели в буфет – отпаивать целительной водкой.

Посланные за одеждой честно выбрали самое теплое – огромную боярскую шубу и высокую боярскую же шапку времен государя Ивана Васильевича. Уже порядочно набравшегося Крэга облачили в это одеяние и повезли в гостиницу, а москвичи испуганно бросались в переулки, видя, что в санях сидит пьяненький древнерусский боярин и горланит песни на непонятном им английском языке.

Для многих тот вокзал был своего рода последним шансом на выздоровление – ведь именно отсюда отправлялись страждущие на многочисленные европейские курорты. Их проводы, конечно, проходили без особенного пафоса. Анастасия Цветаева писала в своих мемуарах: «В весенний день моих четырех с половиной, Мусиных (то есть ее сестры, поэтессы Марины Цветаевой) шести с половиной лет мы провожали больного дедушку на Брестский вокзал. Он ехал за границу лечить рак желудка. Из окна вагона дедушка сказал: „Ну, подавайте мелюзгу…“ Нас ввели в вагон. Поочередно он поднял нас на руки, поцеловал. Его желтые щеки были худы».

А «Муся» посвятила этому вокзалу поэтические строки:

Два звонка уже и скоро третий,

Скоро взмах прощального платка…

Кто поймет, но кто забудет эти

Пять минут до третьего звонка?

…Поезд тронулся – на волю Божью!

Тяжкий вздох как бы одной души.

И цветы кидали ей к подножью

Ветераны, рыцари, пажи.

Впрочем, Европа не всегда являлась символом цивилизации. Когда начиналась война, ее образ менялся, и Европа превращалась в кровожадного врага. Естественно, что с наступлением Первой мировой войны сменился также образ Белорусского вокзала. В. Вересаев в одном из рассказов писал: «Чернела посреди улицы огромная триумфальная арка (та самая, которая сегодня украшает Кутузовский проспект. – АМ.). Налево, в глубине понижавшейся площади, громоздились купола и башенки, светились огненные циферблаты часов. Вокзал… Здесь, тому два месяца, Марья Петровна провожала сына на войну.

Сама для себя незаметно, она очутилась на вокзале, походила по буфетной комнате и вышла на пустынные перроны под железными навесами. Сторожа с бляхами мели длинными метлами темный асфальт. На отдаленной платформе под светом электрических фонарей темнели толпы солдат, пробегали санитары с красными крестами на рукавных повязках.

Она поплелась туда. Вдоль платформы тянулся длинный зеленый поезд, подносили из глубины вокзала носилки с людьми и ставили возле поезда. Большими кучками стояли солдаты, опираясь на костыли, с руками на перевязях, с повязанными головами. Марья Петровна, жалостливо пригорюнясь, уставилась на солдатиков – и вдруг отшатнулась. Батюшки, да что это? Невиданная форма, говорят меж собой – ничего не поймешь, кругом – солдаты со штыками.

Марья Петровна спросила человека в железнодорожной фуражке с малиновыми кантиками:

– Это кто же такие будут?

– Кто! Пленные!

– Пленные!.. – она высоко подняла брови. – Австрияки?

– Австрияки есть. А вон они – немцы!

– Куда же их повезут?..

– В Орел перевозят… – железнодорожник внезапно сделал строгое лицо и сказал: – Послушайте, посторонней публике здесь запрещается присутствовать».

А поэт Несмелов посвятил вокзалу того времени стихотворение:

Медная, лихая музыка играла,

Свеян трубачами, женский плач умолк.

С воинской платформы Брянского вокзала

Провожают в Польшу Фанагорийский полк!

Офицеры стройны, ушки на макушке,

Гренадеры ладны, точно юнкера…

Классные вагоны, красные теплушки,

Машущие руки, громкое ура.

Дрогнули вагоны, лязгнули цепями,

Ринулся на запад первый эшелон.

Желтые погоны, суворовское знамя,

В предвкушеньи славы каждое чело!

Но довольно скоро новое лицо вокзала сделалось привычным. Театральный деятель И. Шнейдер вспоминал: «Первые поезда, привезшие на Александровский вокзал раненых, встречали толпы москвичей, рвавшихся перенести носилки с лежавшими на них воинами к суровым трамвайным вагонам, оборудованным для этих перевозок. Люди стояли молчаливыми шпалерами вдоль всей Тверской, где тихо двигались трамваи с матовыми стеклами. Но уже вскоре никто не встречал санитарные поезда и не обращал внимания на осторожно двигавшиеся трамвайные вагоны. Публика ахала, что пирожные у Трамбле стали стоить гривеник вместо пяти копеек».

Что ж, невозможно постоянно думать об одном лишь подвиге.

* * *

После революции вокзал нисколько не утратил своего значения и все так же продолжал служить «воротами в Европу». Секретарь немецкого посла Вильгельма Мирбаха барон фон Ботмер писал в 1918 году: «Вчера в первой половине дня прибыли на Александровский вокзал, заполненный толпой любопытных; относительный порядок поддерживался отрядом красногвардейцев… Уже на вокзале несколько журналистов пытались получить от нас материал для сенсационных сообщений».

А летчик Громов после своего исторического полета в Америку через Северный полюс вернулся в столицу именно отсюда, с Белорусского вокзала. Москвичи, запрудившие привокзальную площадь, а также ближайшие улицы, восторженно подбрасывали шапки в честь любимого национального героя. Было это в 1937 году.

Несколько раньше город встречал здесь Максима Горького, прибывшего на жительство в СССР из долгой эмиграции. Это, пожалуй, была самая торжественная встреча за всю историю существования вокзала. До сих пор книги о Горьком иллюстрируют парочкой соответствующих фотографий. Одна изображает до краев забитую народом площадь, а другая – неуклюжего, сутулого писателя с обвисшими усами и растерянным лицом, наполовину вылезшего из дверей международного вагона.

Впрочем, эту встречу многие воспринимали иронично. К примеру, Илья Збарский (сын Бориса Збарского, забальзамировавшего труп Ленина) писал в своих воспоминаниях: «На том самом месте, где теперь стоит памятник писателю (кстати, установленный здесь именно в честь этого торжественного события. – АМ.), на постаменте стоял живой Горький и, утирая слезы, умилялся встречей с Родиной, он все время вещал, какие мы хорошие, как он рад видеть социалистическую Россию, и восхищался успехами Советской власти. Почти непрерывно он лил слезы и повторял: „Я не могу говорить“, по поводу чего очень скоро родилась острота: Лев Толстой сказал „Не могу молчать“, а Максим Горький – „Не могу говорить“».

Во время Великой Отечественной вокзал снова стал символом фронта. Именно здесь в 1941 году впервые исполнили знаменитую песню В. Лебедева-Кумача «Священная война». Один из очевидцев вспоминал об этом: «Солдаты и офицеры в походном снаряжении… Суровые лица… Сдвинутые брови… Своды вокзала потрясает задушевно-простая и величавая музыка „Священной войны“… Как воинская присяга звучит песня. Как священная клятва воинов: драться до последней капли крови, до последнего дыхания… И все бойцы, как один, подымаются с мест. Стоя, слушает воинская часть эту песню».

И в стихах других авторов снова стал возникать Белорусский вокзал:

Нас везли в эшелонах с тобою,

Так везли, что дрожала земля,

С Белорусского – на поле боя

И с Казанского – в госпиталя.

(А. Межиров)

Проходим перроном, молодые до неприличия,

Утреннюю сводку оживленно комментируя.

