Петра Дурст-Беннинг

Американская леди

© Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin, 2002

© Depositphotos.com / zastavkin, обложка, 2018

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

О книге

Мария и Ванда – две женщины, две судьбы и извечное знание того, что любовь, как и стекло, – хрупкая вещь. Во время коренных переломов в обществе и введения новшеств стеклодувный мастер Мария из тюрингской Лауши и ее богатая молодая племянница, выросшая в Америке, пытаются обрести и удержать свое счастье.

Повествование этого необычного романа включает элегические панорамы Тюрингского леса и светского Нью-Йорка двадцатых годов, виды горы Монте-Верита у озера Лаго-Маджоре и древнего роскошного портового города Генуя – так читатели смогут проследить жизненный путь этих двух удивительных женщин.

Об авторе

Петра Дурст-Беннинг, автор бестселлеров, известна по всему миру. С первого же романа ее волевые героини приглашают читателей окунуться в удивительный мир приключений. Многие из ее книг были экранизированы. Петра Дурст-Беннинг живет вместе с мужем в Штутгарте.

Больше информации о ней в Facebook и на сайте www.durst-benning.de.

Хорошего чтения сердечно желает вам Петра Дурст-Беннинг.

Пролог

Для Мими – this one’s for you

Блестящий хоровод, стеклянный мир наделили мою тоску смыслом. Ненасытная нежность, хранящая сладкое обещание, укажет дорогу ко мне.

Лауша в Тюрингском лесу, март 1910 года

Поздним вечером Мария еще сидела на своем рабочем месте, у стеклоплавильной печи. Справа перед ней стоял ящик со стеклянными заготовками, а слева – боронка, на которой лежали готовые выдутые шары, ожидающие, что их понесут на другие рабочие места и там посеребрят и разрисуют. Мария уже чувствовала усталость во всем теле, но по-прежнему, концентрируясь на деле, сохраняла в себе толику энтузиазма. Энтузиазм был уже не такой сильный, как в то время, когда она, семнадцатилетняя Мария Штайнманн, добилась от мужчин Лауши привилегии заниматься стеклодувным промыслом. Но все же это чувство никуда не ушло – воспоминания оживали всякий раз, когда она наблюдала, как привычно присаживается ее племянница Анна к стеклоплавильной печи и уверенным движением открывает газовый кран.

Женщина-стеклодув? Теперь в Лауше это не новость, теперь даже в стеклодувной школе как ни в чем не бывало рядом сидят девочки и мальчики. Мария улыбнулась. Двадцать лет… В каком-то другом месте – мимолетное мгновение в череде исторических событий, но в Лауше – словно прошли века.

«Цш-ш-ш…» – давно знакомый звук!

«Пламя должно петь, если стекло удается», – будто вчера сказанные, все еще звучат в ее ушах слова отца. И в который раз она задалась вопросом, что бы на все это сказал Юст. Мария занимается стеклодувным промыслом, Йоханна ушла в коммерцию, а тысячи стеклянных шаров превратились в рождественские украшения.

Мария распрямила спину. Затем совсем прикрыла огонь и, вздохнув, встала с табурета. Время отправляться в постель.

Это случилось совершенно неожиданно. Кто-то вдруг набросил ей что-то на голову. Ударили по носу, а правое ухо больно зажали. Она вертелась, пытаясь высвободиться, но ничего не получалось.

– Что это значит? – испуганно вскрикнула она.

Ее слова прозвучали как-то глухо и странно, словно маленький ребенок говорил в железную кастрюлю. Вот только перед ее ртом появилось нечто стеклянное. Громадный колпак для сыра, стекло которого стало мутно-белесым от ее дыхания.

Что за глупая шутка? Неужели близнецы Йоханнес и Анна еще недостаточно повзрослели в свои шестнадцать лет, чтобы совершать подобные проделки?

Мария разозлилась и хотела сорвать стеклянную штуку, но ее ладони вспотели и все время соскальзывали с гладких стенок. Те имели идеально круглую форму и оказались такими накаленными, словно их только что обжигал огонь.

Стеклянные стенки отражали жаркое дыхание Марии.

Да это же стеклянный шар! Его отверстие было вырезано идеально, но все же стекло вскоре начало врезаться в кожу Марии в том месте, где шея переходила в туловище. Напрасно она пыталась просунуть в отверстие два пальца. Шар словно присосался к ней, сидел очень плотно, не пропуская воздух из-за вспухшей кожи, которая начала болеть от врезавшегося стеклянного канта.

Паника Марии нарастала. Это не шутка: она между жизнью и смертью! Она прерывисто, с трудом могла дышать, изо рта вырывались небольшие облачка, которые тут же влагой оседали на стекле. Чем больше она мотала головой, стараясь сбросить шар, тем меньше оставалось воздуха. На языке чувствовался привкус страха – металлический, как от медного пфеннига. Мария хотела облизнуть губы, но заметила, что во рту больше нет слюны.

– На помощь! Почему мне никто не помогает? – донесся ее голос откуда-то издалека.

В тот же миг Мария вдруг снова оказалась вне стеклянного шара. Она уже хотела облегченно вздохнуть, как вдруг вновь обнаружила себя за стеклом. Внутри? Снаружи? Она все еще была в плену, ее глаза из-за толщины стекла казались чрезмерно большими, будто у лягушки. Щеки раздувались, как у рыбы жабры. Смешно. Патетично. Убого. Холодные капли пота стекали по бледному лбу вниз, по шее, и не могли просочиться из-под стеклянной темницы.

Воздуха! Ей бы сейчас глоток воздуха. Громкий гул нарастал вокруг головы, становясь все сильнее. Мария хотела заткнуть уши, но под руками по-прежнему было лишь стекло.

Вдруг она осознала, что может задохнуться.

Она кричала, кричала и кричала…

В тот же миг она очнулась у себя в кровати: сидела в ночной рубашке, насквозь мокрой от пота. На ее плече лежала рука Магнуса. Он шептал ей на ухо успокаивающие слова.

Это сон. Это всего лишь сон. И все же дыхание Марии долго не успокаивалось, и лишь через время она смогла отвести руку от все еще сдавленного горла.

Было пять часов утра.

В изнеможении она легла на постель, не уверенная, сможет ли снова заснуть.

Магнус озабоченно взглянул на нее.

Мария закрыла глаза, чтобы не пришлось начинать разговор. Вот уж замечательно начался ее день рождения!

* * *

– Мария! Я и не подозревал, что удастся вас сегодня поздравить, – раскланялся Алоис Завацки. – От чистого сердца желаю всего наилучшего в ваш праздник. – Он помог ей снять пальто и повесил его на хлипкий крючок за дверью.

– Неужели вы еще помните о моем дне рождения…

Она стерла несколько капель дождя со лба. Мокрые пятна на плаще от просочившейся дождевой воды, казалось, вовсе не волновали ее.

Продавец книг еще ни разу не видел, чтобы она приходила с зонтом. Таскать его с собой для Марии Штайнманн было явно хуже, чем просто промокнуть под дождем.

– К сожалению, погода сегодня не соответствует праздничному дню. С вами ничего дурного не приключилось, не считая этого надоедливого мартовского дождя?

– К сожалению, это не единственное, что омрачает сегодняшний праздник, – вздохнув, заметила Мария. – Мне стоит вас сразу предупредить: мое настроение оставляет желать лучшего.

Завацки удивленно поднял брови. Но Мария не стала пояснять свои последние слова, и он спросил:

– Не желаете ли стаканчик чая? Я как раз заварил свежий.

– Чай, пожалуй, не повредит.

Мария, недолго думая, плюхнулась в потертое кожаное кресло, которое продавец книг выставил для клиентов. Завацки с улыбкой заметил, что и в день рождения на ней была привычная рабочая одежда. Брюки Марии Штайнманн составили бы конкуренцию самым эпатажным дамским нарядам Берлина или Мюнхена. Но – удивительно! – людей не так смущал ее наряд, как профессия. А может, просто в Марии Штайнманн, кроме этого, не было ничего удивительного?

Алоис ловко пронес два стакана по узким проходам, не задев ни одной (высотой в человеческий рост) стопки книг. Поставив стакан на столик возле Марии, он присел напротив нее и вздохнул. Артроз так измучил его со вчерашнего утра, что Алоис уже подумывал, не закрыть ли на сегодня лавку. Теперь он радовался, что не поддался слабости. Мария уже давно была его хорошей клиенткой. За девятнадцать лет, что они знали друг друга, Мария стала для него вроде младшей сестры, которой у Завацки никогда не было.

