Покровка

Прогулки по старой Москве

Алексей Митрофанов

© Алексей Митрофанов, 2018

ISBN 978-5-4490-2962-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Очередная книга серии «Прогулки по старой Москве» посвящена Покровке. И, как всегда, мы не ограничимся лишь этой улицей, а расширим маршрут: пройдемся Ильинкой, затем Маросейкой, собственно Покровкой – и далее, на северо-восток.

Можно сказать, что это направление – самое главное в Москве. Еще бы – ведь начало этот путь берет от самых главных кремлевских ворот, Спасских, рядом с которыми размещается самый красивый московский собор – храм Василия Блаженного.

Мы пройдем мимо Биржи – финансового центра дореволюционной Москвы. Мимо часовни в память плевненским героям – самой красивой из всех сохранившихся московских часовен. Мимо «домика-комода» – самого необычного дворянского особняка Москвы. Мимо садика имени Баумана, в котором стоял флигель Петра Чаадаева…

Впрочем, не будем тратить время на простое перечисление достопримечательностей.

В путь!

Башня №1

Спасская (Фроловская) башня Московского кремля (Красная площадь) построена в 1491 году по проекту архитектора Пьетро Антонио Солари.

Главная достопримечательность Фроловской (Спасской) башни – не шатер, и не ворота, а часы, Кремлевские куранты. Трудно, придя сюда, не бросить взгляд на главный циферблат России, тот, по которому сверяет время вся страна. А в Новый год бой курантов транслируют по всем телеканалам – именно с двенадцатым ударом Россия по традиции начинает пить шампанское.

Первые часы возникли в нашем городе в 1404 году. Установили их в Кремле, и древняя «Тверская летопись» писала: «Сей часник наречется часомерье; на всякий же час ударяет молотом в колокол, размеряя и расчитая часы нощные и дневныя. Не бо человек ударяше, но человековидно, самозвонно и самодвижно, страннолепно некако сотворено есть человеческою хитростью, преизмечтано и преухищрено».

Тот механизм и вправду был сенсацией: москвичи впервые в жизни увидели действующий автомат – машину, которая движется самостоятельно, как животное или же человек.

А часы на Спасской башне появились лишь в конце шестнадцатого века. Стрелок на них не было. Вращался сам пятиметровый циферблат – небесный свод со звездами из золота и серебра, а также цифрами. Над сводом находилось солнце, и неподвижный его луч указывал на проплывающие под ним цифры. Будучи красоты необычайной, этот механизм сразу прославился на всю Европу.

Впоследствии его продали в Ярославль, в Спасский монастырь.

Несколько раз часы на Спасской башне заменялись новыми, а в 1852 году здесь появились современные куранты фирмы «Братья Бутеноп». Четыре раза в день (в 9, 12, 15 и 18 часов) они играли гимн «Коль славен наш Господь в Сионе» и «Преображенский марш». Для этого пришлось снять все колокола с кремлевских башен и перенести их внутрь новеньких часов – музыка Спасской башни была, разумеется, важнее.

В революцию 1917 года, когда большевики обстреливали Кремль, один снаряд попал в куранты. Механизм остановился. Но Владимир Ильич Ленин, глава нового, революционного правительства отдал строгое распоряжение – починить часы и «научить» их исполнять «Интернационал». Фирма братьев Бутеноп затребовала за ремонт громаднейшую сумму денег. Решили обойтись своими силами. Однако же часы никак не запускались – проблема была в маятнике.

И тогда Николай Бернс, простой слесарь, вызвался наладить ход курантов. Он был смекалистый и авантюрный по характеру. Он понимал: в случае неудачи – расстрел. Вместе с сыновьями Василием и Владимиром, он довольно быстро изготовил маятник. И случилось чудо – часы пошли. Слесарь не только избежал столь вероятной смерти, но и прославился на всю страну.

* * *

Над курантами – тоже известная на всю Россию рубиновая пятиконечная звезда. Такими звездами увенчано пять башен – Спасская, Никольская, Троицкая, Боровицкая и Водовзводная. Круглые сутки внутри горят мощные лампы – иначе в яркий день звезды бы выглядели черными.

Звезды устроены как флюгеры – они поворачиваются под действием ветра. Это сделано не для того, чтоб информировать людей о состоянии погоды – просто таким образом снижается нагрузка ветра на звезду.

Некогда вместо рубиновых звезды были простыми, без подсветки. Правда, они были разукрашены ценными камнями-самоцветами.

А еще ранее – хотя уже в советское время – на башнях размещались имперские двуглавые орлы.

По стране вовсю шли сталинские репрессии, люди боялись сказать лишнее слово, чтобы не попасть в тюрьму. А над главной площадью нависал двуглавый орел – символ царской России. Люди боялись поглядеть на орла: вдруг этот взгляд перехватит агент «чрезвычайки» – политической полиции большевистской России. И еще неизвестно, как этот взгляд истолкует.

Долго не решались убрать орлов – боялись зацепить тяжеловесной «птицей» сами башни, повредить древнюю красоту. Просто сбросить их на землю, разумеется, было нельзя. В 1924 году возникла мысль подцепить орлов к аэростатам и спокойно опустить на землю. Произвели расчеты – оказалось, что аэростаты не способны выдержать подобный груз. Орлы были сняты, лишь когда появились высокие, крепкие монтажные краны. Было это в 1935 году.

* * *

А под курантами – главный въезд в Кремль, «Святые ворота». Здесь висел образ Нерукотворного Спаса – самая почитаемая в православии икона Иисуса Христа, – и, по указу царя Алексея Михайловича, каждый должен был при входе в те ворота снимать шапку. Нарушителей наказывали – заставляли здесь же класть 50 земных поклонов.

Смысл указа был, в общем, понятен. Ведь существовал древний русский обычай: входя в комнату с иконой, снимать шапку. А Спасские ворота были главным входом в Кремль.

Неудивительно, что стихотворец Федор Глинка сравнивал невозможность пройти Спасские ворота в головном уборе с физической невозможностью совершить то или иное непосильное деяние:

Кто Царь-колокол подымет?

Кто Царь-пушку повернет?

Шляпы кто, гордец, не снимет

У святых в Кремле ворот?!

А многие московские врачи, когда их пациенты начинали жаловаться на частые простуды, спрашивали:

– А вы в Кремле часто бываете?

– Часто, – отвечали пациенты.

– А через какую башню ходите?

– Через Спасскую.

– Вы с ума сошли! Ходите через Троицкую.

– Почему?

– Сами подумайте – по такому морозу, и без шапки, да по нескольку раз в день! А у Троицкой не надо ничего снимать.

Как правило, совет помогал.

* * *

А рядышком со Спасской башней – маленькая и затейливая Царская. Она была построена в 1680 году на месте деревянной башенки, с которой Иван Грозный наблюдал за жизнью Красной площади. В том числе и за казнями, которые совершались тут же, на берегу Алевизова рва, в те времена отделявшего Красную площадь от Кремлевской стены. Ведь Кремль в средние века был треугольным островом. С одной стороны протекала Москва река, с другой – река Неглинка, а с третьей был искусственный ров, прорытый итальянским мастером Алевизом Новым. Это было сделано в первую очередь, конечно, из соображений безопасности. В случае нападения врага мосты сразу же поднимались, Кремль оказывался полностью изолированным. Но, кроме того, это очень красиво – плавно бегущие волны, мостики, отражения кремлевских башен в водной глади. Мастера прошлого знали толк в красоте.

Исполинская часовня

Собор Покрова что на Рву (храм Василия Блаженного) (Красная площадь) построен в 1561 году по проекту архитекторов Бармы и Постника Яковлева.

Этот храм – один из самых старых в городе Москве. Он был построен по велению самого Ивана Грозного в честь взятия русскими войсками города Казани. Правда, поначалу храм был белоснежным, с золотыми куполами. Только в семнадцатом столетии ему придали современный, пестрый вид, отчего облик собора только выиграл.

Строительство, что называется, овеяно легендами – как, впрочем, многое происходившее в эпоху Грозного царя. Толком не известно даже то, кто именно построил этот храм. По одним сведениям это были два архитектора – Постник Яковлев и Барма. А по другим – всего лишь один, некий Барма, прозванный за скромный образ жизни Постником.

В 1552 году, сразу же после взятия Казани Иван Грозный повелел: «Делати церковь обетная еже обещался во взятие Казанское Троицу и Покров и семь приделов».

Царь якобы распорядился, чтобы авторы (или же автор?) выстроили церковь, равной которой нет на свете. И когда они закончили работу, пригласил их и спросил – способны ли они построить церковь еще лучше этой. Те, рассчитывая на повторный выгодный заказ, сказали, что способны. Тогда царь ослепил архитекторов.

Документальных подтверждений этой выходки Ивана Грозного не существует – есть лишь легенда. Но очень уж это в характере царя. И, как говорится, если бы такого события не было, его следовало бы придумать.

Вот и придумали (а может быть, и вправду было?). И подхватили. И вошла эта история в поэзию, в фольклор – куда только возможно.

Самое же знаменитое произведение на этот счет – баллада Дмитрия Кедрина «Зодчие»:

И спросил благодетель:

«А можете ль сделать пригожей,

Благолепнее этого храма

Другой, говорю?»

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие:

«Можем!

Прикажи, государь!»

И ударились в ноги царю.

И тогда государь

Повелел ослепить этих зодчих,

Чтоб в земле его

Церковь

Стояла одна такова,

Чтобы в Суздальских землях

И в землях Рязанских

И прочих

Не поставили лучшего храма,

Чем храм Покрова!

Особенное же значение балладе придавало то, что Кедрин написал ее в 1938 году, когда затрагивать такие темы было, мягко говоря, небезопасно. Однако же в случае с Кедриным все обошлось.

Кстати, этот храм – в действительности даже и не храм, а всего-навсего часовня. Внутри практически нет места для молящихся – таинственные узенькие лестницы, тесные галерейки, переходики. Замысел состоял в том, чтобы молящиеся размещались на громадной Красной площади, а в самом соборе только велась служба.

Пространство же вокруг этого храма сразу сделалась московской биржей бесприходных батюшек. Как правило, нетрезвые и опустившиеся, они толпились в ожидании заказа – что-нибудь освятить, кого-нибудь отпеть или же окрестить.

Брали эти батюшки гораздо меньше, чем приличные, из храма. И, разумеется, в клиентах дефициту не было.

* * *

В 1588 году к храму пристроили новый придел – в честь Василия Блаженного, самого знаменитого московского юродивого, которого здесь же захоронили. Жизнь его была своего рода воплощением юродства. Василий славился на всю страну. Он в любой мороз ходил босым, носил одну лишь драную рубашку. Мог исцелять, предсказывать, творить другие чудеса. Не боялся говорить царям всякие нелицеприятные слова, частенько осуждая их деяния. И ни разу не был за это наказан. Ведь считалось, что Василий – божий человек, и обижать его – великий грех.

По преданию, как-то после литургии блаженный подошел к Ивану Грозному и произнес:

– Я знаю, где ты был сейчас.

– Нигде я не был, только в храме, – ответил изумленный царь.

– Нет, ты был в другом месте – на Воробьевых горах, – сказал Василий Блаженный.

Царь Иван действительно на протяжении всей литургии не молился, а придумывал, какой бы себе выстроить дворец на Воробьевых. Он устыдился и стал еще больше считаться с юродивым.

В другой раз во время царского обеда Василий трижды подходил к окну и выливал туда вино.

– Что ты делаешь? – спросил царь.

– Тушу пожар в Новгороде, – ответил юродивый.

Впоследствии выяснилось, что в это время Новгород и вправду загорелся, а жители его встречали босого старика, который ходил по горящему городу и заливал водой пылающие дома. Молитвою Василия Блаженного город удалось спасти от разрушения.

И таких историй – множество.

Неудивительно, что старое название – храм Покрова что на Рву – постепенно уступило место новому – храм Василия Блаженного. Пушкин же в своем «Борисе Годунове» зашифровал под юродивым Николкой именно этого святого. Действительно, между Борисом Годуновым и юродивым происходит очень характерный диалог:

– Николку маленькие дети обижают… Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича.

– …Молись за меня, бедный Николка.

– Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода – Богородица не велит.

И не важно, что к Смутному времени Василий Блаженный скончался. Пушкин все-таки писал произведение художественное и мог себе подобное позволить.

* * *

Да что там Пушкин со своим Борисом Годуновым! Василия Блаженного до революции видели в снах! Один из таких своих снов рассказывал писатель А. М. Ремизов: «Толпа, крякнув, осадила, головы обнажились, а на Лобном месте показался маленький человечек: он был в высоких воротничках и смокинге, а голова его была повязана платком по-бабьи.

– Юродивый, – прокатилось по площади из уст в уста, – это юродивый сам…

– Садитесь, господа, – сказал Юродивый, кланяясь во все четыре стороны: Кремлю, Замоскворечью, Историческому музею и Рядам».

Действительно, в Москве был настоящий культ Василия Блаженного – иначе бы такая чушь ни в коем разе не нагородилась бы писателю А. Ремизову.

* * *

Храм изумлял своей роскошью и колоритом. Известный путешественник, исследователь и публицист француз маркиз де Кюстин писал в 1839 году: «Собор Василия Блаженного, без сомнения, если не самая красивая, то уж во всяком случае самая своеобразная постройка в России. Я видел его лишь издали и совершенно очарован. Вообразите себе скопище маленьких, разной высоты, башенок, составляющих вместе куст, букет цветов; вернее, вообразите себе корявый плод, весь усеянный наростами, дыню-канталупу с бугристыми боками, или, еще лучше, разноцветный кристалл, ярко сверкающий своими гладкими гранями в солнечных лучах, как бокал богемского или венецианского стекла, как расписной дельфтский фаянс, как лаковый китайский ларец: это чешуйки золотых рыбок, змеиная кожа, расстеленная поверх бесформенной груды камней, головы драконов, шкура хамелеона, сокровища алтарей, ризы священников; и все это увенчано переливчатыми, как шелка, шпицами; в узких просветах между нарядными щеголеватыми башенками сияет сизая, розовая, лазурная кровля, такая же гладкая и сверкающая на солнце; эти пестрые ковры слепят глаза и чаруют воображение. „Нет сомнения, что страна, где подобное здание предназначено для молитвы, не Европа, это Индия, Персия, Китай, и люди, которые приходят поклониться Богу в эту конфетную коробку – не христиане!“ Такое восклицание вырвалось у меня, когда я впервые увидел необычную церковь Василия Блаженного; с тех пор как я в Москве, единственное мое желание – как следует рассмотреть этот причудливый шедевр, который столь необычен, что отвлек меня от Кремля в миг, когда этот грозный замок впервые явился моему взору».

С детства привыкший к строгим католическим костелам, украшенным оскаленными мордами страшных чудовищ, маркиз не верил в то, что христианский храм может быть ярким и нарядным.

Однако же недолго продолжал тот путешественник испытывать восторг по поводу Василия Блаженного. Желание маркиза сбылось, и храм он рассмотрел «как следует». И что же?

«Теперь он был прямо передо мной, но какое разочарование!!. Множество луковиц-куполов, среди которых не найти двух одинаковых, блюдо с фруктами, дельфтская фаянсовая ваза, полная ананасов, в каждый из которых воткнут золотой крест, колоссальная гора кристаллов – все это еще не составляет памятника архитектуры; увиденная с близкого расстояния, церковь эта сильно проигрывает. Как почти все русские храмы, она невелика, бесформенная ее колокольня хороша только издали, а неизъяснимая пестрота скоро наскучивает внимательному наблюдателю; довольно красивая лестница ведет на крыльцо, откуда богомольцы попадают внутрь храма – тесного, жалкого, ничтожного».

Как говорится, о вкусах не спорят.

Зато немец Блазиус сравнивал собор Покрова что на Рву с известным Кельнским собором – по значимости. Он писал: «Все путешественники прямо или не прямо, но в один голос заявляют, что церковь производит впечатление изумительное, поражающее европейскую мысль. Когда я сам в первый раз неожиданно увидел это чудовище, то никак не мог опомниться и понять, что это такое: колоссальное растение, группа крутых скал или здание? …Рассмотревши, что действительно это церковь, и тут ничего не понимаешь, не видишь, сколько сторон у здания, где его лицо – фасад, сколько всех башен стоит в этой группе? Входишь, наконец, в храм, тесный, мрачный, в высшей степени неправильный, и окончательно теряешься в соображениях, каким образом ничтожное внутреннее пространство церкви вяжется с ее наружным объемом, на вид колоссальным и обширным. Чудище становится еще загадочнее!»

Поражал тот храм и свиту датского герцога Иогансона. Один из сопровождавших эту важную особу сообщал: «Перед замком (то есть Кремлем – АМ.) большая и длинная четвероугольная площадь, а на южном конце ее – круглая площадка, на которой стоит храм, называемый Иерусалим. Этот храм выстроен почти четвероугольником, только с очень многосторонним искусством всякого рода и вида; на нем девять башен, крытых листовою медью, и при том так искусно и разнообразно, что только дивишься. Внутри снизу до верху, в нем все поделаны часовенки или божницы; тут русские ставят своих святых и богов; нижние днем и ночью отворены настежь: в них всегда горят восковые свечи, и все русские, по своей набожности, ходят туда молиться, для того-то денно и нощно держат там всегда сторожей, а возле стоит высокая стена с несколькими сводами, в которых висят 12 больших и малых колоколов».

Кстати, очень много иностранцев утверждало, что храм Василия Блаженного – на самом деле Иерусалим. Вероятно, им так объясняли всегда охочие до шуток москвичи.

* * *

В 1895 году Василия Блаженного чуть было не сгубили. Нет, речь о сносе, разумеется, не шла. Напротив, храм пытались реставрировать. Однако же профессионализм реставраторов был не на высоте.

Можно сказать, что уберегли собор два художника – Михаил Нестеров и Аполлинарий Васнецов.

Михаил Нестеров писал своей сестре: «Теперь мы пристально следим за ремонтом храма Василия Блаженного, все красят и начали было портить Василия Блаженного, но мы с Аполлинарием восстали, пожаловались Забелину, и теперь нам на утешение стали подбирать тона окраски строже, по старым цветам».

Кстати та реставрация сделалась поводом еще к одному нападению на храм. «Московский листок» сообщал в октябре 1897 года: «Вчера сторож собора св. Василия Блаженного на Красной площади, отставной унтер-офицер Шумаль заявил полиции о покушении на кражу со взломом, совершенном неизвестным злоумышленником. Пользуясь тем, что снаружи храма происходит ремонт и весь собор обнесен лесами, он забрался на кровлю и, проникнув к среднему куполу, взломал проволочную решетку в окне, разбил стекла в раме и через образовавшееся отверстие спустил канат, которым рабочие поднимали разного рода тяжести. По этому канату злоумышленник спустился внутрь собора. Тут он каким-то орудием взломал свечной ящик, но ничего из храма не похитил и скрылся, выйдя через дверь, имеющуюся в галерее второго этажа, откуда и спустился по лесам на улицу. Внутренний замок двери был отперт тем ключом, который неизвестный взял из свечного ящика; ключ этот он оставил в двери».

Почему вдруг передумал этот злоумышленник? Бог весть.

* * *

До революции, пока столица размещалась в Петербурге, а Кремль и Красная площадь не имели подлинного государственного статуса – только символический, торговый и, конечно, туристический, храм Василия Блаженного был в первую очередь яркой игрушкой – любимой всеми и доступной каждому. Иван Шмелев писал в своей прекрасной зарисовке под названием «Весенний ветер»: «Многоглавый и весь расписной Блаженный цветет на солнце, над громким и пестрым торгом, – пупырьями и завитками, кокошничками и колобками цветных куполов своих, – главный хозяин праздника. Глазеют-пучатся веселые купола его, сияют мягко кресты над ним, и голубиные стаи округ него. Связки шаров веселых вытягиваются к нему по ветру. А строгие купола соборов из-за зубчатых кремлевских стен, в стороне от крикливой жизни, не играя старинной позолотой, – милостиво взирают на забаву.

Взглядывают на них от торга – и вспоминают: «Пасха!» И на душе теплеет».

А Анатолий Мариенгоф и вовсе сравнивал Василия Блаженного с итальянским арлекином, поставленным на голову посреди Москвы.

И никаких, естественно, ассоциаций ни с Иваном Грозным, ни с лишенным зрения Бармой. Разве что герой романа «Китай-город» П. Д. Боборыкина задумывался: «Вышел он на Красную площадь… Глаз достигал до дальнего края безоблачного темнеющего неба. Девять куполов Василия Блаженного с перевитыми, зубчатыми, точно булавы, глазами, пестрели и тешили глаз, словно гирлянда, намалеванная даровитым ребенком, разыгравшимся среди мрака и крови, дремучего холопства и изуверных ужасов Лобного места. „Горячечная греза зодчего“, – перевел про себя Пирожков иноземную фразу француза-судьи, недавно им вычитанную».

Впрочем, про выколотые глаза и здесь ни слова.

А еще у подножия этого храма действовал странный аттракцион. Тут размещались торговки моченым горохом. Но продавали его не для человеческого потребления, а для кормления голубей. При этом голубей кормил не покупатель, а торговка.

Птичий любитель платил деньги, после чего торговка лично рассыпала свой горох прямо на мостовую. Голуби дежурили неподалеку. Они сразу подлетали и расклевывали лакомство.

Голуби были фамильярными. Они привыкли к теткам, постоянно тут стоящим и владеющим столь вожделенным лакомством. Садились им на плечи и на головы. Тетки, в свою очередь, тоже привыкли к голубям и не гоняли их.

* * *

После революции храм сделался одним из символов старого мира – архаичного, посконного, изжившего себя. Все кому не лень пытались противопоставить ему новый мир, бодрый, практичный и функциональный. Архитекторы, художники, даже поэты.

Неизвестный ныне Рюрик Рок писал:

Василий Блаженный

в тучи —

винты куполов

и звонов жало,

а я винтом слов

ноги скручиваю,

волна которых

меня качала.

И в этом явствовало подражание «Оде революции» В. Маяковского:

А завтра

Блаженный

стропила соборовы

тщетно возносит, пощаду моля, —

твоих шестидюймовок тупорылые боровы

взрывают тысячелетия Кремля.

А конструктивист из Франции Шарль Эдуард Ле Корбюзье сравнивал Василия Блаженного с гигантской горой разномастных овощей.

Словом, творческие люди состязались в вариациях на тему.

Правда, старая интеллигенция слагала несколько другие вирши. Например, Максимилиан Волошин написал стихотворение «Москва»:

На рву у места Лобного,

У церкви Покрова

Возносят неподобные

Нерусские слова.

Ни свечи не засвечены,

К обедне не звонят,

Все груди красным мечены,

И плещет красный плат.

Но подобных недовольных граждан было меньшинство.

* * *

В 1919 году в храме вдруг запретили читать тропарь мученику Гавриилу. Формулировка была потрясающая: «Употребление тропаря гл. 5 и кондака гл. 6 в честь отрока Гавриила, как определенно человеконенавистнического и контрреволюционного характера, развращающего правосознание трудящихся, считать недопустимым, и лиц, их публично употребляющих, привлекать к ответственности за контрреволюционные деяния».

Младенец (а не отрок, как значится в этом документе) Гавриил пал жертвой ритуального убийства, совершенного воинствующими иудеями. В тропаре, однако, сложно было усмотреть не то чтоб антиреволюционные и человеконенавистнические – даже антисемитские воззвания.

Но у комиссаров была своя логика.

А вскоре после этого и настоятель храма, отец Иоанн был приговорен к расстрелу – «как темная личность и враг трудящихся». Причиной был все тот же младенец Гавриил, о котором продолжал распространяться батюшка Иоанн.

Храм же, разумеется, закрыли. И немецкий гость Москвы Вальтер Беньямин сетовал: «В первой половине дня в соборе Василия Блаженного. Его наружные стены лучатся теплыми домашними красками над снегом. На соразмерном основании вознеслось здание, симметрию которого не увидишь ни с какой стороны. Он все время что-то скрывает, и застать врасплох это строение можно было бы только взглядом с самолета, против которого его строители не подумали обезопаситься. Помещения не просто освободили, но выпотрошили, словно охотничью добычу, предложив народному образованию как „музей“. После удаления внутреннего убранства, с художественной точки зрения – если судить по оставшимся барочным алтарям – по большей части, вероятно, ценности не представляющего, пестрый растительный орнамент, буйно покрывающий стены всех галерей и залов, оказался безнадежно обнаженным; к сожалению, он исказил, превратив игру в стиле рококо, явно более раннюю роспись, которая сдержанно хранила во внутренних помещениях память о разноцветных спиралях куполов. Сводчатые галереи узки, неожиданно расширяясь алтарными нишами или круглыми часовнями, в которые сверху через высоко расположенные окна проникает так мало света, что отдельные предметы церковной утвари, оставленные здесь, с трудом можно разглядеть. Однако есть одна светлая комнатка, пол которой покрывает красная ковровая дорожка. В ней выставлены иконы московской и новгородской школы, а также несколько, должно быть, бесценных евангелий, настенные ковры, на которых Адам и Христос изображены обнаженными, однако без половых органов, почти белые на зеленом фоне. Здесь дежурит толстая женщина, по виду крестьянка: хотел бы я слышать те пояснения, которые она давала нескольким пришедшим пролетариям».

Сам Беньямин был философом и искусствоведом и, скорее всего, разбирался в живописи лучше, чем смотрительница, которую он по ошибке принял за экскурсовода.

* * *

Однако в тридцатые годы, когда обсуждался вопрос реконструкции города, первый секретарь Московского комитета большевиков Лазарь Каганович, желая подольститься к Сталину, снял с макета Красной площади храм Василия Блаженного – дескать, лучше без него.

По всей стране сносились церкви, в одной только Москве на тот момент было разрушено более сотни храмов, в том числе и знаменитый храм Христа Спасителя – гигантский памятник победы над Наполеоном. Вождю должно было понравиться такое предложение.

Но надежды Кагановича не сбылись.

– Лазарь, поставь церковь на место, – с угрозой в голосе произнес Сталин.

Лазарь Моисеевич трясущийся рукой вернул макет. Судьба храма была решена окончательно.

Правда, существовала другая легенда: якобы известный реставратор Петр Барановский заперся в храме Василия Блаженного и отправил телеграмму Сталину – дескать, если сносить этот храм, то уж вместе со мной. И объявил голодовку. Но, во-первых, странным кажется тот факт, что эта телеграмма была послана – ведь речь идет о церкви, а не о почтовом отделении. А во-вторых, когда решалась судьба храма, Петр Дмитриевич пребывал, как тогда говорили, в местах не столь отдаленных, и запереться в соборе в принципе не мог.

Впрочем, осужден он был именно за защиту этого храма.

Барановский вспоминал: «Весной 1936 года меня вызвали в одно высокое учреждение и предложили срочно заняться новой работой – обмерить и составить смету на снос храма Покрова на Рву.

– Принято решение о разборке церкви, – сказали мне, – она мешает автомобильному движению через Красную площадь.

– Это безумие! Безумие и преступление одновременно! Я ничего для сноса делать не стану, а снесете – покончу с собой».

После этого ответа Барановского сразу арестовали и отвезли в тюрьму. Так что, разумеется, мнение одного из многочисленных гулаговских сидельцев не могло определить судьбу храма Василия Блаженного.

Не для лбов

Лобное место (Красная площадь) сооружено в 1534 году.

Рядышком с храмом Василия Блаженного – затейливая круглая возвышенность. Это знаменитое Лобное место. Возвели его в шестнадцатом столетии, а нынешний свой вид Лобное место приобрело в 1786 году после того, как было перестроено известным русским зодчим Казаковым. Сама Екатерина лично повелела заменить морально-устаревшее кирпично-деревянное Лобное место на более современное и более торжественное, из дикого белого камня, с каменными же перилами.

Во времена правления сына великой императрицы, Павла Первого, московские купцы решили расстараться, сброситься и установить на Лобном месте гигантский деревянный крест, хранившийся в Сретенском монастыре. А над ним – купол от непогод. Сам митрополит Платон одобрил этот план. Однако крест поставлен не был. Вероятно, не хватило средств на купол.

Лобное место, тем не менее, вошло в историю. Иван Грозный отсюда торжественно клялся, что будет блюсти интересы народа. Лжедмитрий Первый, стоя на Лобном месте, просил перед народом оправдания. Однако же народ его буквально растерзал, бросив тело рядышком с Лобным местом и вложив ему в руки маску, дудку и волынку – символ враждебных православию европейских идеалов. Василий Шуйский именно на этом возвышении был провозглашен царем.

А при Петре Первом Лобное место «украсили» головами казненных стрельцов.

В Вербное воскресение именно от Лобного места начиналось знаменитое шествие патриарха на осляти (а «ослятю» вел сам царь). А в семнадцатом столетии у подножия этой возвышенности были установлены грозные пушки – для острастки. Впрочем, пушки вовсе не воспринимались как важный стратегический объект. Польский дворянин В. Немоевский сообщал: «Вблизи этого места стоит большое и длинное орудие, в котором рослый мужчина может сесть, не сгибаясь, я сам это испытал». К тому же воспитательный эффект несколько уменьшался тем, что здесь же размещался и кабак, носивший гордое название «Под пушками».

При Екатерине на Лобном месте стояла горе-помещица, злодейка Салтычиха – в саване, со свечкой и с листом бумаги на груди. На листе значилось: «Мучительница и душегубица». И это соответствовало истине.

А в войну с Наполеоном здесь вершили показательные казни. Один из таких случаев описан Львом Толстым в «Войне и мире»: «Пьер увидал толпу у Лобного места, остановился и слез с дрожек. Это была экзекуция французского повара, обвиненного в шпионстве. Экзекуция только что кончилась, и палач отвязывал от кобылы жалостно стонавшего толстого человека с рыжими бакенбардами, в синих чулках и зеленом камзоле. Другой преступник, худенький и бледный, стоял тут же. Оба, судя по лицам, были французы. С испуганно-болезненным видом, подобным тому, который имел худой француз, Пьер протолкался сквозь толпу.

– Что это? Кто? За что? – спрашивал он. Но вниманье толпы – чиновников, мещан, купцов, мужиков, женщин в салопах и шубках – так было жадно сосредоточено на то, что происходило на Лобном месте, что никто не отвечал ему. Толстый человек поднялся, нахмурившись, пожал плечами и, очевидно, желая выразить твердость, стал, не глядя вокруг себя, надевать камзол; но вдруг губы его задрожали, и он заплакал, сам сердясь на себя, как плачут взрослые сангвинические люди. Толпа громко заговорила, как показалось Пьеру, – для того, чтобы заглушить в самой себе чувство жалости.

– Повар чей-то княжеский…».

* * *

Считается, что странное название – Лобное место – появилось оттого, что здесь рубили головы преступникам. Однако это – заблуждение. Сооружение всего-навсего стоит на возвышении, то есть, на «взлобье».

А казнили здесь всего лишь один раз.

5 июля 1682 года в Кремле, в Грановитой палате состоялась знаменитая «Пря о вере» – публичный диспут между старообрядцами, возглавляемыми писателем Никитой Константиновичем Добрыниным, более известным как Никита Пустосвят, и последователями Никона. Результатом этой дискуссии стала казнь Никиты Пустосвята на Лобном месте и повальное бегство преследуемых старообрядцев за Урал.

Правда, в 1610 году тут собирались обезглавить свергнутого государя Василия Ивановича Шуйского. Но в последнюю минуту наказание смягчили – бывшего царя всего-навсего заставили принять монаший чин.

В действительности же Лобное место использовали в качестве трибуны – отсюда обращались к народу цари, а думные дьяки читали указы. А потом уже народ, собравшийся на главной площади, разносил новости по всей стране.

Тем не менее, заблуждение насчет отрубленных голов было весьма распространенным.

Именно Лобное место возникало в памяти многих, когда речь заходила о репрессиях и казнях.

А. Мариенгоф писал в повести «Циники» о Москве 1918 года: «У Ольги лицо ровное и белое, как игральная карта высшего сорта из новой колоды. А рот – туз червей.

– Хочу мороженого.

Я отвечаю, что Московский Совет издал декрет о полном воспрещении «продажи и производства»:

– …яства, к которому вы неравнодушны.

Ольга разводит плечи:

– Странная какая-то революция.

И говорит с грустью:

– Я думала, они первым долгом поставят гильотину

на Лобном месте.

С тонких круглоголовых лип падают желтые волосы.

– А наш конвент, или как он там называется, вместо этого запрещает продавать мороженое».

* * *

Считалось, кстати, что на Лобном месте кончил свою жизнь мятежник Степан Разин, поднявший в 1670 году гигантское восстание против царя. И поэтому в 1919 году тут был открыт памятник Разину работы скульптора Сергея Коненкова. Он представлял из себя деревянную скульптуру в полный рост, вокруг которой разместилась ближайшие сподвижники смутьяна.

Газета «Вечерние известия» писала 2 мая 1919 года: «На Лобном месте в центре высится фигура Степана Разина; рядом, немного выдвинутая вперед, полулежит персидская княжна; сбоку ватага, ближайшие друзья Разина – Ефимыч Рулевой, Митрич Борода, есаул Васька Ус, Петруха Губанов и татарин Ахмет Иваныч. Остальные фигуры, по сообщению скульптора, будут выставлены к 6 июля (дню казни Разина)».

Сам скульптор Коненков вспоминал: «Красная площадь была переполнена. Море голов и знамен. Чудесный весенний первомайский день. На открытие памятника прибыли представители революционного казачьего комитета. В этом была своеобразная перекличка веков. Красные кавалеристы с пиками красовались на чистокровных кончаках, как былинные герои, – наследники славы Разина. И все это происходило там, где два с половиной века назад, на черной плахе, установленной против Лобного места, стрельцы четвертовали народного героя».

На открытии памятника присутствовал сам Ленин. Он, конечно же, выступил с речью: «Это Лобное место напоминает нам, сколько столетий мучились и тяжко страдали трудящиеся массы под игом притеснителей, ибо никогда власть капитала не могла держаться иначе, как насилием и надругательством, которые даже и в прошедшие времена вызывали возмущения. Этот памятник представляет одного из представителей мятежного крестьянства. На этом месте сложил он голову в борьбе за свободу. Много жертв принесли борьбе с капиталом русские революционеры. Гибли лучшие люди пролетариата и крестьянства, борцы за свободу. И мы сделаем все для этой великой цели, для осуществления социализма».

Ленин тоже заблуждался насчет казни Разина.

Даже знаменитый знаток Москвы Владимир Гиляровский поначалу заблуждался на сей счет. И первая редакция его поэмы, посвященной Разину, содержала вот такое исторически неверное четверостишие:

Утро ясно встает над Москвою,

Солнце ярко кресты золотит,

А народ еще с ночи толпою

К Красной площади, к казни спешит.

Но уже в 1890-е годы Гиляровский установил, что местом казни Стеньки была вовсе не Красная, а Болотная площадь. Естественно, публиковать подобное открытие в то время не было возможности, и Владимир Алексеевич лишь передавал его своим приятелям изустно.

Увы, ни Ленин, ни Коненков в их число не входили.

А ведь еще в 1842 году историк и писатель Михаил Загоскин сообщал широкой публике: «На этом Лобном месте никого не казнили, с него объявляли только царские указы и совершали молебствования».

Вероятно, сочинения Загоскина тоже не пользовались популярностью среди сторонников революционных преобразований.

* * *

Памятник Степану Разину простоял на Лобном месте всего несколько дней, после чего его перенесли в один из городских музеев – «Первый Пролетарский», а после – в Музей революции.

Решение о переносе оскорбило друзей скульптора Коненкова, авангардистских поэтов, художников и режиссеров. Памятник кочевал по музеям, а они только и знали, что делать рекламу его очередному пристанищу. Спрашивали у своих знакомых:

– А ты был в Музее революции?

– Нет.

– Дурной ты! Как же это можно допустить, ведь тут Сергея Тимофеевича «Стенька Разин» – гениальная вещь!

Еще бы – памятник убрали не откуда-нибудь, а с главной площади страны. Такой удар не просто было вынести.

Конечно, профессионалы понимали цену коненковскому шедевру. Искусствовед В. Н. Терновец писал о памятнике: «Произведение, несомненно, самое значительное и яркое из всего, что было создано в революционную эпоху, осталось неоцененным. Пусть группа проигрывала на Красной площади – в стенах мастерской и позже, в комнатах музея она захватывает своей эпической мощью. Лица Разина и его товарищей дышат ширью Волги, жаждой приволья, разбоя и удали. Скованность поз, еле намеченные резцом складки одежды – дерево раскрашено в живопись, несет здесь функции скульптуры, – все, – дышит величавой простой и красочностью, которой богата народная жизнь».

Однако же для большинства московских жителей памятник прекратил свое существование, по сути, так и не начав его.

* * *

Даже во вполне научном и аполитичном путеводителе 1937 года под названием «Осмотр Москвы» значится: «Против собора – Лобное место, отделанное при Екатерине II архитектором Казаковым. Отсюда объявлялись народу царские указы, и здесь же производились публичные казни. От отсеченных голов – лбов оно и получило свое название».

И долго еще по Москве ходили сказки: «А Лобное это место вот почему: ведь когда надо было рубить голову человеку или, скажем, только спустить с него шкуру, сейчас велят ему молиться и кланяться народу. Вот он и молится, и кланяется, стукается лбом… Вот от этого самого оно и есть Лобное… Ну, тоже когда голову снесут: упадет и стукается лбом… Мало ли голов слетало – все кровью залито было… Вот оно, какое это место».

Все-таки некоторые мифы поразительно и противоестественно устойчивы.

Лавки не для сидения

Здание Гостиного двора (улица Ильинка, 2) построено в 1805 году по проекту архитектора Д. Кваренги.

В дореволюционную эпоху Китай-город считался этаким купеческим центром Москвы. Гостиный же двор – центром этого центра.

Нечто подобное упоминал Сигизмунд Герберштейн в далеком шестнадцатом веке: «Недалеко от крепости (в смысле, от Кремля – АМ.) есть большой, обнесенный стенами дом, называемый двором господ купцов, в котором купцы живут и хранят свои товары».

Спустя столетие двор перестроили, и другой иностранец вспоминал о нем в таких словах: «Двор так заполнен санями, всякими товарами и народом, что нельзя пройти, но нужно беспрестанно пролезать. Тогда там найдешь осетров и стерлядей, лежащих для продажи многими сотнями друг на друге, также много черной икры».

Здесь же находилась и аптека – первая в Москве. Профиль того медицинского учреждения был, мягко говоря, своеобразен: «Указал Великий Государь продавать из нее спирты, водки и всякие лекарства всяких чинов людям по указной книге».

То есть по рецепту.

Когда же в 1805 году открыли новенькое здание Гостиного двора, большинство жителей Москвы даже и не подумало воспринимать его как нечто принципиально новое и современное. Николай Карамзин в своей дотошнейшей «Записке о московских достопамятностях», составленной в 1817 году, спустя всего-то ничего после постройки этого сооружения, и вовсе не счел нужным останавливаться на обновке: «В Китае-городе… представляется глазам нашим богатейший, огромнейший Гостиный двор в России. Он стоит на сем месте уже пятый век. Древнейшие иноземные путешественники удивлялись там богатству и дешевизне Азиатских товаров. Старые имена некоторых рядов ныне уже непонятны, наприм.: Суровского, Москатильного; первый назван так от города Сурожа, или Судака, откуда шли в Москву шелковые ткани».

Новое сооружение было довольно далеко от совершенства. Александр Ушаков (писавший о Москве под звучным псевдонимом Н. Скавронский) сетовал: «Гостиный двор представляет… неудобства… потому что, продуваемый насквозь, защищен крайне плохо разбитыми во многих местах ветхими рамами и нижнею своею частию совершенно открыт всем причудливым фантазиям нашего климата, дарящим нас хоть бы такою зимою, как прошлая, или хоть подобным мартом или апрелем, как текущего года. Был план сделать теплым Гостиный двор, сделана была, как мы слышали, и смета, собиралась для этого компания, но дело остановилось ни на чем. Не потому ли, может быть, что большинство лавок и в Гостином дворе, и в Городе (в Китай-городе – АМ.) принадлежит людям, защищенным от холода своею собственною шубою, слоем жира в несколько пальцев толщины и подогревающими винными парами?»