Оружие личное.

Знаки различия,

Ремни непривычные:

Командиры!

(С. Наровчатов)

Но война закончилась, вокзал снова стал мирным. И обрел еще две новые, самые что ни на есть миролюбивые приметы. Во-первых, он стал символом ночного кутежа – ведь здесь работал круглосуточный буфет для железнодорожников, в те времена – редкость необычайная. Водка продавалась, разумеется, из-под полы, а в качестве закуски в основном шли кильки.

А еще у Белорусского вокзала сформировался самый популярный в городе цветочный рынок. Он даже вошел в поэзию:

У Белорусского вокзала

Сегодня я куплю в час «пик»

В кульке туманном целлофана

Слегка испуганных гвоздик.

Они спешат к тебе, как прежде,

Дрожат в метро на сквозняке.

Я беззащитную их нежность

Держу в приподнятой руке.

(В. Андреев)

И разумеется, подобные стихотворения читать значительно приятнее, чем строки, посвященные войне.

Ветер Петровского парка

ПЕТРОВСКИЙ ПОДЪЕЗДНОЙ ДВОРЕЦ построен в 1783 году по проекту архитектора М. Ф. Казакова. В дореволюционное время служил резиденцией царской фамилии.

Недалеко от станции метро «Динамо» гостеприимно распахнул свои крылышки-флигели так называемый Петровский подъездной дворец. Эта гостеприимность кажущаяся – случайного прохожего туда никто не пустит. И не пустили бы в былые времена – дворец служил для отдыха царей и охранялся как объект особой важности.

Инициатором строительства дворца была Екатерина. Императрица посчитала, что царский въезд в Москву должен быть еще более торжественным, чем был до того. А значит, перед самыми границами Первопрестольной необходимо устроить резиденцию, в которой правители могли бы отдохнуть, после чего оставшиеся километры до Кремля проехать с особенной пышностью.

Мнения по поводу внешнего вида этого дворца были неоднозначны. Александр Дюма, к примеру, замечал: «Петровский дворец удивляет своей странной архитектурой, которая, на мой взгляд, есть подражание стилю старинных татарских дворцов».

А другой француз – Астольф де Кюстин был еще более критичен. Он называл Петровский замок «громоздким дворцом из необожженного кирпича, построенным Екатериной II по современным чертежам, замысловатым, перегруженным украшениями, которые резко выделяются своей белизной на красном фоне стен. Эти украшения, мне кажется, не каменные, а гипсовые, в готическом стиле, но это не настоящая готика, а вычурное подражание. Здание квадратное, как куб; такая правильность плана не придает его облику ни внушительности, ни легкости».

Впрочем, москвичам сооружение пришлось по вкусу.

Сама императрица в первый раз остановилась здесь только в 1787 году. Зато приезд ее запомнили надолго. По преданию, она отозвала солдатский караул, сказав, что хочет находиться под охраной своего народа. Народу это, разумеется, польстило, и тысячи москвичей толпились около дворца, шикая друг на дружку:

– Не шумите! Не нарушайте покой нашей матушки!

А в 1797 году перед коронацией во дворце остановился сын Екатерины Павел Первый. В обществе митрополита Платона и высочайших госслужащих он тут провел несколько дней. С тех пор предкоронационное «сидение» во дворце стало традицией наших монархов. А москвичи тем временем, естественно, готовили роскошнейшие торжества.

Прошло совсем немного времени, и Петровский замок (как его прозвали жители нашего города) стал на некоторое время резиденцией другого императора, французского – Наполеона. Покинув пылающий Кремль, он засел в этом дворце и в отдалении ожидал развития событий.

Его поход сюда отнюдь не был торжественным. Один из очевидцев вспоминал, что Бонапарт «шел среди треска… горевших костров, при грохоте разрушавшихся сводов и падавших вокруг нас горящих бревен… Мы шли по огненной земле, под огненным небом, между огненных стен… Наши руки, обжигаясь, защищали лицо от ужасного пожара и отстраняли искры, осыпавшие и прожигавшие платье. В этом-то ужасном положении, когда лишь скорое движение казалось единственным способом спасения, наш проводник, сбившийся с пути и смущенный, остановился».

Поговаривали, что безвестный проводник повторил подвиг знаменитого Сусанина и специально затащил Наполеона в самое пожарище. Однако же французам удалось спастись и кружным путем выйти на Петербургский тракт.

А Пушкин посвятил этому происшествию несколько широко известных строк:

Вот, окружен своей дубравой,

Петровский замок. Мрачно он

Недавнею гордится славой.

Напрасно ждал Наполеон,

Последним счастьем упоенный,

Москвы коленопреклоненной

С ключами старого Кремля:

Нет, не пошла Москва моя

К нему с повинной головою.

Не праздник, не приемный дар,

Она готовила пожар

Нетерпеливому герою.

Отселе, в думу погружен,

Глядел на грозный пламень он.

А еще тут, на квартире у приятеля Д. Розена (его семейство занимало во дворце казенную квартиру), останавливался Лермонтов. Жизнь в Петровском замке пришлась по душе Михаилу Юрьевичу: «Я здесь принят был обществом по обыкновению очень хорошо, – и мне довольно весело… От здешнего воздуха потолстел в два дни», – писал он своим родственникам.

* * *

Упомянутый уже зоил Астольф де Кюстин писал о парке, окружающем Петровский замок: «Здесь устроили летний театр, разбили сад и построили бальную залу, своего рода публичное кафе, где встречаются городские бездельники в теплое время года».

Что ж, ничего иного нельзя было ожидать от ревностного критика. Однако москвичи немножечко иначе относились к парку, также носящему название Петровский.

Бытописатель Михаил Загоскин восторгался: «Посмотрите, каким роскошным ковром раскинулся этот веселый парк, как разбегаются во все стороны его широкие, укатанные дороги, с каким изящным вкусом разбросаны его рощи, опушенные цветами и благовонным кустарником, какой свежей и яркой зеленью покрыты его обширные поляны, как мил и живописен этот небольшой пруд со своими покатыми берегами и прелестными мостиками! А это тройное шоссе с двумя бульварами, обставленное со всех сторон загородными домами, которые, начинаясь от заставы, тянутся до самого парка; эти дачи, которые обхватили такой разнообразной и красивой цепью строений большую часть парка; эти чистые и веселые домики, которые столпились кругом дворца; этот игрушка летний театр с своим греческим портиком и огромный воксал во всеми своими затеями – лет десять тому назад обо всем этом и речи не было».

В те времена (а речь идет о середине девятнадцатого века) рядом с Москвой было всего два парка – Петровский и Сокольнический. В Сокольниках, как правило, гуляли мещане и купечество, в Петровский парк же стягивалось в основном дворянство. Не то чтобы простонародью возбранялся вход сюда – нет, просто оно чувствовало здесь себя несколько не в своей тарелке.

Впрочем, публика в Петровском парке была очень даже разношерстная. Литератор Павел Вистенгоф описывал ее в таких словах: «Тут вы увидите московских невест и красавиц, с их привлекательными нарядами и изысканной небрежностью загородных прогулок, московских львов и московских денди, с их перехитренными модными фраками и сюртуками, с воткнутыми в глаза черепаховыми лорнетками, людей с печальными, важными, довольными или вечно улыбающимися лицами, дородных и тощих, действительных молодцов и безобразных, воображающих себя красавцами, и множество таких людей мужского и женского рода, которых вы, встречая ежедневно, никогда не узнаете, потому что ни лица их, ни одежда не заключают в себе ничего необыкновенного и такого, на чем могло бы остановиться ваше внимание».