Он задумчиво помешивал чай, Мария делала то же самое. Некоторое время, кроме позвякивания таявших кусочков сахара о стекло, ничего не было слышно.

В этой части комнаты, где было так же уютно, как и во всем магазине, клиент мог почитать или просто полистать книгу. Люди захаживали сюда, чтобы не только насладиться Гете и Шиллером, но и горячо поспорить о произведениях молодых современных поэтов. Да, литературный клуб Алоиса Завацки был знаменит далеко за пределами Зонненберга. То же касалось и выбора книг, которые своим изобилием и качеством могли бы затмить многие книжные магазины больших городов.

– Вы выглядите несколько уставшей, – заметил он, глядя на девушку поверх края чайного стакана. – Неужели вы успели отпраздновать заранее? Это ведь к несчастью, разве нет?

– Я бы охотно примирилась с несчастьями, если бы они чаще чередовались с чем-нибудь другим, – отмахнулась Мария. – Если не учитывать того, что Йоханна и другие настояли на том, чтобы я сделала сегодня выходной, этот день такой же, как и все предыдущие.

Он снова удивился отсутствию беззаботности у молодой девушки. Он бы с большей охотой наблюдал сегодня, как Мария Штайнманн весело празднует день рождения! Эх, если бы она завила каштановые волосы, надела красивое платье и уехала куда-нибудь с возлюбленным, а не сидела бы сейчас со стариком!

– Нам это нужно срочно исправить!

Он встал и снова исчез в недрах магазина. Но уже в следующий миг вернулся с бутылкой и двумя бокалами.

– Еще только утро, однако позвольте предложить вам немного хереса.

И, не дожидаясь ответа Марии, он налил на два пальца золотисто-коричневого напитка в оба бокала. Если чай не действовал, то херес чаще всего помогал.

– Ваше здоровье!

Мария тоже подняла бокал и ответила:

– И вы будьте здоровы.

Потом Алоис наклонился к ней:

– Вот так. А теперь рассказывайте, что у вас накопилось на душе. Вы не отделаетесь от меня обычной фразой, что якобы все в порядке!

Мария скривила губы:

– Собственно, все так и есть. На самом деле это смешно, но… – Девушка секунду колебалась, но потом рассказала о своем сне.

– Мне в самом деле казалось, что я задохнусь, – закончила она.

Мария все еще была под впечатлением от сна.

– Бедный Магнус до смерти испугался, так громко я кричала! – вздохнула она. – Слава богу, это был всего лишь сон. Мне все еще жутко, когда я об этом вспоминаю.

Завацки почесал голову.

– Вы стали бы настоящей находкой для Зигмунда Фрейда, – сухо произнес он.

– Только не начинайте снова рассказывать о господине Фрейде и о бессознательном! Я задаюсь вопросом: ну почему этот человек не мог открыть действительно что-нибудь полезное? – В каждом ее слове слышалась ирония.

Завацки ничего не сказал, и она продолжила:

– Например, вещи, которые облегчат жизнь людям. Машины и тому подобное…

«Странно, что Мария так резко реагирует, когда я пытаюсь завести речь об этом психоаналитике, – уже не в первый раз подумал продавец книг. – Впрочем, она всегда скептически относилась к людям с новыми идеями!»

– Если понять, что творится в бессознательном, это как раз и может облегчить жизнь людям, – менторским тоном ответил он. – Но оставим это. Мы же не хотим спорить в ваш день рождения. А если и будем спорить, то лишь по конструктивным вопросам.

Он вскочил.

– А знаете что? Вы сейчас подыщете книгу, которая вам понравится, и я вам ее подарю!

Было бы странно, если бы ему не удалось вызвать на бесстрастном девичьем лице хоть тень улыбки! Заметив сомнения Марии, он добавил:

– Это может быть и один из тех дорогих фотоальбомов, которые вы так любите. Нет, нет, я не приму никаких возражений! – Завацки в знак протеста поднял обе руки, когда Мария хотела отказаться.

Женщина нерешительно встала. Она не просмотрела и первой стопки книг, как вдруг повернулась к Завацки и произнесла:

– В этом нет смысла.

Она покачала головой и вернулась к своему креслу, едва сдерживая слезы.

– Я не знаю, что со мной происходит. Я испортила вам радость…

Он молчал.

Мария с трудом подняла голову.

– Еще совсем недавно я думала, что в книгах мне откроется целый мир. Я проглатывала каждую строчку, каждую картинку рассматривала по несколько часов! Часто казалось, что я даже как-то связана со всеми этими художниками и писателями. Но что это мне дало? Я хотела учиться дальше. Способствовать собственному культурному развитию. Ха!

На самом деле Алоис уже давно ожидал подобной вспышки. Даже простофиля мог заметить, что Мария Штайнманн несчастна. И все же Завацки испугала ее горячность.

– Ради чего открывать этот мир? Это делают другие. Ваш Зигмунд Фрейд занимается бессознательным, Франц Марк рисует голубых лошадей, Альфред Дёблин, книгу которого вы давали мне почитать на прошлой неделе, пишет об убийстве одуванчика. Как можно додуматься до такой странной идеи? – Она с упреком взглянула на продавца книг. – А я рисую звездочки, гирлянды и новогодние колокольчики на елочных шарах. И так до бесконечности. – Она тяжело сглотнула. – Это совсем плохо.

Мария уставилась в точку перед собой.

Мария Штайнманн. Младшая из трех сестер Штайнманн, отважившихся встать к стеклоплавильной печи и выдувать стекло. Прочие женщины Лауши довольствовались тем, чем занимались столетиями: выходили замуж за стеклодувов, серебрили и разрисовывали готовые изделия. Мария еще маленькой девочкой тайком села у стеклоплавильной печи умершего отца и под покровом ночи стала учиться ремеслу, пока не овладела им. Со временем она создала самое красивое елочное украшение, которое когда-либо видели в Лауше. Это были стеклянные шары, блестящие, искусно выполненные, – настоящая поэзия, которая могла осветить даже самую темную лачугу в Святую ночь. Зависть и недоброжелательство не заставили себя ждать, однако и успех пришел: зародилось маленькое семейное дело. Мария работала стеклодувом, а сестры Йоханна и Рут ей помогали. На сегодняшний день у них было более двадцати работников. Десятки тысяч шаров из стеклодувной мастерской Штайнманн-Майенбаум ежегодно рассылались по всему миру, заставляя радостно блестеть детские глаза. Пока большинство стеклодувов жаловались на упадок и отсутствие заказов, «женское хозяйство», как прозвали мастерскую, даже шло в рост благодаря предприимчивости Йоханны и неиссякаемым творческим идеям Марии. Средняя сестра, Рут, много лет назад перебравшаяся вслед за возлюбленным в Америку, тоже заботилась о благосостоянии семейного предприятия, налаживая деловые связи за океаном.

Многие жители Лауши вынуждены были смотреть, как их дети переезжают в город, чтобы обеспечить себе существование. Одна за другой, как грибы после дождя, там вырастали фабрики. У близнецов, которые родились у Йоханны и Петера Майенбаумов, не возникало даже сомнений в том, что они должны остаться и продолжить семейную традицию.

Мария продолжила говорить, словно уловив ход мысли Завацки:

– Разумеется, я рада и счастлива, что наши рождественские украшения, как и раньше, хорошо продаются. Особенно в нынешнее время… Но то, что моя фантазия иссякла, лишь вопрос времени, и вскоре это заметят другие. Я постоянно чувствую себя такой уставшей, просто опустошенной! Нахожу все несказанно обыденным. Если я выдумываю что-либо новое, то чувствую, что уже когда-то рисовала это. Больше всего хочется выбросить всю эту мазню в мусорную корзину, но чем-то ведь надо заполнять наш ежегодный каталог образцов! А из Америки постоянно приходят запросы на новые эскизы. Прежде всего Вулворт требует и требует… Может ли такое случиться, что я исчерпала уже весь запас идей? Нарисовала все свои эскизы шаров?

Ее глаза вдруг округлились от страха, словно она впервые решилась озвучить эту мысль. Завацки взглянул на ее напряженные плечи, на узкий упрямый нос, темно-серые глаза, в которых незаметно угасали тысячи искр.