А в ночное время было страшно даже появляться рядышком с этим торговым комплексом. Бытописатель П. Богатырев с ужасом вспоминал: «Здесь на ночь арки загораживались досками, а сторожа спускали под арки огромных, очень злых овчарных собак, готовых разорвать каждого смельчака, пожелавшего проникнуть в амбар за чужим добром», – не исключая, что иная чересчур усердная «овчарная собака» вылезала поохотиться на улицу Ильинку.

В начале же двадцатого столетия Гостиный двор более-менее исправили. Да и ритм жизни этого учреждения начал убыстряться – подстать ритму века. Живо и в подробностях его описывал Петр Боборыкин: «Пробило три часа. В рядах старого Гостиного двора притихло. И с утра в них мало движения. Под низменными сводами приютились „амбары“… Эти лавки смотрят невзрачно, за исключением нескольких, отделанных уже по-новому – с дорогими стеклами в дубовых и ореховых дверях с фигурными чугунными досками. Вдоль стен стоят соломенные диваны и козлы, на каких купцы любят играть в „дамки“ и „поддавки“. Кое-где сидят сухие пожилые приказчики в длинных ваточных чуйках или просторных пальто с бобром и однозвучно перекидываются словами. Выползет с внутреннего двора, из-под сводчатых ворот, огромный воз с товаром. Лошадь встанет, вся вытянется, напрягутся жилы».

Снаружи двор, похоже, был всегда невзрачным, покосившимся, облезлым. Зато внутри – множество разных миров. Каждый был волен обустраивать свою контору как угодно. Кто-то экономил, вкладывая деньги в оборот. Кто-то, наоборот, заботился о респектабельности офиса. Например, купец Н. Варенцов писал о посещении конторы купцов Хлудовых: «Расторопный артельщик, снявший с меня пальто, указал путь в правление, находящееся на втором этаже, там другой артельщик пошел доложить директорам. Принят был немедленно».

Что ж, Хлудовы за репутацией следили.

Впрочем, не все было гладко у этих купцов. Продолжение истории таково: «В кабинете застал двух директоров: Дмитрия Родионовича Вострякова и Николая Александровича Лукутина.

Увидя меня, входящего, Востряков как-то неестественно быстро вскочил со стула и бросился ко мне навстречу здороваться; его низкие поклоны с усаживанием в мягкое кресло, с любезностями: «Ах! Какое счастье, что удостоили нас посетить!» – и все остальное в том же роде, показали мне, что все это проделывается с целью поставить меня в смешное и неловкое положение, с очевидным желанием своим паясничеством отвадить меня от дальнейших посещений их амбара. Мне было известно, что третий директор, Александр Александрович Найденов, близкий родственник моей жене, в это время в амбаре отсутствующий, не особенно дружил с Востряковым, стремившимся всеми способами доставить Найденову какую-нибудь неприятность, а потому он в данном случае избрал меня объектом для этой цели.

Я, сильно смущенный его красноречием по поводу меня, поспешил остановить поток красноречия Вострякова, сразу переведя разговор на деловую почву: предложил купить партию хлопка по весьма дешевой цене. Здесь лицо Вострякова сразу изменилось: глаза сделались злыми, веки захлопали, и он ответил: «Нет-с, благодарю Вас за предложение, но купить не можем-с. Хлопка у нас уже много куплено… Да, впрочем, должен сказать, и цена ваша дорога, я имею предложения дешевле!»

Мне стало ясным, что он врет: цена хлопку умышленно была назначена чрезвычайно дешево, с желанием впервые продать этой фирме; другие конкуренты мои не стали бы продавать по этой цене. Я встал с кресла, чтобы раскланяться, в это время Востряков побежал к корзине с фруктами, стоящей на другом столе, и бросился угощать меня, опять с разными любезностями, кланяясь почти до земли и, как мне казалось, с желанием потешить своего шурина Лукутина»

Что поделать? Нервная эпоха, конец девятнадцатого века.

Здесь же, во дворе располагались и хранилища. Точного назначения у помещений не было. Случалось, что еще вчера в комнате за столом сидел купец и принимал своих партнеров, а сегодня она вся до потолка была завалена какой-нибудь овечьей шерстью.

Иной раз в Гостином дворе пробуждалась жизнь общественная. Но в основном московские предприниматели не доверяли всяческим демократическим затеям. Тот же Варенцов описывал, как Тимофей Морозов пытался создать в этих стенах этакий купеческий союз: «Собралось человек тридцать с чем-то… Купечество… посмотрело на Морозова и его единомышленников как на вольнодумцев, могущих вовлечь их в конфликт с властями… а потому некоторые из них постарались незаметно уйти из собрания, так сказать, подальше от греха, для чего незаметно опустились на пол и на четвереньках выползли из комнаты заседания».

Самым же вожделенным уголком Гостиного двора был, разумеется, трактир. Писатель Теофиль Готье с восторгом вспоминал о его посещении: «Приятель мой повел меня в ресторан, находившийся в конце Гостиного двора: как раз напротив Кремля. Мы поднялись по натопленной лестнице и очутились в вестибюле, походившем на магазин нужных товаров. Нас мгновенно освободили от шуб, которые повесили рядом с другими на вешалку. Что касается шуб, русские слуги не ошибаются и сразу надевают вам на плечи именно вашу, без номерка, и не ожидая никакого знака благодарности. В первой комнате находилось нечто вроде бара, переполненного бутылками кюммеля, водки, коньяка и ликеров, икрой, селедками, анчоусами, копченой говядиной, оленьими и лосиными языками, сырами, маринадами, деликатесами, предназначенными разжечь аппетит перед обедом».

Да уж, для экономных европейцев это – роскошь невообразимая.

Теплые ряды

Здание Теплых рядов (улица Ильинка, 3) построено в 1865 году по проекту архитектора А. Никитина.

Так называемые Теплые (то есть крытые и, более того, отапливаемые) торговые ряды, которые выходят на Ильинку и Ветошный переулок были выстроены в конце позапрошлого столетия тем же архитектором, который построил Верхние торговые ряды, нынешний ГУМ, – А. Померанцевым. Кстати, при советской власти Теплые ряды так и назывались – Малый корпус ГУМа. Однако же новейшая история Москвы распорядилась несколько иначе. ГУМ остался ГУМом, а его бывший Малый корпус – просто так.

На самом деле Теплые торговые ряды – это громадный комплекс, занимающий чуть ли не целиком квартал (Померанцев всего-навсего поставил точку в этом затянувшемся строительстве). И входили в этот комплекс не только помещения для торговли, но и множество других занятных и полезных составляющих. Например, Ильинский храм, стоящий здесь еще с шестнадцатого века, с тех времен, когда тут находился Ильинский монастырь (он, собственно, и дал название всей улице).

Тот же корпус, что выходит на Ильинку, спроектировал архитектор Никитин в 1865 году.

Ильинский храм построен был в 1519 году (правда, позднее его перестроили) на деньги некого Клима Мужилы. Кем именно был этот человек, история до нас не донесла. Одно можно сказать наверняка – он был отнюдь не бедняком. Может быть, боярином, а может быть, купцом. А может быть, и не Мужилой вовсе. В те времена слова не разделялись на цензурные и нецензурные, и вполне возможно, что его фамилия писалась не через «ж», а через «д».

Сегодня этого не установить.

И. Белоусов писал о рядах: «В них были сосредоточены торговли богатых фирм мануфактуристов, шелковых фабрикантов, золотых и серебряных изделий, меховщиков, а на самой Ильинке в небольших помещениях сидели менялы, операции которых, главным образом, состояли в размене купонов

и серий с досрочно обрезанными купонами. Менялы были очень богатые люди и почти все скопцы».

А еще в Теплых рядах располагался знаменитый трактир Бубнова. Это заведение пользовалось странной славой. Владимир Гиляровский описывал трактир так: «Он занимал два этажа громадного дома и бельэтаж с анфиладой роскошно отделанных зал и уютных отдельных кабинетов. Это был трактир разгула, особенно отдельные кабинеты, где отводили душу купеческие сынки и солидные бородачи-купцы, загулявшие вовсю, на целую неделю, а потом жаловавшиеся с похмелья:

– Ох, трудна жизнь купецкая: день с приятелем, два с покупателем, три дня так, а в воскресенье разрешение вина и елея и – к «Яру» велели…

К Бубнову переходили после делового завтрака от Лопашова и «Арсентьича», если лишки за галстук перекладывали, а от Бубнова уже куда угодно, только не домой. На неделю разгул бывал. Много было таких загуливающих типов. Один, например, пьет мрачно по трактирам и притонам, безобразничает и говорит только одно слово:

– Скольки?

Вынимает бумажник, платит и вдруг ни с того ни с сего схватит бутылку шампанского и – хлесть ее в зеркало. Шум. Грохот. Подбегает прислуга, буфетчик. А он хладнокровно вынимает бумажник и самым деловым тоном спрашивает:

– Скольки?

Платит, не торгуясь, и снова бьет».

Впрочем, и в самих рядах кипели страсти, и не шуточные. Вот, например, заметка из «Московского листка» от 1893 года: «10 февраля на Васильевской площади, против дома Маттейсон городовым Жуковым поднята вывеска, на которой было написано „Размен денег“ и видны оттиски от бывших наклеенными на ней разных монет. Оказалось, что вывеску эту неизвестно кто стащил с дверей меняльной лавки московского купца М. Алексеева в Теплых рядах на Ильинке, и что на ней было наклеено 6 серебряных рублей, 6 полтинников, 6 четвертаков и один кредитный рубль».

В этой истории чудесно все. И наивность купца Алексеева, и изобретательность жулика (не стал прямо в рядах отковыривать деньги, похитил всю вывеску сразу), и усердность полиции, которая, несмотря на очевидную бессмысленность, все же установила, откуда именно была украдена столь замечательная вывеска.

Кстати, Алексеев был своего рода отважный пионер. Дело в том, что поначалу московское купечество не жаловало Теплые ряды. Во-первых, там была довольно дорогая аренда лавочек. А во-вторых, смущал сам факт температуры как в жилых домах. Купец противился: «Это что же, я зимой что ли без шубы буду торговать? Да какой же я купец, когда без шубы? Кто же мне поверит-то?»

Но со временем все эти предрассудки были благополучно изжиты.

Кстати, Теплые торговые ряды вошли в художественную литературу. Именно здесь располагался амбар Лаптевых из повести Чехова «Три года»: «Главные торговые операции производились в городских рядах, в помещении, которое называлось амбаром. Вход в амбар был со двора, где всегда было сумрачно, пахло рогожами и стучали копытами по асфальту ломовые лошади. Дверь, очень скромная на вид, обитая железом, вела со двора в комнату с побуревшими от сырости, исписанными углем стенами и освещенную узким окном с железною решеткой, затем налево была другая комната, побольше и почище, с чугунною печью и двумя столами, но тоже с острожным окном: это – контора, и уж отсюда узкая каменная лестница вела во второй этаж, где находилось главное помещение. Это была довольно большая комната, но, благодаря постоянным сумеркам, низкому потолку и тесноте от ящиков, тюков и снующих людей, она производила на свежего человека такое же невзрачное впечатление, как обе нижние. Наверху и также в конторе на полках лежал товар в кипах, пачках и бумажных коробках, в расположении его не было видно ни порядка, ни красоты и если бы там и сям из бумажных свертков сквозь дыры не выглядывали то пунцовые нити, то кисть, то конец бахромы, то сразу нельзя было бы догадаться, чем здесь торгуют. И при взгляде на эти помятые бумажные свертки и коробки не верилось, что на таких пустяках выручают миллионы и что тут в амбаре каждый день бывают заняты делом пятьдесят человек, не считая покупателей».

Антон Павлович описывал амбар Гаврилова, с которым лично был знаком, и у которого его отец иной раз подрабатывал – в роли писца.

А при советской власти здесь расположилась штаб-квартира прокладки первых линий метрополитена. Одна из руководительниц строительства, Т. Федорова вспоминала: «Непривычно мне было первое время в большом кабинете на улице Куйбышева, 3 (при советской власти улица Ильинка носила имя Куйбышева – АМ.). Правда, засиживаться здесь не приходилось. В шкафу наготове видавшие виды сапоги, привычные комбинезон и телогрейка и старая любимая шахтерская каска (еще с моей „Новослободской“). В любую минуту наденешь – и в забой».

Ритм жизни метростроевцев несколько отличался от дореволюционного купеческого ритма.

Крепкая палка как биржевой инструмент

Здание фондовой биржи (улица Ильинка, 6) построено в 1875 году по проекту архитектора А. Каминского.

Образ Москвы торговой девятнадцатого века, в общем, непригляден. Этакое замшелое купечество из пьес Александра Островского и публицистики Владимира Гиляровского. Товар лежалый. Не обманешь – не продашь. Охотнорядцы.

Но вместе с этим на Ильинке медленно и терпеливо вырастал новый торговый институт. Биржа. По западному образцу.

Первое биржевое здание было построено, когда московская интеллигенция оплакивала смерть поэта Пушкина, в 1837 году. До этого здесь находился храм Дмитрия Солунского, однако в ту эпоху еще не было организованных радетелей за русскую духовность и архитектурное наследие, так что замена одного объекта на другой не вызвала общественного резонанса. Дескать, биржа так биржа – могло быть и хуже.

Поначалу новенькое заведение смотрелось жалко. Исследователь городского быта А. С. Ушаков (он же Скавронский) писал о бирже полтора столетия тому назад: «В Москве биржа – понятие очень обширное, и, как кажется, сколько ни стой она в таком виде и при подобном учреждении, она не привлечет большого сбора торгующих и долго еще будет ограничиваться небольшой кучкой по большей части иностранцев… Биржа – не в русском характере, и еще более не в характере московского дела, а особенно при таком устройстве, как настоящее… Биржа в Москве гораздо обширнее, чем кажется: она собирается во многих местах, почти целый день не редеет толпа на тычке, который для торговцев средней руки, не имеющих права посещать биржу (за что должно быть вносимо каждым ежегодно семь руб. сер.), может почесться истинной биржей».

Упрощенно говоря, вопрос цивилизованности, европеизированности (в те времена – практически синонимы) торговли сводился к состязанию между собственно биржей и «тычком» (так на московском деловом арго звалась Карунинская, ныне Биржевая площадь).

Победа в этой битве была вроде бы предрешена – в пользу «тычка», естественно.

Тем не менее, прогнозы оказались ложными. Биржа набирала мощь и силу, и в 1875 году для нее даже выстроили новый дом в парадном классическом стиле. «Храм Меркурия строится в духе классицизма, по аналогии с храмом Аполлона», – язвила московская интеллигенция.

Правда, не сдавался и «тычок». Петр Боборыкин так описывал Карунинскую площадь конца девятнадцатого века: «У биржи полегоньку собираются мелкие „зайцы“ – жидки, восточники, шустрые маклеры из ярославцев, греки… Два жандарма, поставленные тут затем, чтобы не было толкотни и недозволенного торга и чтобы именитые купцы могли беспрепятственно подъезжать, похаживают и нет-нет да и ткнут в воздух рукой. Но дела идут своим порядком. И на тротуаре, и около легковых извозчиков, на площади и ниже, к старым рядам, стоят кучки; юркие чуйки и пальто перебегают от одной группы к другой».

И тем не менее, примерно в то же время путеводитель по Москве с гордостью сообщает: «Московская биржа по своему обороту занимает одно из первенствующих мест в Европе».

А уровень задач, решаемых Биржевым комитетом, был приблизительно таким: «О торговле с Китаем», «О развитии русского торгового мореходства по реке Оби», «О пошлинах на товары, следующие транзитом через Закавказье», «О значении распространения технического рисования в интересах промышленности и необходимости преобразования Строгановского училища», «О проведении паровой железной дороги вокруг Москвы», «О привилегиях Финляндии относительно беспошлинного ввоза товаров в Россию».

Правда, на бирже все равно присутствовал неистребимый российский колорит. Вот, например, воспоминания московского купца Н. Варенцова: «В один из первых годов моего посещения Биржи меня привлек вид одного господина по схожести его с царем Петром I: он был высокого роста, а надетая на нем бобровая шапка еще увеличивала его рост, с черными усами и волосами, как у царя, и он держался гордо и надменно с ютящейся вокруг него биржевой мелочью. Спросил какого-то знакомого: „Кто это такой, так похожий на Великого Петра?“ – „Бонячевский богатый фабрикант Иван Александрович Коновалов“, – ответил он. – А не правда ли: вылитый грозный царь?»

В тех же мемуарах Варенцов писал: «Я отправился на Биржу с полным желанием избить… вруна Вагурина, для чего захватил крепкую палку».

Правда, избиение не состоялось – «врун Вагурин» вовремя покаялся и извинился. «Этим история закончилась, не драться же мне было с ним», – заключил Варенцов.

Но не все биржевые конфликты заканчивались таким мирным путем.

Общество страховщиков

Комплекс зданий Северного страхового общества (улица Ильинка, 21—23) построено в 1912 году по проекту архитекторов И. Рерберга и В. Олтаржевского.

Северное страховое общество было основано в 1871 году в Санкт-Петербурге, но, конечно же, сферой его влияния было все государство. Ведь специализацией общества было страхование от огня, а большинство столичных зданий было все-таки кирпичными и, как правило, пожарная команда приезжала раньше, чем все здание превратится в пепел. Да, конечно, выгорали целые квартиры, даже этажи. Но вероятность этого была невелика, и экономный петербуржец в большинстве своем предпочитал традиционное российское «авось».

То ли дело Москва, где до середины двадцатого века было множество зданий, построенных из древесины, по-дедовски. Не удивительно, что общество решило выстроить в Первопрестольной целый комплекс зданий – для размещения собственного офиса и для того, чтобы сдавать площадь внаем.

В архитекторах общество не ошиблось. Комплекс вышел замечательным. Большая часть москвичей, в те времена уже порядком подуставших от развернувшегося в городе строительного бума, приняла новшество не то что без обыкновенного брюзжания, а даже с радостью. Можно предположить, что основной заслугой архитекторов было деликатнейшее отношение к старинному архитектурному шедевру, расположенному по соседству с новостройкой. Ведь это была одна из красивейших церквей Москвы – Никола Большой Крест.

Церковь была построена Филатьевыми – архангелогородскими купцами – в 1680 году. А в ее подклете, по китайгородскому обычаю, был обустроен склад товаров.

Этот храм вообще использовали в качестве чуть ли не витрины. И в газетах то и дело попадались приблизительно такие сообщения: «На алтаре храма св. Николая чудотворца, именуемого „Большой Крест“, что у Ильинских ворот, вновь помещена на днях вывеска с изображением сапог и штиблет, снятая, по распоряжению епархиального начальства, в сентябре месяце прошлого года».

Что поделать – в Китай-городе каждый квадратный метр имел ценность, и не только лишь духовную.

Кстати, кресты на куполах той церкви были самые что ни на есть обычные. «Большим Крестом» являлась главная святыня храма – саженный крест со 156 частицами мощей.

Петр Боборыкин писал: «Глаза Палтусова обернулись в сторону яркого красного пятна – церкви „Никола Большой Крест“, раскинувшейся на целый квартал. Алая краска ярела на солнце, белые украшения карнизов, арок, окон, куполов придавали игривость, легкость храму, стоящему у входа в главную улицу, точно затем, чтобы сейчас же всякий иноземец понял, где он, чего ему ждать, чем любоваться».

А в списке чудес митрополита Филарета, занимавшего митрополичью кафедру в первой половине девятнадцатого века, есть такая запись: «Заболевши горячкою, Н.Н., находясь в самом уже трудном положении, заснул и видит во сне Владыку, служащего с сонмом святителей всенощное бдение в Церкви святителя Николая Чудотворца (именуемой Большой Крест). И когда Владыка, во время пения „хвалите имя Господне“, совершал каждение и проходил мимо него, он поклонился и поцеловал его ножку, после этого он проснулся. С этого же дня болезнь приняла другой оборот, и он выздоровел».

Подобные истории в Москве дореволюционной были очень даже убедительны. Не удивительно, что храм Николы Большой Крест пользовался в нашем городе невероятной популярностью.

Увы, в 1933 году храм снесли. И краевед и поэт Ю. Ефремов посвятил ему стихотворение:

Вчера была церковь. Горда, пятиглава.

Лазурные купы цвели на углах.

Не сдавшие золота для переплава,

Жглись россыпи звездные на куполах.

А нынче – Ходынка… На зрелища скупы

Недели и месяцы будничных дел,

А кто-то на царственный звездчатый купол

Петлю четверного аркана надел.

Кстати, с другой стороны здания страхового общества тоже стояло знаменитое культовое сооружение – часовня в честь Сергия Радонежского. Она была построена в 1863 году, а снесена в 1927 году.

* * *

И все же можно предположить, что самой популярной частью комплекса, стихийно выросшего вокруг зданий страхового общества, был все-таки трактир «Арсентьич». Находился он в доме 15 по Большому Черкасскому переулку и славился на всю Россию. Владимир Гиляровский, признанный знаток дореволюционного мособщепита, писал, что это заведение славилось «русским столом, ветчиной, осетриной и белугой, которые подавались на закуску к водке с хреном и красным хлебным уксусом, и нигде вкуснее не было. Щи с головизной у «Арсентьича» были изумительные, и Гл. И. Успенский, приезжая в Москву, никогда не миновал ради этих щей «Арсентьича».

Впрочем, кроме щей в трактире была еще одна славная достопримечательность – половой по прозвищу Лимон. Когда-то он стащил мешок с лимонами, от радости переусердствовал с напитками, и ему вместо лимонов насыпали в мешок подпорченной картошки. С тех пор Лимон не выносил слова «лимон».

А на втором этаже дома 15, прямо над «Арсентьичем», располагался его конкурент – заведение горца Сулханова, «племянника князя Аргутинского-Долгорукова», как было указано в визитной карточке. Здесь не подавали ни щей, ни водки, ни белуги, а спрашивали шашлыки и кахетинское. И многие, насытившись у славного «Арсентьича», шли на второй этаж к «Сулханову» хлебнуть экзотики.

Гренадерский колокольчик

Часовня в память о гренадерах, павших под Плевной за освобождение Болгарии (Ильинский сквер), построена в 1887 году по проекту архитектора В. Шервуда.

Улица Ильинка заканчивается Ильинским сквером. Он вошел в историю Москвы благодаря двум значительным событиям. Во-первых, это место – родина общественного транспорта Первопрестольной. Именно здесь в 1847 году была оборудована первая станция так называемой линейки – неудобной, но недорогой повозки без рессор, впряженной в тройку лошадей. Другим конечным пунктом этого маршрута был Электрозаводский (а в те времена – Покровский) мост.

Линейка была транспортом легендарным. Упомянутый уже Богатырев писал о ней: «Никакой жестокий инквизитор не мог выдумать более мучительной пытки, как езда в этих экипажах, но терпеливые москвичи ездили и платили еще деньги за свою муку. Такого безобразия, как эти линейки, вряд ли где можно найти. До невозможности грязные, вечно связанные ремешками, веревочками, с постоянно звенящими гайками, с расшатанными колесами, с пьяными и дерзкими ямщиками, с искалеченными лошадьми, худыми и слабосильными до того, что они шатались на ходу»

Москвичи, однако же, охотно пользовались этим видом транспорта. Дешево и относительно быстро.

Второе же событие состояло в том, что именно в Ильинском сквере был установлен памятник-часовня в честь павших плевненских героев. Часовню сразу же прозвали колокольчиком – за внешнее, ясное дело, сходство.

«Московские церковные ведомости» опубликовали подробнейший отчет о церемонии открытия: «28 ноября 1887 г. в присутствии генерала-фельдмаршала вел. кн. Николая Николаевича Старшего освещение и открытие поставленного в Лубянском сквере (так иной раз называли сквер Ильинский – АМ.) памятника павшим в минувшую кампанию гренадерам. В параде было 12 батальонов в трех сводных полках, 4 эскадрона и сводная батарея, при пяти хорах музыки. Вся окружность Лубянского сквера украшена была множеством флагов, а входы и передние решетки зеленью и цветами с вензелевыми надписями: «Плевна 28 ноября 1877—1887». К часовне, находящейся внутри памятника, принесена была ко времени молебствования чудотворная икона Иверской Божией Матери…

По окончании молебствования и возглашения многолетия их императорским величествам, вел. кн. Николаю Николаевичу и всему Царствующему дому, возглашена была «вечная память» в Бозе почившему императору Александру II и павшим на поле брани герцогу Лейхтенбергскому Сергею Максимилиановичу и всем воинам, причем по команде его высочества «накройсь» и «на караул» все войска отдали честь усопшим, коим воздвигнут памятник, и загремел 101 салютационный выстрел пушек сводной батареи, слившийся с несшимся со всех сторон перекатным «ура».

Вел. кн. сошел с лошади, приложился ко кресту, принял окропление св. водой и со всем генералитетом обошел вокруг памятника-часовни, снаружи и внутри ее, а владыка митрополит окропил ее св. водой…

В 4 часа дня в залах Благородного Собрания происходил обед, предложенный городом генералам и офицерам гренадерских и других частей московского гарнизона…»

Увы, часовня, значившая столь много для Москвы дореволюционной, после 1917 года была полностью заброшена. Крест поломан, украшения отколоты, ограда смята. Двери же ее не закрывались, и любой прохожий мог воспользоваться памятником как отхожим местом.

Только после Великой Отечественной часовню в память героев восстановили. Не удивительно – после победы во всех странах обязательно бывает всплеск патриотизма.

Церковь одного батюшки

Церковь Николы в Блинниках (она же в Кленниках, она же в Клинниках) (улица Маросейка, 5) построена в 1657 году.

У этой церкви несколько названий. Точнее говоря, название одно – Никольский храм. А разночтения касаются того, где именно он установлен.

Кто-то из исследователей считает, что правильно – это церковь в Блинниках: якобы здесь в глубокой древности работали некие блинники, блины пекли. Другие краеведы полагают, что точнее говорить о Кленниках, ведь в этом месте очень буйно росли клены. Приверженцы версии с Клинниками апеллируют к каким-то клинникам, которые тут жили и выделывали клинья – совершенно непонятно для чего и как. Есть, кстати, еще специалисты, полагающие, что когда-то здесь располагались некие таинственные клиники. Но это уже откровеннейшая ерунда.

Так или иначе, храм имеет несколько названий, и никому этот факт не вредит.

История Никольского храма – долгая, насыщенная и богатая: за те столетия, что он стоит на Маросейке, здесь что только не происходило! А в двадцатом веке храм и вовсе принадлежал высокопоставленному комсомольскому начальству.

Первое, однако, что приходит в голову, когда проходишь мимо этой церкви, – уникальная личность одного из ее настоятелей, отца Алексея Мечева. Ведь ему удалось здесь создать уникальный приход.

Все началось в 1902 году, когда у заурядного батюшки, отца Алексея скончалась жена. И вышло так, что он сразу же после этого имел краткую беседу со своим прославленным знакомым, отцом Иоанном Кронштадтским.

– Вы пришли разделить со мною мое горе? – спросил отец Алексей.

– Нет, – ответил Иоанн Кронштадтский. – Не горе твое пришел я разделить, а радость. Тебя посещает Господь; оставь свою келью и выйди к людям. Только отныне начнешь ты жить. Ты жалуешься на свои скорби и думаешь, что нет на свете горя больше твоего; так оно тяжело тебе; а ты будь с народом, войди в чужое горе, возьми его на себя, и тогда увидишь, что твое несчастье мало, незначительно в сравнении с общим горем, и легче тебе станет.

С точки зрения светской, общечеловеческой, все это звучит более чем абсурдно. Однако же сила внушения кронштадтского священника была настолько велика, что отец Алексей и вправду воспрял духом, перестал сторониться людей, а, напротив, решил посвятить свою жизнь служению. И собственным прихожанам, и Богу.

Приходить к этому батюшке было не страшно. Один из современников, епископ Арсений писал: «О. Алексей верил, что нет грехов, «побеждающих» божественное милосердие, а потому вносил в души всех приходящих к нему чувство бесконечной надежды на милость Божию, с каким бы тяжелым нравственным и умственным бременем они ни являлись.

К слабым и неокрепшим духом он проявлял еще большую ласку, как бы боясь невниманием или строгостью оттолкнуть, разочаровать их. О. Алексей не спрашивал обращающегося к нему, кто он, ходит ли в храм, верующий ли, православный, или католик, или другой какой религии. Для него всякий пришедший был «страждущий брат и друг», искавший облегчения своего горя. Он никогда не оставлял без теплого участия, понимая любвеобильным сердцем, что каждому своя боль тяжела.

И удивительно, у всякого, обращавшегося к о. Алексею являлось чувство, будто батюшка любит его больше всех. Как разум ни восставал против, а уверенность такая жила».

А когда в декабре 1905 года в церковь ворвалась толпа озлобленных революционеров-дружинников – и ворвалась далеко не с благими намерениями, – отец Алексей, не задумываясь, произнес:

– Как приятно видеть в храме столько молодежи! Вы пришли помянуть своих родителей?

И обескураженные боевики тихонько отстояли до конца всю службу, после чего, потупив взоры, разошлись.

О себе же отец Алексей думал в последнюю очередь. А точнее сказать, так и вовсе не думал. Один из современников писал о нем: «В домашней жизни своей Батюшка был крайне прост и скромен. В кабинете его, в комнатке – груды раскрытых и нераскрытых книг, и письма, и множество просфорок на столе, и свернутая епитрахиль, и крест с Евангелием, иконы и образки и вообще хаотическое состояние комнатки показывало, что Батюшка всегда занят, что ему всегда некогда, что его всегда ждет – и дома, и на улице, и в церкви – великая работа любви и самоотвержения. Часто, бывало, зовут Батюшку чай пить, обедать, а он сидит у себя в комнате и, ничего не замечая, горячо убеждает кого-то. Когда домашние его, не вытерпев, стучат и входят в его комнату, говорят, что нельзя так относиться к своему здоровью, Батюшка делал вид, что сердится (по-настоящему сердиться он и не умел), и говорил: «Ну вот, опять вы за свое. Разве я без вас не знаю? Я уже сказал, что занят. Вот отпущу его и приду». А то, бывало, скажет мне: «А ну-ка… принеси мне стаканчик чайку». И пьет на ходу, среди разговоров чай, иногда и обедает так же.

Эта вечная сутолока людей, эти бесконечные очереди и целодневная работа Батюшки заставляли его попросту игнорировать свое здоровье. Только настойчивые убеждения родных и близких «за послушание» заставляли его обращаться к докторам и пить лекарственные снадобья».

Еще одна из главных черт этого настоятеля – неприятие всего искусственного, существующего только для канона. Дошло однажды до того, что батюшка по окончанию службы обратился к прихожанам:

– Я откажу наемным певчим, которых прямо-таки не переношу, а вы все здесь присутствующие пойте и читайте. Ты, Мария, будь канонархом, ибо хорошо, четко произносишь стихиры. Я надеюсь, с Божией помощью, вы справитесь с церковной службой. Господь да благословит вас начать и исполнить это дело.

И действительно – все получилось. И нередко, зайдя в храм на Маросейке, человек неподготовленный терялся и не понимал, что происходит. Стоит батюшка перед алтарем и распевает во все горло. А перед ним вся паства – подпевает.

И ведь никто не обвинял новатора в отходе от канона, в подражании – страшно подумать – баптистам, а то и хлыстовцам, сектантам! Вероятно, настолько была очевидна чистота его помыслов, что мысль о сектантских радениях никому даже в голову не приходила.

Кстати, фактом своего рождения отец Алексей был обязан чуду. Сам он, во всяком случае, в это охотно верил и любил рассказывать историю своего появления на свет.

А было так. Мать будущего старца (а его, пусть не келейного монаха, часто называли старцем) сильно заболела перед родами. Врачи отчаялись, и все шло к неизбежной смерти.

Тогда Алексей Иванович Мечев, отец будущего священника, отправился на Красные пруды, в Алексеевский монастырь, где в тот день служил митрополит московский Филарет.

Митрополит его заметил. Подошел. Спросил:

– Что ты такой печальный? Что у тебя?

– Ваше высокопреосвященство, жена умирает в родах, – ответил Алексей Иванович.

– Бог милостив, – сказал митрополит Филарет. – Помолимся вместе. Все будет хорошо. Родится мальчик. Назови его Алексеем, в честь святого Алексея человека Божия. Сегодня ведь как раз память его в Алексеевском монастыре.

И действительно, когда после обедни Алексей Иванович пришел домой, его встретили с радостью – родился сын.

Резиденция пастора Глюка

Жилой дом (улица Маросейка, 11) построен в начале XVII века.

Строилось это здание для давным-давно забытого голландца Рутца. Но прославилось оно лишь при Петре Великом, когда тут открылась гимназия пастора Эрнста Глюка из Саксонии. К своим добропорядочным ученикам он обращался с такими воззваниями: «Здравствуйте плодовитые, да токмо подпор и тычин требующие дидевины! По указу державнейшего нашего Монарха полюбится мне термиточию словесам вас с изъяснении разума вашего обучити. Врата умудрения ныне отпираются!.. Понеже младая юность, аки воск преобразится, часто в злобу превратится… Десница готова немощных водити, плавающим помогати и всяким заблудящимся светило подносити…»

А давняя служанка пастора Марта в это время была уже царицей, Екатериной Алексеевной, женой Петра Великого.

Кстати сказать, пастор Глюк был одним из таинственнейших москвичей. Россией он заинтересовался в 1680-е и, будучи человеком образованнейшим и способным, выучил русский язык и принялся переводить на него европейские учебники и богословские трактаты. Не таился, но особо и не афишировал свой труд. Лишь спустя пятнадцать лет после начала этой редкой по тем временам деятельности он направил русскому правительству письмо. В то время перечень переведенной им литературы выглядел весьма внушительно.

Как же отреагировало это самое правительство? Увы, никак. И жить бы Глюку в опостылевшей Саксонии, если б не имперские амбиции Петра и не его воинственность. В 1702 году, во время войны Глюк был пленен российскими войсками. Тут-то письмо и вспомнилось. И пригодилось.

В соответствии с царским указом, следовало явленного пастора Глюка, «который умеет многим школьным, и математическим, и философским наукам на разных языках, взять для своего великого государя дела с женою его и с детьми и с челядями в государственный посольский приказ».

Поначалу к Глюку относились настороженно. Подозревали его в шпионаже, а также в том, что этот лютеранин посредством своих переводов хочет провести духовную экспансию – обратить православных «в папскую религию». Но назад пути не было: саксонцы еще больше наших соотечественников подозревали Глюка в шпионаже, но уже в пользу России.

Однако в скором времени к пастору привыкли, да и сам он как-то обрусел. Преподавал в своей гимназии, и никому до него, по большому счету, дела не было.

А гимназия, кстати, была учреждена царским указом. Сам Петр распорядился, чтобы обучали здесь детей «Для общей всенародной пользы учинить на Москве школу на дворе В. Ф. Нарышкина на Покровке, а в той школе бояр и окольничих и думных и ближних и всякого служилаго и купецкаго чина детей их, которые своей охотою приходить и в школу ту записываться станут, учить греческого, латинского, итальянского, французского, немецкого и иных розных языков и философской мудрости».

Это, по сути, была первая гимназия в России.

Как же к ней относились современники? Увы, не всегда положительно. Один из них, генерал Христофор-Герман Манштейн свысока отзывался о пасторе Глюке и его начинании: «Человек этот, обладавший познаниями и сведениями в такой только мере, как любой деревенский священник, сумел, однако же, прослыть за гениальную личность, потому что знал основательно русский язык. Петр I обратил на него внимание и поручил ему основать школы, в которых молодые дворяне могли бы получать образование. Глюк предложил ему устроить школу по образцу тех, какие он видел в лифляндских городах, где молодые люди обучаются латинскому языку, катехизису и другим предметам учения. Император одобрил этот проект, назначил значительную сумму денег для платы учителям и дал в Москве большой дом… Тогда Глюк вызвал несколько студентов богословия лютеранского вероисповедания и при обучении в своей новой школе следовал во всем правилам шведской церкви, а для того чтобы нисколько не уклониться от них, перевел даже несколько лютеранских гимнов весьма плохими русскими стихами; учеников своих он заставлял петь эти гимны с большим благоговением при начале и при окончании занятий.

Подобный порядок был до того смешон и успех этого нововведения так жалок, что Петр I не мог вскоре не заметить этого. Поэтому он закрыл школу и снова предоставил обучение детей родителям».

А историк В. Ключевский делал свои выводы: «Гимназия Глюка была у нас первой попыткой завести светскую общеобразовательную школу в нашем смысле слова. Мысль оказалась преждевременной: требовались не образованные люди, а переводчики Посольского приказа, и училище Глюка разменялось на школу иностранных корреспондентов, оставив по себе смутную память об „академии разных языков и кавалерских наук на лошадях, на шпагах“ и т.п., как охарактеризовал школу Глюка князь Б. Куракин».

Так что пастора-подвижника остается только пожалеть.

* * *

А после в рутцевых палатах жили своей тихой жизнью Елизаветинская женская гимназия (ее окончила Мария Ильинична Ульянова), Усачевско-Чернявское рукодельное заведение, Маросейская богадельня, детское училище Валицкой, где воспитывался Ходасевич. Здесь же он встретил свою первую любовь, о чем охотно писал в мемуарах: «В то время (лет восьми) стал я ходить в детское училище Л. Н. Валицкой, на Маросейке. В классе, состоявшем поровну из мальчиков и девочек, поражал я учительниц прилежанием и добронравием. Смирение мое доходило до того, что даже на переменах я не бегал и не шумел с другими детьми, а держался где-нибудь в стороне. Только уроки танцев выводили меня из неподвижности. С необычайной тщательностью выделывал я свои па, а когда доходило дело до вальса, воображал себя на балу и предавался сладостным мукам любви и ревности. Эти муки были небеспредметны. Сердце мое было уязвлено моей одноклассницей, Наташей Пейкер, в самом деле – прелестной девочкой. Не думаю, чтобы я танцевал с ней больше двух или трех раз: до такой степени я перед нею робел, столь недоступной она мне казалась».

Размещался здесь и комитет Человеколюбивого общества. В 1900 году он вошел в хронику происшествий. «Московский листок» сообщал: «1 мая легковой извозчик крестьянин Савелий Колобанов, стоя у дома комитета Человеколюбивого общества, на Маросейке, стал свою лошадь кормить сахаром, причем она откусила ему палец на правой руке. Пострадавшего поместили в Яузскую больницу».

Вот так была вторично опозорена эта во всех отношениях достойная организация. Первый же раз был почти за сотню лет до происшествия с Колобановым: тогда Александр Сергеевич Пушкин публично заявил, что «Московский английский клуб» звучит так же абсурдно, как и «Императорское человеколюбивое общество».

* * *

А еще в конце прошлого века дом, о котором идет речь, славился незамысловатым и дешевеньким кафе «Под сводами». В действительности, кафе называлось несколько иначе – чебуречная «Элеонора». «Под сводами» – народное название. И оно было значительно точнее. Никакой Элеоноры здесь никто и никогда не видел. Тетушек, которые тут остограммивались, могли звать Наташками, Машками, Ленками, Аньками, но никак уж не Элеонорами. Для кафе «Под сводами» такое имя было бы чересчур гламурным. А своды – были. Подлинные своды, выжившие со времен московского средневековья.

За десятилетия свого существования кафе ни разу не менялось. Тот запах – подгоревших в скверном масле чебуреков, та же витрина, те же железки под витриной, и по ним с той же легкостью скользили, казалось бы, насквозь пропитанные салом подносы терракотового цвета… И массивная кованая решетка, преграждающая путь потенциальному лукавому посетителю, решившему сбежать с каким-нибудь салатом раньше, чем дойдет до кассы.