Публика бродила здесь по аллеям, рассаживалась по скамейкам, пристраивалась к столикам. К отдыхающим подходили самоварницы, разносчики конфет, печенья, фруктов, прохладительного (содовой или же лимонада). Алкоголя в ассортименте парка не было, однако же аристократия, желающая приключений, тайком пила из чайников французское шампанское.

Здесь попадались очень даже экзотические личности. К примеру, Иван Александрович Нарышкин, «небольшого роста, худенький и миловидный человечек… очень общительного характера. Волосы у него были очень редки, он стриг их коротко и каким-то особенным манером, что очень к нему шло; был большой охотник до перстней и носил прекрупные бриллианты».

Нарышкин до преклонных лет посещал парк – украсив свой фрак настоящей розой, он без устали ухаживал за дамами.

Вообще Петровский парк был учреждением легкомысленным. Вронский из «Анны Карениной», планируя свои досуги, рассуждал: «Клуб? Партия безика, шампанское с Игнатовым? Нет, не поеду. Chateau de fleurs, там найду Облонского, куплеты, cancan? Нет, надоело. Вот именно за то я люблю Щербацких, что сам лучше делаюсь. Поеду домой».

Упомянутый «Chateau de fleurs» располагался именно в Петровском парке и представлял из себя некое подобие парижского кафешантана, только на московский лад.

Для интеллектуалов здесь действовали театры. Один из них описывал Владимир Гиляровский: «Огромное, несуразное здание с большой прекрасной сценой. Кругом обширный сад, огороженный глухим забором. И в саду буфет и эстрада для оркестра военной музыки».

Тем не менее в этом театре подвизались лучшие актеры того времени, а Иван Сергеевич Тургенев как-то раз смотрел тут собственную пьесу «Лес» и даже удостоил публику почтительным поклоном.

С парковыми театрами был связан выдающийся курьез, описанный все тем же Гиляровским:

«В Петровском парке в это время было два театра: огромный деревянный Петровский, бывший казенный, где по временам, с разрешения Арапова, по праздникам играла труппа А. А. Рассказова, и летний театр Немецкого клуба на другом конце парка, на дачах Киргофа.

В одно из воскресений у Рассказова идет «Хижина дяди Тома», а в саду Немецкого клуба – какая-то мелодрама с чертями.

У Петровского театра стояли пожарные дроги с баграми, запряженные светло-золотистыми конями Сущевской части.

А у Немецкого клуба – четверки пегих битюгов Тверской части. Восемь часов. Собирается публика. Артисты одеты. Пожарные в Петровском театре сидят на заднем дворе в тиковых полосатых куртках, загримированные неграми: лица, шеи и руки вычернены, как сапоги.

Оркестр уже заиграл увертюру, как вдруг из Немецкого клуба примчался верховой – и прямо к брандмейстеру Сущевской части Корыто, который, как начальство, в мундире и каске сидел у входа в театр. Верховой сунул ему повестку, такую же, какую минуту назад передал брандмейстеру Тверской части.

Выскочил Корыто – и к пожарным:

– Ребята! Сбор частей! Пожар на Никольской! Вали кто в чем есть, живо!

И Тверская часть уже несется по аллеям парка и далее по Петровскому шоссе среди клубов пыли.

Впереди мчится весь красный, с красным хвостом и красными руками, в блестящем шлеме верховой на бешеном огромном пегом коне… А сзади – дроги с баграми, на дрогах – красные черти…

Публика, метнувшаяся с дорожек парка, еще не успела прийти в себя, как видит: на золотом коне несется черный дьявол с пылающим факелом и за ним – длинные дроги с черными дьяволами в медных шлемах… Черные дьяволы еще больше напугали народ… Грохот, пламя, дым…

Бешено грохочут по Тверской один за другим дьявольские поезда мимо генерал-губернаторского дома, мимо Тверской части, на которой развевается красный флаг – сбор всех частей.

Сзади пожарных, стоя в пролетке и одной рукой держась за плечо кучера, лихо несется по Тверской полковник Арапов на своей паре и не может догнать пожарных…

А на Ильинке красные и черные черти уже лазят по крыше, среди багрового дыма и языков пламени».

Естественно, столь увлекательное происшествие долго потом обсуждалось в московских гостиных.

Самым же главным из достоинств парка был все-таки не театр, не столик с самоваром, не «Ch> teau de fleurs», а романтический дух, витавший здесь вопреки легкомысленным и подчас пошловатым усладам. Этот дух возник здесь сразу же и не исчез по сей день.

– Меня поцелуй покрепче!..

– Там люди.

– Нет, это ветер.

Ветер, ветер Петровского парка.

Это стихотворение поэт Луговской написал в 1929 году. Но оно точно так же могло появиться и в девятнадцатом, и в двадцать первом веке.

* * *

А еще Петровский парк – место цыганское. Притом слава его была международной. Александр Дюма писал об этом: «Мы подъехали к одному из лучших домов поселка. К сожалению, цыган дома не было, но служанка, уроженка Мальты, немного говорившая по-итальянски, предложила нам подождать их. Я охотно согласился: мне было очень интересно увидеть, как живут цыгане.

Комната, в которую она ввела нас, служила, по-видимому, общей спальней, так как вдоль двух ее стен стояли кровати, застланные довольно приличными одеялами. На некоторых из них лежали горы подушек разной величины, а в головах висели музыкальные инструменты, оружие или всевозможные украшения».

Словом, петровские цыгане, мягко говоря, не соответствовали традиционным представлениям о них – жили по-человечески, в приличном доме, спали на подушках, пусть и в общей спальне.

Еще больший эффект произвело собственно выступление цыган: «Старик вдруг ударил по струнам гитары и запел нечто вроде кантаты, которую подхватил другой мужчина и две женщины. Когда он кончил, запела, словно проснувшись, молодая цыганка, запела на редкость мягким, хватающим за душу голосом, и ей стали вторить остальные. Так оба они – старик и молодая – пели по очереди под аккомпанемент хора… Вдруг струны взвизгнули под пальцами старика, трое цыган мигом вскочили и, взявшись за руки, стали кружить вокруг молодой цыганки, которая лишь покачивалась в такт музыке. Но как только их круг распался, она сама приняла участие в танце. Что это был за танец? Это была скорее пантомима, чем танец. Танцоры, казавшиеся вначале утомленными, вялыми, оживились, полусонные глаза их расширились, губы сладострастно вздрагивали, открывая ряд жемчужных зубов. Молодая цыганка превратилась в вакханку.

Вдруг мужчина, танцевавший вместе с другими женщинами, бросился к ней и прильнул губами к ее плечу. Она вскрикнула, точно ее коснулось раскаленное железо, и отскочила в сторону. Казалось, он преследует ее, а она убегает, но, убегая, манит его за собою. Звуки гитары становились все более призывными. Пляшущие цыганки издавали по временам какие-то крики, били в ладоши, как в цимбалы, и, наконец, словно обессилев, две женщины и цыган упали на пол. Прекрасная цыганка одним прыжком оказалась у меня на коленях и, обхватив мою шею руками, впилась в мой рот своими губами, надушенными неведомыми восточными травами. Так, видно, она просила оплатить свою волшебную пляску.

Я вывернул свои карманы и дал ей что-то около 300 рублей. Если бы в эту минуту у меня были тысячи, я бы не пожалел их для нее.