Перед ним, словно из ниоткуда, возник образ другой Марии. Ей в то время как раз исполнилось восемнадцать лет: стройная, как фея, лоб уже тогда высокий, лицо узкое и глаза, в которых готов был утонуть любой мужчина. Но в голове у Марии было лишь ремесло, и ничто и никто не мог отвлечь ее от этого. Он улыбнулся при этих воспоминаниях. Когда Алоис впервые подвел ее к полкам, на которых стояли книги по изобразительному искусству, Мария не могла поверить, что столько народу разделяет ее страсть.

«И это все книги об искусстве?!»

Как же велика была ее жажда познания! Все деньги, полученные за первый заказ, она истратила на эти сокровища. Спустя несколько часов она в сопровождении Магнуса ушла из магазина с блаженной улыбкой и стопкой книг в руках и даже не заметила его искреннего удивления.

Внешне Мария почти не изменилась: у нее все такая же стройная девичья фигура, моложавое лицо, большие глаза и высокие скулы. Завацки озабоченно пожевал нижнюю губу. Не редкость, когда человека искусства постигал творческий кризис. Но когда книголюб добровольно отрекался от своей страсти… Тут стоило призадуматься.

Внезапно Алоису захотелось встать, подойти к Марии и хорошо встряхнуть ее за плечи. Но вместо этого он произнес:

– Вам просто не хватает источника вдохновения! Вы слишком долго бежали по лесу. Слишком долго изучали оперение синиц и зябликов. А структура шишки не может вдохновлять в течение десятилетий. Меня это не удивляет: лично я не смог бы многого достичь, наблюдая за природой!

Мария нахмурилась. Она не очень любила критику, но они были давно знакомы, поэтому продавец книг мог решиться на такое.

– Дорогая Мария, вам не хватает плодотворного влияния других творческих сил! Никто, даже великий стеклодув Мария Штайнманн, – он подмигнул, чтобы придать словам шутливый тон, – не может использовать одно лишь вдохновение.

Нуждаясь в подтверждении своих слов, он потянулся к полке и вытащил тонкую истрепанную книжицу. Это был томик стихов Эльзы Ласкер-Шюлер, которые та посвятила своему покойному другу Петеру Хилле. Алоис уже давно собирался познакомить Марию с лирикой Эльзы. В стихах и рассказах поэтесса делала со словами почти то же самое, что Мария стремилась создавать с рабочим материалом: изведать его допустимые границы, чтобы воплотить идею.

Недолго полистав, он нашел нужное место, но потом вдруг смутился. Сможет ли Мария, пребывая в таком настроении, воспринять сложный, многозначный символ? Однако в прошлом она часто радовала его способностью чутко воспринимать трудные тексты, поэтому Завацки все же решил попытаться и протянул ей раскрытую книгу.

– Будьте так любезны, прочтите этот отрывок для нас обоих!

Мария неохотно подчинилась его желанию.

«…я сбежала из города, уставшая, присела перед утесом и отдохнула капельку, которая была глубже, чем тысяча лет…»

Продавец книг с закрытыми глазами слушал голос Марии, озвучивший своеобразный выбор слов бунтарской поэтессы.

«…И его голос прозвучал с вершины утеса, и раздался крик: “Что ж ты скупишься для себя!” И я подняла глаза и расцвела, и покинувшее счастье приласкало меня».

Тоска Марии и поэзия повествования стали переплетаться воедино слово за словом. Сердце Завацки забилось горячо и сильно.

«…И со скалы на землю спустился мужчина с жесткой бородой и волосами, глаза его были бархатными холмами…»

Продавец книг пристально смотрел на Марию. Не сочтет ли она преувеличением, что поэтесса сравнивает своего друга Петера с утесом?[1] Эта героизация вызвала много споров в интеллектуальных кругах, но Мария прочла это место без каких-либо комментариев.

«Ночь затенила мои пути, и я не могла даже вспомнить свое имя. Воющие, голодные северные ветры разорвали его. А тот, с каменным именем, назвал меня Тино. И я поцеловала блеск его изваянной руки и отошла от него».

Продавец книг закрыл глаза. Когда он их снова открыл, то увидел, что по щекам Марии текут слезы. И он понял, что подобрал правильный текст.

– Зачем вы со мной так поступаете? Почему вы так мучите меня?

Во взгляде Марии не было надежды. Она шумно вдохнула через нос.

– Так чувствовать! Не знать больше, где находишься. Кто ты есть. «…Не могла даже вспомнить свое имя. Воющие, голодные северные ветры разорвали его», – повторила она волнующие слова. – И все же нужно понимать, что человек для чего-то избран, что нельзя разбазаривать свое время. – Ее глаза блестели. – «…покинувшее счастье приласкало меня…» Эта женщина действительно умеет ценить счастливые моменты.

Мария на мгновение замолчала. Потом снова заговорила:

– Но какое это имеет отношение ко мне? У меня нет близкого друга – не считая вас, – который бы так вдохновлял меня. И я не обитаю в большом городе и не веду жизнь, полную волнений. Кто же тогда должен «творчески» вдохновить меня? Я сижу в маленькой деревне вместе с Магнусом и семьей, которая зависит от меня и моих проектов.

– Но это зависит только от вас, – произнес Завацки с нетерпением. Он обязательно должен был добавить что-то значимое: – И Эльза тоже поначалу ушла из родительского дома, ей пришлось сбежать из города, как вы только что прочли.

Мария сердито посмотрела на Алоиса:

– Я знаю, я знаю, каждый должен идти своей дорогой. А теперь вы наверняка мне расскажете о той художнице, которая предпочла умереть непризнанной, но не подчинилась духу времени. Паула Мадерзон-Беккер, так, кажется, ее звали? – Она уперла указательный палец в лоб, словно напряженно думала. – Или о той поэтессе, у которой не было ни крошки еды, зато она писала искренние стихи.

– Насмешки вам не к лицу, – ответил продавец книг и напряженно уставился на носки своих туфель. – Я…

Она схватила его руку, прежде чем он успел договорить, и сказала:

– Простите. Я не это имела в виду, и вы знаете. Просто сегодня я веду себя ужасно глупо, вот и все. И к тому же я неблагодарная.

Мария закусила губу. Несколько смирившись, Алоис вновь посмотрел на нее:

– У вас больше нет других примеров, правда?

Мария пожала плечами.

– А чем мне поможет пример? В Лауше я так и не нашла образец для подражания. А сама я уже давно освободилась от жизни наших отцов и матерей! В этом я больше не вижу ничего революционного. Так что же у меня может быть общего с дамами из высшего света, которых вы так любите ставить мне в пример?

– Свет, например, – ответил он, небрежно махнув рукой, – весь мир.

Мария улыбнулась.

– Как вы можете такое говорить! Ведь мир не кусок пирога, который можно просто подцепить вилкой и ловко отправить в рот.

Завацки не смог удержаться от смеха. Такие сравнения были типичны для Марии. Он вздохнул.

– Нет, так просто, конечно, не бывает, и слава богу, я думаю! Но не считаете ли вы, что настало время покинуть Лаушу? Хотя бы немного посмотреть мир?

Алоису очень хотелось напомнить Марии о ее сне, указать на его глубокое значение. Но вместо этого он произнес:

– Вы только представьте себе: каждый сотворенный вами рождественский шар путешествует по миру дальше, чем вы сами. Разве эта мысль не пугает вас?

Книга первая

Когда ночь превратилась в день,

А день – в мечты,

Все вопросы разлетелись

В блестящую пыль.

Нью-Йорк, три месяца спустя

Глава первая

«Шрафтс» был лучшим магазином деликатесов в городе. Кому не хватало денег для входа в этот рай, тот довольствовался видом на постоянно меняющиеся витрины, которые были оформлены так искусно, что могли составить конкуренцию лучшим художественным галереям города. Уборщицам приходилось выходить на улицу более дюжины раз на дню, чтобы вытереть отпечатки пальцев и носов со стекол, – так велика была тяга прохожих стать как можно ближе к сказочной стране с молочными реками и кисельными берегами. Вряд ли человек, который мог позволить себе делать там покупки, да и тот, кто был не в состоянии позволить такой роскоши, мог спокойно пройти мимо вращающейся двери, игнорируя благоухание… Всего лишь короткий визит, на минутку, чтобы купить какую-нибудь мелочь. Неужели после напряженного рабочего дня нельзя себе это позволить? Кусочек сыра. Или завернутые вручную конфеты-трюфели. Или горсть темно-лиловых блестящих слив. Зачастую невинные предлоги забывались уже после нескольких шагов за вращающейся дверью магазина, где разнообразные продукты со всего мира пленяли и соблазняли. И в результате большинство посетителей покидали заведение с туго набитым светло-синим пакетом от «Шрафтс».