Впрочем, лукавый посетитель и не собирался никуда бежать. Он, облаченный в грязно-серое пальто на два размера больше, чем надо, вовсе презирал закуски. Он покупал стакан дешевой водки и полстакана «напитка лимонного» – чтобы запить. Молча подходил к высокому круглому столику, вливал в себя эти жидкости и так же молча уходил.

Правда, бывало, что не уйдет, а качнется, в отчаянии сделает пару ненужных шагов и рухнет под столик на тоненькой ножке. Тогда заботливые люди с мойки поднимут посетителя, по-птичьи раскорячив ему руки, и выведут на пыльный воздух Маросейки. Но пока посетитель будет валиться на спину, он на мгновение увидит сводчатый средневековый потолок.

Алкоголь в кафе был исключительно отечественный и бюджетный. Собственно, «алкоголь» – громко сказано. Пиво и водка, каждого – всего по одному лишь виду. Иногда – так называемый коньяк, тоже весьма дешевый. Правда, он не имел никакого отношения к истинному коньяку: с него болела голова, и брали его исключительно командировочные, не знакомые с укладом здешних мест, и студенты, выбравшиеся кутнуть из находящейся в соседнем переулке Исторической библиотеки.

Тут не бывало ни «Распутина», ни «Абсолюта», ни ликеров, ни текил, ни ромов, ни шампанского, ни колы, ни импортного пива и вообще ничего импортного не бывало. Зато водки, пива и «лимонного» хватало, чтобы все взалкавшие нашли в «Элеоноре» свое счастье.

Взалкавшие были довольны, некоторые из них даже закусывали – чебуреками, селедкой с винегретом, свеклой с майонезом (кстати, свекла тут всегда была практически сырая, но вряд ли потому, что так полезнее). Но большинство – не закусывали.

Иногда из мойки, располагавшейся в колоритнейшей средневековой нише, приходил работник в перепачканном халате и в «вареных» джинсах (сваренных на кухне много-много лет тому назад, когда такое было еще в моде). Работник убирал посуду со столов, чуть пританцовывал, обменивался с постоянными клиентами короткими, но смачными приветствиями.

Кстати, посетители кафе делились строго на две части. Первые прекрасно понимали, куда шли. Они уверенно шагали к кованой решетке у витрины, знали, где взять сальный терракотовый поднос и сколько стоит стакан незатейливой водки. Вторые входили сюда в первый раз, прочитав многообещающую вывеску – «Элеонора». Они недоуменно озирались, брезгливо шмыгали носами, наконец, пугались до смерти какого-нибудь постоянного клиента и убегали, даже не украв со стойки блюдечко со свеклой.

* * *

По соседству с бывшей глюковской гимназией расположено еще одно достойное внимания здание. Правда, в историческом плане дом №13 был несколько скромнее, чем дом №11. Из достойного упоминания – всего лишь «Союз русских граждан немецкой национальности» («привет пастору Глюку»), созданный в августе 1917 года и просуществовавший всего-навсего двенадцать месяцев.

Зато сегодня как раз дом №13 – уникальный. Здесь на стене висит мемориальная доска со скромной надписью: «Всем, кто жил в этом доме, ушел и не вернулся». И годы, к которым относится посвящение: «1941—1945» и «1937—1952».

Под доской – скромный, но всегда ухоженный горшок с цветами.

Ничего подобного в Москве более нет. Только жильцы по адресу «улица Маросейка, дом №13» сами, безо всяких инициатив сверху, создали свое, особое место памяти.

Так что мемориал этот – еще и памятник рубежа восьмидесятых – девяностых, когда Анатолий Рыбаков публиковал своих «Детей Арбата», в кинотеатрах на ура шел фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние», а газеты каждый день публиковали списки репрессированных в далекие сталинские годы.

* * *

А вот дом №9 – вполне равноправный сосед бывшему заведению пастора Глюка. Здесь, к примеру, находилось Малороссийское подворье – своего рода посольство Украины (тогда – Малороссии) в Москве, в честь которого вся улица и получила свое имя.

По-хорошему, улицу следовало бы назвать Малороссийкой. Но москвичи тогда были людьми ленивыми, и выговаривать заковыристое слово никто, конечно, не хотел. Так и появилась Маросейка – сокращенный вариант.

Затем посольство переехало, а на его месте разместились владения «нежинского грека Ивана Павловича сына Бубуки». Предприимчивый Бубуки сдавал свой дом внаем, и в 1820-е тут проживал весьма известный деятель – сенатор и почетный опекун Московского Опекунского совета, а также тесть поэта Дельвига Михаил Салтыков. Господин Салтыков и сам слыл остроумцем и пиитом – он даже входил на правах «почетного гуся» и «природного члена» в литературный кружок «Арзамас».

Дмитрий Свербеев говорил о сенаторе: «Замечательный умом и основательным образованием, не бывав никогда за границей, он превосходно владел французским языком, усвоив себе всех французских классиков, публицистов и философов, сам разделял мнения энциклопедистов и, приехав в первый раз в Париж, по книгам и по планам так уже знал все подробности этого города, что изумлял этим французов. Салтыков, одним словом, был типом знатного и просвещенного русского, образовавшегося на французской литературе, с тем только различием, что он превосходно знал русский язык».

Сам Александр Сергеевич Пушкин ценил Салтыкова необычайно и писал как-то Дельвигу: «Кланяйся от меня почтенному, умнейшему Арзамасцу, будущему своему тестю – а из жены сделай Арзамаску – непременно».

Кстати, именно Пушкину выпала через несколько лет печальная обязанность сообщить «Арзамасцу» о том, что его любимый зять умер в Петербурге «гнилою горячкою».

«Вчера ездил я к Салтыкову объявить ему все – и не имел духу», – сокрушался поэт.

А в середине позапрошлого столетия в доме №9 разместился один из известнейших московских гастрономов – магазин купца А. Д. Белова. Современник писал: «На доме Хвощинского красуется золотая вывеска, отмеченная свиной головой: такова странная эмблема гастрономии, которою отличил ее купец Белов. Лет 30—40 назад эта свиная голова торговала на всю Москву почти без конкуренции, а ее собственник… покупал дома в Москве».

Впрочем, не будем повторяться. История про магазин Белова уже излагалась в книге «Прогулки по старой Москве. Арбат». Ведь на Арбате у Белова тоже был свой магазинчик.

«Со скрыпкою под подбородком»

Жилой дом (Петроверигский переулок, 4) построен в конце XVIII века.

В Петроверигском переулке, рядом с Маросейкой стоит двухэтажный дом (№4). Это не просто один из бесчисленных дореволюционных литературных салонов Москвы. Он – дважды литературный салон.

В начале девятнадцатого века этот дом принадлежал И. П. Тургеневу, приятелю просветителя Н. И. Новикова и университетскому директору. В то время окружение особнячка было совсем другим.

– Все Замоскворечье и Воробьевы горы видны, – восхищался сын владельца Александр.

Хозяин дома был не только дружен с Новиковым, но и разделял его проевропейские свободолюбивые взгляды. Во всяком случае, когда князь Прозоровский допрашивал господина Тургенева по новиковскому делу, он сделал безапелляционный вывод:

– Напоен совершенно такого же роду мнениями, как Новиков.

Правда, судьба Тургенева была не столь трагичной, как судьба его друга. Ивана Петровича всего-навсего сослали в собственное симбирское имение. А после воцарения Павла I Тургенев снова начал жить в Москве.

Не удивительно, что при подобной гражданской позиции дом в Петроверигском просто не мог не стать прогрессивным салоном. Здесь появлялись Карамзин, Жуковский и Херасков. Сын Тургенева, Николай Иванович, стал декабристом и вошел в литературу. Пушкин посвятил ему стихи:

Одну Россию в мире видя,

Преследуя свой идеал,

Хромой Тургенев им внимал

И, плети рабства ненавидя,

Предвидел в сей толпе дворян

Освободителей крестьян.

Впрочем, в 1820-е годы дом уже принадлежал другим хозяевам.

А в 1832 году дом купил купец по части чая П. К. Боткин. Однако тон жилищу задавал не сам чаеторговец, а его сын Василий, литератор.

Отец семейства понимал в торговле, но в науках и искусствах ничего не смыслил вообще. Правда, относился с уважением, и в праздник Воскресения обязательно заходил с поздравлениями к профессору Грановскому, жившему в том же домике, в одном из флигелечков. И снимал перед ним шляпу – хотя сам Грановский, даром что профессор, был значительно моложе Боткина-отца.

А Василий Боткин был любим литераторами. Виссарион Белинский так расхваливал своего приятеля: «Он всегда в гармонии и всегда в интересах духа, ко всем внимателен, со всеми ласков, всем интересуется; читает Шекспира, немецкие книги, хлопочет о судьбе и положении книжек „Наблюдателя“ часто больше меня, покупает очерки и драмы Шекспира, по субботам и воскресеньям задает квартеты, в которых участвует собственною персоною, со скрыпкою под подбородком, ездит в театр русский и французский, – словом, живет решительно вне своего конечного Я, в свободном элементе бытия, всегда веселый, ясный, светлый, доступный мысли, чувству, и ежели грустит временами, то все-таки без подавляющего дух страдания».

Конечно, одна из причин этого до невозможности лестного отзыва состояла в купеческом происхождении Василия Петровича. Современников слегка обескураживал тот факт, что представитель пошлого, презренного купечества может обладать высокими душевными и интеллектуальными задатками. На происхождение подчас делалась скидка – так же, например, цирковые зрители приходят в изумление, когда видят, что медведь может считать, при том, что человек считающий у тех же зрителей вовсе не вызвал бы эмоций.

Впрочем, у той же медали был реверс. Часто случалось, что какой-нибудь литературный сноб, увидев Боткина в салоне, спрашивал брезгливо у красавицы-хозяйки:

– Вы что, у него чай покупаете?

– Нет, я подаю ему чай, – отвечала хозяйка. И сноб утихал.

Но не у всех хозяек, разумеется, хватало мужества и ловкости ответить таким образом. В таком случае Боткину приходилось краснеть.

Один из современников писал: «Дом Боткиных принадлежал к самым образованным и интеллигентным купеческим домам в Москве. В нем сосредоточивались представители всех родов художеств, искусства и литературы, а по радушию и приветливости хозяев ему не было равных».

Панаев вспоминал: «Друзья сходились большей частию по вечерам у Боткина. Разговор был постоянно одушевленный, горячий. Предметом его были толки об искусстве с точки зрения Гегеля: с этой точки строго разбирали Пушкина и других современных поэтов. Лермонтов с своим демоническим и байроническим направлением никак не покорялся этому новому воззрению. Белинского это ужасно мучило… Он видел, что начинающий поэт обнаруживает громадные поэтические силы; каждое новое его стихотворение в «Отечественных записках» приводило Белинского в экстаз, – а между тем в этих стихотворениях примирения не было и тени! Лермонтова оправдывали, впрочем, тем, что он молод, что он только что начинает, несколько успокаивались тем, что он владеет всеми данными для того, чтобы сделаться со временем полным, великим художником и достигнуть венца творчества – художественного спокойствия и объективности… Клюшников, сам имевший в себе частичку демонизма, очень симпатизировал таланту Лермонтова и довольно остроумно подсмеивался над некоторыми толками о поэте; Катков и К. Аксаков прочитывали свои, переводы из Гейне, Фрейлихграта и из других новейших немецких поэтов. Катков обыкновенно декламировал с большим эффектом, принимая живописные позы, складывая руки накрест, подкатывая глаза под лоб… Я никогда не забуду этих вечеров…

Сколько молодости, свежести сил, усилий ума потрачено на разрешение вопросов, которые теперь, через 20 с лишком лет, кажутся смешными! Сколько кипения крови, сколько увлечений и заблуждений!.. Но все это не пропало даром. До истины люди добираются не вдруг… Этот кружок займет важное место в истории русского развития… Из него вышли и выработались самые горячие и благородные деятели на поприще науки и литературы».

Однако же самыми яркими событиями дома Боткиных были празднования Нового года. Воронежский поэт А. В. Кольцов описывал одно из них в послании Белинскому: «Накануне нового года Василий Петрович придумал дать вечер – встретить новый год и день его ангела. Людей собралось к нему довольно. Вот вам полный реестр: Грановский, Крылов, Крюков, Кетчер, Красов, Клюшников, Щепкин, Боткин, Сатин, Клыков, Лангер… и я грешный.

И как ударило двенадцать часов, так за стол, – и пошло писать… Пили ваше здоровье. До смерти жаль, что вас одних не было на этом дружеском тесном и теплом кружке. Уж встретили новый год по-русски, как лучше встретить уж нельзя».

У Боткина появлялись Лев Толстой, Иван Тургенев, Белинский, Фет, Некрасов, Огарев. Герцен с восторгом вспоминал о проходивших тут в сороковые годы спорах западников со славянофилами: «Какие побоища и ратования возбудили они в Москве между Маросейкой и Моховой… Вообще Москва входила тогда в ту эпоху возбужденности умственных интересов, когда литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами жизни».

А, будучи за границей, автор «Былого и дум» предавался мечтаниям о покупке московской недвижимости: «Я помню, возле дома Боткина на Маросейке удивительные дома». Не удивительно – места здесь были потрясающие.

Тот же Панаев писал: «Дом Боткиных расположен на одном из самых живописных мест Москвы. Из флигеля, выходившего в сад, в котором жил тогда Боткин, из-за кустов зелени открывалась часть Замоскворечья. Сад был расположен на горе, в середине его беседка, вся окруженная фруктовыми деревьями».

Запросто заходил сюда печальный Гоголь. Один из завсегдатаев боткинского дома, А. Галахов вспоминал: «Краевский приехал на побывку в Москву и остановился у В. П. Боткина. Каждое утро я отправлялся к ним на чаепитие и веселую беседу. В один из таких визитов неожиданно является Гоголь, по возврате из чужих краев, – каких именно, тоже не помню… Гоголь, на мой взгляд, изменился: похудел, стал серьезнее, сдержаннее, не выказывая никаких причуд или капризов, как это им делалось нередко в других более знакомых домах. Боткин предложил где бы нибудь сообща пообедать. Гоголь охотно согласился: „Чего же лучше, – прибавил он, – как не в гостинице Яра, близ Петровского парка“. Таким образом мы провели время вчетвером очень приятно».

И, вероятно, в соответствии с известным правилом: утром выпил – весь день свободен. Ведь просто для того, чтоб супчику поесть, в «Яр» не ездили.

Кстати, тот же Галахов очень даже благосклонно отзывался и о боткинских обедах: «В его обедах, которыми он угощал своих приятелей, выказывался образованный эпикуреизм: они сопровождались интересными беседами, так как знакомые его принадлежали к передовым талантам в литературе и науке».

Но сравнения с цыганским хором «Яра» те беседы, вероятно, не выдерживали.

* * *

По одной из версий в доме на Маросейке появился на свет знаменитый русский терапевт, потрясающий диагност и клиницист, врач с мировым именем Сергей Петрович Боткин (другая версия гласит, что он родился в маленьком домике рядом с Курским вокзалом).

Казалось бы, судьба Сережи была предрешена. В семье его считали туповатым. Еще бы – к девяти годам он едва научился складывать слова из букв. Отец горевал: «Что с этим дураком делать? Остается одно – отдать его в солдаты».

Помогли старшие братья – они заметили, что Сережа не складывает, а постоянно пересчитывает свой алфавит. Предложили пригласить учителя математики, и у брата обнаружились весьма незаурядные задатки. Его определили в частный пансион. Стало понятно – ему суждено стать математиком. В пансионе Боткин был одним из лучших, и экзамены в Московский университет его нисколько не пугали.

Удар последовал оттуда, откуда его никто не ждал. Николай Первый издал новый указ. Теперь в университет могут поступать только дворянские дети. Исключение – медицинский факультет. Что поделать: сын чаеторговца держит экзамены и зачисляется на первый курс. И сразу влюбляется в новый предмет – медицину.

Но тогда уже Сергей Петрович понимал: в российской медицине что-то не так. Он вспоминал: «Учившись в Московском университете с 1850 по 1855 годы, я был свидетелем тогдашнего направления целой медицинской школы. Большая часть наших профессоров училась в Германии и более или менее талантливо преподавала нам приобретенные ими знания; мы прилежно их слушали и по окончании курса считали себя готовыми врачами с готовыми ответами на каждый вопрос, представляющийся в практической жизни… Будущность наша уничтожалась нашей школой, которая, преподавая нам знания в форме катехизисных истин, не возбуждала в нас той пытливости, которая обусловливает дальнейшее развитие».

Осмысливалось же все это в тихом домике в Петроверигском переулке.

«Хранилище народного рукоделия»

Здание мужского лютеранского Петропавловского училища (Старосадский переулок, 7) построено в 1916 году по проекту архитектора О. Дессина.

Бытует мнение, что просвещенное купечество, которое приобретало живопись, жертвовало на медицину и давало своим детям качественное образование, стало формироваться лишь в конце девятнадцатого столетия. Якобы до этого подобными делами занималось сплошь дворянство.

Это мнение ошибочно. Пример тому – так называемая Кокоревская галерея, созданная предпринимателем без титула В. Кокоревым полтора столетия тому назад. Она размещалась на месте серенького здания, стоящего по нынешнему адресу Петроверигский переулок, 10.

Василий Александрович купил этот участок (и, естественно, стоящую на нем недвижимость) в 1858 году. И сразу же пристроил специальный двухэтажный флигель-теремочек в русском стиле для своей коллекции картин (принято считать, что это – первое в городе здание, построенное специально для картинной галереи). А в 1862 году открыл здесь общедоступную «Кокоревскую галерею».

Это событие стало своего рода сенсацией. «Северная пчела» (столичное, санкт-петербургское издание) писала: «Сегодня открылась в первый раз для публики много лет собираемая и давно уже ожидаемая Москвою картинная галерея, составленная В. А. Кокоревым. Галерея устроена для Москвы, не имевшей до сего времени решительно никакого пособия для художественного образования публики… Вряд ли можно представить себе издержку более почтенную и в настоящее время более нравственно производительную, как осуществление мысли Московской публичной галереи».

Одновременно с восхвалениями почитателей прекрасного Кокорев получил нагоняй от губернатора А. А. Закревского. Арсению Андреевичу не понравилось название музея, крупно выведенное над входом: «Хранилище народного рукоделия». Он увидел в этом нечто безусловно либеральное и распорядился надпись уничтожить.

Публичной и общедоступной галерея была названа условно. Кокорев не ставил целью приобщить к изящному простого мужика, а потому, как истинный предприниматель, ввел «для всей образованной и жаждущей образования публики» плату за вход – 30 копеек (по тем временам не маленькие деньги). Правда, по праздникам билет стоил в три раза меньше, но, как правило, российский обыватель не планировал на праздник посещение музеев – у него в смысле отдыха были иные предпочтения.

Зато для тех, кто мог себе позволить наслаждаться живописью (а в галерее были вывешены работы Левицкого, Венецианова, Брюллова, Айвазовского, Ван Дейка, Брейгеля и прочих знаменитостей), тут действовал своеобразный клуб – с залом для публичных лекций и трактиром, выполненным в «русском вкусе». Тут на «литературных утрах» выступали Достоевский и Островский.

Особо поражало обустройство экспозиции. Один из посетителей писал: «Все восемь залов музея убраны богато и со вкусом. Мягкие диваны, красивая резная мебель в русском стиле, прекрасный паркет, столы с затейливой инкрустацией… бюсты мраморные и алебастровые, дорогие вазы… достаточный свет сверху». Кроме того, из-за границы были получены особые увеличительные стекла и так называемые «жестяные очки» для рассматривания подробностей художественных произведений.

Увы, первый российский картинный музей очень скоро закрылся. Он просуществовал всего лишь восемь лет. Причиной тому были не конфликты с властью, не обвинения в свободомыслии, а элементарные предпринимательские неудачи.

П. Бурышкин, самый знаменитый из исследователей московского купечества писал: «Как многие другие русские самородки, Кокорев не сумел удержаться на том высоком уровне, куда сумел себя вознести. Все его благополучие было связано теснейшим образом с откупами. Когда откупное дело стало сходить на нет, его дела пошатнулись, и он увидел их запутанными. Он расплатился с казной, отдав за полцены свое Московское подворье (гостиница, которая на самом деле называлась Кокоревским подворьем – АМ.), продал свою коллекцию картин, свой дом. Совсем он не разорился, но прежних возможностей у него уже не было».

Главным покупателем картин выступило Министерство императорского двора. А часть работ ушла к другому купцу и коллекционеру, Д. П. Боткину (он жил неподалеку, на Покровке). Само же здание купило так называемое Петропавловское училище, и, безусловно, в нем стали воспитывать юных москвичей в духе возвышенной романтики.

Иной раз даже с перебором. Однажды, в частности, в газетах появилась информация: «В мужском училище при лютеранской церкви св. Петра и Павла… во время классных занятий, ученик 3 класса, германский подданный Фридрих Франгольц, 14 лет, выстрелом из револьвера в грудь лишил себя жизни. Из оставленных покойным писем видно, что он решился на самоубийство «от безнадежной любви».

В обычных казенных гимназиях подобное не наблюдалось.

Табачная лавка в старинном дворце

Дом полковника Хлебникова (улица Маросейка, 17) построен в 1782 году по проекту (предположительно) архитектора В. Баженова.

Дом №17 на Маросейке, в котором ныне располагается Белорусское посольство, в общем-то, ничем особенным не выделяется. Синенький домик с беленькими, пусть и многочисленными украшениями. Москвичей таким не удивишь. Разве что надпись над воротами своеобразная: «Свободен от постоя». Эта надпись сохранилась со времен дореволюционных и обозначает, что владелец внес некую сумму на строительство казарм и, следовательно, военных квартирантов к нему подселять не следует.

А между тем в начале девятнадцатого века этот дом считался одним из самых примечательных дворцов первопрестольной. И, не в последнюю очередь, благодаря его росписям.

Он был построен архитектором Василием Баженовым для некого полковника М. Хлебникова. Впрочем, то, что дом – дело рук Баженова, всего-навсего предположение, как почти что во всех случаях, связанных с именем этого загадочного и таинственного архитектора-масона.

Спустя десятилетие Хлебников продал свою недвижимость более знаменитому военнослужащему, П. А. Румянцеву, прозванному за одну из своих многочисленных викторий Задунайским.

Скромностью Петр Александрович не отличался и распорядился расписать покои сценами собственных триумфов. Поэтому, когда в 1796 году этот военнослужащий почил в Бозе, его сын, граф Николай Петрович унаследовал весьма своеобразное жилище.

Один из современников, писатель М. Дмитриев сообщал: «Мы остановились на Маросейке, в доме канцлера, графа Николая Петровича Румянцева… В нем, кроме штофных обоев и других украшений, каких я еще не видывал, замечательна была зала в два света, то есть в два этажа окон. Она была расписана альфреско (то есть по сырой штукатурке – АМ.), и над всеми окнами были изображены победы отца хозяина, фельдмаршала графа Румянцева… Над дверьми же изобразил он: на одной себя, облокотившегося на балкон и смотрящего вниз, а над другой – себя же и своего зятя, живописца, расписывавшего эту комнату, с маленьким арабом, подающим ему шоколад… Мне отвели подле самой этой залы две китайские комнаты, то есть оклеенные китайскими бумажными обоями с изображением сцен из китайской жизни. Никогда еще я не был так помещен великолепно! Но главное: из моей комнаты был угловой балкон, с которого видна большая часть Москвы и все Замоскворечье. Такого вида я не встречал и в Петербурге! Мне объяснил архитектор Маслов, что дом Румянцева занимает самый высокий пункт Москвы, даже выше Кремля с его горою.

На другой же день утром ко мне вошел седенький старичок в сером нанковом сюртуке и спрашивал меня, доволен ли я своим помещением? Я благодарил и сказал, что доволен, не зная, кто меня спрашивает, и полагая, что это дворецкий хозяина. Но каково же было мое удивление, увидевши вечером этого старичка у дяди и заметивши на нем александровскую звезду. Дядя хотел меня представить, но он сказал: «Мы уже познакомились; я был у Михаила Александровича с визитом». – Это был брат хозяина, действительный тайный советник граф Сергей Петрович Румянцев, член Государственного Совета и бывший при Екатерине посланником в Пруссии».

Граф Николай Петрович, видимо, ценил доставшиеся ему росписи. Еще бы – ведь это был тот легендарный коллекционер Румянцев, который создал знаменитый Румянцевский музей, впоследствии разросшийся до самой главной государственной библиотеки. Но спустя некоторое время после смерти этого ценителя художеств дом получил нового владельца, который к росписям отнесся без особенного пиетета.

Тот же господин Дмитриев писал: «Этот дом был после продан какому-то купцу, который в нижнем этаже понаделал магазинов, и я видел на половинке одной двери уже другого араба, с трубкой табаку: тут продавался табак. Так исчезают у нас все памятники и все предания: вероятно, в изображении баталий Румянцева и поднесения ему ключей от города невежа новый владелец не разумел их значения и принимал за сказочных богатырей».

Занятно, что почти никто из современников не усмотрел в румянцевских «альфреско» столь очевидного с нынешней точки зрения нескромного бахвальства. Еще одна москвичка того времени, Е. П. Янькова также сокрушалась: «Румянцевский дом был на Покровке, и там во многих комнатах на потолках были рисованные и барельефные изображения баталий, где участвовал Задунайский. Потом этот дом купил какой-то купец и, конечно, соскоблил и счистил все эти славные воспоминания, а вместо них, пожалуй, велел намалевать разные цацы и по пряничному разукрасил стены».

На самом деле упрекать новых владельцев было не в чем. Они (а особняком в разное время и по разным сведениям владели Куманины, Каулины, Щегловы, Усачевы и Грачевы), в отличие от богачей Румянцевых, были поставлены перед необходимостью собственноручно зарабатывать себе на жизнь, и «араб с трубкой табаку» был, в общем-то, вполне естественным рекламным ходом.

Последний же владелец Митрофан Грачев и вовсе перестроил здание, снабдив его собственным вензелем – буковкой «Г». И это «Г» по сей день украшает белорусское посольство, как и извещение «Свободен от постоя».

* * *

А напротив дворца и по сей день высится церковь Косьмы и Дамиана. И сегодня и сто лет назад здесь каждый день проходит служба, и практически ничто не нарушает благости этого места. Разве что изредка в газете промелькнет такого рода сообщение: «В день Христова Воскресения, во время утрени, в церкви Косьмы и Дамиана на Маросейке оборвалось маленькое паникадило с четырьмя свечами, висевшими против иконостаса; при падении своем оно задело по плечу купца Шиканова, стоявшего как раз на этом месте. Ушиб был незначительный, но зато случай этот наделал большой переполох в храме между богомольцами. Старостою церковным при этом храме состоит известный богач С. И. Корзинкин, который, как водится, мало заботится о безопасности прихожан церкви, подвергающимся таким несчастьям, как падения паникадила».

И снова – тишь да гладь.

Московская армянская столица

Главное здание Лазаревского института восточных языков (Армянский переулок, 2) построено в 1823 году.

Люди приезжие и даже коренные москвичи иной раз удивляются – дескать, надо же какое совпадение, Армянское посольство – и находится в Армянском переулке. Ведь не могли же переулку дать название по посольству, правильно? А значит – совпадение.

В действительности все не так. Да, переулок в честь посольства здесь никто не называл. Но и совпадения тут тоже никакого нет. Просто между Маросейкой и Мясницкой издавна сформировался небольшой армянский городок. Своего рода московская армянская столица.

Первое упоминание об армянском поселении в этих краях относится к 1390 году – летопись, как водится, рассказывает о крупном пожаре. А в пятнадцатом-шестнадцатом столетиях, когда Армения была полностью оккупирована Персией и Турцией, приток в Москву армян-мигрантов стал довольно ощутимым. Русское правительство этому не препятствовало, а наоборот, способствовало. Царь Петр, например, издал такой указ: «Мы, с особливой ко оному народу имеющейся нашей императорской милостью, через сие объявляем, дабы они внутрь нашего государства безо всякого опасения приезжали, и ежели пожелают, селились и жили, и торги свои свободно и безо всякого препятствия отправляли, обнадеживая, что мы не токмо их купечество защищать и к свободному отправлению оного всякое потребное вспоможение учинить повелели, но и еще для вящей прибыли и пользы некоторыми особливыи привилегиями снабдевать и всемилостивейше жаловать будем».

Незадолго же до этого опубликован был указ Сената: «Персидский торг умножить и Армян как возможно приласкать и облегчить в чем пристойно, дабы тем подать охоту для большого их приезда».

Это не удивительно – ведь мигранты из Армении выгодно отличались от других приезжих. Приветливые, работящие, предприимчивые (не только купцы – в Москве славились армянские врачи, ювелиры, строители), они довольно быстро уживались с коренным московским населением. Причин тому было немало – в первую очередь, конечно, общая религия и природная неконфликтность «новых москвичей».

Конечно, вновь приехавшие стремились поселиться там, где проживали их бывшие соотечественники. Армянская колония росла. И в скором времени на карте города возникло и официальное название – Армянский переулок.

* * *

Владение же №2 ведет свою историю с начала восемнадцатого века, когда Игнатий Францевич Шериманян, владелец штофной мастерской (на паях с графом Апраксиным и бароном Шафировым – армянский бизнес не был ограничен рамками национальности, а легко сливался с бизнесом российским) построил здесь дом.

В 1758 году здание приобрел предприниматель Лазарь Лазарян (для простоты общения отбросивший армянское окончание фамилии и переименовавший себя в Лазарева). Лазаревы сразу сделались людьми заметными в российской жизни. В частности, сын Лазаря Назаровича, Иван Лазаревич был крупным государственным чиновником, общественным деятелем и добился разрешения построить сразу две армянские церкви – в Санкт-Петербурге (ни много ни мало на Невском проспекте) и в Москве, между Маросейкой и Мясницкой улицей (последняя, увы, не сохранилась).

До этого московские армяне посещали храмы русские, подав перед этим челобитную. Например, вот такую: «О дозволении им бысть их для торговли в Российском государстве ходить в Российскую церковь исповедоваться у российских священников и приобщаться святых тайн как содержащим христианскую веру, чтобы в отдалении от церквей своих не умирать без покаяния».

Власти, разумеется, не бывали против.

Иван Лазаревич также озаботился и об образовании юных армян, желая, чтобы они, с одной стороны, получали качественные знания, в том числе и о своей культуре, а с другой стороны, сызмальства привыкали общаться с русскими сверстниками. Ведь жить в эмиграции и сохранять свои национальные традиции – искусство, которому следует обучать особенно.

А в 1785 году Лазарев записал: «По окончании обязательства моего с казною, если нечаянным неким приключением не будет расстроено состояние мое, желание имею начать откладывать погодно всего до двухсот тысяч рублей капитала для заведения и содержания училища в пользу нации своей».

С этой записи и началось рождение знаменитого Лазаревского института.

* * *

Наследником Ивана Лазаревича стал его брат Оваким. Деньги с капитала успешно откладывались, и в начале девятнадцатого века Оваким (Иоаким) Лазаревич решил приступить к строительству нового дома. Он говорил сыновьям: «Это важное дело, полезное и национальное… Весь мир глядит на нас. Может быть, начав дело, понеся затраты, мы не сможем завершить его и среди народов и наций, своих и чужих, опозоримся».

Насчет «всего мира» он, конечно же, преувеличивал. Но для Москвы, России и Армении подобный институт был очень важен.

Строительство пошло успешно. Война с Наполеоном было прервала его – но не надолго. Армянская колония сильна во всех странах Европы, в том числе во Франции. И, по преданию, один из охранников Наполеона, Рустам, армянин, уговорил французского императора отдать распоряжение выставить у армянского поселения охрану.

В результате здание почти не было разорено. И уже в 1815 году в новеньком институте, в свежевыстроенном правом флигеле начались занятия. В летописи института была сделана запись: «Было открыто преподавание разных наук для поступивших в оное воспитантов как из армянской, так и других наций, и начало оно действовать».

А в 1822 году во внутреннем дворе был открыт один из первых монументов города Москвы – памятник старшим Лазаревым, основателям учебного учреждения.

Это был чугунный обелиск, на каждой грани у которого – овальный мраморный портрет одного из Лазаревых и мраморные доски, на которых вырубили стихотворные посвящения, написанные профессором Московского университета А. Мерзляковым. На лицевой стороне постамента: «Действительному статскому советнику и командору Ивану Лазаревичу Лазареву, основателю института.

От древня племени Армении рожденный,

Россией – матерью благой усыновленный.

Гайканы! Ваших он сирот не позабыл.

Рассадник сей души признательной творенья,

Дарует чадам здесь покой и просвещенье.

Отчизне той и сей он долг свой заплатил».

На другой стороне: «Иоакиму Лазаревичу Лазареву, исполнителю воли основателя, благотворителю и попечителю института.

Сей брата своего достойнейший ревнитель,

Начатый подвиг устроил и расширил.

Соплеменных покров безродных охранитель.

Для церкви, для наук, для блага бедных жил».

На третьей: «Анне Сергеевне Лазаревой, супруге Иоакима Лазаревича, пожертвовавшей знатный капитал в пользу института.

Как добра мать сирот

С горячностью любила

И памятник себе

В сердцах их утвердила»,

и «Лейб-гвардии гусарского полка штабс ротмистру и кавалеру Артемию Иоакимовичу Лазареву, пожертвовавшему знатный капитал в пользу института.

Средь мира благ творец

Гроза среди врагов

Во цвете лет он пал

За веру и отцов».

На четвертой вырубили текст, повествующий об истории основания института.

В 1914 году памятник перенесли из внутреннего двора на нынешнее место, перед фасадом основного здания. С этого момента он стал виден каждому прохожему, бредущему Армянским переулком.

* * *

Институт был сразу же оценен по заслугам. «Северный архив» писал о нем в 1823 году: «Как наружность, так и внутренность огромного учебного заведения, состоящего в пяти отдельных смежных зданиях, заключает в себе красивую, правильную, причем в новейшем вкусе архитектуру с хозяйственным расположением. На главном корпусе находится фронтон, с одного фасада в колоннаде, а с другого в пилястрах; в приличных местах в барельефе изображены учебные символы с надписями. Внутри сего прекрасного строения находится великолепная зала для учебного собрания, классные покои… Библиотека, попечителем и сыновьями его подаренная, состоит из 3000 томов отборных из разных языков творений; в дар доставлены Минералогический кабинет, математические инструменты, географические карты».

Да и по части педагогических кадров институт был на высоте. Упор здесь делался не на зубрежку, а на понимание. В Уставе говорилось: «Главный предмет обучения должен состоять в раскрытии и образовании способностей юношей. Поэтому не довольно одних объяснений, нужно возбуждать собственное действие ума учащихся, заставлять самих учеников рассуждать, повторять сказанное, и потом продолжать лекции».

В те времена учебных заведений было не так много. Лазаревское выгодно выделялось на их фоне.

Выпускники ему даже стихи посвящали. В частности, Ваан Терян, знаменитый армянский поэт:

Когда безотрадные думы гнетут

И грусть поселяется в сердце моем,

Родной вспоминается мне институт,

Как блудному сыну отеческий дом.

А в 1848 году институт получил «устав и штаты со всеми правами и преимуществами 1-го разряда учебных заведений в сравнении с другими лицеями и институтами».

То есть Лазаревский институт был признан элитарным образовательным учреждением. Граф А. Орлов на этот счет писал министру просвещения С. Уварову: «С преобразованием Лазаревского института в Москве откроется заведение, которого именно для Москвы, при настоящих ее отношениях с Востоком, ей недостает, заведение, где будут изучать восточные языки в обширном размере и которое, таким образом, будет заменять восточный факультет университета, не требуя никаких издержек со стороны казны».

Была здесь и собственная типография. Книги издавались на тринадцати языках – русском, армянском, латинском, греческом, французском, немецком, английском, итальянском, венгерском, сербском, грузинском, турецком и персидском. Разумеется, эти издания в первую очередь служили делу просвещения. Достаточно взглянуть на названия: «Краткое начертание российской истории», «История армянского народа», «Обозрение армянской истории».

Правда, однажды типография все-таки оконфузилась. Ее сдали в аренду, и временные владельцы выпустили здесь книгу «Похождения и приключения гостинодворских сидельцев, или Проваливай! Наши гуляют!». Сам Николай Первый ознакомился с этим изданием и заключил, что содержание его «нелепо и безнравственно». Больше того, царь нашел книгу зловредной – «по некоторым встречающимся в ней неуместным выходкам».

Весь тираж «Похождения и приключения» куплен был Московским цензурным комитетом (на что из бюджета было выделено 50 рублей) и уничтожен. Так что нам не суждено узнать, что это были за такие выходки.

Надо ли говорить, что такие истории не были традиционны для типографии элитарного учебного заведения.

И, конечно, попечители института Иван Екимович и Христофор Екимович Лазаревы были людьми популярными в обществе. О первом же из них в газетах как-то раз прошло такое сообщение: «Он даже за крестьян своих платил казенные подати, давал свободу крепостным людям. Он любил посещать учебные собрания, присутствовать при испытаниях юношей, в которых видел надежду будущего».

* * *

Поступить в Лазаревский институт мог каждый мальчик от 10 до 14 лет. Независимо от национальности. Ученики были приходящими, а также состоящими на полном или же частичном пансионе. Обучение было платным, и стоило немало – 200 рублей в год. Правда, в каждом наборе было 30 «бесплатных» сирот. Всем выдавалась красивая форма – зелененькая, с красными кантами и золотыми петлицами. Старшеклассники были при шпаге.

Обучение было нелегким. Подъем в шесть утра. Спустя два часа начинались занятия. Логика, психология, история религии, физика, математика, география, ботаника, гимнастика, танцы. И, главное, языки. Один восточный (можно было выбирать из арабского, персидского и турецкого) и один кавказский, опять же, на выбор (грузинский, армянский и закавказских татар). К преподаванию допускались, разумеется, только носители всех этих языков: «Назначаются учителя из природных азиатцев, а для изъяснения правил и лучших писателей, преподавания истории азиатских народов имеется ориенталист» (то есть востоковед – АМ.).

Среди учеников был и будущий писатель И. Тургенев. Впоследствии он вспоминал с теплотой: «Что касается до „Милославского“, то я знал его наизусть; помнится, я находился в пансионе в Москве, и там по вечерам надзиратель наш рассказывал содержание „Юрия Милославского“. Невозможно изобразить то поглощающее и поглощенное внимание, с каким мы все слушали; я однажды вскочил и бросился бить одного мальчика, который заговорил было посреди рассказа».

Можно понять, из-за чего здесь говорили не «отчислить» нерадивого ученика, а «отлучить его от Дома». Лазаревский институт действительно был Домом с большой буквы и во всех возможных смыслах.

Выпускником этого института был и известный археолог и искусствовед В. К. Трутовский. Юрий Алексеевич Бахрушин (сын Алексея Александровича, основателя театрального музея) вспоминал об этом деятеле: «Отлично воспитанный, прекрасно владевший кроме русского, французского и немецкого еще и арабским, персидским и турецким языками и свободно объяснявшийся на нескольких европейских и восточных наречиях, он, кроме того, легко владел пером и был насыщен какой-то неувядаемой и искренней молодостью, которая невольно заинтересовывала и привлекала к себе. Будучи далеко не красавцем, Владимир Константинович в возрасте шестидесяти лет без труда заставлял молодых девушек им увлекаться».

Словом, здесь умели готовить настоящих, многогранных личностей.

Учился тут и режиссер К. Станиславский. Судя по его воспоминаниям, жизнь в Лазаревском институте была все же далека от идеала: «За несколько недель до нашего поступления был такой случай. Дортуары воспитанников. Вдруг один из них, восточного происхождения, погнался за инспектором с поленом в руке и бросил его в своего начальника, желая переломить ему ногу. К счастью, дело ограничилось одним ушибом. Инспектор долго хворал, а ученик сидел в карцере. Но дело замяли, так как в него была замешана женщина.