Я понял, почему русские так увлекаются цыганами!»

Окрестности парка считались своего рода цыганской столицей Москвы. Здесь даже располагалась Цыганская улица, не говоря уж о Цыганском переулке. И цыгане в основном были оседлые, имеющие постоянный заработок в здешних ресторанах.

Хотя иной раз прибывал и табор. Один из современников писал: «Приезд табора… всегда был будоражащим событием. В глазах пестрело от разноцветья одежд, а местность оглашалась гортанным говором, ржанием лошадей и лаем собак, звоном медной посуды.

Среди шатров мелькали стройные загорелые цыганки, хлопотавшие по хозяйству. Их длинные цветастые юбки трепетали и полоскались на ветру… Мужчины с иссиня-черными волосами вели себя крайне степенно. Почти все были большими поклонниками курения. Так же, как и старые цыганки, часами сидели они на чурках возле тлеющих углей, лишь изредка нагибаясь, чтобы отыскать огоньки для своих трубок. В тугих косах виднелись вплетенные серебряные и медные монеты».

Тут же, на глазах у местных жителей, происходили

и события яркой цыганской жизни. Свадьбы, любовные интриги, выяснения отношений, иногда даже убийства. Впрочем, последнее случалось не с одними лишь цыганами. Петровский парк был местом, мягко говоря, не слишком безопасным.

* * *

Самой безобидной из напастей, подстерегавших праздных посетителей, были, конечно, велосипедисты. Московский обер-полицмейстер даже подал губернатору В. Долгорукову рапорт о запрещении езды по парку на велосипедах в вечерние часы. Правда, заботой об обычных отдыхающих тут и не пахло – обер-полицмейстер сетовал, что, дескать, «велосипедисты, проезжая по всем направлениям на велосипедах с фонарями, пугают лошадей».

Но велосипедисты были, разумеется, «цветочками». Сама атмосфера Петровского парка, рисковая и разудалая, провоцировала всевозможные «шалости». А власти часто этому потворствовали. Газета «Московский листок», например, сообщала в 1883 году: «По закону в праздничные дни ренсковые погреба и питейные заведения до окончания литургии должны быть заперты, что в иных местах и исполняется, а у нас, в Петровском парке, заведения эти отпираются с рассветом и там производится торговля без всякого стеснения, не обращая внимания ни на какие праздники и ни на то, отошла ли в местном храме литургия или нет. Спрашивается, неужели же для этих торговцев у нас закон не писан?»

Да, получалось, что не писан. По сравнению с первой половиной века, когда даже слабоалкогольные напитки потреблялись только партизанским способом, из чайников, парк в этом отношении изменился до неузнаваемости.

Один из здешних жителей писал: «После пирушек и попоек в парке то там, то здесь можно было увидеть обобранных постоянно бродящим в окрестностях темным людом жриц любви. Старожилы помнят, что был такой добряк, который регулярно на рассвете нанимал многоместную карету типа ландо, ехал в парк и там вместе с извозчиком подбирал полупьяных полуодетых женщин, с тем чтобы развезти их по домам. Перегруженная карета с шумом неслась по сонным улицам Москвы. И в это время предпринимались отчаянные попытки добиться от пассажирок связной информации относительно их местожительства. Доставив последнюю женщину домой, наш герой с чувством исполненного долга возвращался к себе. Кстати, на данном поприще он снискал большое уважение своих сослуживцев и приятелей».

Увы, этот энтузиаст был одинок. Зато упомянутый мемуаристом «темный люд» представлял из себя силу очень даже ощутимую. Газеты сообщали: «Попрошайки, старые и молодые, порою такие здоровяки, с которыми не слишком-то приятно встретиться в глухом месте под вечер, буквально осаждают гуляющих и дачников и днем и поздними вечерами. Назойливы они до крайности, и уже бывали случаи, что запоздавшие в парке дачницы и дети должны были обращаться к посторонним за помощью, чтобы избавиться от настойчивости попрошаек, граничившей с насилием грабителей».

Естественно, что видя пьяных, мало что соображающих девиц, такие промысловики особенно не церемонились.

А в 1895 году читатели «Московского листка» были посвящены в настоящую детективную историю. Один из номеров газеты сообщал: «27 октября в Петровском парке, в Глухой аллее, позади сада „Фантазия“ найден труп неизвестной молодой женщины; на теле умершей знаков насилия не оказалось. При осмотре местности, где найден труп, обнаружено, что покойная была привезена утром или ночью и брошена, на что указывает след извощичьего экипажа, ведущий к Прудовой аллее на это место и около него поворачивающий обратно. Около умершей найдены: сорванная с нее юбка из черного трико и верхняя ватная кофта с плюшевою опушкой; башмаков на ногах покойной не оказалось. Производится дознание».

О результатах этого дознания газета сообщила на следующий день: «В дополнение к вчерашней заметке о найденном в Петровском парке… трупе… можем сообщить, что агенты сыскной полиции узнали вчера звание этой женщины. Она оказалась крестьянкою Звенигородского уезда, деревни Глуховой, Аграфеною Ивановной Бурмистровой, 24 лет. Она жила в доме Плакуновой по Малому Колосову переулку, в квартире под №5. Вечером 26 октября Бурмистрова ушла из своей квартиры в портерную, содержимую Степаном Федоровым, на Самотеке, где встретилась со своим сожителем С. А. Ч-вым. Она выпила с ним так много пива, что заснула, и хозяин портерной распорядился отвезти ее в извощичьей пролетке домой.

Ее сопровождал Ч-в, и когда извощик подъехал к дому Плакуновой, то Ч-в пошел в квартиру Бурмистровой за деньгами для уплаты извощику, и когда возвратился, то ни извощика, ни Бурмистровой у дома не оказалось. Как она очутилась мертвою в парке, пока еще не выяснено».

А через день в газете появилась новая заметка: «Труп крестьянки Аграфены Ивановой Бурмистровой, поднятый в Глухой аллее Петровского парка, был подвергнут судебно-медицинскому вскрытию в анатомическом театре Московского университета, и оказалось, что смерть Бурмистровой последовала от сильного опьянения и холода. Как труп попал в Петровский парк, пока не выяснено».

Вероятно, дело так и не было расследовано до конца. Во всяком случае, газета более об этом происшествии не сообщала. Однако можно почти доподлинно предположить, что именно произошло с бедной Бурмистровой. Можно представить себе, как она, немножечко придя в себя, отдает новые распоряжения извозчику, оказывается еще в какой-нибудь распивочной, ну а затем – Петровский парк, потеря обуви, содранная юбка и бесславный финал только начатой жизни.

А еще в Петровском парке было принято устраивать дуэли. Одну из них описывал Б. Зайцев в «Голубой звезде»:

« – Вот сюда, – спокойно сказал Христофорову Ретизанов и повел узкой, слегка протоптанной тропинкой на средину поляны. Там росли три огромных пихты; под ними – скамейка. Место было пустынное. Налетел ветер, курил снежком. Тяжело пронеслась, ныряя, ворона. Виднелись забитые и занесенные снегом дачи. Что-то очень суровое и скорбное было в этом утре, синеющем снеге, мертвых дачах.