Фрукты, овощи, колбаса, сыр, готовые блюда – в «Шрафтс» было практически все. В отделе хлебобулочных изделий стояли корзины с фиселями, длинными французскими булками из сдобного теста, рядом – южно-итальянские бискотти, а возле них громоздились ржаные караваи, окрашенные мелассой в темный густой цвет. В сырном отделе покупатель выбирал из 80 сортов, а в углу расположились устрицы из Блю-Пойнт, Чизпик-Бей и Пайн-Айленд. Чтобы облегчить себе выбор, клиент мог просто на месте сдобрить солью и лимоном и отправить в рот полдюжины устриц или насладиться порцией несравненного густого устричного супа. Пока сознание и рецепторы покупателя все еще занимались вкусовым букетом сливок, сливочного масла и припущенных с розмарином устриц, его взгляд уже наверняка скользнул по десятиметровой стойке, за которой друг за другом стояли блюда с холодными закусками. Обычная хозяйка даже представить себе не могла праздника без хотя бы одного вида закусок от «Шрафтс», будь то романтический ужин для двоих или застолье на тридцать человек. Блюда из магазина деликатесов считались неотъемлемой частью стильного обеда, как и салфетки или столовое серебро от «Тиффани».

У кого кошельки были полны, тот мог заказать всю организацию праздника у экспертов «Шрафтс», которые не знали слова «расточительность» и исполняли любое желание хозяина. Три дюжины польских пирогов, начиненных русской красной икрой? Нет проблем, мадам! Банкет на сто тридцать персон через пять часов? Нелегко, конечно, но вы можете на нас положиться! Лихорадочная спешка, которая начиналась после таких заказов, оставалась за кулисами: там повара бились за газовые горелки, поварята за рекордное время чистили овощи и обрывали виноград с кисточек. После таких битв блюда доставлялись, причем неизменно высочайшего качества и тщательно приготовленные, словно повара целую неделю трудились только над этими шедеврами.

Это был тот перфекционизм, который так привлекал Ванду. Ее переполняла гордость за то, что она, выполняя подобные заказы, была частью этой системы.

Конечно, ее мать поморщилась, когда Ванда заявила о решении работать в сервисной службе «Шрафтс».

– А что позорного в том, что продаешь продукты питания? – поинтересовалась у нее Ванда еще до того, как Рут успела произнести хоть слово. Может, просто потому, что она вообще не хотела ничего говорить. А может, ее до глубины души задевало то, что Ванда изо дня в день работала. Но Ванде все же хотелось думать, что Рут страдает от принятого дочерью решения.

– В продаже продуктов питания нет ничего позорного. Как нет ничего позорного и в приготовлении продуктов питания, – объяснила Рут. – Мне интересно, почему ты сразу кухаркой не пошла работать.

– Как знать, может, я ею еще стану, – ответила Ванда.

Девушку немного задевало, что мать с таким ужасом воспринимала ее новое место работы. Она себе это представляла иначе.

Ванда в последний раз поправила белоснежно накрахмаленный фартук. Она демонстративно переоделась еще дома, хотя остальные продавцы делали это только в магазине, и с нетерпением посмотрела в сторону двери.

Она работала здесь уже две с половиной недели. Пока еще каждый день казался ей сплошным сюрпризом: никогда не знаешь, что тебя ждет завтра. И что особенно важно, Мейсон Шрафт, казалось, был ею доволен. Хотя он пока еще ничего не сказал, но всегда приветливо кивал, проходя мимо ее стойки. А ведь большинство продавщиц он не удостаивал и взглядом. Неужели все дело в том, что Ванда меньше терялась во время спешки, чем другие девушки? Даже в первые дни, в суете, она хорошо ориентировалась и не ошибалась в заказах при обслуживании на кассе. А может (что еще лучше), кто-нибудь из клиентов похвалил ее за совет?

Ванда Майлз происходила из весьма уважаемой на Манхэттене семьи – от этого клиенты магазина могли только выиграть, не так ли? Ее мать считалась одной из самых уважаемых хозяек и сама была клиенткой «Шрафтс». Это ведь способствовало тому, что Ванда просто нюхом чуяла желания покупателей, правда? Кто может лучше обслуживать привередливых дам из высшего общества, как не человек, который вырос в этой среде? Такие аргументы приводила Ванда мистеру Шрафту, который побаивался, что она не сможет обслуживать дам из высшего общества. Но в конце концов энтузиазм Ванды его покорил.

– Праздники в этом сезоне стали такими скучными! Никакого остроумия! Никаких новых идей! Постоянно перенимают то, что уже происходило в каком-то другом месте, – театрально взмахнула руками Моника Демуан, жена Чарльза Демуана – одного из самых влиятельных брокеров банковского дома Стенли Финча. Она почти с отвращением осматривала витрины.

Ванда протерла идеально чистой тряпицей край блюда с фаршированными яйцами, убирая незаметные крупинки.

– Но помилуйте! Я уверена, вы не опуститесь до такого обезьянничанья.

Моника задержала взгляд на своих идеальных лакированных ногтях. Ей показалось или Ванда стала улыбаться не так искренне, как она привыкла видеть в «Шрафтс»? Неужели в ее улыбке была какая-то доля иронии?

– Твоя мать никогда бы так не поступила, – ответила она, слегка нахмурившись, и вздохнула. Она все еще не привыкла к тому, что юная дочка Майлзов с недавнего времени работает в «Шрафтс». Ее собственная дочь Минни упала бы замертво, отстояв здесь все десять рабочих часов! Но Рут Майлз считалась несколько эксцентричной, несмотря на свое легендарное гостеприимство, правда? Моника считала ее именно такой, и даже более, ведь Рут, выйдя замуж, получила дворянский титул, а потом отказалась от него! Ну да, яблоко от яблони недалеко падает… Вздохнув, она наконец вспомнила, зачем, собственно, пришла.

– Твоя мать наверняка сразу бы затянула известную песню: слишком много вечеринок, слишком много гостей, никто больше по-настоящему не ценит усилий настоящей хозяйки. – Она взмахнула рукой. – Но я всегда говорю: к чему эти причитания? Нужно что-то делать! Делать!

«Если у тебя нет никаких других забот, ты можешь с успехом оценить, чего стоишь!» – пронеслась в голове Ванды мысль. Но вслух она произнесла:

– Есть дамы, которые родились хозяйками. – Она расправила плечи. – Может быть, к следующему приему вы придумаете что-нибудь особенное? Возможно, у вас уже сейчас в голове созрел какой-то план? Вы же знаете: мы в «Шрафтс» всегда готовы прийти на помощь, чтобы воплотить его в жизнь. – Мы в «Шрафтс» – как чудесно звучит!

Наверное, Ванда восторженно рассказывала об одном из праздников. Моника отметила про себя, что нужно расширить список гостей, включив туда родителей Ванды, но потом вспомнила, как она напрасно ждала приглашения от Рут на ее последнюю вечеринку. В мгновение ока имена Стивена и Рут были удалены из памяти.

– Еще бы, конечно, у меня есть план! – гордо заявила она. – И не только в голове, у меня здесь все давно записано. Все до мельчайших деталей, разумеется.

Моника начала рыться в недрах сумочки. Некоторое время спустя она с нетерпеливым вздохом взглянула на руку со стопкой свернутых записок.

– Я намереваюсь заставить гостей трепетать. Да, я утверждаю: я хочу их просто шокировать!

Она поджала губы, словно ожидая возражений Ванды. Но таковых не последовало, и Моника принялась просматривать записки дальше.

Ванда терпеливо ждала.

– Разумеется, я хочу побаловать гостей, но в первую очередь мне хотелось бы показать им, насколько все мы избалованы. Нет, нет, и я не исключение! Кто в состоянии радоваться лишь одному блюду при таком изобилии? Воспринимать его как дар божий?

Она широко обвела рукой, указывая на стойки с деликатесами в «Шрафтс».

– Можно и так сказать, осмелюсь предложить аллегорическую тему «Изгнание из рая».

Моника задумчиво посмотрела вверх, словно ожидая за свое остроумие божественной похвалы прямо здесь и сейчас.