В другой раз в одном из классов начался урок, в середине которого послышались звуки гармоники и глухое, точно отдаленное, пение. Сначала не обратили на него внимания и думали, что оно доносится с улицы; но потом разобрали, что звуки идут из чуланчика, который находился при входе в класс. Оттуда извлекли пьяного ученика, которого запрятали туда, чтобы он проспался.

Многие из учителей были чудаки. Так, например, один из них входил в класс каждый раз по-новому: дверь отворялась, и в класс летел и попадал на кафедру учительской журнал, который носят с собой преподаватели для отметок и замечаний; вслед за ним уже являлся сам учитель-комик. В другой раз тот же учитель неожиданно являлся в класс раньше звонка, когда мы все еще шалили, бегая по классу. Мы пугались, бросались к своим партам, а он тем временем скрывался и возвращался с опозданием.

Священник был тоже наивный чудак. Его уроки предназначались нами для подготовок к латинскому и греческому. Чтобы отвлечь старика и сорвать его урок, один из товарищей, очень умный и начитанный человек, заявлял священнику, что Бога нет.

«Что ты, что ты, перекрестись!» – пугался старик и начинал вразумлять заблудшего. Казалось, что ему это удается. Он даже был рад своей победе. Но тут выплывал новый, еще более кощунственный вопрос, и бедный пастырь вновь считал себя обязанным спасать заблудшую душу. За этой работой протекал весь урок. В награду за ловкость и усердие товарищу преподносили несколько пирогов с ливером во время ближайшего завтрака».

А перед выпускным экзаменом все выучили язык глухонемых – и выполняли экзаменационные задания с одинаковыми ошибками.

Что поделаешь – дети.

Некоторые же выпускники этого института делались знаменитостями опосредованно, лично не прославившись, зато войдя в мемуаристику. Иван Бунин, например, рассказывал: «Как я выучился читать, право, не помню, но правильно учиться я начал только тогда, когда ко мне пригласили гувернера, студента Московского университета, некоего Н. О. Ромашкова, человека странного, вспыльчивого, неуживчивого, но очень талантливого – и в живописи, и в музыке, и в литературе. Он владел многими языками – английским, французским, немецким и знал даже восточные, так как воспитывался в Лазаревском институте, много видел на своем веку, и, вероятно, его увлекательные рассказы в зимние вечера и то, что первыми моими книгами для чтения были „Английские поэты“ и „Одиссея“ Гомера, пробудили во мне страсть к стихотворству, плодом чего явились несколько младенческих виршей».

И получается, что если бы не Лазаревский институт, в котором воспитали «некоего Н. О. Ромашкова», то не было бы ни «Жизни Арсеньева», ни «Митиной любви», ни цикла «Темные аллеи» – ничего того, что написал за свою жизнь этот достойнейший лауреат Нобелевской премии.

И, конечно, многие армяне, даже не имевшие прямого отношения к институту, помогали ему чем могли. Айвазовский, например, подарил свою картину. Христофор Екимович делился своей радостью: «Санкт-Петербургской Императорской Академии художеств профессор Иван Константинович Айвазовский в знак благодарности написал превосходную картину „Вид города Феодосии“, которая ныне в раме отправляется в ящике. Этот похвальный дар поместить в фундаментальной библиотеке».

Этот подарок был с глубоким смыслом. Иван Константинович дарил не абы что, не очередной парусник посреди моря в шторм, а вид своего родного города. Подарок от большой души.

* * *

В революцию 1905 года институт стал одним из горячих мест Москвы. Южная молодая кровь играла, а тут вдруг – такие возможности продемонстрировать свой героизм. К сожалению, преподаватели были не в силах сдержать революционный пыл учащихся. И ученики вынесли резолюцию: «Лекции прекращаются впредь до действительного и окончательного проведения в жизнь свободы слова, печати, совести, собраний, союзов».

Трагичное существовало здесь рядом с комичным. Один из современников, Илья Шнейдер писал: «Мои друзья явились в Москву не с пустыми руками. Не знаю, на кого они собирались нападать в моей дорогой холодной Москве или от кого думали защищаться, но привезли они целый арсенал разнообразного оружия, которым менялись, вспыхивая в спорах каскадами горячей гортанной речи, поглаживали скрипевшие кожей кобуры и, сурово сдвинув густые брови, просматривали одним глазом на свет черные, холодные дула…

Все это богатство, во избежание конфискации институтским начальством, было решено закопать во дворе Лазаревского института в Армянском переулке. Это было сделано еще осенью, и никто из нас не подумал о замерзающей на зиму московской почве, и никому и в голову не приходило предположить, что мы будем бешено разрывать ножами заледенелую землю в дни Декабрьского восстания, когда треск выстрелов и запах пороха пробудит моих бандитов и струящаяся в них кавказская кровь вынесет их на московскую улицу, захватив и меня в этом потоке».

И вот, наконец, час настал: «Мы с бакинцами решили, что настала пора действовать. Добыв из ямы во дворе Лазаревского института в Армянском переулке драгоценный клад и вооружившись тяжелыми револьверами, мы растерянно смотрели друг на друга, не зная, что же делать дальше. Нам помог случай в лице взрослого студента-кавказца, обещавшего свести нас туда, где мы сможем, как он сказал, «пострелять».

Безумные мальчики, почти дети, не вдохновляемые какими-то убеждениями, не понимающие даже смутно всего происходящего, а только движимые романтикой слова «революция» и манящей ослепительной перспективой, где пылало другое слово «республика», мы, не ведая того, прошли дорогами смерти через московские улицы к оркестровой раковине Тверского бульвара, куда привел нас студент с парабеллумом под шинелью… Прямо против нее стоял фисташкового цвета дом градоначальника… Студент шепотом, выпуская пар яркими губами, учил нас одному и тому же:

– Не стреляй, потому что имеешь, наконец, револьвер в своей руке. Понимаешь? Не стреляй… Пуля возьмет, пойдет гулять на воздух… Понимаешь? Клади дуло вот так или так.

Он крепко клал дуло револьвера на свой вытянутый указательный палец другой руки, потом перекладывал дуло на рукав шинели, повыше запястья, и, щуря один глаз, целился…

– Понимаешь? Так стреляй…

Мы повторили движение, бледные от ожидания и бившей в нас внутренней дрожи, и время от времени посматривали на часового. Вдруг часовой нажал, по-видимому, кнопку электрического звонка на деревянных козлах, стоявших около него, потому что мы услышали дребезжащий звон… Студент положил дуло парабеллума на рукав и серьезно взглянул на нас:

– Мальчики! Понимаешь, если мы не убьем, нас сейчас убьют… Стреляй хорошо. Выстрели – отбегай назад, сюда прячься…

Он высунулся за раковину, прицелился и выстрелил. Мы, позабыв все инструкции, вырвались из-за дощатого укрытия и беспорядочно дали несколько выстрелов.

Взвод драгун был в раскрытых воротах… Одна лошадь, прянув, вынесла драгуна из ворот и поскакала к площади. Другая дыбилась впереди без седока. Один драгун лежал на снежном тротуаре. Студент крикнул нам:

– Мальчики, бегите! – и выстрелил.

Мы вбежали в проезд, находившийся сзади раковины и выходивший на мостовую бульвара. По бокам проезда стояли два каменных сооружения наподобие иконостасов – с большой иконой на каждом. В глубине проезда виднелась церковь. Мы бежали все дальше, сворачивая в переулки. Студент остался и стрелял… Мы его не знали и никогда больше не видели».

Вот в таком трагическом безумстве встретили события 1905 года слушатели Лазаревского института – ереванцы, бакинские армяне, русские, грузины – вне зависимости от национальности.

Вскоре революция закончилась – везде, только не в Лазаревском институте. В декабре 1906 года полицейские во время обыска обнаружили в книжных шкафах запалы, бикфордовы шнуры и нитроглицериновые шашки. Не говоря уже о «подрывной» литературе.

Были проведены аресты.

* * *

А потом пришла и революция, которую так ждали здешние ученики и которая как раз и положила конец существованию института. Правда, сначала была жалкая попытка как-то адаптировать это учебное учреждение к новым реалиям. Была выдана аттестация: «Армянский институт в Москве (бывший Лазаревский институт) состоит из единой трудовой школы первой и второй ступени с преподаванием на армянском языке, факультетов историко-филологического и социально-экономического с преподаванием как на армянском, так и на русском языке».

Но становился подозрительным сам факт существования института. Новая власть гребла всех под одну гребенку. Если есть в Москве Армянский институт, то следовало завести и Украинский, и Киргизский, и Молдавский, и Грузинский, и множество других. Или же упразднить Армянский.

Конечно, был выбран второй вариант.

В здании разместился Дом культуры Советской Армении с довольно сильной театральной студией. Один из современников писал: «В огромном доме бывшего Лазаревского института среди стружек и извести работает кучка энергичной молодежи и студийцев Армянской театральной мастерской. Ремонт продолжится до марта, а пока в нетопленой актовой зале идет большая работа студийцев, из которых самому старшему 30 лет. Руководитель требователен и заставляет помногу повторять одну и ту же сцену. Молодежь не ропщет, и до поздних сумерек затягивается репетиция в актовой зале».

С той студией с огромным удовольствием сотрудничал Арам Хачатурян – настолько профессиональным был актерский уровень студийцев.

А впоследствии здесь разместился Институт востоковедения Академии наук СССР.

* * *

Здесь же размещалось и представительство Армянской ССР. Оно вошло в литературу. Осип Мандельштам воспел его в своей «Четвертой прозе». Его воспел, себя воспел, Армению воспел: «Был у меня покровитель – нарком Мравьян-Муравьян – муравьиный нарком из страны армянской – этой младшей сестры земли иудейской.

Он прислал мне телеграмму.

Умер мой покровитель нарком Мравьян-Муравьян. В муравейнике эриванском не стало черного наркома.

Он уже не приедет в Москву в международном вагоне, наивный и любопытный, как священник из турецкой деревни.

Халды-балды! Поедем в Азербайджан.

У меня было письмо к наркому Мравьяну. Я понес его к секретарям в армянский особняк на самой чистой посольской улице Москвы.

Я чуть не поехал в Эривань, с командировкой от древнего Наркомпроса, читать круглоголовым и застенчивым юношам в бедном монастыре-университете страшный курс-семинарий.

Если б я поехал в Эривань, три дня и две ночи я бы сходил на станциях в большие буфеты и ел бутерброды с красной икрой.

Халды-балды!

Я бы читал в дороге самую лучшую книжку Зощенки, и я бы радовался, как татарин, укравший сто рублей.

Халды-балды! Поедем в Азербайджан!

Я бы взял с собой мужество в желтой соломенной корзине с целым ворохом пахнущего щелоком белья, а моя шуба висела бы на золотом гвозде. И я бы вышел на вокзале в Эривани с зимней шубой в одной руке и со стариковской палкой – моим еврейским посохом – в другой».

Одно только непонятно – причем здесь Азербайджан?

* * *

А ныне в старом лазаревском здании – армянское посольство. Что вполне логично.

Покрова на Покровке

Церковь Успенья на Покровке (улица Покровка, 5) построена в конце XVII века по проекту архитектора П. Потапова. Снесена в 1936 году.

Сразу за Армянским переулком улица меняет имя. Маросейка вдруг заканчивается, и начинается Покровка.

Что случилось? Совершенно непонятно. Такой уж у нас город. Некоторые магистральные улицы московского центра меняют название на пересечении с Бульварным кольцом, некоторые не меняют его вовсе, а вот Маросейка перешла в Покровку на обычном заурядном перекресточке.

Ничего, переживем.

Улица Покровка издревле считалась одной из самых суетливых магистралей города Москвы. Вот как выглядела эта улица в 1838 году: «Первый предмет, поражающий вас на этой улице, есть необыкновенное множество каретных и дрожечных лавок. Наблюдая далее за Покровкой, вы удивляетесь множеству пекарей, хлебных выставок и овощных лавок. Проезжая мимо, вы постоянно слышите, как бородатый мужик, хлопая по калачу, как паяц по тамбурину, кричит вам: «Ситны, ситны, калачи горячи!» Кроме того, перед вами мелькают замысловатые вывески, на которых написан чайный ящик и сахарная голова с надписью: «Овощная торговля иностранных и русских товаров». А потом вы видите пять или шесть белых кружков на синей вывеске, а наверху надпись бог знает какими буквами: «Колашня».

Портного ли вам нужно? Есть портной, и даже не один. Модистку ли вы хотите иметь? Вот вам несколько вывесок с чем-то очень похожим на шляпку. Нужна ли вам кондитерская? Добро пожаловать! Спрашиваете ли вы типографию? Извольте! Наконец вот вам декатиссер, который выводит всех возможных родов пятна, даже пятна на лице».

Пожар, естественно, пошел Покровке «много к украшению». Ее отстроили и замостили. Даже не верилось, что еще несколько десятков лет назад улица напоминала деревенскую дорогу, а не городскую магистраль. Е. П. Янькова вспоминала: «Мостовые были предурные, в особенности на Покровке – раствор грязи с камнями. Поехали мы, вот пытка-то! карету со стороны на сторону так и качает, а снизу подтряхивает: я и так сяду, и этак, думаю, лучше будет, просто возможности нет сидеть; как ни сажусь – все дурно. А бабушка сидит стрелкой и не прислонится даже.

– Что ты, Елизавета, все вертишься? или тебе неловко? А карета моя, кажется, преспокойная, видишь, как качает – точно люлька.

Думаю себе: хороша люлька, всю душу вытрясло».

А вот и первая достопримечательность, находящаяся на самой Покровке. Это летнее кафе рядышком с домом №5. Оно, конечно, ничего особенного из себя не представляет. Во всяком случае, в сравнении с тем, что было здесь до 1936 года. А именно – с церковью Успенья на Покровке.

Это была одна из любопытнейших церквей Москвы. Высокая (выше, к примеру, дома №7 по той же улице Покровке) и самая, пожалуй, красивая из всех московских храмов. Не без чертовщинки: куполов – тринадцать штук. Своим роскошным красным брюхом выпирающая на растрескавшийся тротуар.

Церковь была построена в самом конце семнадцатого века. Автор ее – архитектор Петрушка Потапов. Так, во всяком случае, считается. Хотя источник этого предположения весьма сомнительный – надпись между колоннами: «Лета 7204 года октября 25 дня, дело рук человеческих, делал именем Петрушка Потапов».

Могло быть, что Петрушка делал только колоннаду. Могли и надпись прочитать неправильно – ее, потраченную временем, исследователи восстановили по отдельным и немногим буквам. Но, тем не менее, гипотетический Петрушка был зачислен в наши гении, и путеводитель по столице, изданный три четверти столетия тому назад, расхваливал его, нисколько не стесняясь: «Петрушка Потапов сумел не только прекрасно выразить в архитектурных массах постройки ее стремление ввысь, но и показал себя подлинным живописцем в умелом сочетании красного с белым, в изяществе кружевной обработки окон».

Правда, жертвователь храма установлен почти что достоверно. Это некий Иван Матвеевич Сверчков, который проживал в палатах номер восемь по соседнему, Сверчкову переулку, и даже заказал на всякий неспокойный случай подземный ход из своего жилища в церковь.

* * *

Кстати, во мнении, что эта церковь – самая красивая

в Москве, сошлись многие весьма авторитетные персоны. Архитектор В. Баженов, безусловно, разбиравшийся в архитектуре, так говорил о ней (соотнеся Успенский храм с храмом Климента Папы Римского на Пятницкой): «Церковь Климента покрыта златом, но церковь Успения на Покровке больше обольстит имущего вкус, ибо созиждена по единому благоволению строителя».

Ему вторил и путеводитель первой половины позапрошлого столетия: «Остановитесь здесь, почтенный читатель, и полюбуйтесь на единственный вид сего храма… Это своего рода идеал… вы увидите, что все части сего храма имеют симметрию и непостижимую легкость».

Храмом восхищались Стефан Цвейг и Федор Достоевский. Супруга Федора Михайловича вспоминала: «Проезжая мимо церкви Успения Божией матери (что на Покровке), Федор Михайлович сказал, что в следующий раз мы выйдем из саней и отойдем на некоторое расстояние, чтобы рассмотреть церковь во всей ее красе. Федор Михайлович чрезвычайно ценил архитектуру этой церкви и, бывая в Москве, непременно ехал на нее взглянуть. Дня через два, проезжая мимо, мы осмотрели ее снаружи и побывали внутри».

Аполлинарий Васнецов по своему обыкновению подводил научную платформу: «В этом памятнике вы можете видеть и колонны с коринфскими капителями, и кронштейны, и даже люкарны – совершенно чуждые русскому стилю; это отдельные декоративные надставки по сторонам восьмигранных башенок (из сквозных орнаментов). Но все это в согласии уживается с чисто русским характером всего здания: с его полушатровой колокольней, ходовой круговой папертью (гульбищем), алтарными апсидами, т.е. выступами для алтарей».

Церковь восхвалял и путеводитель «По Москве» издания братьев Сабашниковых: «Двухэтажный, окруженный открытою террасой и усложненной оригинальной пятишатровой колокольней, Успенский храм дает величественную и изысканную группу, в которой удивительно сильно выражено стремление вверх прямо летящих масс, особенно выраженное вблизи».

Но настоящий гимн Покровской церкви написал Дмитрий Лихачев: «Я… нечаянно забрел на церковь Успенья на Покровке… Встреча с ней меня ошеломила. Передо мной вздымалось застывшее облако бело-красных кружев. Не было „архитектурных масс“. Ее легкость была такова, что вся она казалась воплощением неведомой идеи, мечтой о чем-то неслыханно прекрасном. Ее нельзя себе представить по сохранившимся фотографиям и рисункам, ее надо было видеть в окружении низких обыденных зданий».

Именно благодаря этому храму, этому «восьмому чуду света» (разумеется, до революции его так называли), Дмитрий Сергеевич увлекся древнерусской культурой.

И даже после революции, когда в Покровской церкви был открыт один из многочисленных тогда музейчиков, у входа укрепили доску: «Входящий, удивись – творение рук человеческих». Впрочем, не исключено, что автор этого воспоминания все перепутал, и речь идет об упомянутой уже старинной надписи: «Лета 7204 года октября 25 дня, дело рук человеческих, делал именем Петрушка Потапов».

* * *

Отдельная история – Успенский храм в войну 1812 года. Он совсем не пострадал. И существует множество легенд, которые доступно объясняют, в чем же было дело.

По одной из версий, сам Наполеон, увидев церковь, распорядился выставить около нее приличный караул, чтобы уберечь творение Петрушки от пожара и разбоя. Вроде бы, французский император даже интересовался у маститых инженеров того времени, нельзя ли разобрать такую замечательную церковь, перевести в Париж и заново собрать. Ему ответили – нельзя.

Некоторые краеведы даже рассказывают такую историю. Император, проезжая мимо, вдруг заметил церковь, не поленился выйти из кареты и произнес: «Пожары потушить, город, в котором существует подобное чудо, не должен погибнуть». И все французские солдаты сразу протрезвели, образумились и бросились тушить пожары.

Кое-кто считает, что Наполеон тут ни при чем. А сохранение Успенской церкви – заслуга маршала Мортье. Бонапарт его назначил комендантом города Москвы. Маршал, пользуясь своими привилегиями, облюбовал себе для резиденции роскошную усадьбу восемнадцатого века (Маросейка, 2). Увидев находящуюся по соседству церковь, он закричал: «О, русский Нотр-Дам». И назначил караул у храма.

Впрочем, не исключено, что храм попал в тот заповедный круг, который по ходатайству переселенцев из Армении был защищен от мародерства и пожаров (см. предыдущую главу).

* * *

Говорят, судьбу этого храма решил Лазарь Каганович лично.

Сначала церковь не собирались сносить. В 1922 году Большой Успенский переулок был переименован. Но – в Потаповский, в честь мастера, строителя того самого храма.

Но вот беда. Лазарь Каганович часто ездил по Покровке в лимузине на работу. Он любил глазеть по сторонам, радовался советским новостройкам и горевал по поводу зажившихся в Москве красивых зданий с куполами, апсидами и крестами. Таких, как церковь на Покровке.

И вот в 1935 году вышло деловитое постановление: «Имея в виду острую необходимость в расширении проезда по ул. Покровке, церковь так называемую Успения на Покровке закрыть, а по закрытии снести». Так распорядился Моссовет.

Да, был грех – выходила. Но могли же передвинуть (в те времена уже умели) или арку прорубить для пешеходов (как поступили с церковью Григория Неокесарийского на улице Большой Полянке). Но, тем не менее, пошли на крайность. Уничтожили.

Долго перед этим лазали по храму реставраторы с печальными глазами. Им все-таки позволили проститься с храмом по-своему, по-реставраторски – сделать обследования, замеры, фотографии.

Краевед Юрий Федосюк оставил описание того, как храм Успения сносили: «Разбирали красавицу церковь на моих глазах: сначала купола, затем ярус за ярусом, наконец, мощное основание. Это походило на медленную, мучительную казнь четвертованием».

От Успенской церкви остался небольшой пристрой (в нем в наши дни находится еще одно кафе), дом притча (в нем, точнее говоря, в его подвалах, московские чекисты приводили в действие смертные приговоры) и один наличник (он прикреплен к стене Донского монастыря).

Сеть бульварных отелей

Гостиничные здания (улица Покровка, 16—18) построены в начале XIX века по проекту архитектора В. Стасова.

Эти невысокие и неприметные строения, стоящие по обе стороны Покровки, друг напротив друга, на самом деле – часть большой гостиничной сети.

Павел Первый, придя к власти, вдруг задумался: а почему это в Москве с нормальными бюджетными гостиницами – жуткая проблема? И велел построить сеть гостиниц на пересечении радиальных улиц и Бульварного кольца. Что и было сделано. Частично.

Зато там, где гостиницы все-таки успели появиться (а появились бы, наверное, везде, если бы заговорщики Павла не свергли), образовались очень милые, недорогие и удобные пристанища для путешественников. Притом на жизнь города эти новшества не повлияли никак: вся суета располагалась во внутренних дворах. Именно там устраивали на постой коляски приезжающих, там располагались конюшни, там расторопные кухонные мальчики раздували с утра самовар.

Снаружи ничего этого видно не было.

Впрочем, по-настоящему в историю вошел один лишь дом номер 16 по Покровке, где в 1913 году был размещен кинотеатр «Волшебные грезы». Он не был слишком уж шикарным, и путеводитель по Москве о нем отчитывался кратко и без видимых восторгов: «В театре 327 мест; музыкальная иллюстрация немых фильмов – рояль; в фойе играет оркестр в составе 8 чел., читальный зал, шахматы и шашки, буфет».

Валентин Катаев вспоминал: «Кинотеатр «Волшебные грезы», куда мы ходили смотреть ковбойские картины, мелькающие ресницы Мери Пикфорд, развороченную походку Чарли Чаплина в тесном сюртучке, морские маневры – окутанные дымом американские дредноуты с мачтами, решетчатыми как Эйфелева башня…

А позади бывшая гренадерская казарма, где в восемнадцатом году восставшие левые эсеры захватили в плен Дзержинского».

Но главным все-таки был не кинотеатр: «В том же доме, где помещались «Волшебные грезы», горевшие по ночам разноцветными электрическими лампочками, находилось и то прекрасное, что называлось у нас с легкой руки ключика (Юрия Олеши – АМ.) на ломаном французском языке «экутэ ле богемьен», что должно было означать «слушать цыган».

Пока из окон «Волшебных грез» долетали звуки фортепьянного галопа, крашеные двери пивной то и дело визжали на блоке, оттуда на морозный воздух вылетали облака пара, и фигуры в драповых пальто с каракулевыми воротниками то и дело по двое, по трое бочком спасались от снежных вихрей там, где на помосте уже рассаживался пестрый цыганский хор.

Мы с ключиком в надвинутых на глаза кепках, покрытых снегом, входили в эту второразрядную пивнушку, чувствуя себя по меньшей мере гусарами, примчавшимися на тройке к «Яру» слушать цыган».

Кинотеатр с таким упадническим именем, как ни странно, просуществовал до 1930 года. И неизбежное переименование, наконец, свершилось. «Волшебные грезы» вдруг стали «Авророй». Из огня, да в полымя.

Конечно же, имелся в виду крейсер, давший залп к началу революции. Однако московская интеллигенция, в отличие от ленинградской, все-таки воспринимала это слово как имя богини утренней зари.

Кинотеатр пользовался популярностью. Юрий Нагибин вспоминал о нем: «Сюда мы убегали с уроков смотреть захватывающие немые фильмы с „веселым, вечно улыбающимся“ Дугласом Фэрбенксом, лучшим за всю историю кино д`Артаньяном, Зорро и Робином Гудом, таинственные фильмы с большеглазым Конрадом Вейдом и чувствительные ленты с печальной Лиллиан Гиш. С тех пор кино уж никогда не навевало на меня волшебные грезы».

А краевед Юрий Федосюк, детство которого тоже прошло в этих краях, несколько дополнял воспоминания Юрия Марковича: «Чаще всего я ходил в «Аврору». Днем этот кинотеатр никогда не был заполнен до отказа. Между задними, средними и двумя передними рядами зиял провал – места пустовали. К началу сеанса оба передних ряда заполняли шустрые шпанцы мелкого возраста. Они дрались из-за мест, срывали друг у друга кепки, бегали и переругивались. Кажется, это были безбилетники, хитрыми путями проникавшие в зал мимо контроля. Они мешали смотреть даже уже начавшийся фильм, покамест какой-нибудь бас из глубины зала не предупреждал: «Эй, затихните! Давно уши не драли?»

Немые фильмы шли с титрами. Вводные тексты вроде «А в это время…» или «Прошло пять лет», а также реплики персонажей снимались на специальные кадры. Учитывая малограмотность многих зрителей, титры показывались на экране утомительно долго. В это время по залу проходил громкий шепот: малограмотные читали титры по складам, грамотные читали их неграмотным спутникам. Изобразительные кадры чередовались с титрами таким образом: вот ревнивый муж занес над героиней карающий кинжал. Затем следовал титр: «Не убивай меня, Ринальдо, клянусь, я ни в чем не виновата». Далее публика с содроганием видела, как неумолимый Ринальдо пронзает жертву кинжалом, вслед за чем следовал титр: «Умри же, проклятая».

Немые фильмы непременно шли с музыкальным сопровождением. Перед экраном стоял расстроенный рояль, на котором «музыкальный иллюстратор», иначе тапер, разыгрывал некое попурри из мелодий, каждая из которых соответствовала изображаемому эпизоду. Теперь понимаю: это требовало от пианиста не только выучки, но и известной подготовки, знакомства с фильмом, а также раздвоенного внимания».

Вокруг этих таперов иной раз разыгрывались страсти, и не шуточные: «Однажды в «Авроре» тапер вовремя не явился, и механик стал крутить фильм без него. Кадры шли своим порядком, но чего-то не хватало. Публика заволновалась и минут через пять начала орать: «Музыку!».

Еще через пять минут возглас «Музыку!» превратился в злобный вой, сопровождаемый топаньем ногами. Наконец в зал вбежал потный, измученного вида мужчина и торопливо уселся за рояль. Из рядов послышалось: «Проспал, маэстро?», «Давай, маэстро, догоняй!»

Взбившиеся лохмы бедного маэстро, когда он вбегал, силуэтом вырисовывались на экране. Поначалу я разделял негодование зрителей, а тут мне стало жаль музыканта: опоздал он явно не по своей вине. Может быть, у него внезапно заболела жена или с самим случился сердечный припадок. Горек был хлеб кинотаперов.

Кажется, в тот раз я впервые услышал слово «маэстро», и оно долго казалось мне унизительным ругательством».

Ясно, что «Аврора» для местного подрастающего поколения была во многом школой жизни и стояла в одном ряду с хрестоматийным двором. Здесь можно было научиться вещам очень важным. А можно было и лишиться вкуса к жизни навсегда.

Кстати, в 1969 году кинотеатр закрыли. Вероятно, от греха подальше.

Рынок для непривередливых

Комплекс застройки Хитрова рынка (пересечение Подколокольного, Подкопаевского, Певческого и Хитровского переулков) возник в первой половине XIX века.

Сегодня это тихий центр. Даже не верится, что меньше, чем столетие тому назад, тут находилось самое поганое место Москвы – недоброй памяти Хитровка. Тем не менее, это именно так. Нынешняя уютная площадка с типовым школьным зданием посередине и невысокими спокойными домиками некогда была признанной криминальной столицей страны.

А начиналось все вполне миролюбиво. Почтенный москвич, генерал-майор Хитрово решил извлечь какую-никакую выгоду из принадлежавшего ему клочка земли. Он расчистил эту землю, замостил ее и выстроил там лавки для торговцев – преимущественно тех, кто специализируется на овощах и мясе.

Несмотря на некоторую отдаленность от крупнейших магистралей, рынок неожиданно сделался популярным. «Московские ведомости» сообщали: «Площадь Хитрова рынка уже не вмещает всех прибывающих возов, они помещаются по ведущим к ней переулкам, и даже на Солянке… Какой, какой живности нет там. Куда ни оглянись, всюду возы с поросятами, телятами, баранами, гусями, утками, курами, индейками, с гусиными потрохами, с говядиной и солониной, с коровьим маслом, дичью».

Не удивительно, что здесь со временем начали собираться многочисленные москвичи и пришлый люд, искавший себе незатейливой поденщины. Начала складываться своего рода биржа труда. Для удобства соискателей устроили навес. Обилие легкомысленных, наивных, «неиспорченных» провинциалов подтянуло на Хитровку криминал. Выманивать, а то и просто воровать у «гостей города» нехитрые «подъемные» было совсем-совсем не сложно. Лишенные средств к существованию, приличной одежды (новые «приятели», как правило, легко выменивали ее на обноски с незначительной доплатой, которая сразу совместно пропивалась), а также возможности купить обратный билет, приезжие довольно быстро сами опускались и криминализировались. Становились алкоголиками. Сколачивали свои маленькие банды.

Так и пошло. О мясе, репе и капусте все благополучно позабыли. Во главу угла выбилось пьянство, попрошайничество, проституция в самых что ни на есть омерзительных формах и, ясное дело, криминал серьезный – убийства, скупка краденого и тому подобные делишки.

К сожалению, городские власти, в том числе полиция, брезговали да и побаивались появляться на Хитровке. Формально признавалось и само существование Хитровки и та роль, которую она играет в жизни города Москвы. Существовало даже «Попечительство о бедных Хитрова рынка». Время от времени члены его собирались в комфортных домах, пили чай и принимали резолюции: «Борьба с громадным социальным злом, которое представляет собой Хитров рынок, возможна только при постройке ночлежных домов, удовлетворяющих требованиям гигиены и дающих возможность постоянного общественного контроля над их обитателями».

Время от времени в притоны заходила знаменитая московская благотворительница – великая княгиня Елизавета Федоровна. Она убеждала пьяных хитрованцев отдавать своих детей в приюты.

Но ни к каким реальным результатам эти действия, конечно же, не приводили. Образцовые ночлежки требовали денег, а ребенок был для нищего необходимым инструментом – с ним гораздо больше подавали.

В результате в самом центре Москвы возникла абсолютно обособленная территория со своими криминальными законами, чуть ли не со своей конституцией. Во всяком случае, беглые каторжники чувствовали здесь себя вполне вольготно. Власти не стремились проводить тут эффективные спецоперации, а для жителей этого гетто было делом чести молчать о подобных обитателях Хитрова рынка.

Изредка лишь удавалось отловить в хитровской преисподней какую-нибудь воровскую мелочь, о чем газеты сразу же печатали духоподъемные отчеты приблизительно такого плана: «9 августа стоявший на Хитровке городовой заметил у ворот ночлежного дома Ярошенко крестьянина Малоярославского уезда Герасима Швова, которому воспрещено жительство в Москве; солдатик направился к нему, чтобы задержать его; Швов же вбежал по лестнице на второй этаж и, видя, что городовой его преследует, выпрыгнул из окна во двор, с вышины 9 аршин, но был задержан успевшим сбежать с лестницы городовым. Швов никаких ушибов и повреждений не получил».

В большинстве же случаев логистика Хитрова рынка спасала его обитателей от редких случаев преследования.

* * *

Из цивилизованных московских жителей здесь был «своим» только один, пожалуй, человек – Владимир Гиляровский. Он не без бахвальства писал: «Не всякий поверит, что в центре столицы, рядом с блестящей роскошью миллионных домов, есть такие трущобы, от одного воздуха и обстановки которых люди, посещавшие их, падали в обморок.

Одну из подобных трущоб Москвы я часто посещал в продолжение последних шести лет».

Хвастаться, однако, было чем. Действительно, Владимир Алексеевич весьма серьезно рисковал, когда, будучи репортером, отирался в здешних неприветливых притонах. С другой же стороны, прослыть почти своим в этом кошмарном месте стоило огромнейших усилий. Однако цель, что называется, вполне оправдывала средства.

Дело том, что в 1880-е годы (речь идет как раз о них) Владимир Алексеевич решил сменить свою актерскую карьеру на писательскую, журналистскую. Постепенно, год за годом нарабатывать имя и популярность – этот вариант был неприемлем для динамичного Владимира Алексеевича. Ему требовалось все и сразу.

Для этого следовало выдумать что-нибудь новенькое, то, чем пренебрегали (или же чего гнушались) все его предшественники-репортеры. Одной из таких инноваций и стала Хитровка. Начинающий газетчик приходил на этот рынок, садился в какой-нибудь из многочисленных здешних шалманов, заказывал себе выпивку и еду (выпивка – только водка в запечатанных бутылках, а еда – исключительно яйца, Гиляровский при всей авантюрности не хотел заразиться каким-нибудь тифом) и щедро (щедрость трудностей не представляла, все там стоило гроши) угощал других завсегдатаев. Им, разумеется, брались уже хитровские «деликатесы» – студень, селедка, печенка, вареное горло. И, за пьяным разговором (благо сам Владимир Алексеевич, что называется, «держал удар» – мог пить спиртное литрами и совершенно не пьянеть) поднимались всевозможные животрепещущие темы – криминального, естественно, характера.

А потом это все появлялось в газетах. Без указания имен «информаторов» – чтобы не создать им сложностей. В результате «информаторы» были только рады Гиляровскому. Еще бы – и напоит, и накормит, и побалагурит, а потом еще газету принесет, в которой все то балагурство можно прочитать. Словом, не человек, а ангел воплощенный.

Тем не менее, Владимир Алексеевич каждый раз искренне радовался, возвращаясь с подобных «редакционных заданий»: «Я вышел на площадь. Красными точками сквозь туман мерцали фонари двух-трех запоздавших торговок съестными припасами. В нескольких шагах от двери валялся в грязи человек, тот самый, которого «убрали» по мановению хозяйской руки с пола трактира… Тихо было на площади, только сквозь кой-где разбитые окна «Каторги» глухо слышался гомон, покрывавшийся то октавой Лаврова, оравшего «многую лету», то визгом пьяных «теток»:

Пьем и водку, пьем и ром,

Завтра по миру пойдем…»

* * *

Одна беда – меры предосторожности в виде яиц и водки не всегда давали результат. Гиляровский то и дело подцеплял какую-нибудь гадость. Его мемуары полнятся такими вот фрагментами: «На одном из расследований на Хитровке, в доме Ярошенко, в квартире, где жили подшибалы, работавшие у В. Н. Бестужева, я заразился рожей.

Мой друг еще по холостой жизни доктор Андрей Иванович Владимиров лечил меня и даже часто ночевал. Температура доходила до 41°, но я не лежал. Лицо и голову доктор залил мне коллодиумом, обклеил сахарной бумагой и ватой. Было нечто страшное, если посмотреться в зеркало.

В это время зашел ко мне Антон Павлович Чехов, но А. И. Владимиров потребовал, чтобы он немедленно ушел, боясь, что он заразится.

Когда я стал поправляться, заболел у меня ребенок скарлатиной. Лечили его А. П. Чехов и А. И. Владимиров. Только поправился он – заболела сыпным тифом няня. Эти болезни были принесены мной из трущоб и моими хитрованцами.

– Вот до чего ваше репортерство довело! – говорила мне няня».

* * *

Хитровские «агенты», действительно, сами приходили к Гиляровскому с экстренными сообщениями. Он вспоминал: «Мои хитрованцы никогда не лгали мне. Первое время они только пугали мою молодую жену: стучит в двери этакий саженный оборванный дядя, от которого на версту несет водкой и ночлежкой, и спрашивает меня. С непривычки, конечно, ее сперва жуть брала, а потом привыкла, и никогда ни один из этих корреспондентов меня не подвел».

Со временем супруга свыклась. Тем более, в газетах то и дело попадались эксклюзивные заметки ее мужа: «На днях на Хитровом рынке, в ночлежном доме инженер-капитана Ромейко, агентами сыскной полиции арестовано пятеро известных воров, много раз судившихся, сидевших в тюрьмах и бежавших с места ссылки. В числе их, между прочим, арестован один беглый из Сибири, сначала назвавшийся московским мещанином, но потом уличенный сыскной полицией. Все пятеро арестованных в момент ареста в ночлежной квартире были в одном нижнем белье, так что их, чтобы отправить в участок, пришлось ранее одеть в арестантские халаты. Между тем все пятеро в день ареста явились в ночлежный дом более или менее прилично одетыми, но все платье, а равно как и деньги, пропили и проиграли в карты съемщику квартиры. Не мешало бы за съемщиками квартир иметь более внимательное наблюдение. Съемщики эти, из которых редкие не привлекались к суду за укрывательство и покупку краденого, плату за ночлег в размере 5 копеек считают далеко не главным доходом, как это следовало быть. Гораздо более пользы получают они от торговли водкой распивочно, тайно от покупки за неимоверно дешевую цену заведомо краденого и приема в заклад вещей по 5 и 10% за несколько дней.

В заклад принимаются даже паспорты ночлежников, и этот вклад у съемщиков считается верным, так как заложивший паспорт обязательно должен его выкупить в случае поступления на место и т. п. Если же заложивший паспорт, как и бывали примеры, заявит об этом полиции и потребует через нее возвращения паспорта, то никогда ничего не получит, так как съемщик этот паспорт или продаст кому-нибудь из воров, или прямо уничтожит. Кроме того, многие съемщики держат у себя публичных женщин, которые заманивают посетителей в нарочно имеющиеся при ночлежной квартире отдельные нумерки и заставляют покупать у съемщика водку и платить за нумер, если можно так назвать конуру без всякой мебели, устланную рогожами. Некоторые же из съемщиков непосредственно участвуют в кражах и дают средства и указания ворам на совершение краж, за что воры непременно приносят для продажи краденое съемщику».

Сидя в редакции, подобное не написать.

* * *

Иногда Владимир Алексеевич водил на Хитров рынок представителей московской творческой интеллигенции. В частности, в 1902 году, когда МХТ ставил пьесу Горького «На дне», Гиляровский устроил актерам своего рода экскурсию, которая чуть было не закончилась трагедией: прознав о появлении большой компании людей с часами, портмоне и портсигарами, здешние рецидивисты сговорились сделать «темную». К счастью, самого «экскурсовода» вовремя о ней предупредили. Владимир Алексеевич писал о том, как ему удалось предотвратить кровопролитие: «А под шум рука Дылды уже у лампы. Я отдернул его левой рукой на себя, а правой схватил на лету за горло и грохнул на скамью. Он – ни звука.

– Затырсь! Если пикнешь, шапку сорву. Где ухо? Ни звука, а то…

Все это было делом одного момента. Мелькнула в памяти моя бродяжная жизнь, рыбинский кабак, словесные рифмованные «импровизации» бурлака Петли, замечательный эффект их, – и я мгновенно решил воспользоваться его методом.

Я бросился с поднятым кулаком, встал рядом с Болдохой и строго шепнул ему:

– Бороду сорву. – И, обратясь к центру свалки… заорал диким голосом: – Стой, дьяволы!.. – и пошел, и пошел…

Все стихло. Губы у многих шевелились, но слова рвались и не выходили».