Ждать пришлось недолго. С противоположной стороны поляны, шагая по цельному снегу, приближалась высокая фигура Никодимова, в николаевской шинели, которую приходилось подбирать. За ним шел военный врач и юноша в пальто со скунсовым воротником, торчавшим веером…

Никодимов снял шинель, стоял высокий, худой, очень бледный, в лакированных сапогах и белых погонах. Он повернулся боком, чтобы меньше была цель. Ретизанов поднял браунинг весьма неуверенно, как вещь совсем незнакомую. Долго водил дулом. Наконец, выстрелил. Христофоров стоял, прислонившись к пихте. Он видел, как вдали, по замерзшему пруду шел мальчик, видимо ученик, с ранцем за плечами. Заметал по поляне снежок. Щипало уши. И казалось, так все необыкновенно тихо, будто нет ни жизни, ни Москвы, а только этот кусок снега с деревьями, идущий мальчик, серый день.

Раздался второй выстрел. Христофоров, не видя и ничего не понимая, пошел вперед. Он заметил, что Ретизанов качнулся, что веселый доктор побежал к нему, схватил под мышки».

И непонятно, чего именно здесь было больше – пафоса, романтики, трагедии, или бессмыслицы – ужасной, глупой и неотвратимой.

Самым же знаменитым из реальных здешних поединков была дуэль Сергея Гончарова, гласного Московской думы, и Михаила Каткова, редактора «Московских ведомостей». Причина битвы была более чем надуманной – всего-навсего полемика между редакцией и думцами. К счастью, на этот раз никто не угодил под выстрел.

* * *

А еще Петровский парк был дачной местностью. Самой знаменитой здешней дачей была вилла «Черный лебедь», принадлежавшая Н. Рябушинскому. Вилла слыла одной из достопримечательностей города. Владелец обустроил ее соответственно своим весьма недурственным художественным вкусам и довольно тугому кошельку.

Однажды Рябушинский был вызван свидетелем по уголовному делу – одна его знакомая была убита.

– В каких отношениях вы с ней состояли? – спрашивал судья, – и в связи с чем она вас посещала?

Рябушинский со спокойным выражением лица ответил:

– В чисто дружеских, не более того. Она приезжала просто потому, что ей было интересно в моем доме.

– Что же там такого интересного?

– В моем доме все интересно. Мои картины, мой фарфор, да, наконец, я сам. Мои привычки интересны.

А в народе между тем ходили слухи самые невероятные – вплоть до того, что тут устраивали «афинские ночи с голыми актрисами».

Прочие дачи Петровского парка тоже убогими не назовешь. Скорее это были все-таки дворцы. Е. А. Андреева-Бальмонт, к примеру, вспоминала о детских годах, проведенных здесь: «Лето мы всегда проводили на даче в Петровском парке… Дом был барский, великолепный. Снаружи он походил на дворец своими огромными окнами, размеры которых тогда поражали. Террасы с двух сторон дома спускались в сад, за ним парк из старых развесистых деревьев. Я помню несколько очень старых сосен, лип, серебристый тополь, который мы, дети, вчетвером не могли обхватить. Потом шли насаждения моей матери: дубы, лиственницы, каштаны, которые вырастали вместе с нами. Огромные кусты сирени, доходившие до второго этажа, до окон нашей детской, жасмина, барбариса, бересклета и другие… К монументальному крыльцу с колоннами подъезжали с большого круглого двора, обсаженного высокой изгородью подстриженных акаций. За двором шли службы: людская, поварская, за ними конюшни, коровник, курятник, оранжерея, парники, огороды.

Комнаты в доме были высокие, светлые. В зале мраморный камин. Всюду чудесный узорный паркет; на стенах тяжелые картины в золотых рамах, копии с известных итальянских картин: «Неаполитанский залив», «Развалины Помпеи» и т. д.».

Неудивительно, что здесь устраивали настоящие светские рауты. Об одном из них (его давал один московский банщик) вспоминал Владимир Гиляровский: «Банщик жил на даче в Петровском парке, а бани держал где-то на Яузе… Просторный зал был отдан в распоряжение молодежи: студенты, гимназисты, два-три родственника в голубых рубахах и поддевках, в лаковых высоких сапогах, две-три молчаливые барышни в шелковых платьях. Музыка, пение, танцы под рояль. В промежутках чтение стихов и пение студенческих песен, вплоть до «Дубинушки по-студенчески». Шум, молодое веселье.

Рядом в гостиной – разодетые купчихи и бедные родственники чинно и недвижно сидят вдоль стен или группируются вокруг толстой, увешанной драгоценностями именинницы. Их обносят подносами с десертом. Несколько долгополых и короткополых – первые в смазных сапогах, вторые в штиблетах – занимают дам.

Они уходят в соседнюю комнату, где стоит большой стол, уставленный закусками и выпивкой. Приходят, прикладываются, и опять – к дамам или в соседнюю комнату, – там на двух столах степенная игра в преферанс и на одном в «стуколку». Преферансисты – пожилые купцы, два солидных чиновника – один с «Анной в петлице» – и сам хозяин дома, в долгополом сюртуке с золотой медалью на ленте на красной шее, вырастающей из глухого синего бархатного жилета».

Такие именины сделали бы честь старинному особняку где-нибудь на Пречистенском бульваре.

Но соседство с шумным парком все же доставляло неудобства, притом самые разнообразные и неожиданные. Доходило до истинных драм. Одна из газет сообщала в конце позапрошлого века: «16 февраля дворник дачи Киргоф, в Петровском парке, крестьянин Козлов, проходя около дач, увидел в одной из них разбитое стекло, а внутри горящий шкаф. Козлов поспешил потушить огонь, причем в шкафе оказался неизвестный человек, который был отправлен в участок. Задержанный назвался крестьянином Московского уезда Иваном Гавриловым Зеленовым, 20 лет; он объяснил, что, забравшись в шкаф, поджег его с целью лишить себя жизни; при этом он добавил, что хотел повеситься в сарае рядом с дачею, но боялся, что ему помешают. Причину покушения на самоубийство Зеленов объяснить отказался».

Можно себе представить, как обрадовались бы владельцы дачи, если бы не старательный дворник Козлов. Вместо дачи – пепелище, а в шкафу – чей-то обгоревший скелет.

Но, к счастью, такие кошмары тут все же случались не часто.

* * *

Главной же достопримечательностью парка был знаменитый «Яр», который до сих пор стоит на старом Петербургском тракте (Ленинградский проспект, 32). Датой рождения этого ресторана считается 1 января 1826 года. Именно тогда француз Транкль Ярд открыл на углу Кузнецкого моста и Неглинной улицы новый ресторан. Поскольку слово «Ярд» не вызывало никаких ассоциаций, москвичи переиначили его на «Яр», то есть высокий, крутой берег. По настрою это слово соответствовало стилю ресторанных развлечений – безусловно, крутых и лихих.

«„Яр“ с его миниатюрными порциями может почесться истым представителем нерасчетливости обитателей Парка», – заключал Н. Скавронский. И, по большому счету, ресторан тот был довольно заурядным и вряд ли вошел в историю, если бы не, во-первых, его местоположение («Яр» довольно скоро переехал из центра города в Петровский парк), а во-вторых, цыганский хор под управлением Ильи Соколова. Одной из наиболее известных песен была «Сарафанчик-расстегайчик». Якобы именно под нее подавали специальные, не до конца защипанные пироги с начинкой. Существует мнение, что именно отсюда и пошло такое слово – «расстегай». Но это мнение, скорее всего, ошибочно.

Кстати, водку поначалу здесь не подавали. Она появилась в ресторанном обиходе только в середине позапрошлого столетия, при этом к порции бесплатно прилагалась и закуска. Выпивший мог зачерпнуть большой ложкой из одного из двенадцати блюд.