– Некое кулинарное подобие, так сказать. – Ванда напряженно кивнула. – Это наверняка очень впечатлит ваших гостей!

Господи, это было слишком даже для Моники Демуан!

– Вот оно!

Моника с победоносной улыбкой протянула через стойку свернутый листок. Но прежде чем Ванда успела его взять, Моника отдернула руку.

– Уточним некоторые моменты для лучшего понимания… Я ожидаю предельной сдержанности. В отношении этого мероприятия никто ничего не должен знать. Когда ты увидишь, чего я хочу, то поймешь, что я имею в виду…

Моника лихорадочно оглянулась через плечо, словно ожидала увидеть стаю гиен, которые только того и ждут, чтобы похитить идеи гениальной хозяйки.

Ванда приложила палец к губам:

– Я буду молчать как рыба. И я бы сделала еще кое-что: такое взрывоопасное мероприятие наверняка потребует от нас чрезвычайных мер. – Она слегка наклонилась к Монике: – Я передам ваши пожелания прямо в руки поварам, избегая отдела заказов! Я также позабочусь о том, чтобы никто и краем глаза не увидел готовые блюда. Шпионы подстерегают на каждом шагу… – шепнула она.

Ха, если бы мистер Шрафт знал, насколько она предупредительно общается с одной из самых важных клиенток! Ванда сделала вид, будто даже не решается взглянуть на заказ Моники, и сунула свернутую бумажку в карман фартука, застегнув его потом на пуговицу.

– Такого сюрприза ваши гости точно никогда еще не получали!

* * *

На другом конце города, в грузовом порту, куда ежедневно прибывают и где разгружаются сотни ящиков со всех концов света, двое только что заключили сделку.

Один из них, низенький коренастый мужчина, сунул в карман куртки конверт, а второй, повыше, энергичным движением захлопнул крышку кейса.

– Я очень доволен вашей работой, мистер Соджорно, – произнес он. – Ваша подготовка очень помогла нам. Не всякий начальник склада стал бы так… кооперативно сотрудничать. Мой отец и я надеемся, что так будет и впредь.

«Кооперативно – что бы значило это дерьмо?» – задумался коренастый. Он был у них на крючке, и они об этом знали! Сумма, которую он получил за услуги, оказалась немаленькой, но ведь за решеткой он вряд ли сможет воспользоваться деньгами. Вытирая со лба капли пота, он коротко прочел про себя молитву святой Лючии: до такого никогда не должно дойти. Потом он нервно огляделся по сторонам.

– Часть «поставки» была уже… ну, скажем так… немного повреждена, – прошептал Соджорно. – Что же будет, если когда-нибудь воздуха не хватит?

Франко де Лукка нахмурился.

– Ну, доставлять определенные грузы на такие дальние расстояния – дело рискованное, это мы все знаем. Климатические условия при перевозке, прежде всего таких… исключительных грузов, играют решающую роль. Но пусть это вас не волнует. Наш человек в Генуе – мастер своего дела. Пока во время перевозки никто не может снаружи добраться до ящиков, внутри хватит воздуха.

Второй кивнул. Слова Франко де Лукки немного успокоили его.

– Когда мы сможем рассчитаться за следующий заказ?

– В начале следующей недели, – ответил собеседник, перелистывая календарь в поисках нужной даты.

– Уже так скоро? Я думал, синьор сначала вернется в Геную…

– Я нанял вас не для размышлений, мистер Соджорно! Если у вас возникнут какие-то трудности, дайте мне знать, – перебил его граф де Лукка.

От взгляда его холодных голубых глаз Соджорно стал беспокойно переминаться с ноги на ногу. Словно зверь, признающий господство другого в стае, он втянул голову, пытаясь казаться менее вызывающим, и вместо ответа лишь пожал плечами.

Взгляд графа снова потеплел.

– Я знал, что мы можем на вас положиться. – Теперь он даже улыбнулся.

«Почему Господь распределил свои дары так несправедливо?» – задался вопросом Соджорно, вдруг почувствовав себя избранным после такой улыбки. У молодого графа было все, чего так не хватало Соджорно и чего он так жаждал: безупречное тело, которое мог бы изваять римский скульптор, лишь привлекая все свои таланты, смуглое лицо, на котором проглядывала свежая щетина, придавая ему мужественности и темпераментности, и глаза, поблескивающие, словно драгоценные камни, и холодные как лед. Рот и подбородок отличались чувственностью и мягкостью, отчего женщины просто таяли. Madonna mia!

– Я останусь в Нью-Йорке на все лето. Мой отец считает, что в связи с большим количеством поставок будет неплохо, если кто-нибудь из нас останется и лично присмотрит за порядком, – ответил граф де Лукка, пряча календарь.

Соджорно с трудом смог отвести взгляд от собеседника. Франко де Лукка не обязан был перед ним отчитываться. Но все же граф ответил, и это в некотором роде льстило Соджорно.

– Я правильно понимаю: в ближайшее время количество «исключительных поставок» увеличится? – Граф доверительно и с долей иронии использовал произнесенные собеседником слова, но в тот же миг крепкая хватка стиснула кадык Соджорно и пережала трахею.

– Просто чтобы мы хорошо понимали друг друга, Соджорно: мы поставляем итальянское вино – ничего больше!

Глава вторая

Первые два дня на корабле Мария провела в каюте. Нет, она не страдала от морской болезни, как многие другие пассажиры, просто она часами читала английский словарь, который ей подарил Завацки. Молодая женщина выходила только в столовую и возвращалась в каюту еще до окончания трапезы. Если она усердно станет учить слова, то по прибытии в Нью-Йорк будет понимать хотя бы отдельные фразы – так Мария оправдывала свое отшельничество. Хотя основной – и преимущественной – целью ее поездки было знакомство с другими людьми, сейчас Марии было не до того. Она вынуждена была признать, что ей не по себе и что она глубоко сожалеет о решении навестить сестру Рут в Америке. «Что я здесь, собственно, делаю?» – спрашивала она себя, пробегая с опущенной головой по узким коридорам корабельного нутра. Как бы она хотела сидеть сейчас у печи в мастерской и выдувать стекло! Или хотя бы попытаться…

Как только она впервые в начале апреля высказала мысль о поездке в Америку, это вызвало целую лавину событий, которых было уже не остановить. Мария ожидала возражений со стороны родственников, но Йоханна и Петер внезапно согласились и стали ее подбадривать. Они заявили, что Мария за свою работу уже давно заслужила поощрение и ей не помешает немного развеяться. «Но кто займется моими обязанностями?» – возразила Мария. Йоханна лишь отмахнулась: несколько недель они спокойно обойдутся и без нее, тем более если путешествие состоится в летние месяцы, когда мало заказов. Вполне приемлемо, если Мария вернется осенью, у нее будет достаточно времени, чтобы поработать и выпустить новый каталог до следующего февраля. Когда Мария заявила, что такая длительная поездка обойдется довольно дорого, Петер нахмурился и спросил, не собирается ли она когда-нибудь унести все свои сбережения с собой в могилу. Кроме того, она ведь будет жить в Америке за счет Рут.

И Марии ничего другого не оставалось, как отнестись к этой идее серьезно и на некоторое время покинуть Лаушу.

Магнус, как всегда, не вмешивался в спор. Может, он и надеялся, что Мария возьмет его с собой, но не выказал разочарования, когда этого не произошло. Но, если честно, Марии нравилась перспектива немного отдохнуть от его преданного собачьего взгляда, как и возможность посмотреть Нью-Йорк, насладиться разнообразием большого города. Поэтому в Зонненберг, чтобы получить паспорт, она отправилась одна.

Теперь же, находясь в тесной каюте, Мария не в силах была представить, как она могла так подло думать. Теперь ей казалось, что она лишилась собственной тени.

Взяв словарь под мышку, Мария вышла в кают-компанию, предназначавшуюся для пассажиров второго класса. Она выбрала диван в самом дальнем углу и присела, отвернувшись лицом к стене. Может, хотя бы здесь ее не так будет мучить тоска по родине.

Мария как раз учила, как узнавать дорогу и что говорить, если заблудился, как вдруг услышала шорох, затем кто-то сел рядом с ней на диван.

«Что за олух садится рядом без спросу…»

Мария сердито обернулась и взглянула на круглое сияющее лицо. Ей протянули белоснежную пухленькую руку.