По словам же режиссера Станиславского, все было еще более драматургично: «Под предводительством писателя Гиляровского, изучавшего жизнь босяков, был устроен обход Хитрова рынка… В описываемую ночь, после совершения большой кражи, Хитров рынок был объявлен тамошними тайными властями, так сказать, на военном положении. Поэтому было трудно посторонним лицам достать пропуск в некоторые ночлежные дома. В разных местах стояли наряды вооруженных людей. Надо было проходить мимо них. Они нас неоднократно окликали, спрашивали пропуска. В одном месте пришлось даже идти крадучись, чтобы «кто-то, сохрани бог, не услышал!». Когда прошли линию заграждений, стало легче. Там уже мы свободно осматривали большие дортуары с бесконечными нарами, на которых лежало много усталых людей – женщин и мужчин, похожих на трупы. В самом центре большой ночлежки находился тамошний университет с босяцкой интеллигенцией. Это был мозг Хитрова рынка, состоявший из грамотных людей, занимавшихся перепиской ролей для актеров и для театра. Они ютились в небольшой комнате и показались нам милыми, приветливыми и гостеприимными людьми. Особенно один из них пленил нас своей красотой, образованием, воспитанностью, даже светскостью, изящными руками и тонким профилем. Он прекрасно говорил почти на всех языках, так как прежде был конногвардейцем… Все эти милые ночлежники приняли нас, как старых друзей, так как хорошо знали нас по театру и ролям, которые переписывали для нас. Мы выставили на стол закуску, то есть водку с колбасой, и начался пир. Когда мы объяснили им цель нашего прихода, заключающуюся в изучении жизни бывших людей для пьесы Горького, босяки растрогались до слез…

Особенно один из ночлежников вспоминал былое. От прежней жизни или в память о ней у него сохранился плохонький рисунок, вырезанный из какого-то иллюстрированного журнала: на нем был нарисован старик отец, в театральной позе, показывающий сыну вексель. Рядом стоит и плачет мать, а сконфуженный сын, прекрасный молодой человек, замер в неподвижной позе, опустив глаза от стыда и горя. По-видимому, трагедия заключалась в подделке векселя. Художник Симов не одобрил рисунка. Боже! Что тогда поднялось! Словно взболтнули эти живые сосуды, переполненные алкоголем, и он бросился им в голову… Они побагровели, перестали владеть собой и озверели. Посыпались ругательства, схватили – кто бутылку, кто табурет, замахнулись, ринулись на Симова… Одна секунда и он не уцелел бы. Но тут бывший с нами Гиляровский крикнул громоподобным голосом пятиэтажную ругань, ошеломив сложностью ее конструкции не только нас, но и самих ночлежников. Они остолбенели от неожиданности, восторга и эстетического удовлетворения. Настроение сразу изменилось. Начался бешеный смех, аплодисменты, овации, поздравления и благодарности за гениальное ругательство, которое спасло нас от смерти или увечья».

* * *

Самым же благородным обитателем Хитровки был доктор Кувшинников, служивший здесь врачом. Владимир Алексеевич в своих рассказах о Хитровке, разумеется, не обошел его вниманием: «Пока я собирал нужные для газеты сведения, явилась полиция, пристав и местный доктор, общий любимец Д. П. Кувшинников.

– Ловкий удар! Прямо в сердце, – определил он. Стали писать протокол. Я подошел к столу, разговариваю с Д. П. Кувшинниковым, с которым меня познакомил Антон Павлович Чехов.

– Где нож? Нож где?

Полиция засуетилась.

– Я его сам сию минуту видел. Сам видел! – кричал пристав.

После немалых поисков нож был найден: его во время суматохи кто-то из присутствовавших вытащил и заложил за полбутылки в соседнем кабаке».

Дмитрий Кувшинников, будучи гражданином благородным и самоотверженным, нарочно, для того, чтобы служить московской бедноте, выбрал участок, обслуживающий территорию Хитрова рынка. И, соответственно, и принимал, и жил на казенной квартире в здании Мясницкой полицейской части, прямо под деревянной каланчой. Здание по сей день стоит во дворе дома 8 по Малому Трехсвятительскому переулку. Правда, каланчу снесли, хотя в 1925 году ее предполагали оставить как «памятник уходящего быта».

Медицинские истории же, как нетрудно догадаться, здесь случались самые разнообразные. От случая с ножом, описанного Гиляровским до обычных бытовых конфликтов: «27 сентября в доме Кулакова на Хитровской площади, крестьянин Филипп Сидоров, 33 лет, будучи в нетрезвом виде, поссорился с крестьянкой Агафьей Трофимовой, которой он ухитрился откусить нос».

Как ни странно, господин Кувшинников известен всей более-менее читающей России, да и, по большому счету, зарубежью. Правда, не под своим именем, а как герой чеховского рассказа «Попрыгунья» Осип Дымов.

Чеховский Дымов был слегка нелепым, увлеченным доктором, влюбленным в свою легкомысленную женушку – бездельницу с амбициями и прощающий ей все. Вспомнить хотя бы самый яркий эпизод – про то, как Дымов на второй день после Троицы «купил закусок и конфет» и поехал к жене на дачу. Он сидел в поезде, «и ему весело было смотреть на свой сверток, в котором были завернуты икра, сыр и белорыбица». Дымов еще не знал, что не удастся ему отведать этих вожделенных лакомств, что Ольга Ивановна, супруга, уже пообещала быть на свадьбе у телеграфиста Чикильдеева, и Дымова сходу развернут обратно в город за розовым платьем, перчатками и украшениями из искусственных цветов. А икру, сыр и белорыбицу после его ухода съедят два брюнета и толстый актер.

Прототип Осипа Дымова был ясен москвичам – доктор Дмитрий Павлович Кувшинников. Собственно Попрыгунья – жена Кувшинникова, Софья Петровна. А томный и самовлюбленный художник Рябовский, с которым безнравственная Попрыгунья изменяла своему законному Осипу Дымову, – тоже художник, Исаак Левитан.

Прототипам даже клички дали соответствующие.

Михаил Нестеров писал родным: «Как-то обедал у чеховской „Попрыгуньи“, и она в знак чего-то навязала мне какой-то болгарский браслет на память. Нечего делать – взял. Была и она у меня, восторгам и всевозможным выходкам не было конца».

Чехов сетовал: «Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама узнала себя в 20-летней героине моей «Попрыгуньи», и меня вся Москва обвиняет в пасквиле.

Главная улика – внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор, она живет с художником…»

Сходства, на самом деле, далеко не ограничивались тем, что кто-то пишет красками, а кто-то доктор. Помимо этого, в рассказе вполне узнаваемо описаны квартира Кувшинниковых и манеры всех трех действующих лиц. Совпадения точны до курьезного. Вот, например, воспоминания Т. Л. Щепкиной-Куперник о том, как Софья Петровна украсила свое супружеское гнездышко: «Эту квартиру она устроила оригинально, „не как у всех“. В столовой поставила лавки, кустарные полки, солонки и шитые полотенца „в русском стиле“, спаленку свою задрапировала на манер восточного шатра, по комнатам у нее гулял ручной журавль и т.п.».

А вот жилище «попрыгуньи» Чехова: «В столовой она оклеила стены лубочными картинами, повесила лапти и серпы, поставила в углу косу и грабли, и получилась столовая в русском вкусе. В спальне она, чтобы похоже было на пещеру, задрапировала потолок и стены темным сукном, повесила над кроватями венецианский фонарь».

Вот воспоминания чеховского брата, Михаила Павловича о приемах у Кувшинниковых: «Как-то так случилось, что в течение целого вечера, несмотря на шумные разговоры, музыку и пение, мы ни разу не видели среди гостей самого хозяина. И только обыкновенно около полуночи растворялись двери, и в них появлялась крупная фигура доктора, с вилкой в одной руке и с ножом в другой, и торжественно возвещала:

– Пожалуйте, господа, кушать».

А это – Чехов, «Попрыгунья»: «Дымова в гостиной не было, и никто не вспоминал об его существовании. Но ровно в половине двенадцатого отворялась дверь, ведущая в столовую, показывался Дымов со своею добродушною кроткою улыбкой и говорил, потирая руки:

– Пожалуйте, господа, закусить».

Подобных «совпадений» – множество.

Кроме того, Софья Петровна, как и Ольга Дымова, была дамой донельзя эксцентричной. Об этом ходили истории и анекдоты. Рассказывали, например, как госпожа Кувшинникова подошла к окошечку вокзальной кассы и сказала:

– Пожалуйста, билет туда и обратно.

– А куда билет? – поинтересовался служащий.

– Ах, какое вам дело! – ответила Ольга Петровна.

Неудивительно, что после выхода в свет «Попрыгуньи» Антон Павлович вдрызг разругался и с Исааком Левитаном, и с супругами Кувшинниковыми.

* * *

Правда, окончание чеховской истории и настоящей, жизненной, ничуть не совпадает. По Чехову, умный, талантливый, самоотверженный, красивый, добрый и безропотный доктор с неудавшейся семейной жизнью закончил жизнь красиво и трагически – отсасывал у мальчика через трубочку дифтеритные пленки, заразился и умер. Тут-то жена его и поняла, кого лишилась, только было уже поздно.

Но действительный доктор Кувшинников не отсасывал ни у кого дифтеритные пленки. Умер он своей смертью.

А вот супруга его, «Попрыгунья», в 1902 году, спустя десятилетие после того, как был опубликован чеховский рассказ, ухаживая за каким-то престарелым тяжелым больным, заразилась от него и умерла.

Такое неканоническое развитие событий.

* * *

А Хитровка прекратила свое долгое, зловредное существование только в 1924 году. И сообщил об этом со страниц «Известий» сам Владимир Гиляровский: «Только теперь Московский совет приступил к ликвидации Хитровки… Сделано то, о чем прежде и не мечталось. И делается вовремя – летом, когда большая часть обитателей Хитровки расползлась из Москвы».

Гиляровский расставался с одним из важнейших для своей карьеры, да и жизни, мест.

Увы, Владимир Алексеевич в те времена довольно редко выходил из дома, а если выходил, то, в основном, на всевозможные интеллигентские мероприятия. Истинного положения вещей он, разумеется, не знал и знать не мог. Упомянутый уже Ю. Федосюк писал в своих воспоминаниях: «Неподалеку была Хитровка, бывший печально знаменитый Хитров рынок. Хотя милиция давно закрыла все ночлежки и притоны и выслала всех сомнительных хитрованцев, нравы этого московского дна еще долго давали себя знать. Хитровка была рядом с моей школой, и некоторым ученикам приходилось пересекать ее по дороге в школу или домой. Одним из таких людей был учившийся на два класса старше меня Леня Хрущев, сын будущего генсека, а в то время секретаря МК. Жили Хрущевы в новом доме в Астаховском (бывшем Свиньинском) переулке. Леня, завзятый двоечник и прогульщик, парень лихой и сильный не раз подвергался нападением хитрованцев.

– Надо сделать так, чтобы не мы боялись Хитровки, а она боялась нас, – говорил, выступая на каком-то пионерском собрании приятель Лени, по фамилии Троицкий, а по кличке Мустафа: несмотря на чисто русскую фамилию, у него была совершенно татарская физиономия. – А для этого надо развивать мышечную силу. Надо быть сильнее хитрованцев, тогда они нас будут уважать и бояться. Как это сделать? Очень просто. – И Мустафа тут же с помощью венского стула стал показывать, как развивать бицепсы».

* * *

Вот таким причудливейшим образом сплелись в этой истории официальная Хитровка с неофициальной, великая княгиня Елизавета Федоровна и генсек Хрущев с писателем Чеховым, старые названия переулков с еще более старыми, краевед Федосюк с художником Левитаном, а доктор Кувшинников с откушенным носом крестьянки Сидоровой.

Нам же пора на Покровку.

Гимназисты в комоде

Жилой дом (улица Покровка, 22) построен в середине XVIII века.

Дом 22 по Покровке – одна из московских загадок. Например, неизвестно, когда он построен. Краеведы приводят различные годы – 1742, 1766, 1768…

Не дошли до нас и сведения об авторе. Кто говорит, что Ухтомский, а кто – знаменитый Растрелли.

Говорят, во дворце на Покровке тайно венчалась сама государыня Елизавета. И подарила его мужу – Алексею Разумовскому. Тут же и молебен отслужили – в соседней церкви Воскресенья на Покровке. Она с тех пор увенчана царской короной.

А когда другой царице, Екатерине II, предложили узаконить брак с Орловым, она решила для начала объявить свою покойную предшественницу официальною супругой Разумовского. И к старику, во дворец на Покровке, приехали гонцы с довольно-таки лестным предложением – стать монаршим вдовцом.

Но граф отказался. Он сказал, что был только рабом Елизаветы, что его и так осыпали «благодеяниями превыше заслуг». Он обозвал предложение «суетным» и в довершение аудиенции взял свиток, обернутый в розовый атлас, поцеловал его, перекрестился – и бросил в камин:

– Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов.

В результате матушка Екатерина не решилась стать Орловой.

Краеведы любят эту версию опровергать: дескать, по документам, дворец принадлежал Апраксину, а не Разумовскому. Однако возможно, что дом по каким-то причинам оформили на подставное лицо. И этим лицом был Апраксин.

* * *

Зато наверняка известно, что в 1772 году дворец купил князь Дмитрий Юрьевич Трубецкой. За это москвичи его прозвали – Трубецкой-Комод. Или же просто – Комод. В отличие от другого Трубецкого, однофамильца, прозванного Тарара (его любимое словечко).

Кстати говоря, в Первопрестольной подобные прозвища были не редкость. Исследователь М. Пыляев на сей счет писал: «Был в Москве князь Долгоруков «Балкон», прозванный так по сложению своих губ. Был князь Долгоруков «Каламбур», потому что он каламбурами так и сыпал. Был еще князь Долгоруков «Мот», который в течение немногих лет спустил богатое наследство, полученное от отца. Дочь его была прозвана:

Киргизкайсацкая царевна,

Владычица Златой орды,

потому что в ее красивом и оживленном лице было нечто восточное. Была еще красавица княгиня Масальская – прекрасная дикарка. Муж ее – «Князь-мощи», потому что был очень худощав. Затем известен был в Москве Раевский, уже довольно пожилых лет, которого не звали иначе, как «Зефир» Раевский, потому что он вечно порхал из дома в дом. Наезжал еще в Москву помещик Сибилев, краснолицый и очень толстый, который являлся безмолвно на бульварах и имел привычку в театрах ходить по ложам всех знакомых, что тогда не принято было в свете. По красноте лица и круглой его фигуре он был назван «Арбуз», а по охоте его лазить по ложам «Ложелаз»; последняя кличка была смешнее: она напоминала ловеласа, на которого Сибилев был совсем не похож… Существовал еще один Василий Петрович, которого все звали Василисой Петровной. Были на Москве баре, которых называли одного Неаполитанским королем, а другого польским; первый был генерал Бороздин, имевший много успехов по женской части, второй был Ив. Никол. Корсаков, один из временщиков царствования Екатерины II, прозванный за то королем польским, что всегда по жилету носил ленту Белого Орла».

Особенно занятно, что так называемый «московский свет» в то время был немногочисленным. Все друг друга знали, все ездили друг к другу на балы. И не исключено, что весь этот паноптикум время от времени полностью собирался у Комода.

* * *

А дворец, между тем, – засиял. Балы, обеды, маскарады. Особой славой пользовались так называемые детские балы. Там было все как у взрослых – играла настоящая музыка, маленькие кавалеры в настоящих фраках приглашали дам в коротких розовеньких юбочках. Лакеи разносили лимонад и пастилу.

В перерывах между танцами господа вели беседы об игрушках и о няньках, представляли друг другу знакомых. Кстати, на одном из таких утренников (разумеется, балы давали утром) познакомились мальчишка Пушкин и мальчишка Тютчев – два гения, два будущих столпа русской поэзии. Правда, оба сразу же забыли друг о друге и ни разу не вспомнили за всю свою славную жизнь.

Словом, дети играли во взрослых, и все у них было по-настоящему. Разве, иной фрачный господин вдруг заберется на закорки к другому фрачному господину и начнет его нахлестывать, как лошадь.

Больше всего доставалось внучку Трубецкого-Комода, Николеньке. Юрий Тынянов писал, что Николенька «был мал ростом, ленив и толст, желт, как лимон», а все это в совокупности, располагало, разумеется, к подобным шуткам.

Маленький Пушкин, кстати говоря, уже в то время был поэт и ловелас. Один из современников, М. Погодин писал: «Пушкин с сестрою учился танцевать в семействе князя И. Д. Трубецкого, на Покровке, близком к их дому и семейству. Княжны, ровесницы Пушкина, рассказывали мне, что Пушкин всегда смешил их своими эпиграммами, сбирая их около себя в каком-нибудь уголку».

Михаил Погодин был здесь, можно сказать, на правах прислуги – его наняли обучать младших Трубецких, в том числе желтого Николеньку. Правда, ничего хорошего из учебы, к сожалению, не вышло. Князь Николай Иванович вышел довольно странным человеком. Постоянно проживал по заграницам, при этом объявляя себя убежденнейшим славянофилом (в честь Погодина, естественно). Николай Некрасов даже посвятил ему четверостишие:

Я однажды смеялся до колик,

Слыша, как князь NN говорил:

«Я, душа моя, славянофил».

– «А религия ваша?» – «Католик».

Другой славянофил, С. Т. Аксаков вывел Николая Трубецкого в сатирической пьесе «Князь Луповицкий, или Приезд в деревню». Западник же Александр Герцен просто называл его довольно глупым человеком.

* * *

А в обычные дни во дворце было скучно. Тынянов писал: «Старый дед доживал свой век и крепко зяб, поэтому зимою непрерывно топили, а летом не открывали окон. Слуги ходили по дому как сонные мухи. В комоде было тихо, душно и скучно. Казалось, и молодые вместе со стариком доживают свой век. Николинька не играл в мяч и не бегал взапуски, он был сластена, лакомка, и нежная тетка его закармливала.

Старик сидел у камина; осень еще только наступила, а он уж зяб. Несмотря на глухоту и дряхлость, дед был разговорчив и во всем требовал отчета у дочери. Увидев как-то Александра, он громко спросил у дочери:

– Кто?

Услышав имя: Пушкин, старик так же громко стал спрашивать:

– Мусин? Бобрищев? Брюс?»

Ничего интересного.

* * *

Дом был верен неспешным традициям на протяжении нескольких поколений. Жизнь бурлила только на квартире управляющего, некого Корнильева: у него живал племянник, будущий ученый Митя Менделеев, заходили видные писатели – Евгений Баратынской, Федор Глинка, Гоголь.

Зато с 1861 года в доме стало более чем шумно. Его отдали под гимназию. Четвертую мужскую.

Она была открыта в 1849 году, и к тому времени (как следует из ее порядкового номера) в первопрестольной уже существовало целых три предшественницы. Так что выдающимся событием возникновение гимназии не стало. В Университете хватало своих дел, за всеми школами не уследишь, и в результате первым директором новой гимназии был назначен некто Коншин, кадровый военный, начавший свой жизненный путь с юнкерского чина в лейб-гвардии конной артиллерии.

Он руководил учебным заведением недолго, всего два года. После чего бывшего юнкера сменил другой рубака, барон фон Рейлих, отставной полковник. Один из выпускников вспоминал о времени правления этого господина: «Мы обязаны были ходить из сборной в классы не иначе, как построенные по росту и попарно, на его приветствие отвечать по-военному „здравия желаем“… По окончании всех уроков или в большую перемену нас строили в приемной директора, отделявшейся от его квартиры небольшой площадкой… Александр Иванович здоровался с нами, проходил несколько раз перед фронтом, причем требовал, чтобы мы каждый раз провожали его глазами; если же он замечал, что кто-нибудь опускал глаза вниз и смотрел в сторону, то говорил ему: „Ты не смотришь на меня: видно, совесть не чиста“. После внимательного осмотра у нас лица, ушей, шеи и рук он, скомандовав нам расстегнуться и разуть одну ногу, переходил к такому же осмотру белья и ног».

Словом, уже с самого открытия гимназии в ней обосновался казенно-казарменный стиль.

* * *

Человеколюбием гимназия не славилась. Учителя тут подбирались, как в казармы, – глупые и хамоватые. Притом у каждого был свой конек.

Учившийся в этом заведении К. С. Станиславский вспоминал: «Преподавание заключалось главным образом в долблении латинских исключений и зазубривании не только самого текста поэтов, но и перевода его на ломаный русский язык. Вот образчик такого перевода, который мы учили наизусть. В одном месте «Одиссеи» было сказано, что «конь насторожил уши». Но учитель-иностранец перевел дословно, заставляя нас зазубривать фразу так: уши на конце торчат…

В смысле науки я ничего не вынес из гимназии. У меня и по сие время ноет сердце, когда я вспоминаю мучительные ночи, проведенные за зубрением грамматики или греческого и латинского текста поэтов: двенадцать часов ночи, свеча догорает, борешься с дремотой, мучительно напрягаешь свое внимание, сидя над длинным списком ничем не связанных между собой слов, которые нужно запомнить в установленном порядке. Но память не принимает больше ничего, точно губка, переполненная влагой. А надо еще вызубрить несколько страниц. Если же нет, – то впереди крик, плохой балл, может быть, и наказание, но, главное, ужас перед учителем с его унизительным отношением к человеку!

Наконец, терпение наше переполнилось, отец над нами сжалился и решил взять нас».

Вспоминал Константин Сергеевич и о гимназическом педколлективе: «Директор нашей гимназии был глупый человек и чудак. Он прибавлял букву «с» почти к каждому слову. Входя на кафедру и обращаясь к нам с приветствием, он говорил: «Здравствуйте-ста-с, молодые люди-ста-с! Сегодня-ста-с будет экстемпорале-ста-с. А прежде всего проверим рецензиум-ста-с верборум-ста-с».

Сидя на кафедре, он ковырял ручкой пера в ухе и вытирал перо о тряпочку, которая с этой целью носилась в кармане.

Но многое ему Бог простит за то, что он был добрый человек, и я не поминаю его злом».

Колоритным был также инспектор: «Представьте себе высокую худую фигуру, с совершенно голым черепом странной формы, указывающей на вырождение, с бледной кожей, издали напоминавшей костяк; длинный нос, страшно худое лицо, синие очки, скрывавшие глаза, длинная, до живота, темная борода, торчащие большие усы, закрывающие рот, оттопыренные уши; голова немного вдавлена в худые плечи, совершенно впалый живот с приложенной к нему плоской ладонью, которую он постоянно держал на животе, точно компресс; худые ноги и ползущая походка. Голос его точно вырывался изнутри, чтобы ударить только на одну гласную, а все остальные буквы и слоги фразы смять и точно выплюнуть из себя. Он умел неслышно подкрасться и, неожиданно очутившись среди класса, изрыгнуть из себя:

«Встаааа! Сееее!..»

Это означало: «Встать! Сесть!»

Неизвестно, ради каких целей – для наказания или для физического упражнения – он до десяти раз заставлял нас садиться и вставать. Потом, изрыгнув какое-то ругательство, которого никто не мог понять, он так же незаметно выползал из класса, как и приползал».

* * *

Станиславскому вторил и писатель Дурылин: «Не успел я сесть за парту, как прозвенел последний звонок, и в класс вдвинулся, тяжело отдуваясь, преупитанный грузный человек с мясистым загривком, с рыжевато-седым бобриком на голове, с глазами навыкате, с вислыми усами, как у моржа, и щетинистой бородой. Наружность точь-в-точь морского царя… Этот морской царь в форменном сюртуке остановился посреди класса и мановением тяжелой десницы посадил нас на место (мы при его появлении, разумеется, встали). При этом он сделал нам строгое внушение, что мы не умеем вставать, как должно, приветствуя входящего в класс преподавателя, и что он намерен нас научить этому важному искусству. Мастодонт (так я назвал про себя этого важного господина) тотчас же приступил к обучению нас науке правильного вставания. Он объяснил нам, что для этого необходимо всем враз положить руки на парту, затем, так же враз, приподнять бесшумно крышку парты и тогда уже моментально подняться в рост и застыть неподвижно. При команде же: «Сядьте!» – нужно проделать все эти движения в обратном порядке. Грузный толстяк скомандовал басом: «Встаньте!»

Мы встали по новым правилам, но, увы, вызвали резкое замечание: «Разве так встают? Все вразброд! Шумят, топают, как стадо ослов!»

Мастодонт громко, наподобие трубного звука, высморкался от негодования и скомандовал: «Сядьте!»

И затем он неутомимо продолжал отдавать команду: «Встаньте – сядьте! Встаньте – сядьте! Встаньте – сядьте!» А мы, как Ваньки-встаньки, беспрекословно вставали и садились, вставали и садились…»

Дурылину был больше по душе словесник, господин Преображенский, чуть ли не откликавшийся на свою кличку – Запятая. Правда, и этот педагог был тем еще самодуром. Сергей Николаевич писал: «Худой, высокий, тонкий, с небольшой головкой, в золотых очках, не в длиннополом сюртуке, а в узком фраке, – полностью оправдывал свое прозвище Запятая…

Идя в класс, он нес под мышкой классный журнал, а обеими руками подносил к носу безукоризненно белый носовой платок. Торопился ли он… покончить на ходу все дела с носом до начала урока или это была привычка, но в такой именно позе Преображенский всегда входил в класс – и столь же неизменно носовой платок этот во время урока пребывал у него не в кармане, а на учительском столике. Платок был нужен Преображенскому во время урока для того, чтобы протирать золотые очки. У него было плохое зрение, и в старых годах он стал совсем подслеповат. В ответ на шум в классе он снимал очки, протирал их платком, дабы лучше разглядеть виновника шума, но когда очки вновь водворялись на его носу, то шум прекращался и в классе уже царила вожделенная тишина».

* * *

В конце позапрошлого столетия гимназии нередко получали циркуляры попечителя Московского учебного округа и прочего начальства приблизительно такого плана: «До сведения моего дошло, что ученики средних учебных заведений г. Москвы, воспользовавшись ослаблением в летнее вакационное время надзора за ними со стороны педагогического персонала, стали позволять себе уклонения от установленной для них формы одежды и даже нарушение правил, предписанных г. министром народного просвещения относительно поведения учеников вне стен учебных заведений… Суконные фуражки делаются не установленной формы (по образцу офицерских), а с прямой тульей, на манер прусских, летним фуражкам придается совершенно произвольная форма, воротнички рубашек делаются цветные или полосатые, учебные принадлежности… носятся не в ранцах, а связанные ремнями или в платках. Ученики старших классов носят длинные волосы, усы и бороды, иногда встречаются на улицах ученики с тростями, в партикулярных пальто и даже в цветных рубашках (вместо форменных блуз) под форменными пальто. Что же касается поведения учащихся вне стен учебных заведений, то некоторые ученики, вопреки установленным для них правилам, посещают трактиры, кофейни и другие подобные заведения и прогуливаются в позднее время по Тверскому бульвару, Кузнецкому мосту и в пассажах, иногда даже вместе с женщинами вольного поведения».

Начальство четвертой гимназии реагировало на эти письма по-казенному стандартно: «усиливало бдительность». После чего отчитывалось перед начальством.

«Вполне осознавая необходимость точнее определить требования по отношению к ученикам, – писал один из директоров, – педагогический совет подвергнул пересмотру существовавшие для учеников правила, причем многие параграфы были дополнены или введены вновь. Так, параграф о соблюдении формы был распространен запрещением носить кольца, булавки, цветные галстуки, трости, цепочки; подробнее изложены правила о поведении учеников вне стен гимназии, указано взыскание за опаздывание на урок, сделано напоминание об обязательности для ученика носить в класс все учебные принадлежности. Гимназическое начальство распорядилось вывесить эти правила в сборной комнате, экземпляры их раздать ученикам и разослать родителям при циркулярном письме».

* * *

Наказаний за нарушение правил было много. И одно из них – карцер.

Карцер в четвертой гимназии практически не пустовал. К тому же в нем, как поговаривали, специально разводили крыс – чтоб наказание особенно запомнилось.

Но самым изощренным издевательством, творившимся в гимназии номер 4, был шкаф с игрушками.

Игрушки отбирали на уроках у детей (чаще всего это были малыши-приготовишки) и запирали в шкаф на ключ. Разумеется, никто в них больше не играл. Мишки, кошки и лошадки лежали в шкафу десятилетиями и изредка показывались ученикам в назидание – дескать, не носите в классы «лишнего».

Алексей Ремизов, учившийся в четвертой гимназии, писал: «В классе за нашей спиной шкапчик. В этот шкапчик прятался после уроков классный журнал и чернила и все, что отбиралось от учеников постороннее – целое собрание игрушек за много лет. Хранился в шкапчике и магнит, отобранный десять лет тому назад у Шахматова (в будущем известного филолога – АМ.)…

Иван Иваныч не мог бы припомнить, когда и у кого он отобрал слона и обезьянку, но он твердо знает, что магнит Шахматова… – реликвия.

Еще вчера он видел магнит «собственными глазами», между обезьянкой и слоном… Он перерыл весь шкапчик – да, там была настоящая игрушечная лавка, все что хотите, все, о чем мечтает еще не забитая уроками «пустая», а значит, «свежая» голова живого человека. Но только никакого магнита среди игрушек не попадалось…

Подозрение пало на весь класс, не исключая первых учеников и самых прилежных и тихих-забитых: «магнит исчез!».

После уроков весь класс был задержан. Допрашивал инспектор, пугая директором. Потом всех обыскали. Магнит не нашли».

Кстати, в юбилейном издании «Пятидесятилетие Московской 4-й гимназии», вышедшем в 1899 году, о зловещем директоре Новоселове, на которого, по славам Ремизова, ученики от страха «даже смотреть не смели», писали почтительно: «А. Г. Новоселов… за шесть лет управления гимназией… заявил себя умелым администратором, зорко вникавшим во все стороны гимназической жизни. Требовательный к себе, он был требователен и к своим сослуживцам; учениками сознавалась строгость его режима, не выходившего из границ справедливого к ним отношения».

Видимо, эта фигура пришлась ко двору в самой казенной московской гимназии.

* * *

Вышло так, что сквозь четвертую гимназию прошло немало знаменитостей. В ней учились не только Станиславский, Шахматов, Ремизов и Дурылин, но и Жуковский («отец русской авиации»), и Владимир Соловьев (выдающийся русский философ), и Каблуков (видный экономист и статист), и меценат Савва Морозов.

Но похоже, эти деятели преуспели вовсе не благодаря гимназии, а скорее, вопреки ей. Тот же Станиславский вспоминал: «Малый Театр… лучше всяких школ подействовал на мое духовное развитие. Он научил меня смотреть и видеть прекрасное». Театр – а не гимназия.

* * *

И все же четвертая гимназия кое-кому по-настоящему нравилась. В частности, этнограф Вера Харузина писала о своем брате Коле: «Гимназическая жизнь увлекла Колю… И прежде всего – внешняя сторона. С гордостью и радостным волнением Коля надел гимназический „мундир“ – обтянутый по талии сюртучок из темно-синего сукна с плоскими круглыми под серебро пуговицами, с стоячим воротником, обшитым узким серебряным галуном… длинные серые брюки, серое пальто форменного покроя и темно-синее кепи… Потом – гимназия сама, учителя, товарищи, целая новая жизнь. Один раз меня отвезли в гимназию показать мне ее… и дом 4-й гимназии, замечательный своей архитектурой, поразил меня своей красотой… Но мы попали в перемену: оглушенная многоязычным говором, шумом и криками, стояла я, как мне казалось, посреди толпы мальчиков, оживленных и бойких, немного робела… Сколько каждый день накапливалось у Коли новых для нас гимназических впечатлений, которыми он делился со мной неизменно каждый вечер».

Впрочем, дело здесь, скорее всего, было не в гимназии, а в Коле. Бывают же такие люди – ничего особенного им от жизни и не надо. Вечно веселы, восторженны и позитивны. Было бы кепи темно-синее и длинные серые брюки.

Штаб детской революции

Здание училища Фидлера (улица Макаренко, 5) построено в 1898 году по проекту архитектора С. Эйбушитца.

Дом 5 по улице Макаренко (бывший Лобковский переулок) – место революционное. Здесь, в узеньком переулочке в 1905 году заседал первый в городе Совет рабочих депутатов. И отношение к нему было, конечно же, двоякое.

До 1905 года здание знали как обычное училище г-на Фидлера. Притом училище достаточно добротное. Один из его выпускников, физик В. В. Шулейкин вспоминал: «Очень хороший состав преподавателей был в реальном училище Фидлера, находившемся недалеко от нашего Покровского бульвара, на Чистых прудах, на углу Лобковского и Мыльниковского переулков. До чего же удачен был этот выбор! Какая прекрасная была эта школа. С каким теплом, с какой благодарностью ее вспоминаю».

Но с декабря 1905 года все стало иначе.

Впрочем, добропорядочные обыватели восприняли декабрьское событие как чушь. Предприниматель Вишняков записывал: «На прошлую ночь был назначен митинг в учебном заведении Фидлера. Ив. Ив. Фидлер мне очень хорошо знаком. Это подозрительная личность, промышлявшая постройкой домов, а теперь играет в революцию. Он очень противен своими жульническими глазами на розовом лице… Он спекулировал на домах, а запутавшись, перевел имущество на имя жены и подрядчиков. Он стал разрешать в своем учебном заведении митинги учащихся средних учебных заведений, а на сей раз у него собрались заправские революционеры».

Естественно, что представители другого лагеря были совсем иного мнения о Фидлере, и официальная советская мемуаристика ни в коей мере не набрасывалась ни на махинации с недвижимостью, ни, тем более, на «жульнические глаза на розовом лице». Впрочем, героем господина Фидлера не делали. Так, удобный материал, по случаю попавшийся под руку.

Основное место в революционных мемуарах все-таки отводится прямым участникам декабрьского восстания: «Настроение всех собравшихся было чрезвычайно серьезное. Дружинники тщательно охраняли вход в училище и внимательно проверяли каждый мандат. Марат особенно торжественно открывает собрание кратким вступительным словом… Затем подобный доклад сделал Любич… Я не помню, сколько было произнесено таких речей (их было много)».

И так далее.

А вот что записал сторонний наблюдатель: «Полиция оцепила дом, а солдаты установили пушки. Потребовали сдаться собравшимся, но в ответ из окон раздались выстрелы. Тогда был отдан приказ палить из пушек. Вскоре осажденные выкинули белый флаг. Офицер с солдатами подошел к двери здания, но оттуда бросили бомбу и убили несколько человек. Тогда вновь открыли пальбу из пушек».

В наши дни трудно себе представить всю глубину трагедии 1905 года. В особенности – когда дело касалось детей. Один из современников, предприниматель Варенцов оставил пронзительные мемуары: «Однажды, когда я ложился спать, раздались орудийные выстрелы, как мне казалось, недалеко от моего дома. Выстрелы продолжались довольно долго, сильно всех нервируя. На другой день узнали: бомбардировали какое-то частное реальное училище в Лобковском переулке, близ Чистых прудов, занятое революционерами, не пожелавшими сдаться и выйти из училища.

Какое же было мое удивление, когда потом пришлось узнать, что среди этих революционеров был мой пятнадцатилетний сын, по развитию еще совершенный мальчик. Он жил со своей матерью, вышедшей замуж за присяжного поверенного по бракоразводным делам… Мальчик не имел никакого присмотра, сошелся с весьма сомнительными людьми, с которыми начинял бомбы взрывчатыми веществами и с ними очутился в Лобковском переулке, и только по счастливой случайности не был арестован. Когда училище начала обстреливать артиллерия, то он и другие его сверстники-товарищи перепугались, и эти «герои» взобрались на крышу дома, а с нее перебрались на крышу соседнего дома, откуда попали на чердак и по черной лестнице спустились во двор и благополучно разбежались по домам».

Ладно бы этот случай представлял собой что-нибудь уникальное. Так ведь нет: по Москве бродило в состоянии полнейшего ступора очень много таких горе-отцов.

* * *

Даже не верится, что как именно в этом здании в начале прошлого столетия зарождался один из самых гуманных клубов города – Московское педагогическое собрание. Один из инициаторов его, Н. Розанов вспоминал: «Собрание это зародилось в стенах Реального училища Фидлера… и сначала не имело ни устава, ни собственного помещения. Изредка устраивались только „концерты“ в самом училище, был даже однажды после концерта бал-маскарад, в котором участвовали почти исключительно педагоги с их женами и взрослыми дочерьми».

Правда, после событий 1905 года Собрание нашло себе новое, во всех отношениях более подходящее место – докторский клуб на Дмитровке.

* * *

Закончились события времен первой революции частичным разрушением училища и, разумеется, арестом тех, кого поймали. Но эта история еще не раз, и не десяток раз всплывала в публицистике, мемуаристике и прочих текстах.

Например, Юрий Нагибин (он учился в школе, разместившейся впоследствии в здании училища Фидлера) писал в «добропорядочном» журнале «Пионер»: «Когда в сентябре 1928 года мы пришли впервые в школу, то увидели на стенах глубокие выщерблины, обнажения красного кирпича под облицовкой, похожие на кровоточащие раны. И как же гордились мы, узнав, что это следы снарядов, изранивших нашу… школу – революционную крепость». Впрочем, в повести «Тьма в конце туннеля» тот же автор, вспоминая свою первую школу – «самую хулиганскую и неуспевающую в районе, несмотря на прекрасный подбор учителей, многие из которых преподавали здесь еще во времена знаменитого Фидлера», – сообщал: «Не трогала и мемориальная доска, удостоверявшая, что в 1905 году здесь находился революционный штаб».

Хорошо, что хоть «подбор учителей» здесь снова был на уровне.

Нора краеведа

Доходный дом (Фурманный переулок, 6) построен в 1904 году по проекту архитектора И. Кондратенко.

Этот дом ничем особенным не примечателен. Обычный, четырехэтажный. Доходный, то есть выстроенный для того, чтоб приносить доход хозяину. Хозяину не слишком-то богатому – иначе выстроил бы на своей земле дом в десять этажей, ведь технологии начала двадцатого века это уже позволяли. И получал бы домовладелец прибыли в два с половиной раза больше.

Увы, денег хватило только на четыре этажа.

Однако этот неприглядный дом вошел в историю Москвы. Именно здесь в простой скромной квартирке провел последние тридцать лет своей жизни художник Аполлинарий Васнецов. Художник или краевед – кому как больше нравится.

* * *

Братьев Васнецовых – Виктора и Аполлинария Михайловичей – знают все. Правда, многие считают, что это не два художника, а всего-навсего один, который написал «Богатырей», «Аленушку», «Витязя на распутье» и прочие картинки-сказки, и у которого есть менее известные работы, изображающие средневековую Москву.

А кое-кто не отвлекается на Виктора и думает, что живописец Аполлинарий Васнецов жил как раз в средние века и на своих полотнах изображал сюжеты, свидетелем которых был собственной персоной.

Словом, Аполлинарий Викторович Васнецов – фигура, сегодня в равной степени мифическая и малоизвестная.

Он был младшим из братьев.

Старший, Виктор (тот, который написал «Аленушку», «Богатырей» и пр.) родился в 1848 году в селе Рябове Вятской губернии. Аполлинарий (известный «Гонцами», «Постройкой первых стен Кремля», «Лубяным торгом на Трубе», «Кремлем при Иване III» и т.д.) родился в 1856 году, там же. Детство Аполлинария пришлось на юность Виктора, к тому времени уже пробующего себя в области живописи, и вполне естественно, что младшенький под его влияние попал.

«Я и художником-то стал потому, что с детства видел его (в смысле, брата Виктора – АМ.) рисунки и работы. Виктор зорко следил за правильной передачей натуры, следил за формой, техникой и выбором натуры, и все альбомы того (вятского) времени рисованы при его руководстве», – вспоминал впоследствии Аполлинарий.

Да и сама атмосфера вятского захолустья способствовала выбору профессии: «Родные поля, луга и реки, среди которых я вырос и провел детство, отрочество и юность, навсегда остались лучезарными воспоминаниями на всю мою жизнь… Природа, окружавшая меня в детстве, воспитала из меня пейзажиста».