Со временем «Яр» постепенно становился все более известным и притягательным заведением. А затем и вовсе сделался почти синонимом слова «разгул». Именно здесь, например, проходило «крещение» Николеньки Иртеньева из толстовской «Юности», именно здесь он впервые напился и даже поссорился с каким-то господином Колпаковым.

Около 1870 года владельцем «Яра» стал купец Аксенов – толстый, бритый, желтолицый и прозванный за все за это «Апельсином». «Апельсин» пристроил к зданию стеклянный зимний сад, беседку (чтобы в непогоду ожидать извозчиков) и устроил специальный Пушкинский кабинет с бюстом великого поэта. Что ж, тому был прямой резон, ведь Александр Сергеевич охотно посещал ресторан «Яр» и даже упоминал его в стихотворении «Дорожные жалобы» («И телятиной холодной трюфли Яра поминать»). Правда, имелся в виду ресторан на Кузнецком мосту, однако «Апельсина», выдумавшего столь непосредственный рекламный ход, такая мелочь вряд ли волновала.

В то время дебоши у «Яра» были одной из излюбленных тем городских обывателей. Они искренне поражались «традициям» этого ресторана, и поражались не без оснований. Как-то раз, к примеру, похоронная процессия, шествовавшая по нынешнему проспекту на Ваганьковское кладбище, вдруг неожиданно остановилась у ресторанных дверей, после чего проследовала прямо с гробом внутрь, в заранее зарезервированный кабинет. Там «покойный» встал из гроба, скинул саван и, оказавшись в модном сюртуке, объявил о начале пиршества.

Долго еще после этого случая редактор газеты «Московский листок» Николай Пастухов поучал репортеров:

– А ты подойди и пощупай. Если остыл, то тогда и пиши. В гроб положат – не верь. Вон «червонные валеты» Брюхатова в гроб положили, а как понесли покойника с духовенством, на Ваганьково мимо «Яра», он выскочил из гроба да к буфету. Мало ли что бывает.

В 1896 году «Яр» приобрел купец Судаков (кстати, владелец петербургского «Медведя»). И ресторан становится другим, менее разудалым и более интеллигентным. Новый владелец перестроил здание, пригласив для этого одного из самых модных архитекторов рубежа двух столетий – А. Э. Эрихсона. Появляются подвалы, летняя терраса и каменная пристройка для эстрады. Поражают посетителей водяное отопление, электрическое освещение и прочие невиданные новшества. А для музыкантов обустроили особенные гримуборные. Похоже, что впервые в ресторанном бизнесе к ним отнеслись как к истинным актерам.

Ресторан появляется в литературе. Например, Борис Зайцев писал (подразумевая удачливых игроков ипподрома): «Для них широко был открыт „Яр“, играл оркестр, и знаменитый румын выбивал трели; горело золотом шампанское в вечернем свете, продавали розы».

Кроме знаменитого румына и традиционного хора цыган здесь были русские мужской и женский хоры, украинская капелла и венгерский оркестр. А бывало, что студенты тут носили на руках поющего Шаляпина, а затем сажали его в сани и катались с ним по улицам.

Да что Шаляпин – и к простым хористкам было отношение особенное, уважительное. Сам Судаков не позволял им выходить на сцену с большим декольте – «чтобы неприличия не было». А на одной из них, на некой Досе, женился знаменитый меценат Иван Абрамович Морозов.

Правда, художник Серов, написавший портрет этой Доси, злословил:

– Эта женщина – только красивая деревянная статуя.

Но не многие спешили соглашаться с ним.

Другой меценат, Николай Рябушинский, путешествовал по Индии в сопровождении метрдотеля из того же «Яра», исполнявшего обязанности церемониймейстера. А писателю Леониду Андрееву, случайно оказавшемуся в ресторане, показали одного знаменитого психиатра, все дни проводившего на работе, а ночи – здесь. Так появился рассказ «Призраки» о докторе Шевыреве, который «каждую ночь, с десяти вечера до шести утра… проводил в загородном ресторане „Вавилон“, и было непонятно, когда он успевает спать и так внимательно заниматься собою, чтобы быть всегда хорошо одетым, чисто выбритым и даже слегка надушенным».

Естественно, что никакого «Вавилона» не существовало – подразумевался «Яр».

* * *

Кроме «Яра» здесь располагалось еще несколько ресторанов. Почти таким же знаменитым, как и «Яр», было другое место – «Стрельна». Она располагалась на нынешней улице Пилота Нестерова, во владении №9.

Это был преоригинальный ресторанчик. У него, вообще говоря, не было и полноценного здания – «Стрельна» представляла из себя гигантскую стеклянную оранжерею, зимний сад с высоченными пальмами, таинственными гротами, уединенными беседками и даже небольшими горками, с которых подвыпившие посетители, как малые дети, скатывались на своих ягодицах. И, разумеется, там обретались цыгане.

В то время как ценители Шаляпина слушали в «Яре» своего кумира, стрельненские гости предавались самому банальному разгулу. К этому располагала обстановка заведения. Один из современников писал о «Стрельне»: «Море разливное: в бетонных гротах пляшут полураздетые девчонки с Тверского бульвара, на бутафорских скалах, как после горной битвы, валяются вниз головой „трупы“. Кто-то во фраке лезет на пальму обезьяной, кто-то в подтяжках плавает в бассейне за стерлядью, кто-то – почти голый – берет душ под фонтаном… Немногие, кто уцелеет до утра, – те к „Жану“, в извозщичий трактир: пить огуречный рассол с коньяком и целоваться с извозчиками – во имя народа».

Во имя все того же самого «народа» здесь веселились в День святой Татьяны, покровительницы университета и вообще студенчества. «Сегодня путь один – из „Эрмитажа“ в „Стрельну“», – подмигивал Пирожков, герой боборыкинского «Китай-города», своему приятелю Палтусову.

Прибыв в заведение, бывшие студенты «вошли в общую залу. По ней плавали волны табаку и пряных спиртных испарений жженки. Этот аромат перекрывал все остальные запахи. Лица, фигуры, туалеты, мужские бороды, платья арфисток – все сливалось в дымчатую, угарную, колышащуюся массу. За всеми столиками пили; посредине коренастый господин с калмыцким лицом, в расстегнутом жилете и во фраке, плясал; несколько человек, взявшись за руки, ходили, пошатываясь, обнимались и чмокали друг друга. Красивый и точно восковой брюнет сидел с арфисткой в пестрой юбке и шитой рубашке, жал ей руки и тоже лез целоваться».

Но в основном в этой оранжерее развлекались купцы. Некоторые кутежи запоминались на долгие годы. Так, здесь славно погулял известный весельчак и балагур Михаил Хлудов. Незадолго до этого он неожиданно сделался большим другом сербского народа и даже отправился на Балканы – с оружием в руках отстаивать свободу сербов. Сражался с турками, был ранен, а по прибытии на родину, конечно, пригласил друзей отпраздновать свое возвращение.

В «Стрельну» он явился истинным красавцем – в сербском мундире офицера, с сербским же орденом и с шашкой. Затем, рассказывая о своих геройствах, выхватил шашку, закричал «ура» и порубил все пальмы. После чего вояка перешел на зеркала и до самого утра бился с мебелью.

Конечно, протрезвившись, он заплатил за все с лихвою. И даже привез из своего сочинского имения несколько вагонов с пальмами. Их поставили в кадки с табличками: «Дар М. А. Хлудова». Хотя это скорее был не дар, а просто возмещение убытков.