– Простите мое поведение: я ведь вам еще не представилась! Меня зовут Георгина Шатцманн. Но вы можете называть меня просто Горги – так все делают. Я еду на свадьбу к сестре, и если мои наблюдения верны, то мы с вами – единственные дамы, которые на борту этого корабля путешествуют без спутников. Я подумала, что было бы очень мило, если бы мы познакомились поближе. Я присмотрелась к вам, – хихикнула она. – Но теперь-то я вас застукала, правда?

«К сожалению», – подумала Мария. Она еще соображала, какой бы вежливый отказ придумать, а собеседница уже невозмутимо продолжила разговор:

– Может, вы сочтете меня несколько назойливой, но, признаться, я так нервничала перед дорогой! Путешествие, свадьба, Нью-Йорк – у меня было такое чувство, словно я скоро взорвусь от волнения!

Мария взглянула на круглое лицо соседки и заметила, что сказанное не так уж далеко от истины: Георгина Шатцманн, она же Горги, моргала и смотрела на нее выпученными глазами. Ее щеки, усеянные сетью едва заметных сосудиков, постоянно поднимались и опускались, а не совсем белые зубы при этом прикусывали нижнюю губу – выглядела Горги как маленькая крупорушка.

– Меня зовут Мария Штайнманн, я тоже направляюсь к сестре. Правда, она уже сто лет как замужем, – неохотно ответила Мария.

– Невероятно! Штайнманн и Шатцманн – у нас даже фамилии похожи! – Горги покачала головой. – Может, это какой-то знак…

К радости собеседницы, Мария энергично кивнула, хотя это и значило, что об уроках английского языка можно было забыть!

Георгина Шатцманн на самом деле оказалась неотвязной, словно собачонка, которая радовалась вновь обретенному дому: перед едой она усаживалась возле каюты Марии, так что девушка не могла просто пройти мимо и им приходилось вместе идти в столовую. Да и в другое время Горги удавалось выискивать Марию в различных местах. Через три дня Мария сдалась под натиском такого упорства: если уж она не может провести спокойно время на корабле, то по крайней мере должна получить от вынужденного общения хоть какую-то пользу. Мария спросила Горги, работавшую учительницей, не согласится ли она проверить выученные слова. Та с радостью кивнула в ответ.

Благодаря забавному мнемоническому способу, с помощью которого Горги выстраивала связи со сложными английскими словами, Мария вскоре добилась удивительных успехов в изучении английского языка. Она всегда опасалась, что придется говорить на иностранном языке, понимать людей. Но теперь все выглядело так, словно у нее какой-то особый дар в изучении английского языка. По крайней мере, так утверждала Горги. Некоторое время спустя они уже перешли на «ты», причем стали почти подругами.

«Почему нет, – отвечала сама себе Мария, – в Америке это обращение общепринято!»

С этого момента их разговоры стали более откровенными. Когда Горги узнала, что Мария работает стеклодувом и изготовляет елочные игрушки, ее восхищению не было предела.

– Елочные украшения Штайнманн, как я сразу не сопоставила это! Стеклянные шары каждый год висят у нас на елке! Особенно мне нравятся маленькие серебряные шишки и орехи, а вот моей маме по душе большие фигурки – святой Николай и ангелочки. Поэтому мы каждый раз спорим, где какая игрушка будет висеть. – Она сердечно улыбнулась, отчего ее глаза стали еще круглее. – Каждый год после первого адвента мы у себя в Нюрнберге шли в универмаг возле ратуши и смотрели, что нового появилось из украшений от Штайнманн. И конечно, всякий раз мы покупали несколько новых украшений! Но скажи, ради всего святого, как у тебя рождается столько удивительных идей?

Мария улыбнулась.

– Большинство идей мне просто подарено свыше, – искренне призналась она. – Мне нужно просто пройтись по лесу, совершить прогулку вдоль Лауши – это маленькая речушка у нас дома. Там я нахожу особенно красивые цветы и, глядя на них, тут же хочу воплотить их в стекле.

– Как ты сказала… – Глаза Горги восхищенно заблестели. – Словно ты настоящая волшебница.

Мария слегка усмехнулась.

– Да уж, волшебница, которая растеряла все свои чары. – И, заметив, как Горги нахмурилась, быстро добавила: – Ну, достаточно болтать о доме! Почему бы тебе не показать мне платья, которые ты себе купила для жизни в большом городе?

Она не могла и не хотела говорить о стеклодувной мастерской. Она не хотела даже думать о последней неделе, которую провела возле печи. Она сама себе казалась тогда новичком! Смотрела на заготовку в руке, словно эта вещь была из другой вселенной. Ее запястье было каменно-недвижимым, как будто ее работа не была привычной, само собой разумеющейся. Из заготовки не получилась новая форма. Мария выдувала круглые шары, чтобы не сидеть совсем без дела, пока в душе ее нарастала паника, достигнувшая такой степени, что девушка опрометью выбежала наружу. Позже она рассказала остальным, что это все из-за вчерашнего супа, от которого случилось несварение. Да и кому рассказывать, что она больше не в силах выносить свою беспомощность?

И вот сейчас Мария с притворным интересом разглядывала новые платья Горги. Но, сколько она ни старалась, не могла увидеть ничего красивого в бесформенном, сером, как мышь, безразмерном платье, которое Горги собиралась надеть на свадьбу. Неожиданно Мария вытащила из кармана нитку стеклянных бус, которые сама изготовила, и поднесла к вырезу платья.

– Взгляни-ка, как серая ткань внезапно заиграла с твоим ожерельем! Это настоящее волшебство!

Горги восхищенно коснулась украшения.

– Нет, это всего лишь стекло, – улыбаясь, ответила Мария. – Я дарю их тебе!

В ответ Горги крепко обняла ее.

Потом Мария поинтересовалась, как так вышло, что в путешествие отправилась именно Георгина, а не один из ее старших братьев, о которых девушка много рассказывала, или же сами родители.

– Мама хотела бы… – широко улыбнулась Горги. – Но отец считает, что без него торговля скобяными изделиями напрочь остановится. А братьев мать не хотела пускать. Наверное, боялась, что на вопрос «Как там в Америке?» они только проворчат: «Неплохо». Отправляя меня, она не рисковала: она точно знает, что мне потребуется целая неделя, чтобы все описать!

– Одна неделя? А хватит ли? – скептически подняла брови Мария.

Вместо того чтобы обидеться, Горги лишь весело прыснула.

Мария с удивлением обнаружила, что, собственно, отлично проводит время с Горги.

– С твоих слов выходит, что у тебя очень милая семья, – сказала она.

– Так и есть, – ответила Георгина. – И все-таки я даже рада, что не увижу их некоторое время. Эти озабоченные взгляды: у меня еще нет мужа на примете! Что я могу поделать, если милостивый Господь наделил меня полнотой, а не грацией?

Девушка беспомощно похлопала себя полными руками по таким же полным бедрам.

– Если бы я была стройная и красивая, как ты, то уже давно бы вышла замуж! – вздохнула Горги.

– Так я и не замужем! – воскликнула Мария.

– Почему это? Я думала, ты с этим Магнусом…

– Мы хоть и живем под одной крышей, но не женаты. Я знаю, что это звучит странно, но так и есть на самом деле, – добавила Мария, заметив растерянность на лице Горги. – Свадьбы у нас никогда не было. У меня… никогда не было нужды выходить за Магнуса.

Горги только еще больше удивилась.

– Я о таком еще никогда не слышала! Вот уж вашим соседям раздолье для сплетен, правда? В общем, если бы у меня был кто-то, я бы тут же согласилась, прежде чем он успел досчитать до трех! Но кто знает, может, я встречу в Америке человека, который меня полюбит.

Она закрыла на мгновение глаза, и ее обычно живое лицо вдруг застыло, стало неподвижным.

– Знаешь, что меня больше всего порадовало бы? Несбыточная мечта: я вдруг перестала быть толстой Георгиной Шатцманн, которая никогда не заполучит мужа. У меня просто появилась возможность бродить по улицам Нью-Йорка. Женщина, которая хочет удовольствий! Просто никому не известная женщина.

Мария задумчиво взглянула на новую подругу. Горги точно знала, чего ждет от этого путешествия. Если бы и Мария так могла сказать о себе!

Не успели подруги оглянуться, как их плавание уже подходило к концу. Вчера, перед прибытием, Горги предсказывала:

– Наверное, весь Гудзонов залив сейчас в тумане.