В результате лет четырнадцати от роду Аполлинарий начал брать уроки у местной знаменитости Михаила Францевича Андриолли – художника, окончившего Московское училище живописи и высланного из столиц за неблагонадежность. Не сбылись пророчества доброжелателей (безусловно, самых искренних) о том, что умный и добродетельный сынок пойдет по стопам отца-священнослужителя и достигнет в этой сфере высот.

* * *

В 1878 году живопись делается основной профессией Аполлинария Михайловича. Тогда же начинается и увлечение Москвою: «Многие задают мне вопрос: почему я занялся старой Москвой и так увлекся ею? На это трудно ответить. Может быть, потому что я люблю все родное, народное, а старая Москва – народное творчество в жизни прошлого. Может быть, повлияло и то, что, очутившись в Москве в 1878 году после деревенской жизни в селе Быстрице – месте моей учительской деятельности, был поражен видом Москвы, конечно, главным образом Кремлем. Жил неподалеку от него, на Остоженке, и любимыми прогулками после работы было „кружение около Кремля“; я любовался его башнями, стенами и соборами. И действительно, первые мои рисунки в „Газете Гатцука“ того времени – виды древних памятников Москвы: Кремль, монастыри, церкви и древние дома, вид на город с Воробьевых гор и т. д. С.С. Голоушев, или Сергей Глаголь (псевдоним), художественный критик и художник, мое увлечение старой Москвой объяснял тем, что я в продолжение 10 лет жил напротив Кремля в Кокоревском подворье, постоянно имея перед собою этот всемирного значения памятник средневековья. Но едва ли не главной причиной было то, что я вообще люблю науку: собирать материал, классифицировать факты, изучать их и т.д., в данном случае факты археологического значения. Все это, вероятно, и послужило главной причиной тому, что для всех интересующихся искусством на мне написано: „Старая Москва“».

Кроме того, в определении художника существенную роль сыграл банальный случай: «Первая серьезная работа, заставившая меня заняться археологией Москвы, был рисунок к изданию Лермонтова, к „Песне о купце Калашникове“. Привелось с альбомом в руках собирать графический материал по музеям и библиотекам. Следующая работа – декорация для театра Мамонтова („Хованщина“ Мусоргского) заставила также много порыться в материалах. Дальнейшие большие мои картины по старой Москве шли уже по инерции, раз получив толчок в этом направлении. Чем далее шло увлечение прошлым Москвы, тем более и более открывались несметные сокровища этого города».

Словом, Аполлинарию Васнецову повезло. В результате целой системы совпадений (снисхождение отца, авторитет брата, пребывание в далекой глухомани Михаила Андриолли, славная гостиница с видом на Кремль, соответствующие первые заказы, а также дружба с меценатом Саввой Мамонтовым) его талант развился максимально, и к рубежу столетия Москва имела вполне сформировавшуюся фигуру своего историка от живописи (или живописца от истории). Фигуру, во всех отношениях гармоничную. И когда в начале 1910-х годов другому краеведу, Петру Сытину, впервые показали Васнецова, он увидел пожилого человека выше среднего роста, в скромном темно-сером костюме, чрезвычайно худого, с худым «иконописным» лицом, на скулах которого играл румянец: «Первое мое впечатление от Аполлинария Михайловича – необычайная скромность и какая-то „тихость“ уже тогда знаменитого художника и всеми уважаемого человека, мягкость и доброжелательность в отношении к людям».

Многие обращали внимание именно на васнецовскую тихость. Она свойственна даже самым динамичным его работам (таким, например, как «Гонцы. Ранним утром в Кремле»). Михаил Нестеров писал об одной из выставок: «А. Васнецов хотя и однообразен несколько, но интересен по концепции и тому – ему свойственному – чувству меланхолии, той грусти, которая когда-то, верно давно, запала ему на его холодной, холмистой родине».

В общении с Аполлинарием Михайловичем художники, как правило, старались быть чуть деликатнее обычного. А Владимир Гиляровский посвящал ему трогательные стихи:

Я вижу в кисти Васнецова

Возобновленное «Вчера»,

Живущей в отзвуках молвы,

В блестящих красках оживленной

Забытой древности Москвы.

* * *

В то время Васнецов уже давно жил в четырехэтажном домике в Фурманном переулке. Равнодушный к роскоши, вообще ко всему броскому, он, в отличие от брата Виктора, выстроившего себе то ли дворец, то ли избушку в древнерусском стиле, просто искал недорогую и практичную квартиру.

Желательно, конечно, в новом доме – меньше будет проблем по обслуживанию жилья: во-первых, дольше не испортятся коммуникации, а во-вторых, самих коммуникаций будет больше – ведь прогресс-то не стоит на месте.

Кроме того, чтобы не слишком далеко было ходить к месту работы – в Училище живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой, где у Аполлинария Михайловича была и мастерская, и ученики.

А тут как раз в 1904 году сдавали дом в Фурманном переулке. От добра добра не ищут. Аполлинарий съехал из гостиницы (в которой прожил 10 лет) и обосновался рядышком с Покровкой.

Сын художника, Всеволод, оставил описание васнецовского жилья: «Московская квартира наша состояла из шести комнат, вернее, из пяти жилых и большой передней, где стояла вешалка, стулья, а по стенам висели автолитографии в рамах, изображавшие характерные для творчества отца исторические сюжеты.

В передней четыре двери. Одна из них вела в самую большую комнату – гостиную, куда препровождали малознакомых или официальных посетителей. Пол ее, во всю площадь, был застлан красивым и мягким персидским ковром.

Меблировка состояла из старинного, красного дерева, гарнитура павловских времен. У стен стояли кресла и диван со спинкой замечательного «пламени» (особого рисунка – АМ.). У противоположной стены – пианино с бронзовыми подсвечниками. Посередине гостиной стоял восьмиугольный стол, вокруг него кресла.

По стенам, так же, как и в кабинете и столовой, висели картины Архипова, Левитана, К. Коровина, Поленова, Степанова, Виноградова, В. Васнецова, Жуковского, Серова, Первухина, Исупова и других, друзей и близких знакомых, подаренных ими Аполлинарию Михайловичу. Стены гостиной были оклеены темно-красными обоями с легким золотым орнаментом».

* * *

Васнецов был уникален, и коллеги это понимали. Александр Бенуа писал: «Его виды Старой Москвы, являющиеся в научном отношении очень верными иллюстрациями, драгоценны и в чисто художественном отношении. В них он, подобно своему брату, сумел разгадать коренную русскую, окончательно в наше время исчезающую красоту, вычурную старинную прелесть целой безвозвратно погибшей культуры».

Первый из «видов», кстати, появился не в мастерской на Мясницкой, а на Покровке, в просторном кабинете (он же спальня). Всеволод Аполлинариевич так описывал кабинет художника: «Его меблировка была весьма скромной. Стоял большой дубовый стол, кроме обычных письменных принадлежностей, единственным его украшением служил чугунный бюст Данте. Перед столом стояло тяжелое кресло в старорусском стиле с перекидывающейся спинкой. Старинный шкаф красного дерева был полон книг по истории Москвы, всевозможных планов и гравюр. По стенам – картины художников-современников, две-три очень древние иконы».

Особенных условий освещения не требовалось, главное – знание предмета и способность домыслить реальность. Музей истории Москвы вдруг предложил Аполлинарию Михайловичу написать серию жанровых картин в хронологическом порядке – от основания Москвы и чуть ли не до современности. Жанр, разумеется, должен был развиваться в соответствующих декорациях.

Васнецов с радостью согласился. И под взглядом Данте сделал первые эскизы. А после утверждения их на музейном совете – и первую готовую работу.

Когда же ему не хватало площади рабочего стола, он передислоцировался из кабинета в столовую. Сын художника писал: «Вечером отец снимал с обеденного стола скатерть, раскладывал на нем всевозможные старинные карты, планы, гравюры и книги и засиживался работать над своими произведениями по старой Москве».

Такой вот скромный, незамысловатый быт.

* * *

Неудачи (а они были нередки) Васнецову, как правило, прощались. Разве что язвительный Нестеров иной раз намекал на них. Да и то, когда дело не касалось Москвы, а, к примеру, «всей прелести, своеобразия и драматизма Урала».

Спорили с Аполлинарием Михайловичем, в основном, краеведы. При этом живописные аспекты их мало волновали. Разногласия касались фактов. К примеру, при обсуждении картины «Московский Кремль при Дмитрии Донском» многие исследователи московской старины восстали против Водовзводной башни. Они утверждали, что башня тогда была круглая, а не четырехугольная, как на картине. Однако Васнецов не согласился и исправлять картину отказался.

Он был завсегдатаем архивов и музеев, штудировал подробные описания домов, дворов, башен и стен, оставленные средневековыми очевидцами. Изучал летописи, народные предания, даже изображения Москвы на иконах. Консультировался с другими краеведами (чаще всего – с Иваном Забелиным, которого художник считал своим главным москвоведческим наставником). Главными же источниками были древние чертежи и планы. Их художник называл кормильцами своими и поильцами. Часто ради той или иной картины приходилось предварительно писать целый научный труд (за неимением готового). Так, например, появилось исследование Аполлинария Михайловича о способах передвижения по улицам Москвы в средневековье. Не изображать же улицы пустыми.

Впрочем, Васнецов вовсе не был классическим кабинетным работником: «Приходилось не только рыться в древних хранилищах, но буквально рыться в земле, отыскивая остатки древних зданий. Мною были открыты и обследованы во время канализационных работ остатки башни Берсеневских водяных ворот и отысканы следы башен у Сретенских и Яузских ворот».

* * *

В мемуарах рубежа девятнадцатого – двадцатого столетий имя Аполлинария Васнецова встречается гораздо реже, нежели имя его брата Виктора. Видимо, «аленушки» с «богатырями» в то время (как и сейчас) были более востребованы массами, чем тот же «Московский Кремль при Дмитрии Донском» (о котором и слышал не каждый). К тому же Аполлинарий Михайлович был слишком скромным и замкнутым. Некоторые видели в нем всего лишь тихонького брата знаменитого художника – брата, который, кажется, интересуется Москвою, но почему-то вдруг считает вправе выражать свое мнение по многим вопросам.

Даже Андрей Белый, человек далеко не последний в жизни творческой Москвы того периода, всего лишь раз упомянул младшего из братьев Васнецовых в трехтомнике своих воспоминаний, да и то – весьма поверхностно, субъективно и нелицеприятно: «Художник Аполлинарий Васнецов с неприятным видом скопца, с подъеданцами по моему адресу».

Однако те, кто лучше знал художника, видели в нем личность творческую, увлеченную и неистовую. С Аполлинарием Михайловичем даже по улицам ходить было довольно беспокойно. Петр Сытин вспоминал: «Как-то в первые годы после Октябрьской революции А. М. Васнецов, П. Н. Миллер и я возвращались с заседания общества „Старая Москва“. На Ленивке, перед снесенным в 1938 году старым Б. Каменным мостом, мы увидели канализационную траншею и выброшенные из нее круглые бревна. „Да это древняя мостовая!“ – воскликнул Аполлинарий Михайлович и моментально спустился в траншею. Мы последовали за ним. Там на обеих продольных стенках виднелись торцы обрубленных рабочими круглых бревен. Васнецов тут же зарисовал древнюю мостовую и впоследствии воспроизвел ее на большом чертеже».

Так, благодаря посещению канализации, появился разрез московской мостовой XVI—XVII веков на глубину два метра, выполненный в соответствии со всеми требованиями к подобными работам. Он сейчас хранится в фондах Музея истории г. Москвы наряду с другими историческими документами.

А как-то раз Аполлинарий Васнецов поднялся над Москвою на воздушном шаре. Разумеется, не ради острых ощущений (он их старался избегать), а для работы. И остался доволен полетом: это «дало исходную точку местности для пейзажей XII века и наглядно показало, как из маленькой ячейки образовался громадный город».

* * *

Так называемая общественная деятельность Аполлинария Михайловича не ограничивалась краеведческими заседаниями. Он писал письма советскому правительству, в которых защищал памятники старины, приговоренные к сносу. К примеру, храм Христа Спасителя: «Помимо того, что этот памятник – народное достояние огромной материальной стоимости, над которым работали более 50 лет, представляет он и несомненную художественную ценность… Разрушить его, конечно, легко, но когда памятник архитектуры и искусства, характерный для целой эпохи, исчезнет без следа – жалеть будет поздно…»

Он ратовал за благоустройство парков («Москва с трехмиллионным населением не имеет соответствующего центрального парка, а между тем, менее чем в расстоянии версты от центральной ее части… имеется прекрасный огромный парк, но не благоустроенный, это Первомайский парк… Необходимо в парке иметь побольше удобных лавок для сидения и хороший духовой оркестр, чего недостает для города Москвы») и возмущался новыми постройками: («Если допустить неизменным характер возводимых в настоящее время зданий в продолжение нескольких лет, то получится крайнее однообразие улиц и площадей. Москва переполнится рядом домов с гладкими стенами стекла и цемента (оранжерейного типа) вроде Госторга на Мясницкой»).

А еще довелось Васнецову сыграть Данте в «Божественной комедии», поставленной абрамцевским любительским театром (отсюда, собственно, и бюст).

* * *

И уж, конечно, Васнецов не был затворником. В его квартиру часто заходили гости. Но, по обыкновению, из узкого круга ближайших приятелей – Гиляровский, Шаляпин, Поленов, Коровин. Проходили их встречи, разумеется, в столовой, среди уникальной мебели – сделанной по эскизам самого хозяина в Абрамцевской мастерской и мастерских Кустарного музея. Один только буфет чего стоил – выполненный в виде терема, с воротами, окошками, наличниками и другими замечательными украшениями.

В том, что касалось красоты, Аполлинарий Васнецов аскетом не был. Он писал: «Красота стихийно ведет человека к предназначенной цели: совершенствованию во благе. Без красоты немыслимо счастье на земле».

Всеволод Аполлинариевич так описывал столовую: «Посередине – раздвижной стол, окруженный дубовыми стульями. В одном углу стоял дубовый шкаф-буфет, в другом маленький дубовый стол, украшенный разными орнаментами в русском стиле… Над маленьким столом, в простенке был укреплен подаренный Поленовой маленький шкафчик абрамцевской работы, занятый аптечкой отца.

На столе против двери, в тяжелой золоченой раме, висела первая большая композиция художника «Ифигения в Тавриде», написанная в 1887 году… На другом простенке – портрет моей матери Татьяны Ивановны работы Исупова, еще несколько произведений друзей-художников и первые юношеские этюды отца, сделанные масляными красками».

То есть скромно, но весьма изящно.

* * *

Васнецов прожил долгую жизнь, но последние годы работали против него. Дряхлый, шамкающий, вездесущий, всюду слово берущий, он стал раздражать. Особенно всех поразило празднование его семидесятилетия. Оно происходило через несколько дней после смерти брата Виктора, по которому плакала вся творческая Москва. Но это не смутило юбиляра. Были вино, стихи, аплодисменты. Желающие покупали парадный гравированный портрет старого Аполлинария Михайловича, а на обороте этого портрета – некролог в траурной раме, посвященный Виктору Михайловичу.

Незадолго до смерти Васнецов довольно сильно сдал. Старался не отходить далеко от дома. В основном прогуливался переулками Покровки. Встречался на прогулках знакомых. Завязывал с ними типичный стариковский разговор:

– Был у Бурденко. Он отказался делать операцию. Говорит уже поздно.

– Что же делать? – ужасались знакомые.

– Что делать? Умирать, – спокойно отвечал старик и продолжал свой путь.

Незадолго до смерти Аполлинария Михайловича Михаил Нестеров писал о нем: «Доживает последние дни Аполлинарий Васнецов… О нем можно и теперь уже сказать, чем он был, был добрым, хорошим, тихим человеком, любившим поболтать о старине, о том о сем…»

Он скончался в 1933 году. Тихий и хороший человек. Человек, которого все чаще путают с его более знаменитым братом.

А в 1965 году в доме на Петровке, в квартире под номером 21 наконец-то открыли музей.

Боткинская галерея

Жилой дом (улица Покровка, 27) построен в 1867 году по проекту архитектора А. Каминского.

Всего в восьмистах метрах от боткинского особняка в Петроверигском переулке стоит еще один боткинский дом, на улице Покровке. Очень удобно – в гости к родственникам можно не ездить, а ходить. И если дом в Петроверигском славился в первую очередь своими вечерами и беседами, то этот – коллекцией бронзы, фарфора и картин.

Так называемая «боткинская галерея» слыла московской достопримечательностью. Ее осматривал сам Лев Толстой, что для Москвы того времени было своего рода абсолютным признанием и даже лицензией.

Властвовал же здесь Дмитрий Петрович Боткин, сын основателя товарищества чайной торговли «Петра Боткина сыновья» и товарищества «Ново-Таволжинский свеклосахарный завод Боткина».

Знаток московского купечества Павел Бурышкин так писал об этом замечательном семействе: «Про Боткиных можно сказать, как и про Бахрушиных, что коллекционерство было у них в крови. Почти каждый из братьев что-нибудь собирал… Коллекционером был и Дмитрий Петрович. Он был женат на Софии Сергеевне Мазуриной и жил в своем доме на Покровке. Там же помещалась и его прекрасная коллекция картин иностранных художников, собранная им в течение многих лет. К сожалению, после его смерти эта коллекция не сохранилась в целом виде: частью была распродана, частью распределена между наследниками. Он был близким другом П. М. Третьякова, помогал ему в его собирательстве, участвуя даже в покупке некоторых картин, но сам произведений русских художников не собирал.

Дмитрий Петрович был чрезвычайно радушным хозяином и умел принимать своих друзей. Его воскресные обеды славились на всю Москву. Вообще вся семья его славилась своим гостеприимством».

Правда, не все на тех обедах было благостно. Да и знаменитости, которых приглашали сюда целыми полками, не всегда вели себя достойно. Вот, например, детские воспоминания уже упомянутой Веры Харузиной: «Нас в первый раз с Колей повезли к Боткиным, но был с нами и Алеша. Эта поездка ничего, кроме огорчения, мне не принесла. Во-первых, я очутилась среди незнакомых мне мальчиков старше меня… и эти мальчики оставили меня одну на том основании, что я „девчонка“. Такого аргумента вовсе не признавала моя душа, и я находила, что мальчики неразумны; но объяснить же это по робости не могла. Но самое большое огорчение ожидало меня за чайным столом, когда собрались все, взрослые и маленькие. В этот вечер у Боткиных был А. А. Фет. Он обратил внимание на Алешу и начал его экзаменовать по латыни. Что Алеша учился плохо, это не было для нас тайной, и потому с первого вопроса Фета у меня сердце сжалось ожиданием плохого. Алеша отвечал, но, было ясно, все невпопад. Фет, по моему мнению, издевался над ним, продолжал расспросы, когда, казалось, ясно было, что и спрашивать нечего – он мучил Алешу, и я чувствовала к этому старику болезненно-тяжелое озлобление мучимого слабого существа».

А взрослые, скорее всего, ничего и не заметили.

* * *

Господин Бурышкин подмечал и некую особенность фамильного боткинского коллекционирования: «В собирательстве и в составлении коллекций в семье Боткиных была одна особенность, которую нельзя обойти молчанием: все симпатии и стремления были космополитичны и общеевропейски и не заключали в себе ничего народнического, никакого стремления к отечественному. Все картины, собираемые и Василием Петровичем, и Дмитрием Петровичем Боткиными, были всегда иностранные, так что даже при распродаже этюдов и картин Александра Иванова после его смерти, В. П. Боткин купил только итальянский пейзаж – „Понтийские болота“ и копию Иванова, карандашом, с Сикстинской Мадонны Рафаэля. Д. П. Боткин имел в своей галерее только такие картины, которые носили характер вполне иностранный… В этом отношении, в этом своеобразном западничестве боткинская семья занимает особое место среди других московских фамилий, где, в то время, уклон в сторону национального был особенно силен».

Что поделать – западники попадались и среди, казалось бы, посконного российского купечества. А причиной тому – юношеские поездки по делам (и просто так) в Европу, где подчас формировался и художественный вкус московских меценатов. В частности, Дмитрий Петрович, по словам писателя П. Боборыкина, «давно, еще в первой молодости, сделался любителем искусства и стал приобретать картины в частные свои поездки за границу, в особенности, в Париж, где все известные продавцы картин знают его прекрасно… Видно, что хозяин сам давно занимается нелегким делом толкового и любящего покупщика картин, что он каждую картину облюбовал, не действовал зря, не накидывался только на модный сюжет или на эксцентричность. Его вкус сказывается и в том, что он приобретал, за хорошие деньги, картины таких художников, которые пятьдесят лет спустя были признаны первоклассными мастерами».

* * *

Благодаря тому же Боборыкину осталось и подробнейшее описание «боткинской галереи»: «Дом снаружи не особенно архитектурен, подъезд под воротами. Но стоит вам войти в сени, чтобы увидеть художественные вкусы хозяина… Картины помещаются в трех комнатах: двух салонах и кабинете хозяина, несколькими ступенями выше остального помещения. Оба салона по самой отделке своей стоят уже художественного интереса, в особенности второй, с обоями времен Директории. Первый салон больше и отделан в более строгом стиле…

В сенях вы найдете прекрасную изразцовую печку. На лестнице скульптурная группа, сама лестница обита ценными гобеленами. Первая комната, приемная, уставлена старыми немецкими и венецианскими вещами из резного дерева. Тут знаток проведет добрый час, рассматривая и любуясь этой небольшой коллекцией, с таким вкусом обставляющей комнату».

Даже традиционные изделия народных промыслов здесь были не российские, а западного производства.

И, что особо удивительно, галерея господина Боткина была практически общедоступной. Один из современников писал: «Истинный любитель живописи и искренний дилетант всегда мог смело отправиться к Дмитрию Петровичу и получить любезное позволение осмотреть картины. Боткин лично вел посетителя в картинные комнаты и оставлял его там наслаждаться на свободе, не навязывая своего „чичеронства“. Вообще он был чрезвычайно симпатичен в своем обращении и в этом смысле представлял собою образец истинного джентльменства».

Разумеется, если придет какой-нибудь подвыпивший крестьянин, то ему будет отказано от посещения галереи. Но человек, обладающий более-менее интеллигентской внешностью, запросто мог рассчитывать на посещение «картинных комнат».

* * *

Кстати, в том, что касалось пополнения коллекции, Дмитрий Петрович был бескомпромиссным. Можно даже сказать, беспринципным. Однажды Павел Третьяков задумал купить для Москвы собрание верещагинских полотен – у самого автора. Правда, цену этот замечательный художник выставил в принципе неподъемную – около ста тысяч рублей.

Третьяков, однако же, идею не оставил, а уговорил своего брата Сергея Михайловича и друга Дмитрия Петровича Боткина приобрести собрание на паях. Он радостно писал Крамскому: «Идея может быть осуществлена, предприятие не спекулятивное и не эгоистическое (мы не возьмем себе в квартиру ни одной картины), выставка будет постоянно открытая, на хорошем месте».

В качестве переговорщика выбрали Боткина. Он отправился в Санкт-Петербург и долго торговался с Верещагиным. В результате снизил цену – до 92 тысяч рублей. Но по прибытии в Москву радостно объявил своим товарищам по увлечению, что приобрел эти картины для себя.

Обескураженный Павел Михайлович направил Верещагину гневную отповедь. И выяснилось, что Дмитрий Петрович своих компаньонов просто обманул. Верещагин сообщал: «Всю коллекцию просил Гейнса (своего доверенного человека – АМ.) передать в Ваши руки… Под Вашими руками я разумел на основании первых Ваших писем Вас одних, а после – Вас, Вашего брата и Д. П. Боткина… Я ничего не имею против Дмитрия Петровича Боткина, но не мог бы отдать ему картины помимо Вас, ибо Вы давно уже, в самых лестных для меня письмах, удерживали за собой право… Вот этот ответ, дорогой Павел Михайлович, который я могу вам дать. Если дело случилось так, как вы пишете, то в моих глазах Дмитрий Петрович не может оправдаться».

Вот что значит – настоящий коллекционер. Порядочный, приветливый, верный своему честному слову в коммерческих делах, здесь он поддался искусу и пошел на наивный, на детский какой-то подлог.

А все потому, что речь шла о картинах «туркестанской серии». Можно сказать, иностранных.

* * *

На первый взгляд в жизни собирателя Дмитрия Петровича все было более-менее гладко. Мало кто знал о том, что его постоянно мучила ужасная семейная трагедия.

В один совсем не прекрасный день сын Дмитрия Петровича заболел дифтеритом. Болезнь выявили на ранней стадии, однако ничего не помогло. Было ясно, что сын умирает.

Супруга Боткина очень любила своего ребенка. Но вместе с тем она испытывала жуткий страх перед болезнью. Как сын ни звал свою маму, она так ни разу не зашла к нему, пока он был болен. И после смерти тоже не зашла, не попрощалась. Более того, потребовала, чтобы трупик положили в запаянный цинковый гроб.

Сразу же после похорон все вещи и одежду бедного ребенка сожгли. В огонь пошли и мебель с занавесками. Все остальные помещения тщательнейшим образом дезинфицировали. А комнату сына отделали заново.

Госпожа Боткина долго еще не решалась войти туда. Осмелилась лишь в годовщину со дня смерти сына. Послонялась по углам, открыла ящик нового комода и обнаружила в том ящике нательный крест сына. Как он туда попал – Бог весть.

Не понимая, что делает, она поцеловала крестик и надела на шею. А спустя неделю заболела дифтеритом и умерла.

* * *

А по соседству с особняком Боткиных, в доме №25 тоже располагалось знатное собрание различных ценных древностей. Правда, то был антикварный магазин, притом весьма курьезного характера. Владимир Голицын писал в мемуарах: «Владелец… магазина был Родионов, старообрядец и… знаток старины. Его магазин помещался на Покровке, в собственном доме, и позади самого магазина, выходившего на улицу, была длинная галерея с верхним светом, коей стены сплошь были увешаны картинами, тогда как магазин уставлен был шкафами, витринами, баулами со всякого рода старинными вещами. Из числа картин особенно славилась коллекция видов старого Петербурга, которые Родионов не соглашался продать в розницу – а картин было штук 20, – и, если память мне не изменяет, эта коллекция была куплена впоследствии Академией художеств. Хозяевами этого магазина были Родионов-отец, затем сын и внук, увлеченные этой торговлей стариной, что, однако, не препятствовало им содержать в том же своем доме, но под фирмой однофамильца-родственника гробовую лавку».

Господин Голицын несколько запутался. В действительности Родионов-Гобсек (он получил эту кличку потому, что брал вещи в заклад и был весьма суров по отношению к своим клиентам) и Родионов-Гробовщик жили в разных, хотя и соседних домах. Гробовщик занимал дом №23 все по той же Покровке.

Впрочем, в том, что касалось деятельности этих специалистов, мемуарист был абсолютно прав: «Следует упомянуть и о гробовых лавках. Их хозяева, проведав, что по соседству с ними кто-нибудь тяжело болен, отправлялись к нему в дом и, интересуясь тем, жив ли больной или умер, предлагали домашним свои услуги, причем если сразу являлись несколько конкурентов, то между ними происходило соревнование, порой довольно шумное. Кроме всех похоронных принадлежностей они брались доставить за умеренную плату „гостей“ для сопровождения покойника на место упокоения в том случае, если похороны оказались бы чересчур скромными».

Так что Ильф и Петров, описывая нравы уездного города N., в котором действовали «Безенчук и нимфы», были еще очень сдержаны, робки и скромны в изложении особенностей гробового бизнеса.

Лучше уж старинными конфетницами торговать.

Усачка

Жилой дом (улица Покровка, 38) построен в 1914 году по проекту архитектора Ф. Контрима.

Собственно, про этот дом сказать и нечего. Ну дом – и дом. Невзрачный. Серенький.

Однако обойти его своим вниманием никак нельзя. Ведь два столетия тому назад тут стоял дом, принадлежавший голицынскому роду. И именно здесь останавливалась по приезду в Москву пожилая графиня Наталья Петровна Голицына, известная тем, что с нее Пушкин списал кошмарную старуху для своей «Пиковой дамы». Графиня обитала в славненькой усадьбе, построенной, по-видимому, В. Баженовым. И, путешествуя в своем чепце по анфиладе темных комнат, вероятно, придавала улице Покровке еще больше респектабельности.

Она слыла загадочной особой. Например, ходили слухи, что Голицына в молодые годы славилась в Париже – носила прозвище «московская Венера», что ее поклонником был сам правитель Англии Георг IV, а Ришелье чуть было не покончил жизнь самоубийством из-за неразделенных чувств к русской красавице.

В действительности никакой красавицей княгиня не была, и больше того, отличалась вызывающим уродством. Прозвище ее было нисколько не Venus moscovite (московская Венера), а Princesse Moustache (княгиня Усатая), или совсем издевательское Fee Moustachine (Усатая фея), а то и запросто Moustachine (Усачка). Все эти прозвища были весьма щадящими – ведь у Голицыной, кроме усов, произрастала борода. По словам современников, Наталья Петровна любила бывать на балах, где вся разнаряженная, сидела в углу, словно уродливое, но обязательное украшение.

Однако же княгиня была дамой знатной, могла сидеть в присутствии всех членов императорской семьи (за исключением, однако, самого царя) и принимала стихотворные подарки приблизительно такого плана:

В кругу детей ты счастие вкушаешь;

Любовь твою нам счастие дарит;

Присутствием своим ты восхищаешь,

Оно везде веселие родит.

Повелевай ты нашими судьбами!

Мы все твои; тобою мы живем,

И нежну мать, любимую сердцами,

В день радостный с восторгом мы поем…

Это стихотворение написал Василий Львович Пушкин, дядюшка поэта. Они с Голицыной были хорошо знакомы. И не удивительно, что Пушкин-младший же сызмальства частенько видел знаменитую Усачку и впоследствии списал с нее главную героиню повести «Пиковая дама». Это все про нее, про Наталью Петровну: «Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы. Булавки дождем сыпались около нее. Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухлым ногам. Герман был свидетелем отвратительных таинств ее туалета; наконец, графиня осталась в спальной кофте и ночном чепце: в этом наряде, более свойственном ее старости, она казалась менее ужасна и безобразна».

Правда, княгиня отличалась редким чадолюбием. И дети отвечали ей тем же. Один из современников писал: «Нет счастливее матери, как старуха Голицына; надобно видеть, как за нею дети ухаживают, а у детей-то уже есть внучата».

А Пушкин добился того, что хотел. Он хвастался в одном из писем: «Моя „Пиковая дама“ в большой моде. Игроки понтируют на тройку, семерку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и княгиней Голицыной и, кажется, не сердятся».

Повесть была опубликована в 1834 году. Усачка застала ее. Наталья Голицына скончалась тремя годами позднее, в возрасте 97 лет.

* * *

По соседству же с домом, где частенько останавливалась «Пиковая дама» Голицына, стоял дом Павла Свиньина, человека просвещенного, уравновешенного и солидного, вошедшего в российскую литературу. Сам первейший поэт Пушкин как-то раз упомянул его в стихотворении «Собрание насекомых»:

Вот и Свиньин – российский жук…

И все. Одна лишь строчка. Но господин Свиньин и тем был горд.

Павел Петрович занимался краеведением. Он написал книгу «Картины России и быт разноплеменных ее народов» и несколько очерков – «Прогулки по Кремлю», «Сухарева башня на Сретенке», «Оружейная палата» и тому подобное. Знаменитый критик В. В. Стасов отзывался о нем более чем лестно: «Он много помог в свое время узнанию России русскими, и очень многое из собранных и опубликованных им, лет 50 тому назад, интереснейших материалов и до сих пор нужны и полезны тому, кто интересуется Россией и изучает ее с разнообразных сторон».

Дочерям же господина Свиньина можно было только посочувствовать. Они до ужаса стеснялись своей малоаристократической фамилии и даже просили дьякона приходской церкви, чтобы их предупреждали, когда будут читать историю со Спасителем, вогнавшим бесов в свиное стадо. И дьякон аккуратно сообщал:

– Не извольте завтра, сударыни, приезжать к Евангелию, потому что в нем говорится…

– Ну да, ну да, хорошо, – перебивали сестры и прибывали к середине службы.

Важничали – жуть. Но и обидеть их было совсем не трудно.

– Ах, батюшки, испугал, – скажет девица Свиньина не в меру раззевавшемуся кавалеру. – Я думала, хочешь проглотить меня.

– И что вы, сударыня, Бог с вами: я Великим постом скоромного не ем, – ответит кавалер.

В том доме даже за столом свиного никогда не подавали.

Кстати, в историю вошел и сын Павла Петровича, но уже как чудак. О нем писал В. В. Голицын: «Наконец я назову П. П. Свиньина, владельца красивого особняка на Покровке, в котором он жил в полном одиночестве, не имея у себя кухни и каждый день отправляясь обедать либо к добрым знакомым, всегда радушно его принимавшим к себе за стол, либо в ресторан Шевалье. Это был небольшого роста старичок, бывший когда-то военным, но покинувший службу, по-видимому, не совсем добровольно, вследствие своей склонности к декабристам».

Еще подробнее о младшем Свиньине писал другой мемуарист, Б. Н. Чичерин: «Он был старый холостяк, весьма невзрачный, циник, гастроном, сластолюбец, но весьма неглупый, довольно острый и забавный, притом всегда готовый прийти на помощь к друзьям. Он был богат и имел на Покровке свой дом, отделанный с большим вкусом, в котором он некогда давал обеды и даже балы. Но это ему надоело, и он предпочитал разъезжать по друзьям и знакомым. В карты он не играл, но сидел всегда до поздней ночи, уверяя, что он на этом основал всю свою репутацию, ибо заметил, что кто уезжает раньше других, тот непременно становится предметом злословия, а он этого избегает, уезжая последним. Когда построена была железная дорога в Петербург, москвичи радовались, но Свиньин говорил: „Чему вы радуетесь? Теперь все сидят здесь, а будет железная дорога, все уедут“. Его пророчество в значительной степени сбылось».

Старикашка со средствами, которого с радостью принимают в московских домах, который постоянно выдает глубокомысленные сентенции и глупейшие прогнозы, а эти прогнозы еще и сбываются. Неплохое, кстати сказать, завершение жизни.

* * *

К сожалению, дом Свиньина тоже не дошел до наших дней. На ее месте уже при советской власти выстроили общежитие Промышленной академии, где в тридцатые годы обучались «красные директора». Затем общежитие переделали в гостиницу «Урал». А после и «Урал» снесли.

Домик счастливого детства

Флигель дома купцов Алексеевых (Садовая-Черногрязская улица, 8) построен в 1880 году по проекту архитектора А. Никифорова.

Этот домик (а на самом деле – только флигель, главная часть дома снесена) на улице Садовой-Черногрязской – один из очаровательнейших домиков Москвы. Находится он на Садовом кольце, однако, глядя на него, можно легко забыть об окружающем пейзаже. Кажется, что находишься где-нибудь в тихом и уютном городке, в котором никто никуда не спешит и все счастливы.

В этом же доме был счастлив один человек – режиссер Константин Станиславский (настоящая фамилия – Алексеев). Здесь проходило его безмятежное детство. И здесь, можно сказать, зародился один из самых известных российских театров – Художественный.

Константин Станиславский родился в Москве, в классическом купеческом семействе. В классическом – да не совсем. Отец, Сергей Владимирович Алексеев, был самый настоящий предприниматель, представитель старого купеческого рода, полностью поглощенный фамильным делом – золотоканительным производством. А вот мать, Елизавета Васильевна, урожденная Яковлева, была дочкой профессиональной французской актрисы Мари Варлей. Поначалу родители Сергея Владимировича противились этому браку, но упорный сын сумел их убедить в том, что лучшей жены ему в жизнь не сыскать. А им – лучшей невестки. И, действительно, Елизавета Васильевна пришлась в этом семействе, как говорится, ко двору.

В доме Станиславских каждый вечер играло фортепиано, раздавалось пение хозяйки и многочисленных гостей. В сыне же родители души не чаяли. К счастью, размеры алексеевского дома развернуться позволяли: например, чтобы потешить мальчика Кокосю, на второй этаж иной раз приводили лошадь Поньку, а подчас устраивали и «игру в песочек». «В комнате расстилалась простыня, и на нее насыпалась кучка, очевидно, специально для этого заготовленного, мелкого москворецкого белого, чистого песку», – вспоминали родственники Станиславского. А переходы в доме были столь внушительны, что в одном из них всегда был сервирован чайный столик и стоял диван (на нем любил дремать отец семейства).

Главное увлечение маленького Кости – цирк. Он даже был влюблен в одну наездницу, девицу Эльвиру, прекрасно исполняющую «Танец с шалью». Будущий великий режиссер в то время был совсем еще ребенком, но впоследствии с радостью вспоминал: «Музыка заиграла знакомую польку, – это ее номер. „Танец с шалью“ – исполнит партер и на лошади девица Эльвира. Вот и она сама. Товарищи знают секрет: это мой номер, девица, – и все привилегии мне: лучший бинокль, больше места, каждый шепчет поздравление. Действительно, она сегодня очень мила. По окончании своего номера Эльвира выходит на вызовы и пробегает мимо меня, в двух шагах. Эта близость кружит голову, хочется выкинуть что-то особенное, и вот я выбегаю из ложи, целую ей платье и снова, скорей, на свой стул. Сижу, точно приговоренный, боясь шевельнуться и готовый расплакаться. Товарищи одобряют, а сзади отец смеется».

* * *

Отец любил побаловать детишек и частенько покупал билеты в цирковую ложу. Одна беда – он очень сильно уставал в конторе, и в единственный свой выходной мог задремать после обеда, да так задремать, что не добудишься. Иногда удавалось приехать лишь к третьему отделению. К счастью, наездница Эльвира почиталась как своего рода гвоздь программы. Ее выступление всегда было ближе к концу.

Алексееву-старшему было от чего уставать. Ведь он был одним из наследников большого фамильного дела. Еще в 1785 году в Москве, на Якиманке сын ярославского крестьянина Семен Алексеев выстроил маленькую фабричку «волоченного и плащенного золота и серебра». Расчет был точен – шло время правления Екатерины Великой, и расшитые золотом мундиры, дамские платья, занавески, обивка будуаров и карет пользовались огромной популярностью. Не говоря уж о «церковном» рынке сбыта – предприимчивый провинциал сделался основным поставщиком Синода. Ко второй же половине девятнадцатого века производство разрослось, появились крупные оптовые заказчики в Средней Азии и в Индии. Кустарное оборудование сменили производительные станки. Все это требовало, разумеется, большой отдачи сил.

Алексеев-младший обижался на отца, однако не роптал – очень любил своего папеньку. Тем более что цирк присутствовал в его жизни практически ежедневно. Все свободное от домашних уроков время он вместе с товарищем, таким же увлеченным циркоманом, и братьями играет в «Цирк Констанцо Алексеева». Мальчики все делают сами – от продумывания репертуара до издания билетов. Сами были и фокусниками, и акробатами, и клоунами, и гримерами, и кассирами. Зрители – конечно же, домашние: родственники, прислуга и друзья.

К счастью, родители старались не мешать забаве Кости. Наоборот, всячески поощряли ее. И в результате цирковые представления постепенно превратились в театральные. А со временем вместо домашнего театра Алексеев (уже под известным псевдонимом Станиславский) открыл свой театр, которому и было суждено прославиться на всю планету.

* * *

Впоследствии «красноворотский дом» прославился не-обычайным кабинетом Константина Сергеевича: «Невысокие простые потолки, – писал завсегдатай особняка, художник Симов. – В одном из углов довольно обширного помещения какой-то портик или, пожалуй, маленькая квадратная часовня с усеченным выступом и небольшой аркой-входом из грузного мореного дуба. Готический стиль. Освещалась она узкими готическими окнами (целлулоидовые наклейки – удачная имитация), причем на цветных стеклах – прозрачный ряд рыцарских фигур. Подстать оригинальный сундук с металлическими петлями и столик, похожий на аналой. На нем темнел фолиант в кожаном переплете, где чуть поблескивали старинные застежки».

Но главное, все же, не это. Главное, что если бы не этот уютный и счастливый дом, то так и не случилось бы театра под названием МХАТ.