Как-то раз у богатейших Харитоненко был вечер в честь британской парламентской делегации. Во время торжества позвали к телефону одного морского офицера, капитана третьего ранга Каховского. Звонила его петербургская возлюбленная, и притом с одной лишь целью – сообщить, что прерывает с ним все отношения. Подвыпивший Каховский, все еще держа у уха трубку, вытащил свой револьвер и застрелился. Но, несмотря на это, бал у Харитоненко продолжился. А под утро собутыльники уехали все в ту же самую «Стрельну» – разгульная жизнь продолжалась несмотря ни на что.

Неподалеку от «Стрельны», в домике на Петровско-Разумовской аллее, находились гостиница и ресторан «Мавритания». Они вошли в историю как одно из «толстовских мест» Москвы. Как-то известный юрист А. Кони рассказал Льву Толстому о деле некой двадцатисемилетней женщины, осужденной за отравление одного из постояльцев «Мавритании». Толстой описал ее в своем романе «Воскресение», поместив отравленного второй гильдии купца Смелкова в ту же «Мавританию».

А как-то раз сюда зашел поэт Лев Кобылинский (более известный под псевдонимом Эллис). На сцене выступала парочка танцоров. Эллис же вдруг сорвался с места, подскочил к ним, начал поучать их и пустился в дикий танец, невиданный доселе и настолько заразительный, что загипнотизированная публика подбежала к сцене и зашлась в восторженных аплодисментах.

– Жалкие буржуа, мало же вам надо, чтобы прийти в неистовство, – вдруг с презрением воскликнул Эллис и покинул ресторан.

Об этом происшествии, естественно, довольно долго вспоминали.

А еще тут находились рестораны «Эльдорадо» и «Аполло». Но они ничем особенным не были примечательны.

* * *

А на противоположной стороне проспекта и по сей день находится одно из достопримечательнейших мест Москвы. Это, конечно, ипподром.

Есть нечто общее между московским ипподромом и московской тюрьмой Бутырки. Во-первых, оба этих учреждения пользуются среди горожан большой известностью. Во-вторых, расположены довольно близко к центру и при этом на важных магистралях города – Ленинградском проспекте и Новослободской улице. В-третьих, тот и другой прячутся во дворах, на всякий случай скрываются от случайных глаз праздных прохожих. Да и находятся они довольно близко друг от друга.

Видимо, недаром адвокат Плевако говорил:

– Если строишь ипподром, то рядом строй тюрьму.

Кстати, «азартная» история этого места очень древняя. Она прослеживается еще с начала девятнадцатого века. Именно тут, на месте нынешнего ипподрома, находилась знаменитая в те времена медвежья и волчья травля И. Богатырева.

Поэт Лев Мей писал о разыгрывавшихся здесь страстях: «За Тверской-то травлю Богатырев держал: тот был мастер на выдумки. Раз – что же вы думаете? – объявил, что будет дикую лошадь на семь медведей пускать… Поехали мы… Видим: точно! Выпустили дикую лошадь на медведей… Как пошла косить передом и задом, так всех в лоск и положила».

В начале тридцатых годов Иван Богатырев перевел свою травлю на восток, за Рогожскую. Здесь же в 1834 году молодое тогда еще Общество конской скачки получило в собственность 121 десятину земли. Именно эту дату можно считать временем рождения нашего ипподрома.

Само же здание было построено в 1896 году по чертежам мало чем известных и знаменитых, но довольно профессиональных архитекторов – С. Ф. Кулагина и И. Т. Барютина. Очевидно, в это же время начало Беговой аллеи украсили две статуи – «Диоскуры, укрощающие коней». Это вольные копии известнейших клодтовских коней с Аничкова моста над Фонтанкой, сделанные К. А. Клодтом-внуком в соавторстве с С. М. Волнухиным, автором памятника первопечатнику Ивану Федорову.

Владимир Гиляровский писал о дореволюционном ипподроме: «Воспоминания роятся и свертываются в клубок, и яркими гирляндами и живыми цветочными клумбами рисуются пять этажей трибун, полных в день дерби легкими платьями дам, огромный партер вдоль всего этого ажурного железного здания, которое ни с какой постройкой и сравнить нельзя… Ну а с чем можно сравнить „ирландский банкет“ посредине? Это головоломное препятствие, на которое решались скакать только самые отважные спортсмены… Высокий вал между двух широких канав. Лошадь скачет сначала через одну канаву на гребень вала, а с него уже вторым прыжком берет вторую канаву, за два раза перепрыгивая в ширину более семи метров и всегда теряя около минуты на этом препятствии. Нередко на нем ездоки и кости ломали, и лошади калечились».

Что ж, конный спорт – это не шахматы какие-нибудь, а достаточно рискованное времяпровождение.

Неудивительно, что ипподром стал чем-то вроде широкомасштабного и, более того, широкопрофильного спорткомплекса Москвы. В частности, в конце девятнадцатого века рядом с ним оборудовали циклодром – гоночный круг для велосипедистов (или же циклистов, как тогда говорили). Да и на самом беговом круге проходили состязания весьма далекие от конных игрищ, иной раз больше напоминающие пресловутую богатыревскую травлю. Антон Павлович Чехов, к примеру, будучи еще начинающим корреспондентом, писал об одном таком мероприятии – травле волков собаками: «Говорят, что теперь девятнадцатое столетие. Не верьте, читатель… Первый час. Позади галереи толпятся кареты, роскошные сани и извозчики. Шум, гвалт… Экипажей так много, что приходится толпиться… В галереях конского бега, в енотах, бобрах, лисицах и барашках, заседают жеребятники, кобелятники, борзятники, перепелятники и прочие лятники, мерзнут и сгорают от нетерпения. Тут же заседают, разумеется, и дамы… Хорошеньких, сверх обыкновения, почему-то очень много… На верхних скамьях мелькают гимназические фуражки. И гимназисты пришли посмотреть, они тоже сгорают от нетерпения и постукивают калошами…

По ящику стучат молотком… От ящика отходят… Один дергает за веревку, стены темницы падают, и глазам публики представляется серый волк, самое почтенное из российских животных. Волк оглядывается, встает и бежит… За ним мчатся шереметьевские собаки, за шереметьевскими бежит не по уставу можаровская собака, за можаровской собакой борзятник с кинжалом… Не успел волк отбежать и двух сажен, как он уже мертв».

Впрочем, здесь случались и гораздо более мирные, отчасти даже приторные развлечения. Например, так называемые «цветочные бои». «Московские ведомости» публиковали отчет об одном из таких странных побоищ: «Целый дождь букетиков полетел с их платформы (то есть с платформы офицеров артиллеристов и драгун Сумского полка. – Авт.) в публику, стеснившуюся у барьера. Им отвечали. Мало-помалу все оживилось. Несколько удачно брошенных букетов вызвали соревнование, и цветы посыпались неудержимым потоком. Раздались веселые восклицания, смех. Продавцы не успевали подавать цветы. Многие из публики поднимались, ловили летящие букеты и в свою очередь кидали их. Это был целый круговорот цветов. С круга цветочный бой постепенно перешел и в ложи. Из лож полетели цветы в партер. Партер не остался в долгу, и скоро по всем трибунам грянул цветочный бой, далеко оставивший за собой баталию прошлого года. Пробило половина шестого. Трубач протрубил сигнал к окончанию цветочного боя, но сигнал этот прошел незамеченным, и баталия продолжалась по всему фронту. По раздаче призов премированные экипажи снова дефилировали перед публикой, которая усиленно забрасывала их цветами. Бой цветов продолжался до седьмого часа».