Но утро 15 июня оказалось таким ясным, словно кто-то отполировал его мягкой тряпицей. Перед завтраком девушки поднялись на палубу, из-за утренней прохлады набросив пледы на плечи. К своему удивлению, они обнаружили на палубе большое количество пассажиров – все хотели стать первыми, кто увидит большой город.

Марии было удивительно хорошо. Внезапно ей захотелось, чтобы их морское путешествие продлилось еще некоторое время. Когда на горизонте появились первые темные очертания, ознаменовав край океана, она отметила про себя, что радуется присутствию рядом с ней Горги, переполненной энтузиазмом. «Просто женщина, которая хочет получать удовольствия».

Может, и сама она желает того же?

На палубе, полной эмигрантов, народ стоял плечом к плечу. Двенадцать дней люди жили в битком набитой утробе корабля, словно скот, – без свежего воздуха, без достаточного питания. И вот теперь их новая родина неотвратимо приближалась. Грядущее казалось одновременно началом и концом, расставанием и встречей.

Радостное и нетерпеливое напряжение витало в воздухе.

Вдруг среди собравшихся волной прокатился гомон:

– Вот она! Вот она!

– Посмотрите все налево!

– Быстрее идите сюда, иначе пропустите ее!

Послышались взволнованные крики, люди махали руками и тыкали пальцами в одном направлении, словно там стоял какой-то знакомый человек, которого все хотели поприветствовать. За одну минуту все столпились на левой части палубы, и на миг показалось, что корабль может вот-вот опрокинуться набок.

– Статуя Свободы! Посмотри, как она подняла золотой факел, словно приветствует нас!

Горги взволнованно толкнула Марию в бок, чтобы та взглянула на самую известную статую в мире. Знаменуя многообещающую свободу Нового Света, статуя четко виднелась в прозрачном утреннем воздухе и смотрела в сторону их прежней родины.

Горги обернулась, заметив, что Мария никак не отреагировала.

– Что случилось, почему ты плачешь?

Мария покачала головой, не уверенная, что сможет вымолвить хоть слово.

– Ну-ка прекрати, плакса! А то еще и я разревусь, – в шутку пригрозила Горги и снова ткнула Марию под ребра. – Радуйся такому моменту! Не каждый день тебя так грандиозно встречают!

– Да, конечно, – всхлипнула Мария. – Я еще никогда в жизни не испытывала подобного чувства и еще никогда не видела такой красоты.

Горги положила ей руку на плечо и лукаво улыбнулась:

– Подожди, это только начало!

Глава третья

Всего в нескольких шагах от того места, где в Нью-Йорке делают деньги и тут же их теряют, расположился бруклинский бар. Сюда часто захаживали обычные банкиры и брокеры. Иногда кто-то приглашал свою секретаршу, но все же женщин здесь видели редко. На эту тему Мики Джонсон, хозяин бара, довольно часто жаловался завсегдатаям:

– Где сегодня мужчины могут без помех утолить жажду? Не осталось больше мест, где бы не было женщин!

Когда он замечал, как за грязную дверь бара проскользнула какая-то юбка, то, как правило, провожал гостью недобрым взглядом.

У стойки Мики каждый вечер было полно народа. Неважно, потерял кто-то деньги или заработал, – бокалы, в которые ирландец молниеносно наливал пиво, приходилось передавать самим гостям, потому что официанткам не оставалось места, чтобы пройти. Был ли этот день хорошим или плохим – неважно: у Мики всегда стоял невероятный гам, алкоголь лился рекой, а сигаретный дым висел гуще того тумана, который утром окутывал залив. Человек, который сюда случайно забредал, привлеченный обилием посетителей, и решался пропустить бокальчик пива, вряд ли мог понять, каким сегодня выдался день на нью-йоркской бирже. Мики же гордился тем, что он мог распознать это даже по запаху пота собравшихся мужчин: радостное возбуждение пахло иначе, чем нервная сдержанность или даже панический страх.

Гарольд Штайн успел выпить первый стаканчик шотландского виски, когда заметил вошедшую Ванду. С тех пор как она начала работать, у них вошло в привычку встречаться здесь каждую среду после закрытия магазина. Зачастую он являлся сюда на час раньше.

Она проходила мимо неистово жестикулирующих мужчин, высоко подняв подбородок и устремив взгляд вперед. И смотрела она холоднее, чем северный атмосферный фронт, чем вызывала удивление всех мужчин в баре, включая и Мики. Хозяин, как только видел, что девушка минует стойку, немедленно отставлял пивные бокалы и наливал в высокую узкую рюмку анисового ликера, которую протягивал ближайшему гостю со словами:

– Передайте дальше! Для той леди позади вас! – И недреманным оком следил за перемещением рюмки.

«Как же так получается, что Ванда может располагать к себе людей, не прилагая особых усилий?» – не в первый раз удивлялся Гарольд. Для этого недостаточно простого шарма или одной красоты, хотя у Ванды и того, и другого было в избытке. Может, это ее смех, который звучал так задорно и своеобразно, что все в комнате оборачивались? Или же ее манера с восхищением воспринимать мелочи повседневной жизни?

Гарольду это казалось даром, которому он еще не придумал названия и которому иногда завидовал, особенно если перед ним сидел трудный клиент. Ванде наверняка было просто убедить какого-нибудь свиновода из Орегона, что нужно инвестировать деньги в «Сильвер Интернешнл», а вот Гарольду, несмотря на все его старания, скорее всего, пришлось бы отпустить упрямца, так ничего и не добившись.

Когда Ванда присаживалась рядом с ним на узкой лавке, Гарольд краем глаза подмечал направленные на девушку жадные взгляды других посетителей. Хоть бы мимолетно коснуться этих белокурых волос! Ощутить аромат молодости и персика! Обвить рукой стройный изгиб талии или провести пальцем по ее элегантной шее – воздух в баре Мики вдруг наполнился другими страстями, которые даже не напоминали те, после последнего биржевого бума.

Присаживаясь, Ванда на ходу пригубила анисовый ликер, который уже добрался до ее столика. Вид у нее был мрачный и расстроенный.

Гарольд сразу подметил, что дурацкий белый фартук не переброшен у нее через руку, как обычно, хотя она пришла сюда прямо с работы. Ему нетрудно было догадаться, что случилось. Ее чарующего смеха он наверняка сегодня не услышит!

– И что было на этот раз? – спросил он. – Я правильно понял, что твое время в «Шрафтс» истекло?

– Откуда… – Ванда нахмурилась, но, передумав задавать вопрос, выпалила: – Свиные ножки от Моники Демуан!

– Что?

– Перепутанный заказ. Нет, собственно, тут какая-то неразбериха. Если бы Моника не несла всякую чушь о своем празднике и… – презрительно отмахнулась Ванда. – Как она себя вела! Смешно, это просто смешно! И все из-за какого-то недоразумения.

Ванда не могла скрыть за ужимками, что оскорблена до глубины души. Взгляд ее был полон обиды, а губы – слишком искривлены от горечи.

Гарольд поднял брови. Предыдущую работу в шикарной и модной галерее искусств «Arts and Artists» Ванда тоже потеряла. И, если он верно помнил, там тоже произошло какое-то «недоразумение», из-за которого девушку вышвырнули. Она работала только вторую неделю, когда вдруг заметила, что какой-то опустившийся тип сунул себе в карман статуэтку. Ванда решила, что он вор, и позвала на помощь. В тот момент мимо галереи как раз проходили двое полицейских, которые забрали этого типа в участок, несмотря на его громогласные протесты. Это и погубило Ванду: незадачливым вором оказался известный скульптор, который по договоренности с галеристами хотел заменить собственную работу.

Глаза Ванды сверкали то ли от ярости, то ли от едва сдерживаемых слез – Гарольд не мог сказать наверняка.

– Ах, Гарри, это так подло! – возмутилась девушка. – Мейсон Шрафт даже не счел нужным выслушать мою версию событий! Одно тебе скажу: видели они меня сегодня там в последний раз. Я лучше с голоду подохну, но не куплю у них больше ни кусочка пирога!

Как бы в подтверждение своих слов она одним глотком допила остатки анисового ликера.

– Ветчина или салями – разве это может стать поводом для увольнения! – попытался перевести разговор в шутку Гарольд. Но потом он с сомнением взглянул на Ванду: – Свиные ножки… Ты о них только что говорила?

– Ну да, это дело не кажется теперь таким уж банальным, – протянула Ванда.