Добрый доктор в мягких кандалах

Усадьба генерал-майора Дивова (Малый Казенный переулок, 5) была построена (предположительно) в 1750-е годы.

История этого дома яркая на редкость. Поначалу это была барская усадьба. Как предполагают краеведы, она, вероятнее всего, была построена для генерал-майора И. И. Дивова, генерал-полицмейстера города Санкт-Петербурга. Проживал господин Дивов, разумеется, по месту службы, а московское свое владение сдавал.

Затем усадьбой завладел другой высокий чин, генерал-майор В. С. Нарышкин. После Нарышкина – генерал П. Н. Ивашев. От господина Ивашева все это хозяйство перешло к организации – Институту для исправления телесных недостатков. А в 1845 году дом стал Полицейской больницей. Невзирая на суровое название, это была лечебница благотворительная – «больница для бесприютных всех званий и без платы».

Именно в это время здесь и появился замечательный доктор Гааз.

* * *

Федор Петрович Гааз родился в 1780 году в немецком городочке Мюнстерайфеле, и звали его Фридрихом Иозефом Хаазом. Отец его служил аптекарем, а дед – врачом, и Фридрих по фамильному обычаю тоже подался в медики. Окончил в Вене соответствующий факультет, стал ассистентом окулиста Шмидта.

Фортуна доктора особенно зависит от случайности. На немецких землях расхворался русский князь Репнин. Стал пациентом Фридриха – и выздоровел. То ли помогло лечение, то ли болезнь сама прошла – не так уж было важно. Князь привязался к лекарю и уговорил его приехать в Россию.

Так в 1802 году вместо Фридриха Иозефа Хааза появился Федор Петрович Гааз, московский доктор.

Он, по большому счету, был занудой. А врачевание – единственное дело, где это свойство ставится в заслугу. Федор Петрович не только назначал лечение, но и объяснял причины всяческих недугов, с пациентами беседовал о философии, о доброте, о Боге. Князь Репнин направо и налево раздавал ему рекомендации, а доктор очаровывал своих богатых пациентов.

Он, к тому же, был сентиментальным немцем.

И это умиляло.

Практика росла. А вместе с нею и богатство. Появляется дом на престижном Кузнецком мосту, деревенька с сотней крепостных, суконная фабрика, роскошные белые кони.

Карьера – блистательна. Власти назначают доктора Гааза на высокие посты. Сама императрица Мария Федоровна протежирует ему. «Что же касается до того, что он российского языка не умеет, то он может оного выучить скоро», – пишет она в своих распоряжениях.

В 1822 году Федор Петрович делается главным врачом Москвы. А спустя шесть лет генерал-губернатор Голицын назначает его членом «Комитета попечительства о тюрьмах».

* * *

Доктор и раньше был не чужд благотворительности. Посещал больницы и богоугодные приюты. Раз в одном из них он обнаружил множество убогих и слепых. И сразу испросил соизволения начальства лечить несчастных безвозмездно. Будучи штадт-физиком московской запасной аптеки, ходатайствовал об учреждении особой службы выездных врачей для помощи внезапно заболевшим. Беспокоился о крепостных. Разоблачал недобросовестных коллег.

А после назначения он вовсе отказывается от личной жизни и посвящает все свое время арестантам.

«Старый, худощавый, восковой старичок в черном фраке, коротеньких панталонах, в черных шелковых чулках и башмаках с пряжками, казался только что вышедшим из какой-нибудь драмы XVIII столетия», – так писал о нем Герцен.

Доктора звали «юродивым» и «поврежденным». В его характере было, увидев, как женщина выпьет немножечко водки, на следующий день прислать ей книжечку о вреде пьянства.

Однажды пришел к Гаазу пациент. Дождался, пока доктор выйдет из комнаты, – и убежал, прихватив серебряные ложки. Сторож больницы догнал злоумышленника, доставил Гаазу, сам же пошел за полицией. А доктор сказал посетителю так:

– Ты фальшивый человек, ты обманул меня и хотел обокрасть, Бог тебя рассудит… а теперь беги скорее в задние ворота, пока солдаты не воротились… Да постой, может, у тебя нет ни гроша, – вот полтинник; но старайся исправить свою душу – от Бога не уйдешь, как от будочника.

Говаривали, что во время проповедей о порядочности, до которых доктор был большой охотник, увещеваемые таскали из карманов филантропа деньги. Зато и любили его. Как-то раз Федор Петрович шел морозным вечером к больному. Повстречались ему трое татей. «Скидывай, – говорят, – шубу». А когда узнали – извинились. Ничего не взяли. Даже проводили до больного – чтобы не обидели другие тати доктора.

Арестанткам Гааз дарил всякие «излишества»: грецкие орехи, апельсины, пряники. Целовался с ними. Врачу пеняли: дескать, балует преступниц, развращает их. Гааз же отвечал со своим трогательным акцентом:

– Извольте видеть, милостивой сударинь, кусок клеба, крош им всякий дает, а конфекту или апфельзину долго они не увидят, этого им никто не дает, это я могу консеквировать из ваших слов; потому я и делаю им это удовольствие, что оно долго не повторится.

Гостинцами доброта Гааза не ограничивалась. Он устраивал тюремные библиотеки – дело, доселе невиданное. Организовал две школы для детей арестантов и для беспризорников. Бесплатно лечил. Дарил одежду. Ходатайствовал за несправедливо осужденных. Требовал, чтоб в пересыльной тюрьме делали большие окна, ставили умывальники, а во дворе сажали тополя.

Вскоре из преуспевающего богача доктор превратился в гражданина, разве что не нуждающегося. Все имущество ушло на бедных. Губернатору Москвы шли резкие доклады о «пререканиях и затейливости» доктора Гааза, о том, что он, «утрируя свою филантропию, затрудняет только начальство перепиской и, уклоняясь от своей обязанности напротив службы, соблазняет преступников, целуется с ними».

Гааз же своих взглядов не менял. Он писал прошения о том, чтоб отменили железный прут, к которому приковывались арестанты на этапе. Он вышагивал по комнате, гремя изобретенными им кандалами – легкими, обшитыми сукном и кожей. Пройдя же десять километров и убедившись в относительной комфортности изобретения – вновь донимал начальство. И, не дожидаясь результатов высочайших совещаний, заказывал за собственные деньги первую партию.

А в своей больнице он охотно и бесплатно лечил всех, кому это необходимо.

И проповедовал: «Нужно много, много прощать, чтобы было много любви. Умейте прощать, желайте примирения! Не стесняйтесь малым размером помощи, которую можете оказать. Пусть она выразится подачей стакана свежей воды, дружеским приветом, словом утешения, сочувствия, сострадания, – и то хорошо. Старайтесь поднять упавшего, смягчить озлобленного. Спешите делать добро!»

* * *

Гааза хоронили более двадцати тысяч москвичей. Обнародовали завещание: «Всем, кто будет полагать, что остаются мне что-нибудь должны, да будет известно, что я им все прощаю». Портреты «папеньки» и «маменьки» он отписал одной своей знакомой, некой «добрейшей Боевской, чтоб она их тихим образом хранила при себе».

А кроме упомянутых портретов после него осталось немного старой мебели и поношенной одежды, чернильница, перо, три телескопа и горсточка медных монет.

По преданию, ограда на его могиле отлита из арестантских кандалов. На ней – девиз Гааза: «Спешите делать добро!».

Те же слова – на памятнике, что открыли в 1909 году в больнице в Малом Казенном переулке. Скульптор Николай Андреев выполнил его бесплатно. Законоучитель Александровского военного училища, больничный батюшка и священник пересыльной тюрьмы отслужили панихиду. Пели хор воспитанников Рукавишниковского приюта, дети из общины «Утоли моя печали» и хор тюремных арестантов.

В 1910 и 1911 годы у памятника Гаазу проходили празднества. В них участвовали воспитанники московских приютов и тюремные хоры.

Ну, а потом все как-то прекратилось.

Дом, где жил Валерий

Жилой дом (Земляной вал, 14/16) построен в 1936 году по проекту архитектора А. Кесслера.

Самый главный дом на улице Земляной вал (бывшая улица Чкалова) – конечно, здание под номером 14/16. Именно этот дом и дал советское название всей улице – ведь как раз здесь и проживал летчик Чкалов.

Спустя пять лет после постройки здание чуть было не закончило свое существование. Одна из жительниц описывала страшную бомбежку сорок первого: «Застучали по крышам зажигалки, их сбрасывают и гасят не только взрослые, но и дети. Я не одна на своем участке крыши. Из чердачного окна вылезает и тянет за собою пожарный рукав наш знаменитый современник – скрипач Давид Ойстрах… Вдруг наш могучий дом сильно качнуло. Мы упали и покатились… Как удержались на крыше – не знаю, чудом наверное».

Удержалась и сама постройка.

Она изначально была выполнена как не простое, а элитное жилье. Признанные знаменитости тут были не в редкость. Кроме упомянутых уже Чкалова и Ойстраха – художник Юон, композитор Прокофьев. Проживали здесь и Кукрыниксы. В этом доме они справляли свои дни рождения – сначала сто, потом сто пятьдесят – по совокупности возраста.

Самым же колоритным, самым ярким жителем, этаким genio loci дома был, конечно, Самуил Маршак.

Квартира Маршака была, наверное, самой гостеприимной. Он любил посетителей и приглашал их по самым разным поводам. Композитор Шостакович, например, впервые исполнял здесь некоторые свои произведения (при этом сам и пел). И хотя более содержательными были музицирования у соседа Ойстраха («переиграли массу сонат, в частности, Моцарта и Бетховена, и многое, многое другое», – с восторгом вспоминал о них Дмитрий Дмитриевич), визиты к Самуилу Яковлевичу были не в пример более статусны.

Сама атмосфера этого жилья, этих приемов была весьма колоритна (в особенности под старость хозяина). Литературный критик В. Лакшин оставил описание своего первого визита в дом поэта, несколько напоминающее впечатления Максудова из булгаковского «Театрального романа»: «…Вот дверь открылась, меня впустили, – в глубине узкого коридора, сжатого шкафами и вешалками, стоял невысокий старик в пижаме, домашних туфлях и непрерывно покашливал. „Самуиль Яковлевитч, пойдите в комнаты, ви простудитесь!“ – закричала с порога впустившая меня женщина. С седыми буклями, в очках, она имела вид необыкновенно строгий, а легкий немецкий акцент еще подчеркивал эту ее суровость. Но Маршак, не обращая внимания на предостережения, шел прямо ко мне. Я засуетился, закрывая дверь, повернулся к нему спиною и долго не мог закрыть незнакомую мне задвижку, а потом, сообразив, что надо поздороваться, как-то боком подал ему руку. Маршак очень серьезно пожал мне руку, склонив на бок большую тяжелую голову и глядя прямо в глаза, и вдруг с неожиданной между незнакомыми людьми нежностью обнял меня».

Поводом для визита послужила приглянувшаяся Маршаку лакшинская рецензия на его труд «Воспитание словом». Поэт запросто позвонил рецензенту в редакцию и пригласил Лакшина к себе в гости, при этом немедленно:

– Голубчик, надо ли ждать до вечера? Если вы не очень заняты, приезжайте теперь же. Через сколько минут вы у меня будете?

Это был, что называется, фирменный стиль Маршака. Главред «Худлита» Александр Пузиков цитировал поэта приблизительно таким же образом:

– Голубчик, если вы не очень заняты, не могли бы вы зайти ко мне по неотложному делу?

Он же упоминал и даму с буклями: «В квартире Маршака жила домоуправительница Розалия Ивановна – пожилая молчаливая женщина, преданная Самуилу Яковлевичу, стоявшая на страже его бытового устройства».

Случалось, Маршака разыгрывал Ираклий Андроников. Звонил ему и нес всякую дичь чужими голосами – он был первоклассный имитатор.

Как-то раз – звонок. Дама с буклями заходит в кабинет:

– Вас просят к телефону, Самуил Яковлевич.

– Спросите, кто, – отвечает Маршак.

Дама с буклями снова заходит:

– Он говорит, что он епископ Кентерберийский.

Маршак хватает трубку и во все горло орет:

– Ираклий! Сколько раз я вас просил прекратить ваши глупые шутки!

А из трубки в ответ, на чистейшем английском:

– Дорогой сэр, с вами говорит Хьюлетт Джонсон – настоятель Кентерберийского собора…

Оказалось, и правда, епископ. Маршак застыдился.

Но, несмотря на все на это, сам Маршак главным жильцом полагал не себя, а Чкалова. И излагал эту мысль в незатейливых стихах:

В этом доме с давних пор

Чкалов жил Валерий,

Выходил он к нам во двор

Вот из этой двери.

Долго будет эта дверь

Гордостью квартала.

Наша улица теперь

Чкаловскою стала.

Вокзал для любителей литературы

Здание Курского вокзала (Земляной вал, 29) построено в 1972 году по проекту архитектора Г. Волошинова.

Своеобразие Курского вокзала в том, что он обслуживает сразу два железнодорожных направления – Курское и Горьковское. Это отчасти искупает то уныние, которое наводит на бедного путешественника внешний вид этого сооружения. Впрочем, не все так печально – часть старой, более затейливой постройки спрятана внутри нового здания, и, при желании, ее можно найти.

История вокзала необычна. Дело в том, что нынешняя Горьковская, а до революции – Нижегородская железная дорога появилась еще в шестидесятые годы позапрошлого века. Вокзал располагался очень неудобно – далеко за Покровской заставой. И когда в 1896 году было построено здание Курского вокзала, направления решили объединить.

Кстати, при этом был утрачен один из природных памятников города Москвы. Газеты с прискорбием писали: «Вчера мы посетили место, отведенное для постройки нового вокзала Московско-Курской железной дороги, на бывшей Кокаревской земле, выходящей на Садовую улицу. Предварительные работы начались третьего дня, и уже вчера от чудного старого Кокаревского сада, пространством более 1000 квадратных саженей, не осталось и следа; громадные дубовые, липовые и березовые деревья вырыты, повалены и распилены на дрова».

Но, как и в наши дни, финансовая выгода ставилась выше, чем какие-то деревья. Вокзал быстренько отстроили и подвели к нему старую ветку на Нижний.

Правда, сразу по окончании строительства произошла авария. «Московский листок» сообщал: «Вчера в 8 1/2 часов вечера, в зале I и II классов Московско-Курского и Нижегородского вокзала произошел переполох, висевшая у потолка бронзовая люстра с электрическими лампочками упала на пол. К счастию, никто из пассажиров, находившихся в вокзале, не пострадал. Причина падения люстры вчера не могла быть выяснена».

А впрочем, что там выяснять? Свалилась люстра – вот и все дела.

* * *

Нижегородская дорога к тому времени была, что называется, с историей. В 1877 году, когда увидел свет роман «Анна Каренина», москвичей охватил невиданный азарт. Они начали совершать паломничество к месту гибели Карениной, на станцию с не слишком романтичным названием Обираловка. Еще на вокзале экзальтированные особы перечитывали соответствующие страницы и, усевшись в поезд, начинали пытать железнодорожных служащих – дескать, как да что. Те поначалу недоумевали, но довольно скоро приспособились и даже начали подыгрывать «блаженным господам». Потребует какая-нибудь дамочка, чтоб разместили ее в том купе, где ехала несчастная Каренина, а проводник в ответ:

– Да не извольте сомневаться – именно туточки ехала эта барынька, как сейчас помню – уж больно она убивалась, весь платочек от слез был мокренок. И в Обираловке аккурат вышедши, прямо под колеса и легла, упокой, Господи, душеньку ее грешную…

Дамочка ахала, дрожала и пыталась упасть в обморок, однако же кондуктор не давал расслабиться:

– Полноте, полноте, не убивайтесь. А за справочку пятиалтынный с вас положено.

Глупость доходила до того, что в Обираловке, рядышком с рельсами был установлен камень, выкрашенный красной краской (именно здесь! именно здесь!), а смотрители на местном кладбище и вовсе совесть потеряли – показывали экскурсантам крест, который установлен на могиле бедной Аннушки.

Так что зал ожидания Нижегородского, а затем Курского вокзала был заполнен публикой, мягко сказать, приметной.

* * *

Отправление с этого вокзала было праздником. Борис Зайцев писал: «Курский вокзал в Москве, вечер, ресторан, отец за кружкой пива. Сейчас подадут севастопольский курьерский поезд. Новенький китель, вензеля Горного института на плечах, фуражка с белым верхом – первый раз один, в Ялту, на виноградный сезон. Артельщик, чемодан, веселое лицо отца на перроне, поцелуи, прощанье – и купе первого класса с синей занавеской фонаря. Поезд трогается. Плавно идет, постукивая на стрелках. Огни чертят в окне дуги. Сейчас слева запылают сталелитейные печи Гужона, белые электрические фонари – и уже кончилась Москва. Впереди Лопасня, мимо нее пролетим с грохотом, а там – неведомое: юг, Севастополь, Ялта… Все опять подстроено, чтобы повидать Чехова. Но теперь на дне чемодана рукопись, теперь уж ему не уйти.

Ночью не сразу заснешь – от сладкого волнения – хоть и целый мягкий диван для тебя. Но день меж Орлом и Лозовой в жарких, дымных степях успокоит».

Давно уже ушедшая уютная романтика железнодорожных путешествий.

Правда, в 1910 году, когда на станции Астапово Рязано-Уральской железной дороги скончался Толстой, на Курском вокзале не было даже намека на уют. Москвичи стремились попрощаться с человеком, ставшим основным литературным классиком еще при жизни. Анастасия Цветаева писала об этом: «Когда мы достигли вокзальной площади, через нее было трудно пробраться. Вокзал был окружен толпой. Все кричали. Мелькали шинели городовых. Они оттесняли народ. Чудом нам удалось в вокзал протиснуться сквозь толпу! А там – там отходил последний поезд на станцию Козлову Засеку под Тулой (туда ждали гроб с телом Льва Николаевича). Мы кидались от кассы к кассе – безнадежно: везде – толпа. Вдруг мелькнуло Марине знакомое лицо: девушка ее лет пробивалась к ней. Следом – бледный гимназист с растерянным лицом.

– У нас не хватает денег! – кричали они в отчаянье. – Попасть в Засеку можно, только взяв билеты первого класса! Второй класс весь продан! И билеты стоят двенадцать рублей, а у нас на двоих – двадцать!

– А у нас – тридцать! – сказала радостно Марина. – Сложимся, и хватит!

– Ура, – закричал бледный гимназист.

– Сашка, беги! Бери! – торопила, в испуге, что опоздаем, Маринина подруга (по какой-то из прежних гимназий).

Мы совали им деньги, считали – еще два рубля остается! Как вернемся на них назад – вчетвером, как едем, захватив только хлеба, – все было неважно!

– Бери! Купе! Целое! Чтоб вместе! – напутствовала гимназиста девушка, но тот уже исчез, летя к кассе…

Через полчаса, с усилием пробравшись через вокзал, мы сели в поезд».

Попрощаться с гением – что может быть важнее для интеллигента?

* * *

Впрочем, и после революции, когда страсти по Анне сильно поутихли, вокзал славился на всю страну. Но, правда, совсем в другом смысле. К. Паустовский в одном из рассказов приводил слова некого романтичного бродяги:

– Я все вокзалы знаю по Союзу. Лучше Курского вокзала в Москве нету на свете. А почему? Потому что там научный подход до человека. Все дадут: и кипятку, и хлеба, и есть где сховаться от мелитонов.

Курскому вокзалу было чем гордиться.

Да и жизнь обычных пассажиров на этом вокзале изменилась до неузнаваемости. И, хотя, при желании, можно было выпить на вокзале пива, главным все-таки было другое – скорость и энергия. Владимир Маяковский посвящал вокзалу свои резкие стихи:

Насилу,

пот стирая с виска,

сквозь горло тоннеля узкого

пролез.

И глуша прощаньем свистка,

рванулся

курьерский

с Курского!

Заводы.

Березы от леса до хат

бегут,

листками вороча,

и чист,

как будто слушаешь МХАТ,

московский говорочек.

Все, вроде бы, то же самое, что и у Зайцева. Некая цель путешествия. Вокзал. Отправление поезда. Начало путешествия.

Но, по сути-то, ничего общего. Совершенно другой пассажир. И другая эпоха.

Хозяин Высокой усадьбы

Усадьба «Высокие горы» (Земляной вал, 53) построена в 1831 году по проекту архитектора Д. Жилярди.

Недалеко от Курского вокзала стоит очаровательный особнячок с роскошным парком позади него. В наши дни он несколько пообносился, тем не менее все же хранит остатки былой роскоши. А некогда здание было одной из московских диковинок. Краевед Никольский так писал о нем в начале прошлого столетия: «Одна из жемчужин московского зодчества XIX века – дом и сад… созданные Жилярди. Это городская усадьба, новый тип другой такой же усадьбы Москвы – Румянцевского музея, это вторая итальянская вилла, каким-то волшебством перенесенная на берега грязной и узкой Яузы. Густо разрослись деревья сада, разбитого по плану того же Жилярди, и за ними прячутся чарующие архитектурные замыслы. Самый дом выходит фасадом на Садовую и не поражает с первого взгляда. Его близость к зданию Опекунского совета того же мастера была уже отмечена в литературе, но этот дом несравненно музыкальнее, скульптурнее. Единая, по существу, архитектурная концепция в одном случае торжественна, официальна, строга, в другом – нарядна, гостеприимна, интимна. Но совершенно исключителен по замыслу пологий спуск из второго этажа дома в сад, обставленный по бокам вазами с цветами и завершающийся двумя львами. Этот боковой фасад дома задуман и обработан как самостоятельное архитектурное сооружение, и по общим формам в нем нетрудно угадать мастера знаменитого Конного двора в подмосковных Кузьминках. В рамке из пиний и кипарисов, на фоне лиловеющего южного неба, среди цветов магнолий и роз, а не в окружении московской зелени хотелось бы видеть этот чудесный уголок Италии, по счастью устоявший без искажений в столь роковых для многих памятников «реставрациях».

Замечателен на склонах парка и ансамбль из Чайного павильона и двух круглых беседок, дышащих какой-то одухотворенностью, античною радостью бытия. Если про античные статуи говорят нередко, что их мрамор живет, то здесь дышит и поет прозаический кирпич под забеленною штукатуркой; здесь зодчество становится скульптурой, не знающей парадных, фасадных и непарадных частей: павильон и беседки, как статуи, равно красивы со всех сторон, а общую концепцию бокового паркового входа в большой дом можно сравнивать с каким-нибудь барельефом. В орнаментальных декорациях, в узорах решеток – всюду встречаются характерные для Жилярди любимые им лебеди и лиры, в извивах которых повторяются те же линии лебединой шеи. И самое зодчество Жилярди – лебединая песнь стиля империи, последнее его слово, высочайшее достижение».

А принадлежал этот «чудесный уголок», эта «жемчужина», «высочайшее достижение» и «лебединая песнь» Николаю Александровичу Найденову, одному из самых интересных московских краеведов. И, безусловно, самому богатому.

Кстати, читается его фамилия так же, как пишется – не через «ё», а через «е».

* * *

Николай Найденов родился в 1834 году, в семье Александра Егоровича Найденова, московского купца третьей (не слишком-то высокой) гильдии. Николаю повезло – вопреки нравам того времени, он учился отнюдь не в отцовском амбаре, а в Петропавловском Евангелическо-лютеранском училище. Оно действовало в Старосадском переулке, при церкви апостолов Петра и Павла, и было известно «по педагогической выдержанности, от которой в восторге не одни немцы, а и православные москвичи». Действительно, в училище работали прекрасные преподаватели, а многие уроки даже велись на иностранных языках (немецком и французском). Там были курсы купеческой арифметики, бухгалтерии, конторского дела, опирались они на примеры самых передовых западных фирм, поэтому московские купцы иной раз рисковали отдавать туда своих детишек.

Несмотря на некую несовместимость училищных традиций с патриархальными домашними, Николай закончил лютеранское училище с аттестатом «первого ученика». Но научные труды продолжил – через некоторое время перевел с немецкого «Купеческую арифметику. Руководство для купцов и реальных училищ» А. Штейнгауза (она стала первым в России учебником такого плана). Затем последовали и другие переводы.

Вместе с тем, Николай помогает отцу в торговых и промышленных делах, а после смерти Александра Егоровича, в 1864 году становится главою фирмы «А. Найденов и сыновья». Обойдя при этом своего старшего брата Виктора и нарушив еще одну традицию московского купечества.

Впрочем, промышленная деятельность Николая Александровича особенной оригинальностью не отличалась. Гораздо интереснее его общественная жизнь. С 1866 года и до самой смерти Найденов был гласным членом Московской думы.

«Самым выдающимся представителем семьи Найденовых был, вне сомнения, Николай Александрович, – писал его добрый знакомый, не раз упомянутый Павел Бурышкин. – В течение долгих лет он занимал одно из самых первых мест в московской общественности и работал в разных направлениях. В течение 25 с лишним лет он был председателем Московского Биржевого комитета, который в ту пору – конец XIX столетия – был единственной промышленной организацией московского района. Громадный рост текстильной, в особенности хлопчатобумажной индустрии, имевший место в те годы, в значительной степени был облегчен деятельностью Биржевого Комитета, и в этом отношении заслуги его председателя были значительны и несомненны. Именно в период возглавления им московской торгово-промышленной общественности у Биржевого комитета создался тот престиж, который внешне выявлялся в том, что новоназначенный руководитель финансового ведомства долгом своим почитал приезжать в Москву и представляться московскому купечеству.

Помимо Биржи, Н.А. уделял немало внимания и работе в Московском Купеческом обществе».

Найденов вездесущ. Он – мировой судья, он – основатель Александровского коммерческого училища, он – попечитель Строгановского училища, Практической академии коммерческих наук, двух библиотек (Чертковской и Голицынской). В. П. Рябушинский уверял: «Значение и авторитет Н.А. в ней, т.е. в Москве, были тогда очень велики. Маленький, живой, огненный, – таким он живет у меня в памяти; не таков казенный тип московского купца, а кто мог быть им более, чем Н. А. Так все в Москве: напишешь какое-нибудь правило, а потом самым характерным явлением – исключение. Как в грамматике. Николай Александрович делал свое купеческое ремесло, и хорошо делал, но главное его занятие было общественное служение…

Жило в нем большое московское купеческое самосознание, но без классового эгоизма. Выросло оно на почве любви к родному городу, к его истории, традициям, быту».

Именно общественная деятельность Николая Александровича и толкнула его в москвоведение. Хотя огромную роль тут сыграла усадьба, в которой ему посчастливилось жить.

* * *

История этого места весьма завидна. Еще в конце пятнадцатого века оно приглянулось самому Ивану III. И настолько приглянулось, что Великий царь (правда, тогда еще – Великий князь) обменял на него свои обширные (гораздо более обширные, чем это) владения в окрестностях Андроньева монастыря и отстроил тут себе усадьбу.

В семнадцатом столетии тут находился загородный двор боярина Морозова, вошедшего в историю как «дядька» другого царя – Алексея Михайловича. Затем этой землей владели Лопухины, Лакоста, Шереметевы, поэт Херасков…

После наполеоновской войны участком завладели Усачевы. Именно при них Жилярди и построил знаменитую усадьбу.

В середине позапрошлого столетия усадьба перешла к новым владельцам – Хлудовым. Среди них особенной известностью пользовался купец Герасим Хлудов. Д. И. Покровский, автор «Очерков Москвы», писал о нем: «Дом свой Герасим Иванович вел на самую утонченную ногу, да и сам смахивал на англичанина. У него не раз пировали министры финансов и иные тузы финансовой администрации. Сад при его доме, сползавший к самой Яузе, был отделан на английский манер и заключал в себе не только оранжереи, но и птичий двор, и даже зверинец. Прожил Гер. Ив. более полжизни в этом доме безмятежно и благополучно, преумножая богатство, возвышая свою коммерческую репутацию, и сюда же был привезен бездыханным, от подъезда купеческого клуба, куда шел прямо из страхового общества, с миллионами только что полученной за сгоревшую Яузовскую фабрику премии».

Кстати, и брат Хлудова, известный собиратель книг и живописи, тоже умер не совсем обычным образом. Правда, «премий» за пожары он не получал – просто ехал на извозчике домой и умер по дороге. Разумеется, извозчик не знал, кого везет и, обнаружив труп, отправился в Тверской участок. Лишь после некоторого расследования обнаружилось, что безвестный пассажир – один из самых знаменитых и богатых граждан города Москвы.

Так что, когда в конце XIX века усадьба перешла к Найденовым, она была не только признанным украшением первопрестольной, но еще и интересным историческим объектом.

Кроме того, она вошла в литературу. Петр Дмитриевич Боборыкин посвятил ей множество страниц в своем романе «Китай-город». Правда там усадьбою владели не Найденовы, не Усачевы и не Хлудовы, а некая Марфа Николаевна Кречетова. Но, несмотря на это, экстерьеры, интерьеры и даже бытовой уклад были описаны довольно точно. И «одноэтажный длинный дом с мезонином и крыльями – вроде галерей, – окрашенный в нежно-абрикосовый цвет». И двор, который «уходил вглубь, где за чугунной белой решеткой краснели остатки листьев на липах и кленах». И сад, из которого «видны были извилины реки, овраги, фабрики, мост, а над ними, на другом берегу, – богатые церкви и хоромы Рогожской, каланча части, и еще дальше – башни и огороды монастыря. Точно особенный город поднимался там, весь каменный, с золотыми точками крестов и глав, с садами и огородами, с внешне строгой обрядной жизнью древнего благочестия, с хозяйским привольем закромов, амбаров, погребиц, сараев, рабочих казарм, затейливых беседок и вышек».

Уделил Боборыкин внимание даже буфетной: «Белые с золотом обои, рояль, ломберные столы, стулья, образ с лампадкой; зала смотрела суховато-чопорно и чрезвычайно чисто». Описал и гостиную: «Обширный диван с высокой резной ореховой спинкой разделял две большие печи – расположение старых домов – с выступами, на которых стояло два бюста из алебастра под бронзу. Обивка мебели, шелковая, темно-желтая, сливалась с такого же цвета обоями. От них гостиная смотрела уныло и сумрачно; да и свет проникал сквозь деревья – комната выходила окнами в сад».

В тот самый сад, которым восхищались все посетители этой усадьбы.

* * *

И все же, если бы не общественная жизнь деятельного Николая Александровича, он так и не увлекся бы историей Москвы. Сидеть с утра до вечера в архивах с одной лишь целью – уточнить даты постройки какого-нибудь давно уж развалившегося дворца, было не по его темпераменту.

Но гласный думы смотрел на дело несколько иначе. И 25 мая 1877 года он выступил с вопросом о необходимости создания фундаментального научного описания Москвы. Городской голова (небезызвестный С. М. Третьяков) поддержал его. Составили комиссию (под руководством, разумеется, Найденова). И спустя три года (при тогдашнем ритме жизни не такой уж и великий срок) комиссия разработала подробный план работ.

Дума же постановила:

«1. Безотлагательно приступить к собиранию и разработке материалов для составления историко-статистического описания Москвы.

2. Просить Ивана Егоровича Забелина принять на себя непосредственное руководство всеми предстоящими работами по собиранию материалов, равно и составлению самого «Описания»».

Правда, Николай Александрович старался ничуть не меньше «непосредственного руководителя», и сам Забелин говорил Найденову – дескать, взялись вы с «такою энергией, которая только вам и свойственна».

А роль себе в этой комиссии Найденов выбрал самую, пожалуй, трудоемкую (и вместе с тем, затратоемкую). Он взялся за фотофиксацию храмов Москвы. И уже через два года вышла первая часть фотоальбомов «Москва. Соборы, монастыри и церкви». Она была посвящена Белому городу. А еще через год появился фотокаталог китайгородских и кремлевских храмов.

В предисловии к изданию Найденов написал, что его цель «состоит в сохранении на память будущему вида существующих в Москве храмов, не касаясь при этом нисколько того, какое значение последние имеют в отношении историческом, археологическом или архитектурном».

К тому времени Найденов только становился краеведом.

* * *

Издания вышли роскошными. Бурышкин вспоминал, что «подлинник – фотографии – составлял шесть больших альбомов. С подлинника были перепечатки, с литографиями и коротким текстом… Они были напечатаны в очень небольшом количестве экземпляров, – иногда менее 25-ти… Все эти издания, вместе взятые, представляли необычайно ценный материал по истории города Москвы. Не думаю, чтобы в каком-либо другом городе мира были собрания такой же ценности исторических документов, трудами одного человека, и не профессионального историка, а любителя, желавшего послужить родной стране и родному городу».

Впрочем, несмотря на льстивый отзыв, Бурышкин несколько преуменьшал роль Николая Александровича в краеведении Москвы. Да, разумеется, Найденов не имел образования историка. Однако же этот «любитель» уже в 1879 году выпустил свой первый москвоведческий труд – «Сведения об упраздненных храмах, находившихся в Москве на месте биржи и Старого Гостиного двора». Да и в предисловии к альбомам он указывал названия не только храмов и приделов, но и дату основания, дату постройки, давал сведения о первоначальных (как правило, деревянных) храмах. И впоследствии в его исследованиях были обнаружены всего лишь три неточности.

Роль Найденова сводилась не только к ведению денежной стороны дела и к архивной работе, но и к участию в самих съемках. Вместе с сотрудниками лучшей московской фотофирмы «Шерер, Набгольц и К° в Москве» (кстати, имевшей титул поставщика императорского двора), он ходил по улицам, выбирал лучшие ракурсы, подчас забирался на крыши окрестных домов. Словом, ни в чем не уступал другим московским краеведам.

Вскоре вышли новые альбомы – «Москва. Виды некоторых городских местностей, храмов, примечательных зданий и других сооружений» (1884 год), «Москва. Снимки с видов местностей, храмов, зданий и других сооружений» (1886 год) и «Городские торговые ряды» (1890 год). Забелин в одном из писем к Николаю Александровичу называл его труды «драгоценным прекрасным изданием… которое останется вековечным памятником Вашей любви к матушке Москве и Ваших неутомимых и горячих стараний и попечений об всяком историческом ее добре и благе».

К тому же Николай Найденов написал довольно много книг, посвященных московской (и не только московской) истории – кроме упомянутых «Сведений об упраздненных храмах, находившихся в Москве на месте биржи и Старого Гостиного двора» в разные годы были изданы «Московская биржа. 1839—1889» (1889 год), «Село Батыево. Материалы для истории его населения XVII—XIX столетий» (1889 год), «Воспоминания о московском Петропавловском евангелическо-лютеранском мужском училище. Из сороковых годов прошлого столетия» (1903 год), «Храм святого пророка Илии, что на Воронцовом поле» (1903 год), «Церковь Покрова Пресвятыя Богородицы, что на Воронцовом поле, именуемая Грузинской» (1903 год), «Воспоминания о виденном, слышанном и испытанном» (первая часть – 1903, вторая – 1905 годы) и «Сведения о приходе Николаевской, в Воробине, церкви» (1905 год).

Кроме того, Найденов часто выступал в качестве издателя всевозможных документов, относящихся к истории и краеведению. Это «Переписные книги города Москвы», девять томов «Материалов для истории московского купечества», «Материалы для истории города XVII и XVIII столетий», «Опись дел, хранящихся в архиве Московской купеческой управы» в двух томах, «Межевые книги города Москвы XVIII столетия», «Москва. Актовые книги XVIII столетия» в двенадцати томах, «Материалы для истории московского купечества. Общественные приговоры» в одиннадцати томах, «Указатели к изданным Московской городской управой переписным и межевым книгам XVII и XVIII столетий» и восьмитомник «Книги капитальные и приходные Московского купеческого общества». Так что роль этого славного текстильщика в московском краеведении переоценить довольно трудно.

* * *

Впрочем, несмотря на западное образование, благородную общественную деятельность и систематические упражнения в писательском труде, в домашней жизни Николай Александрович вел себя властно и подчас самодурствовал. Обитатели усадьбы чуть ли не на цыпочках ходили, дабы не навлечь на себя гнев хозяина. Например, его племянник, будущий писатель Ремизов, будучи совсем младенцем, неверно произнес название писцовых книг. И вот что из этого вышло:

«Как-то в обед мы возвращались с урока… Н. А. Найденов, увидя нас в окно, позвал к себе в дом: а делал он это часто без надобности, «здорово живешь», но, случалось, и для «острастки». Очутившись близко у стола, заваленного рукописями, я вдруг увидел что-то похожее на наши Макарьевские Четьи-Минеи…

– Покажите мне Песцовые книги! – сказал я, совсем близко наклоняясь к столу. – Песцовые! – повторял я, шаря глазами по столу.

– Пес-цовые?

И этот цок: – «цовые» – меня вдруг отдернул, я почувствовал, как весь оледенел; я только и мог разобрать – сквозь вызвизги: «песцовые» и с каким издевательством на «е», переходящим в смягченное «пес», передразнивающим мою ошибку…

– Воровать яблоки… бабошники… голубятники.

«Кубарем скатились», как говорили про нас, я это выражение хорошо запомнил, когда мы добежали до нашей бывшей красильни. Я так и не понял, в чем дело, – мне было пять лет, чего и спрашивать! я только почуял какую-то свою ошибку, а лед я почувствовал, как ожог».

«Бывшая красильня» – неуютный флигелек, который Найденов предоставил своей сестре Марии Александровне с детьми после того, как она разошлась с мужем. По найденовским понятиям, она тем самым опозорила семью. Так что в главный дом преступницу не поселили, приданое (а бывший муж вернул его) пустили в оборот, и племянники (а среди них – А. Ремизов) росли среди прислуги.

Кроме того, Найденов был до смешного суеверен. Например, когда сходились гости и за столом случайно оказывалось тринадцать человек, звали некого Молчанова, знакомого приказчика, который проживал неподалеку от усадьбы. Он охотно приходил (радушный, празднично одетый) и нисколько не смущался ни своей постыдной роли, ни презрительного отношения других гостей (да и хозяина). Те же, в свою очередь, не забивали себе головы сомнениями нравственного плана и воспринимали бедного Молчанова как некий предмет мебели или же, в крайнем случае, легавую собаку.

К родственникам Найденов относился, словно к крепостным. К примеру, захотелось ему, чтобы один из братьев Ремизовых поступил в Александровское коммерческое училище – ни с кем даже советоваться не пожелал. «Определил» – и все тут. А чтобы «не оставлять его одного», перевел в Коммерческое и Алексея. Хотя тот уже несколько лет учился (притом, весьма успешно и охотно) в Четвертой городской гимназии.

Конечно, дети не любили дядюшку. И старались избегать его компании. «Вечерние хождения к Найденовым были для нас как тяжелая повинность, – вспоминал Алексей Ремизов. – До ужина мы толклись наверху, не показываясь

в зал к гостям, или слонялись в библиотеке – все книги были под замком и ничего нельзя было трогать; а за ужином нас, детей, сажали не в столовой вместе со всеми, а отдельно под лестницей в проходной комнате с тремя выходами:

в столовую, в залу и в парадную прихожую, всю заставленную цветами; у Найденовых культ цветов, своя оранжерея. Сидеть на тычке было не очень-то приятно, хотя бы лицом к цветам».

Ослушаться же Николая Александровича, не явиться – никому и в голову не приходила такая дерзостная мысль. Даже подумать было страшно, как отреагирует на это хозяин-самодур. Конечно, по большому счету, он своим бедным родственникам навредить не мог – хотя бы потому, что пострадала бы его общественная репутация. Зато по мелочам подпортить крови было в его силах.

* * *

Несмотря на строгость барина, в найденовской усадьбе постоянно находилось множество колоритных обитателей. Хотя бы та же мать Алеши Ремизова – Мария Александровна Найденова. Окончив то же Петропавловское лютеранское училище, что и Николай Александрович, она, проникнувшись прогрессивными идеями, сошлась с нигилистами, будучи девушкою романтичной, пережила несколько сердечных увлечений, вышла замуж, разошлась и успокоилась с детьми в найденовской красильне.