И все же главным на ипподроме было вовсе не поймать букет цветов, а выиграть на скачках. «Путеводитель по Москве и ее окрестностям» 1903 года писал: «Невдалеке от Тверской заставы, слева от Петербургского шоссе находятся места бегов и скачек, привлекающих своим тотализатором многочисленную публику, жаждущую легкой и скорой наживы».

В те времена вовсю уже преуспевало всяческое ипподромное мошенничество. Иной раз оно принимало и карикатурные формы. Вот, например, заметка из «Московского листка» за 1901 год: «12 января на Петербургском шоссе, у фабрики Сиу к публике, проезжавшей на бега, назойливо приставал какой-то оборванец, предлагая „билеты счастья“. На билетах этих, представлявших из себя клочок бумаги, карандашом был записан номер заезда и номер лошади, которая якобы обязательно должна выиграть. Предсказателя задержали и отправили в участок. Задержанный назвался крестьянином Шиловым, не имеющим паспорта, и заявил, что предсказания на бегах – его профессиональное занятие».

Ипподром продолжал работать и после революции. Правда, тотализатор стал чем-то постыдным, его то запрещали, то о нем просто умалчивали. «Московский государственный ипподром. Здесь проводятся испытания племенных рысистых и верховых лошадей, бега и скачки», – писал путеводитель по Москве 1937 года. Поэт Дон Аминадо сочинял то ли советские, то ли антисоветские стихи:

Я чувствую невольное волненье,

Которое не выразишь пером.

Прошли года. Сменилось поколенье.

Все тот же он, московский ипподром…

Из бедности, из гибели, из мрака,

Для счастья возродяся наконец,

Лети, скачи, крестьянская коняка,

В советских яблоках советский жеребец!..

Прислушиваясь к собственным синкопам

И не страшась, что вознесется бич,

Ты мчишься этим бешеным галопом,

Который завещал тебе Ильич…

А в середине двадцатого века ипподром вдруг оказался вне закона. Точнее говоря, его старое здание. На него вдруг ополчилась пресса, то и дело появлялись всякие претензии – дескать, «его мишурная, мещанская архитектура, естественно, не отвечала высоким требованиям, предъявляемым нашим народом к облику советского общественного сооружения». Здание реконструировали. Руководил работами Иван Жолтовский, которому тогда было уже за восемьдесят.

К счастью, переделкой здания и ограничились. Сами же состязания претензий не вызвали.

* * *

Кстати, упомянутая выше кондитерская фабрика Сиу и вправду находилось рядышком. Ее нынешний адрес – Ленинградский проспект, дом №15. Фабрика размещается здесь с 1884 года, хотя появилась она намного раньше – в 1855-м.

На Ленинградском проспекте, по левую руку, красуется ряд невысоких темно-красных домов. Они скорее неприглядны, чем красивы – в первую очередь благодаря бесчисленным машинам, беспрерывно покрывающим их ровным слоем копоти. Однако дома выделяются из общей застройки. Чем-то они напоминают находящийся на правой стороне проспекта архитектурный памятник – Петровский замок.

Хотя очевидна и разница. Если Петровский замок – это подлинник стиля, то дома напротив – стилизация. Правда, стилизация вполне талантливая, выполненная архитектором Оскар-Жаном Франциевичем Дидио для фабрики «Сиу и Ко» (нынешний «Большевик»).

Начало фабрике было положено в 1855 году, в подвале на Тверской. Там супруги Сиу вместе с работником и учеником открыли собственное производство кондитерских изделий. Наверху же – кофейню.

Дело потихоньку разрасталось, и в 1884 году Сиу приобретает у купчихи Терезы Гурни участок земли за Тверской заставой, где и отстраивает новую фабрику. Она сразу же поразила обывателей Первопрестольной – это было первое в городе здание, полностью освещенное электрическим светом Ладыгина.

С тех пор на нынешней Ленинградке господствуют кулинарные запахи.

Адольф Адольфович Сиу был фабрикант передовой. Он оборудует фабрику по последнему слову техники. Сиу первый в России начинает механизированное производство шоколада. Внедряет холодильные компрессоры, всяческие месящие, дробящие и прочие машины. Даже для выпечки обычных русских пряников (национальный колорит на службе у сверхприбыли) он приобрел особую, вращающуюся печь. На фабрике практиковалось разделение труда, существовали отделения мороженого, монпансье, драже, какао, мармелада и так далее.

Конечно, вопросы охраны труда не стояли перед предпринимателем. В московских газетах встречались такие заметки: «9 апреля на шоколадной фабрике Сиу, на Петербургском шоссе, рабочий, крестьянин Рузского уезда Николай Сергеев, желая полакомиться шоколадным тестом, просунул правую руку в мешалку, но вместо теста попал внутрь коробки; у Сергеева с кисти руки сорвало кожу, и он отправлен в Ново-Екатерининскую больницу».

Заметка была названа злорадно – «Не удалось полакомиться». Дескать, так Сергееву и надо.

Но москвичей подобные подробности не интересовали. Главное, чтобы шоколад радовал душу, чтоб прохлаждали мятные пастилки, насыщали пряники. В квартирах повсюду можно было найти рекламные листики фабрики (реклама Сиу размещалась даже на программках концертов), жестянки со словами «Мармелад рахат-лукум» и изображением родной фабрики. Маленькие рисованные дети обращались к москвичам с советом: «Слушай! Кушай только шоколад Сиу и Ко».

А в самом центре Москвы, на Кузнецком мосту, дом 12, фирма Сиу открыла собственное кафе-кондитерскую. Русскому обжорству противопоставлялось здесь французское изящество – кофейня «ежедневно посещалась самой избранной публикой, имеющей место, где можно было отдохнуть от суеты большого города, выпить чашечку горячего шоколада, полакомиться маленьким сэндвичем».

Желающих просиживать часы в этой кофейне было, разумеется, немало – Серебряный век диктовал свои законы. Поэт Дон Аминадо восхищался атмосферой того времени: «Кузнецкий мост. Отделанное по последней моде кафе Сиу. И за зеркальным окном, опершись на мраморный столик, уставленный серебром и гвоздиками, – белотелая крупчатая дама в шелках, в соболях, в перьях страусовых… Перед дамою – узкий хрустальный бокал, в нем гренадин темно-алый. И, грациозно вытянув накрашенные губки, тянет она через соломинку блаженный напиток».

В 1905 году, в честь пятидесятилетия основания дела, служащие фирмы Сиу торжественно преподнесли своим хозяевам альбом с довольно льстивым названием: «Что вы для нас сделали». А спустя несколько месяцев рабочие фабрики с восторгом присоединились к Декабрьскому вооруженному восстанию.

Но это уже совершенно другая история.

Content

Тверская
Прогулки по старой Москве
Алексей Митрофанов

Вратарница и Заместительница

Главный сад страны

Перед Манежем

«Агурцын квас»

«И звучит оркестрион»

Мясное княжество

Национальная гостиница

Богоугодное кино

Три монумента

Дом для балов и наказаний

Главный булочник страны

Лукуллов пир

Нерукотворный

Бульвар апельсиновых франтов

Типография по-европейски

«О кашах пренья…»

Большой ребенок в красной феске

Садовые страсти

Синематограф с роскошным роялем

Дорога на Запад

Ветер Петровского парка