Был примечателен брат Николая Александровича, по кличке Англичанин. Он и впрямь жил в Англии, однако же недолго – всего несколько лет. Зато, как это, к сожалению, подчас случается у москвичей, вернулся убежденным англоманом, презирающим все русское.

««Англичанина» никто не любил, – писал Ремизов. – Голоса он не подымет, но никогда и не услышишь от него человеческого слова. К «англичанину» не замедля прибавилось: «скусный» (скушный) и «змея».

Всю жизнь прожил он одиноко на Земляном валу в белом найденовском доме в семье своего знаменитого брата «Самодура» (так Ремизов звал барина – АМ.), гремевшего на всю биржевую Москву. Ни малейшего сходства с Найденовыми, сам по себе, подлинно «англичанин»… Европеец Берн Джонс, тонкий профиль и тень печали безо всякого намека на Азию… И дома в обиходе не филипповские и чуевские пирожные изобретения и не от француза Трамблэ, а сухое английское от Бертельса. А в его библиотеке – не русские, а английских и немецких имен стена».

Любимым и единственным, пожалуй, развлечением «англичанина» были воскресные прогулки в Петровско-Разумовское. Там он молча и с достоинством пил английский чай с лимоном и через пару часов, как обычно, довольный собою, возвращался домой.

Но самым трогательным персонажем была бабушка Ладыгина – совсем дальняя родственница, жившая хотя и в главном доме, но зато в подвале. Перед своими подвальными окнами бабушка (а чаще ее называли бабинькой) развела чудеснейший цветник – хотя и небольшой, зато очаровательный, с душой посаженный. В смысле своей красоты и совершенства он мало уступал известному найденовскому саду.

* * *

Николай Александрович Найденов скончался в 1905 году от грудной жабы. До революции усадьбою владели его родственники, и она поддерживалась в порядке превосходном. В частности, «Путеводитель по Москве» 1917 года описывал дом как настоящую московскую жемчужину: «Дом Найденовых (Земляной вал, №53, трамв. Б) выстроен в начале XIX в. в духе итальянских вилл знаменитым Д. Жилярди для кн. Гагариных. Высокий фронтон его величествен и изящен. Изысканную пышность фасаду придают пилястры, являющиеся как бы фоном для гладких стройных колонн. Великолепный фриз, необыкновенно тонко обработанный, тянется над окнами, которые, к сожалению, не сохранили первоначального вида. Лучше всего смотреть на фасад дома с пригорка Грузинского переулка. Перед домом палисадник, за ним ряд лип, посаженных значительно позднее, но подстриженных с той манерной изысканностью, которая живо напоминает былое увлечение Версалем. Все надворные службы строго выдержаны в стиле самого дома».

Как ни странно, еще в конце пятидесятых усадьба сохраняла дореволюционное очарование. К примеру, Петр Сытин в книге «Из истории московских улиц» писал о ней: «От дома и террасы перед ним спускаются в сад, к реке Яузе, лестница и пандус. В саду – прекрасный павильон, грот, две круглые беседки, чайный домик, полуротонда с живописной отделкой. Как лестница на террасу, так и садовые постройки разработаны с изумительным вкусом и поражают изяществом своих пропорций. Прекрасно вписанные в вековую зелень парка, они составляют с ним единую художественную композицию. Очень красива усадьба и со стороны улицы. Высокий цокольный полуэтаж, как пьедестал, торжественно поднимает ее основной, изысканно отделанный дом на вершине холма. В таком виде усадьба дошла до нашего времени. Сейчас в ней находится санаторий „Высокие горы“».

Больше того, еще в восьмидесятые усадьба поражала красотою: «Острый контраст, который вносит в художественный образ здания южный фасад, выходящий в парк, неожиданно меняет наше первое представление об этом ансамбле… Несколько холодное официальное здание с этой стороны оказывается приветливо-интимным. К южному фасаду, решенному в формах, значительно опередивших свое время, примыкает каменная веранда. К ней ведет широкий пандус, приглашающий в красивейший парк с чайным домиком, беседками-ротондами гротом и скульптурами, заставляющими забыть о зоне стремительного движения городского транспорта, находящейся в двух шагах отсюда. Этот памятник ландшафтной архитектуры открывает неповторимую панораму Заяузья с живописно расположенным на высоком берегу Яузы ансамблем Андроникова монастыря…» (Юрий Александров, «Москва. Диалог путеводителей»).

Трудно поверить в то, что совсем еще недавно беседки были целыми, дорожки – чистыми, грот – романтичным, а статуи стояли при своих носах.

Клуб для советских мещан

Корпуса завода Вейхельта (улица Казакова, 8а) построены в конце XIX века.

С другой же стороны от Курского вокзала, в переулках – здание театра имени Н. Гоголя. Особенным изяществом не блещет. А. В. Анисимов, автор другой театральной постройки (таганской), писал о нем так: «Малопримечательное по своей внешней архитектуре здание, раскрашенное в зеленый и белый цвета. На главном фасаде – три фронтона, в центре побольше, сбоку поменьше, но никакой связи с планировочной композицией здания у них нет, вход также с ними не связан. На всем печать то ли провинциального дилетантства, то ли какой-то вынужденности».

Вот уж приложил, так приложил.

До революции здесь размещался завод Вейхельта. Сюда охотно пускали студентов, а те наслаждались романтикой тяжелого машиностроения. Один из них, Николай Щапов вспоминал: «Опять недели 2—3 ходил на него, вероятно не на полный день, а часа на 3—4. Смотрел, расспрашивал, мерил, записывал, зарисовывал. Переходил из одной мастерской в другую: модельная, чугунолитейная, механическая. Полюбил литейное дело. Сейчас вспоминаю, как в огромной светлой литейной пахнет литейным дымком, как формовщики командуют накранщику, куда двигать кран и крюк: мост, вокзал, еще что-то и еще что-то (четыре направления), как формуют, загружают вагранку, выпускают и тащат чугун, заливают, вытаскивают, очищают. Помню еще, что в механической мастерской (именно для разводного пролета) какого-то нового моста в Петербурге чертежи были бельгийские, незнакомого нам вида, не белые линии по синему, а темные по белому, раскрашенные, наклеенные на картон, с французскими надписями».

А в послереволюционное время в этой постройке расположился довольно посредственный, под стать зданию, клуб. Назвали его в честь Ефима Кухмистерова, первого председателя железнодорожных профсоюзов Курского узла.

Клуб был воплощением тихого советского мещанства. Того самого, с которым даже не боролись злобные сатирики, а относились к нему как к залогу этакой добропорядочности и благонадежности. Даже Ильф и Петров воспевали такую эстетику жизни: «Киля и Клава продолжали аккуратно писать короткие письма, в которых каждый раз сообщали, что ничего нового не произошло – ходят на каток, в клуб Кухмистерова, собираются раз в шестидневку у Кили на вечеринки».

И получательнице этих писем, подружке Тоне, оказавшейся в Америке, «вдруг так захотелось… в узкий и непомерно длинный клуб Кухмистерова, что она весь день пролежала в постели».

Если верить авторам, то все блага и достижения капиталистического мира меркли перед этим культпросветучреждением.

В клубе проходили лекции, концерты, вечеринки. Давал спектакли и Театр транспорта (к счастью, играли в нем не паровозы и трамваи, а обычные актеры, просто театр числился вроде как при железной дороге). В основном, конечно, все вращалось вокруг транспортной тематики. Газеты анонсировали: «Вечер, посвященный двухтысячному номеру „Гудка“, состоится в клубе имени Кухмистерова в понедельник, 17 января. Начало в 7 час. вечера. Подробности – в программах. Билеты распределены через учкпрофсожи и дорожных уполномоченных „Гудка“».

На «первое Всесоюзное культсовещание» съезжались «культработники дорпрофсожей, клубов, библиотек, руководители физкультуры и делегаты с производства». И докладчики всерьез вещали перед залом:

– Центр всей культурной работы – клуб. А у нас всего только 20% членов союза втянуты в клубную работу. Над этим вопросом придется подумать культсовещанию.

В 1928 году, когда в городе проходила Первая Всесоюзная спартакиада, клуб тоже оказался втянут в это важное мероприятие. Один из очевидцев вспоминал: «Вечером… в клубе имени Кухмистерова (Гороховская, 8) в порядке „опытно-показательных демонстраций отдельных видов физической культуры“ вниманию публики были предложены различные элементы разминочных упражнений, художественной и ритмической гимнастики; там же проводились состязания по танцам, а в антрактах устраивались массовые мероприятия спортивного характера с участием зрителей».

В клубе работал кружок планеристов, члены которого даже собрали несколько планеров. Их, недолго думая, назвали «КИК» («Клуб имени Кухмистерова»). Правда, известный летчик-испытатель Игорь Шелест не слишком лестно отзывался о произведениях кухмистерских энтузиастов: «Это был очень посредственный планер, с плохими аэродинамическими качествами, и когда они взлетали, то удавалось пролететь очень немного: он садился почти там же, откуда взлетал, как вспоминал впоследствии Сергей Павлович (Королев – АМ.), „прямо под собой“».

Правда, и в этом клубе иной раз случались беспорядки. Одна из газет писала о любителях культурного досуга: «Взламывают комнату, уединяются с девушками и всем, кто попытается помешать, грозят мордобитием. Выльют два ведра холодной воды на голову рабочему… Ломают из озорства мебель. Затевают драки. Оскорбляют женщин… Бьют стекла. Не всегда задают себе труд пропутешествовать в уборную и „облегчаются“ тут же, где сидят, – в зале или в аудитории, или в фойэ. Был случай, когда комсомолец в присутствии массы рабочих и работниц снял штаны, чтобы исправить какой то беспорядок в костюме».

Впрочем, такие происшествия лишь оживляли серенькую жизнь добропорядочного клуба.

Дворец истинной барственности

Усадьба Разумовского (улица Казакова, 18—20) построена в 1803 году по проекту (предположительно) архитектора Н. Львова.

Как выглядело жилище истинного дореволюционного вельможи? Простого барина начала девятнадцатого века? Понятно, что оно было роскошным, дорогим, обширным. Но не совсем понятно до какой же степени.

Один из ярких образцов этого жанра – владение графа Алексея Разумовского. Оно настолько велико, что значится не под одним, а под двумя номерами.

Давным-давно, в семнадцатом столетии здесь жил датский купец Давид Бахарт. Личность настолько значительная, что в честь него дали название всей местности. Один из современников описывал бахартовы владения: «Подворье, называемое Бахартовым, сплошь деревянное, стоит особняком в уединенном месте… на небольшом холме на самом берегу реки Яузы. У Бахартова дома есть большой фруктовый сад, луг, дающий 40 возов сена в год, и множество прудов и садков для различного лова рыбы».

Затем владение переходит к канцлеру Головкину, после него – в казну, а потом Елизавета Петровна дарит его своему морганатическому мужу – А. Разумовскому. Правда, тот предпочитает Петербург и совершенно не интересуется московскими владениями. Лишь когда усадьбу унаследовал его племянник, Алексей Кириллович, здесь начались довольно ощутимые преображения. В частности, был построен потрясающего вида главный дом с двумя очаровательными флигелями.

Это имение было известным. Юрий Тынянов так описывал его: «В Москве, на Гороховом дворе, были у него построены палаты истинно боярские, из цельных дубовых брусьев; сад был в четыре версты, и в прудах плавала редкая рыба. Он жил среди картин, книг и цветов, изгнав жену, заточив сына в Шлиссельбургскую крепость и не допуская к себе никого, даже родственников, жил в гордости и одиночестве, пугавших хлопотливую Москву. Говорили о жестокости графа».

Так что не только усадьба, но и сам граф был достопримечательностью города.

Более подробно о дворце писал известный краевед М. И. Пыляев: «Дом этот занимал целый квартал, один сад этого большого дома имел в окружности более трех с половиной верст и занимал 43 десятины земли… На всем пространстве его были устроены боскеты, цветники, всевозможные прихотливые аллеи из искусственно подстриженных деревьев; широкие дорожки в нем начинались от дома, высоко насыпанные и утрамбованные, и мало-помалу все делались уже и уже и наконец превращались в тропинку, которая приводила к природному озеру, или на лужайку, усеянную дикими цветами, или к холмику, покрытому непроницаемым кустарником, или вела к крутому берегу реки Яузы».

Берег Яузы смотрелся дико, и в том был особый шарм. Ни обустроенных купален, ни беседок, ни ухоженных дорожек. Только безобразные овраги, буераки и непроходимые кустарники. Противоположный берег Яузы тоже был собственностью Разумовского. Там высились кущи вековых деревьев.

В подмосковной усадьбе графа, в Горенках стояли аккуратные оранжереи, в которых Алексей Кириллович, будучи увлеченным садоводом, сам разводил апельсины и прочие редкостные растения. Он даже вывел новый сорт можжевельника, который назвал по своей фамилии – Rasoumovia. А помогал ему садовник Шпрегнель, более известный как создатель ботанического сада города Санкт-Петербурга.

Здесь же, в Москве, все было нарочито дико.

Зато во дворце хранилась бесподобная коллекция картин, а также бронзы, гобелены, статуи и потрясающий фарфор. В собрании фарфора находился, например, сервиз Екатерины, заказанный царицей в Дрездене.

Собрание, конечно, было действующим. С этого сервиза ели.

Обреталось тут и книжное собрание. Один из современников писал, что только каталог томов пятнадцатого века представлял из себя очень даже толстый фолиант.

Однако сам Разумовский был до чтения не большой охотник. Он предпочитал более натуральные забавы.

Со смертью барина усадьба пошла по рукам, стремительно теряя лоск и роскошь. В конце концов здесь разместился «приют для призрения сирот обоего пола чиновников, умерших от холеры», а также «малолетнее отделение Института обер-офицерских сирот», фельдшерская школа, богадельня и учительская семинария. В величественных залах поселились тоненькие робкие девчушки в одинаковых передничках. И, разумеется, дворец покинула его былая слава.

Жилище затворника

Сад имени Баумана (Старая Басманная улица, 15) возник на рубеже 1910-х – 1920-х годов.

Один из самых милых садиков Москвы – так называемый Бауманский сад. Возник он очень необычным образом. До революции улицы Старая и Новая Басманные были застроены, по большей части, барскими особняками – не особенно богатыми, однако и не сказать, чтоб слишком аскетичными. Задние дворы этих особняков, как правило, были садами: там выращивали цветы, ягоды, деревья – кто во что горазд. Сады граничили друг с другом, и владельцы часто видели своих соседей, отдыхающих в тени раскидистых дубов и вязов. Можно сказать, что это был особенный московский мир. Или мирок.

После революции усадьбы, разумеется, национализировали. Разобрали и ограды между садиками. И в результате вышел один большой сад – тоже, естественно, национализированный. Поначалу он носил название Первомайского, а в 1922 году саду присвоили имя революционера Н. Баумана. На рубеже восьмидесятых – девяностых годов прошлого столетия, когда по всей стране вели борьбу с «советскими» названиями, до этого сада руки не дошли. Ну а сейчас и вовсе не до этого. Бауманский – и Бауманский. И все тут. Это не мешает ни вечерним разудалым развлечениям, ни дневным прогулкам мам с колясками, ни утренним пробежкам «от инфаркта».

И мало кто сегодня вспоминает, что на месте нынешнего парка в одном из многочисленных флигелей жил знаменитый и трагичный философ Чаадаев.

* * *

Петр Чаадаев родился в 1794 году. По словам своего современника Жихарева, «только что вышедши из детского возраста, он уже начал собирать книги и сделался известен всем московским букинистам, вошел в сношения с Дидотом в Париже, четырнадцати лет от роду писал к незнакомому ему тогда князю Сергею Михайловичу Голицыну о каком-то нуждающемся, толковал со знаменитостями о предметах религии, науки и искусства».

Петр Яковлевич ходил на лекции в Московский университет, общался с декабристами, но слишком уж активной деятельности не развивал. Правда, имел довольно четкую позицию по поводу устройства политического. Он, к примеру, писал брату в 1820 году: «Еще одна большая новость – этой новостью полон весь мир: испанская революция кончена, король принужден подписать конституционный акт 1812 г. Целый народ восстал, в три месяца разыгрывается до конца революция, – и ни капли крови пролитой, никакой резни, ни потрясений, ни излишеств, вообще ничего, что могло бы осквернить это прекрасное дело, – что ты об этом скажешь? Вот разительный аргумент в деле революции, осуществленный на практике».

Во время декабрьского восстания 1825 года Петр Яковлевич находился за границей, а в 1826 году вернулся к себе на родину, в Москву. Герцен писал: «Когда Чаадаев возвратился, он застал в России другое общество и другой тон. Как молод я ни был, но я помню, как наглядно высшее общество пало и стало грязнее, раболепнее с воцарением Николая. Аристократическая независимость, гвардейская удаль александровских времен – все это исчезло с 1826 годом… Друзья его были на каторжной работе. Он сначала оставался совсем один в Москве, потом вдвоем с Пушкиным, наконец, втроем, с Пушкиным и Орловым. Чаадаев показывал часто, после смерти обоих, два небольших пятна на стене над спинкой дивана: тут они прислоняли голову».

Чаадаев сразу сделался одной из главных достопримечательностей города. Д. Н. Свербеев вспоминал: «Возвратясь из путешествия, Чаадаев поселился в Москве и вскоре, по причинам, едва ли кому известным, подверг себя добровольному затворничеству, не видался ни с кем и, нечаянно встречаясь в ежедневных своих прогулках по городу с людьми самыми ему близкими, явно от них убегал или надвигал себе на лоб шляпу, чтобы его не узнавали».

Но его, однако, узнавали. И, более того, часто наведывались в гости. Будучи домоседом, Чаадаев, случалось, принимал довольно многолюдные компании. В мемуаристике иной раз можно встретить и упоминания о неком «чаадаевском салоне», хотя это было преувеличением.

Гостей Чаадаев шокировал своими суждениями. Тот же Свербеев сообщал: «Он не скрывал в своих резких выходках глубочайшего презрения ко всему нашему прошедшему и настоящему и решительно отчаивался в будущем. Он обзывал Аракчеева злодеем, высших властей военных и гражданских – взяточниками, дворян – подлыми холопами, духовных – невеждами, все остальное – коснеющим и пресмыкающимся в рабстве».

Кроме того, Петр Яковлевич поражал своими афоризмами, которые передавались, что называется, из уст в уста.

«Есть умы столь лживые, что даже истина, высказанная ими, становится ложью».

«Я предпочитаю бичевать свою родину, предпочитаю огорчать ее, предпочитаю унижать ее, только бы ее не обманывать».

«Надеяться на Бога есть единственный способ в него верить, и потому кто не молится, тот не верит».

«Помните ли, что было с вами в первый год вашей жизни? – Не помню, говорите вы. – Ну что же мудреного, что вы не помните, что было с вами прежде вашего рождения?»

Последняя «эзотерическая» мысль в православном (а не светском) государстве, которым в те времена была Россия, являлась проявлением крайней крамолы. Но Чаадаева никто не трогал: сидит себе философ тихонько в собственном домике – и пусть дальше сидит. Тем более, общим кумиром и властителем московских дум он не был. Свербеев вспоминал один весьма своеобразный случай: «Я помню, как ленивый и необщительный Гоголь, еще до появления своих „Мертвых душ“, приехал в одну среду вечером к Чаадаеву. Долго на это он не решался, сколько ни упрашивали общие приятели упрямого малоросса; наконец он приехал и, почти не обращая никакого внимания на хозяина и гостей, уселся в углу на покойное кресло, закрыл глаза, начал дремать и потом, прохрапев весь вечер, очнулся, пробормотал два-три слова в извинение и тут же уехал. Долго не мог забыть Чаадаев такого оригинального посещения».

Но, тем не менее, Чаадаева ценили. Писатель М. А. Дмитриев сообщал: «Чем же был знаменит в Москве Чаадаев? – Умом, не говоря о других его качествах и чистоте его жизни. Вопреки мелочной зависти, которая у нас так сильна в обществе, и вопреки предубеждению против людей светских, пример Чаадаева доказывает, что и у нас достоинствам человека знают цену. Чаадаев был не богат, не знатен; а не было бы путешественника, который не явился бы к нему, просто как к человеку, известному своим умом, своим просвещением. Это была в Москве умственная власть».

* * *

В 1831 году Чаадаев поселился во флигеле у Левашовых, на Басманной улице. Жихарев вспоминал: «Семейство Левашовых было одним из старинных… дворянских московских семейств, о которых не только существование, но и память в настоящую минуту начинает уже исчезать. Оно жило… в собственном пространном доме, со всех сторон окаймленном огромным вековым садом и снабженном несколькими дворами… содержа около полсотни человек прислуги, до двадцати лошадей, нескольких… коров».

Незаурядной была и хозяйка дома, Екатерина Левашова. Герцен о ней писал: «Е. Г. Левашова принадлежала к тем удивительным явлениям русской жизни, которые мирят с нею, которых все существование – подвиг, никому не ведомый, кроме небольшого круга друзей. Сколько слез утерла она, сколько внесла утешений не в одну разбитую душу, сколько юных существований поддержала она и сколько сама страдала».

Чаадаеву же отвели довольно симпатичный флигель, где он мог спокойно жить и принимать гостей. Литературовед Д. Н. Свербеев утверждал: «Кто бы ни проезжал через город из людей замечательных, давний знакомец посещал его, незнакомец спешил с ним знакомиться. Кюстин, Морген, Мармье, Сиркур, Мериме, Лист, Берлиоз, Гакстгаузен – все у него побывали».

Казалось бы, созданы все условия для того, чтобы Чаадаев и впредь вел полузатворнический образ жизни, принимая у себя иной раз избранного посетителя. Однако же одновременно с переездом к Левашовым Чаадаев вдруг перестает быть домоседом. Он то и дело появляется в салонах, совершает прогулки на людных бульварах, ходит в Английский клуб. Его брат Михаил Яковлевич полагал, что главная причина – в улучшении здоровья. Он с радостью сообщал в одном из писем: «Могу вас уведомить, что брат теперешним состоянием здоровья своего очень доволен в сравнении с прежним, даже полагает, что он от жестоких припадков (геморроидальных), которыми страдал, совсем избавился. Аппетит у него очень, даже мне кажется – слишком хорош, спокойствие духа, снисходительность, кротость – какие в последние три года редко в нем видел. Цвет лица нахожу гораздо лучше прежнего, хотя все еще очень худ, но с виду кажется совсем стариком, потому что почти все волосы на голове вылезли».

Что поделаешь, философы лысеют рано.

Так или иначе, образ жизни Чаадаева сменился радикально. Павел Нащокин писал Пушкину, что Петр Яковлевич «ныне пустился в люди – всякий день в клубе» (имеется

в виду, естественно, Английский клуб). А в другом письме тот же Нащокин сообщал: «Чаадаев всякий день в клубе, всякий раз обедает; в обхождении и в платье переменил фасон, ты его не узнаешь».

Именно к этому периоду относится довольно колоритная характеристика, данная Чаадаеву А. Герценом: «Печальная и самобытная фигура Чаадаева резко отделяется каким-то грустным упреком на линючем и тяжелом фоне московской high life. Я любил смотреть на него средь этой мишурной знати ветреных сенаторов, седых повес и почтенного ничтожества. Как бы ни была густа толпа, глаз находил его тотчас. Лета не исказили стройного стана его; он одевался очень тщательно; бледное, нежное лицо его было совершенно неподвижно, когда он молчал, как будто из воску или мрамора; „чело, как череп голый“, серо-голубые глаза были печальны и с тем вместе имели что-то доброе; тонкие губы, напротив, улыбались иронически. Десять лет стоял он, сложа руки, где-нибудь у колонны, у дерева на бульваре, в залах и театрах, в клубе – и воплощенным veto, живой протестацией смотрел на вихрь лиц, бессмысленно вертевшихся около него, капризничал, делался странным, отчуждался от общества, не мог его покинуть… Старикам и молодым было неловко с ним, не по себе; они, Бог знает отчего, стыдились его неподвижного лица, его прямо смотрящего взгляда, его печальной насмешки, его язвительного снисхождения».

Блистательный историк М. О. Гершензон так охарактеризовал роль, которую в то время играл Чаадаев: «Он быстро занял в московском обществе то своеобразное положение, которое удержал до конца дней своих, – положение вполне светского человека и вместе учителя». Притом учителя, поставленного обществом на недосягаемую высоту. Одна из «учениц» ему писала: «Вы живете среди людей, и этого не следует забывать. Большинство из них беспрестанно следят за малейшими вашими поступками и зорко наблюдают всякое ваше движение в надежде подметить что-нибудь, что хоть до некоторой степени поставило бы вас на один уровень с ними. Это печальный результат уязвленного самолюбия, как бы моральная лень, предпочитающая унизить вас до себя, нежели самой возвыситься по вашим следам. Поэтому вы должны чрезвычайно внимательно взвешивать каждый ваш поступок».

Пушкин же посвящал Чаадаеву стихотворения:

Одно желание: останься ты со мной!

Небес я не томил молитвою другой.

О скоро ли, мой друг, настанет срок разлуки?

Когда соединим слова любви и руки?

Когда услышу я сердечный твой привет?

Как обниму тебя! Увижу кабинет,

Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель

И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель.

Сам же Петр Яковлевич, казалось, оставался равнодушен ко всему.

* * *

Трагедия произошла в 1836 году. Чаадаев опубликовал в журнале «Телескоп» свое «Философическое письмо». Для интеллигенции «письмо» не стало новостью – оно было написано еще в 1829 году и в свое время разошлось по спискам. Но одно дело рукопись, а другое – ее публикация.

Чаадаев писал о России: «Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее – иноземное владычество, жестокое, унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печальная история нашей юности. Пора бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа – ничего такого у нас. Пора нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была наполнена бесцветным и мрачным существованием без мощности, без напряжения, его ничто не одушевляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Никаких чарующих воспоминаний, никаких прекрасных картин в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые нами века, все занятые пространства – и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы говорил о прошедшем с силою и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем, без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя. И если мы иногда волнуемся, то не в ожидании или не с пожеланием какого-нибудь общего блага, а в ребяческом легкомыслии младенца, когда он тянется и протягивает руки к погремушке, которую ему показывает кормилица.

В лучших головах наших есть нечто, еще худшее, чем легковесность. Лучшие идеи, лишенные связи и последовательности, как бесплодные заблуждения парализуются в нашем мозгу. В природе человека теряться, когда он не находит способа связаться с тем, что было до него и что будет после него; он тогда утрачивает всякую твердость, всякую уверенность; не руководимый ощущением непрерывной длительности, он чувствует себя заблудившимся в мире. Такие растерянные существа встречаются во всех странах; у нас это общее свойство. Тут вовсе не то легкомыслие, в котором когда-то упрекали французов и которое, впрочем, было ни чем иным, как легким способом постигать вещи, что не исключало ни глубины, ни широты ума, вносило столько прелести и обаяния в обращение; тут беспечность жизни без опыта и предвидения, не имеющая отношения ни к чему, кроме призрачного существования личности, оторванной от своей среды, не считающейся ни с честью, ни с успехами какой-либо совокупности идей и интересов, ни даже с родовым наследием данной семьи и со всеми предписаниями и перспективами, которые определяют и общественную и частную жизнь в строе, основанном на памяти о прошлом и на тревоге за будущее. В наших головах нет решительно ничего общего, все там обособлено и все там шатко и неполно. Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределенное, холодное, неуверенное, напоминающее отличие народов, стоящих на самых низших ступенях социальной лестницы. В чужих краях, особенно на Юге, где люди так одушевлены и выразительны, я столько раз сравнивал лица своих земляков с лицами местных жителей и бывал поражен этой немотой наших лиц».

И далее все в том же духе.

* * *

Герцен утверждал: «Публикация этого письма была одним из значительнейших событий. То был вызов, признак пробуждения; письмо разбило лед после 14 декабря. Наконец пришел человек, с душой, переполненной скорбью; он нашел страшные слова, чтобы с похоронным красноречием, с гнетущим спокойствием сказать все, что за десять лет накопилось горького в сердце образованного русского. Письмо это было завещанием человека, отрекающегося от своих прав не из любви к своим наследникам, но из отвращения; сурово и холодно требует автор от России отчета во всех страданиях, причиняемых ею человеку, который осмеливается выйти из скотского состояния».

Пушкин же, напротив, возражал Чаадаеву: «У нас было свое особое предназначение… Войны Олега и Святослава, и даже отдельные усобицы – разве это не жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж?.. Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал».

Пушкин хотел отправить Чаадаеву это письмо. Но не отправил, видя, что за события последовали после публикации. Ф. Вигель написал митрополиту Серафиму: «Сей изверг – неистребимый хулитель наш, родился в России от православных родителей и… имя его… есть Чаадаев… Никогда, нигде, ни в какой стране, никто толикой дерзости себе не позволял».

Приговор царя последовал незамедлительно. Он был довольно неожиданный. Николай приказал объявить Чаадаева сумасшедшим и взять с философа подписку впредь вообще ничего не писать.

Московский губернатор князь Голицын получил от Бенкендорфа письмо, «что статья Чаадаева возбудила в жителях московских всеобщее удивление. Но что жители древней нашей столицы, всегда отличавшиеся здравым смыслом и будучи проникнуты чувством достоинства русского народа, тотчас постигли, что подобная статья не могла быть писана соотечественником их, сохранившим полный свой рассудок, и поэтому, как дошли до Петербурга слухи, не только не обратили своего негодования против г-на Чаадаева, но, напротив, изъявляют сожаление о постигшем его расстройстве ума, которое одно могло быть причиною написания подобных нелепостей. Вследствие сего Его Величество повелевает, дабы вы поручили лечение его искусному медику, вменив ему в обязанность каждое утро посещать г-на Чаадаева, и чтобы сделано было распоряжение, чтоб г-н Чаадаев не подвергал себя влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха».

То есть выходить из дома тоже запрещалось.

Как же отнесся к этому сам Чаадаев? Гораздо хуже, нежели от него ожидали сочувствующие единомышленники. М. А. Дмитриев писал: «Чаадаев (чего от него никак нельзя было ожидать) оказал некоторую слабость духа. Выслушав объявление высочайшего повеления, он сказал, «что заключение, сделанное о нем, весьма справедливо, ибо при сочинении им назад тому шесть лет «Философических писем» он чувствовал себя действительно нездоровым и расстроенным во всем физическом организме; что в то время хотя он и мыслил так, как изъяснял в письмах, но по прошествии столь долгого времени образ его мыслей теперь изменился и он предполагал даже против оных написать опровержение; что он никогда не имел намерения печатать тех писем и не может самому себе дать отчета, каким образом он был вовлечен в сие и согласился на дозволение напечатать оные в журнале Надеждина, и что, наконец, он ни в каком случае не предполагал, чтоб цензура могла сию статью пропустить».

Надеждин, издатель журнала, был лишен профессорского звания и отправлен в ссылку в Усть-Сысольск. Профессорского звания и места службы также был лишен и цензор Болдырев, который дал добро на публикацию, доверившись Надеждину.

А Петра Яковлевича, похоже, все это уже не интересовало. Один из современников писал: «Доктор ежедневно навещает Чаадаева. Он никуда из дома не выходит. Боюсь, чтобы он и в самом деле не помешался».

По сути, жизнь философа уже закончилась.

* * *

Но Петр Яковлевич прожил после этого события еще два десятка мучительных лет. В начале 1856 года его и без того не слишком-то завидное здоровье значительно ухудшилось. Один из знакомых Чаадаева писал: «Со всяким днем ему прибавлялось по десяти лет, а накануне и в день смерти он, вполовину тела согнувшийся, был похож на девяностолетнего старца».

Чаадаев пригласил в «басманный флигель» своего задушевного приятеля, батюшку Николая Александровича Сергеевского. Свербеев об этом писал: «Чаадаев встретил его словами о своей болезни. Священник сказал, что до сего дня ожидал увидеть П. Я-ча в церкви и тревожился, не болен ли он; ныне же решился и сам навестить его и дома предложить ему всеисцеляющее врачество, необходимое для всех. Все мы, сказал он, истинно больны и лишь мнимо здоровы. Чаадаев сказал, что боится холеры и, главное, боится умереть от нее без покаяния; но что теперь он не готов исповедоваться и причаститься… На другой день, в великую субботу, после обеда, священник поспешил к больному. Чаадаев был гораздо слабее, но спокойнее и ожидал святыню: исповедался… удаляющемуся священнику сказал, что теперь он чувствует себя совсем здоровым».

После этого Петр Яковлевич сел пить чай, велел закладывать пролетку, чтобы съездить куда-нибудь, развеяться (ему в то время уже разрешалось покидать свое жилье). Но после чаепития философ почувствовал себя гораздо хуже. Прибывший врач сказал, что Чаадаев умирает. Но Петр Яковлевич вдруг почувствовал сильное облегчение, завел с гостившим у него в то время господином, неким Шульцем разговор. Вдруг, по словам Жихарева, Чаадаев «повел губами (движение всегда ему бывшее обыкновенным), перевел взгляд с одной стороны на другую – и остановился. Присутствующий умолк, уважая молчание больного. Через несколько времени он взглянул на него и увидел остановившийся взгляд мертвеца. Прикоснулся к руке: рука была холодная».

Один из современников писал: «На Басманной Чаадаев и кончил свою жизнь, ни разу не выехав из Москвы даже на неделю, чтобы дать возможность хоть немного отремонтировать квартиру. Флигель весь покривился, подгнил и вот-вот грозил придавить своего обитателя; недаром Жуковский говорил, что дом этот „держался уже не на столбах, а одним только духом“».

Вещи же покойного философа сделались антикварной редкостью, и спустя десятилетия поэт В. Ходасевич описывал жилище уже упомянутого Гершензона: «Комната, где он жил, большая, квадратная, в три окна, содержала не много мебели. Две невысокие (человеку до пояса) книжные полки; два стола: один – вроде обеденного, но не большой, другой – письменный, совсем маленький; низкая, плоская кровать у стены, с серым байковым одеялом и единственной подушкой; вот и все, кажется, если не считать двух венских стульев да кожаного, с высокою спинкой, старинного кресла. В кресло это (левая ручка всегда отскакивает, расклеилась) Гершензон усаживает гостя. Оно – историческое, из кабинета Чаадаева».

Ясно, что подобная реликвия имела для историка громадное значение.

«Как студент дает урок»

Усадьба Куракина (Старая Басманная, 21) построена в 1801 году по проекту архитектора Р. Казакова.

Не так уж и много в Москве вузов с глубокой историей. Конечно, Университет. Да, Бауманка. Ну, Тимирязевская академия.

Однако и МГАХМ (бывший МИХМ, а понятнее выразиться – институт химического машиностроения, переименованный впоследствии из важности в госакадемию) является, можно сказать, приемником дореволюционного образовательного учреждения. Точнее, даже двух.

Сам этот дом по улице Старой Басманной – место историческое. В начале девятнадцатого века им владел князь Александр Борисович Куракин, особа, как бы выразились Ильф с Петровым, приближенная к императору. Во всяком случае, здесь, на балу (его, по правде говоря, давал не сам Куракин, а чрезвычайный посол Франции маршал Мармон) присутствовал сам государь Николай Павлович.

– Знаешь, – сказал он на он на том балу г-ну Блудову, товарищу министра народного просвещения, – что я нынче долго говорил с умнейшим человеком в России?

Блудов не знал, кто именно есть сей умнейший россиянин. Царь разъяснил: Александр Сергеевич Пушкин.

(Особенно императора поразил вот такой диалог:

Император: – Тебе нужно срочно бросить карточную игру. Она тебя портит.

Пушкин: – Напротив, Ваше Величество. Карты спасают меня от хандры.

Император: – Но что же в этом случае твоя поэзия?

Пушкин: – Она служит мне средством к уплате моих долгов, Ваше Величество.)

* * *

Вельможа Куракин сгорел на пожаре в Париже: от большой температуры расплавился его расшитый самым настоящим золотом костюм. Наследники продали дом на Басманной Министерству юстиции, которое здесь и открыло учебное заведение – межевой институт, готовивший специалистов по вопросам землепользования.

Вышло так, что его первым директором (сегодня бы сказали – ректором) сделался писатель Сергей Тимофеевич Аксаков. Это, вероятно, и определило некоторую литературную направленность нового вуза. При институте, к примеру, жил критик Белинский – был взят преподавателем русского языка, однако же не утвержден властями и уволен.

У проживавшего во флигеле доктора Иванова часто останавливался брат его супруги, Федор Достоевский. Достоевский был фигурой популярной. Один из учеников врача описывал его в таких словах: «Однажды вечером, в начале 1866 года я был отпущен в отпуск к Ивановым… У них я застал довольно много гостей, здороваясь с которыми я был представлен пожилому господину, немного выше среднего роста, с белокурыми прямыми волосами и бородкой, с весьма выразительным, бледно-матовым, почти болезненным лицом. Это был Ф. М. Достоевский. Он сидел в кругу молодежи и беседовал с нею».

* * *

Здесь же, в одном из зданий института, в 1862 году родился некто Коленька Полянский. Он тоже стал писателем, точнее говоря, поэтом, правда, неизвестным, но зато довольно трогательным. Чего стоит хотя бы его гимн простому чтению скучных газет:

Свежий лист большой газеты

Раскрывается – и вам

Любопытно погрузиться

В чтенье важных телеграмм,

Разных – «внутренних известий»

И узнать: как Русь живет;

Что творится за границей;

Как Москва себя ведет:

Кто вчера «скончался тихо»;

Как украли кошелек…

Как прислуга ищет места,

А студент – дает урок.

Что – печенье есть Эйнема,

И – есть Шустова коньяк, —

И у Мюра – Мерилиза

Много-много всяких благ…

После такого утра даже отправление на работу не казалось удручающим:

…Десять бьет – пора на службу:

Час приемный не далек…

Вы выходите – одетый

В неизменный «котелок»

И в пальто свое с барашком

Зимний воздух вас бодрит,

И приятно взор ласкает

Снежных улиц белый вид.

Дворник – в валенках, с лопатой —

Вам спешит отдать поклон…

На углу стоит извозчик;

Колокольный слышен звон…

Невероятное для наших дней спокойствие и благодушие.

* * *

В конце семидесятых годов девятнадцатого века институт перевели в другое здание. Здесь же Министерство юстиции разместило архив, а в 1885 году в бывшем доме Куракиных открылось новое образовательное учреждение – Александровское коммерческое училище, основанное предпринимателем Найденовым, о котором мы уже рассказывали в главе «Хозяин Высокой усадьбы». То самое училище, в которое он директивным порядком определил своих племянников, братьев Ремизовых. «Затея его была создать образцовую коммерческую школу рядом со старинной Практической академией коммерческих наук, куда попадали только привилегированные, по преимуществу первогильдейские», – разъяснял А. М. Ремизов.

Впрочем, воспоминания о годах обучения будущего знаменитого писателя больше касаются Феди Кастрюлькина – юродивого, что ни день фланирующего перед училищем и прозванного так за то, что Федя постоянно был обвешан всевозможными кастрюльками. Ремизов утверждал, что «божий человек» был здорово похож на Достоевского – «и эти острые, скулами суженные глаза, и редкая борода, развевавшаяся, как у покойника».

К учебному процессу Федя отношения, конечно, не имел.

Content

Покровка
Прогулки по старой Москве
Алексей Митрофанов

Башня №1

Исполинская часовня

Не для лбов

Лавки не для сидения

Теплые ряды

Крепкая палка как биржевой инструмент

Общество страховщиков

Гренадерский колокольчик

Церковь одного батюшки

Резиденция пастора Глюка

«Со скрыпкою под подбородком»

«Хранилище народного рукоделия»

Табачная лавка в старинном дворце

Московская армянская столица

Покрова на Покровке

Сеть бульварных отелей

Рынок для непривередливых

Гимназисты в комоде

Штаб детской революции

Нора краеведа

Боткинская галерея

Усачка

Домик счастливого детства

Добрый доктор в мягких кандалах

Дом, где жил Валерий

Вокзал для любителей литературы

Хозяин Высокой усадьбы

Клуб для советских мещан

Дворец истинной барственности

Жилище затворника

«Как студент дает урок»