Она упорно разглядывала рюмку из-под ликера. Но вскоре, едва сдерживая смех, рассказала Гарольду о страшной секретности Моники и маленьком листке, который Ванда тут же передала на кухню поварам. И там после этого приготовили шесть дюжин свиных ножек, чан с пашиной и сковороду с потрохами. И о том, как Ванда лично украшала сотейники и подносы, накрывала их, чтобы не помешать эффекту неожиданности.

– Не верю! – наклонился Гарольд поближе к Ванде. – Скажи, что ты надо мной подшучиваешь! Ты же должна была догадаться, что здесь что-то не так!

– Разумеется, я посчитала такой заказ своеобразным! – защищаясь, ответила она на его изумление. – Но Моника плела что-то про кулинарное изгнание из рая, и я подумала, что свиные ножки подходят для этого лучше всего. Кроме того, откуда мне было знать, что на этом листке был список продуктов, которые Моника хотела доставить в качестве еженедельной благотворительной акции на кухню для бездомных в Ист-Энде? Я ведь даже не видела списка праздничных блюд, которые нужно было залить чернилами каракатицы, – нервно хихикнула Ванда. – Хотела бы я взглянуть на лица гостей Моники в тот вечер!

Гарольд тоже рассмеялся.

– Ты просто невозможный человек! Почему ты сразу не пошла к Шрафту, когда у тебя возникли хоть малейшие сомнения?

– Мне эта идея не пришла в голову! – воскликнула девушка, пожав плечами. – Если бы ты знал Монику и ей подобных так же хорошо, как я, то не стал бы задавать этот вопрос. От них всего можно ожидать!

Парень покачал головой. С одной стороны, Ванда любила вести себя так, словно вовсе не относилась к так называемой «верхушке буржуазии». С другой стороны, она беззастенчиво пользовалась этой привилегией: вместо того чтобы делать, что должно, она поступала по-своему, не задумываясь о последствиях своих действий. Но каким бы милым ни казалось подобное поведение женщины, оно было неприемлемым как в магазине деликатесов Шрафта, так и на любом другом рабочем месте.

Ванда шумно вздохнула.

– Ах, Гарольд, это так несправедливо! Почему со мной всегда приключаются такие истории? Мне так хотелось, чтобы все получилось хорошо в этот раз.

Она ссутулилась, пригорюнившись. Ее непринужденность вмиг испарилась, теперь Ванда выглядела просто молодой несчастной девушкой.

– Да пусть этот Мейсон Шрафт идет к черту! Этот филистер просто тебя не заслуживает! – внезапно выпалил Гарольд.

«Почему я, собственно, всегда позволяю ей водить себя вокруг пальца?» – спрашивал он себя, держа Ванду за руку и утешая.

Гарольд познакомился с ней на ежегодном весеннем балу, на который его работодатель – банк «Стенли Финч» – пригласил своих лучших клиентов. Сюда пришел и Стивен Майлз с семьей. После этого Гарольд поклялся, что станет относиться к Ванде строже, чем ко всему остальному миру. Но после знакомства с ней и ее родителями он понял, что благодаря красоте и обаянию Ванда с детства могла нарушать многие законы. Гарольду не стоило ее утешать, ведь для этого нужно было находиться рядом с ней. А это непростая задача: он должен был смотреть в ее восхитительное лицо, отчего тут же возникало желание бросить весь мир к ее ногам. Но с тем, что Ванда теряла одно место работы за другим, даже он ничего не мог поделать.

– Может, это и не должно быть настолько легко, – произнес он. – Может, ты просто не подходишь для такого рода работы! – Парень слегка потряс ее руку. – Любая из твоих коллег непременно показала бы заказ мистеру Шрафту, но ты решила действовать по-своему. Это в твоем стиле. Именно это и стало для тебя катастрофой. И не в первый раз, надо заметить. Я хочу напомнить тебе об «Arts and Artists» и о…

– Ну хватит, хватит. Тебе не стоит каждый раз перечислять все мои неудачи, – холодно перебила она его. – Я ненавижу, когда ты начинаешь говорить, как мой отец.

Для Гарольда такое замечание прозвучало как комплимент. Мало было на свете людей, которых он почитал бы больше Стивена Майлза. Жизненной целью Гарольд поставил себе стать таким же богатым и влиятельным.

И он продолжил, не обращая внимания на обиженное лицо Ванды:

– Твои родители не расстроятся, если ты окончательно выбросишь из головы идею о работе. А если мы когда-нибудь поженимся, я стану зарабатывать достаточно для нас обоих. Дорогая, на свете есть множество вещей, которыми могла бы заняться женщина! Особенно такая милая и умная, как ты.

Он ободряюще кивнул ей. Ванда убрала руку.

– Тебе бы очень хотелось, если б я стала похожа на свою мать, которая возвела безделье в ранг искусства! Но тут мне придется разочаровать тебя. Я хочу заниматься чем-то, что наполнит мою жизнь смыслом! – яростно воскликнула Ванда.

Несколько посетителей обернулись на этот крик.

– Почему у меня не получается то, что ежедневно выходит у тысяч швей, горничных или нянек, – просто заниматься работой? Неужели я глупее их?

– Никто этого не говорит. Но почему ты отказываешься признать то громадное и решающее различие между собой и этими женщинами?

– И какое же? – недоверчиво спросила она.

Гарольд невольно повел плечами.

– Они должны работать, а ты – нет! – Он мог бы еще добавить, что этим женщинам с детства приходилось гнуть спину и ничего другого они не знали, но Гарольд взглянул в ее разочарованное лицо и смолчал.

– Но я ведь не могу лишь поэтому бессмысленно провести дома всю свою жизнь!

– Что до меня, то я бы не стал возражать против такого сладкого безделья! – усмехнувшись, ответил он.

Когда парень заметил, что лицо Ванды снова помрачнело, он быстро переменил тему:

– Кстати, я ошибаюсь или именно сегодня должна приехать твоя тетя из Германии?

– Сегодня вечером, в шесть. Если ты думаешь, что я посвящу теперь себя проекту под названием «Деревенская простушка в Нью-Йорке», то глубоко ошибаешься. Пусть мама показывает город сестре, а я уж точно не стану из кожи вон лезть по этому поводу. Судя по тому, что я слышала об этой Марии, она, кажется, довольно странная. – Ванда нахмурилась. – Как бы ты назвал человека, который за всю жизнь ни разу никуда не выбирался из своей деревни?

– Я смотрю, ты уже успела вынести приговор немецкой тетке, – рассмеялся Гарольд.

– Может, мне будет вовсе не до нее, – отмахнулась Ванда. – В конце концов, мне нужно искать новую работу. – Девушка взглянула на часы и испуганно прижала руку ко рту. – Вот теперь я уже опоздала! Еще пятнадцать минут назад я должна была сидеть у парикмахера.

Произнеся это, Ванда склонилась над Гарольдом и поцеловала его на прощание.

– Парикмахер? А разве семья не ждет, что ты будешь дома, когда приедет тетка? – удивленно спросил Гарольд.

Ванда скривилась.

– А даже если и так. Возможно, какая-нибудь сплетница – может, и сама Моника – уже поставила мою мать в известность об истории в «Шрафтс», – язвительно ответила девушка. – Один скандал разразится или два, какая разница… – Она легкомысленно пожала плечами. – Большое спасибо, что ты меня так терпеливо выслушал.

И была такова.

Глава четвертая

– Я все еще не могу поверить, что ты на самом деле приехала!

Рут сжала руку Марии; они вместе ждали, пока шофер уложит багаж на заднее сиденье машины.

– Я тоже ощущаю нечто подобное.

Мария нервно огляделась: порт, ее корабль «Мавритания» у острова Эллис, небоскребы, которые вблизи показались еще выше… и шофер, и Рут (прежде всего Рут) – все казалось чужим.

– Ты выглядишь просто чудесно! – воскликнула Мария.

Она восторженно погладила рукав темно-синего шелкового костюма Рут.

В первый миг она едва узнала сестру. Конечно, они иногда слали друг другу фотографии. Но ни один снимок в мире не мог передать той элегантности, которой обладала Рут в свои тридцать восемь лет. Выглядела она очень благородно, ничто больше не напоминало о молодой девушке, которая любила обвешиваться стеклянными бусами.

– У меня тоже все чудесно.

Даже у смеха Рут, казалось, были какие-то элегантные нотки.

– Но не волнуйся, с завтрашнего дня мы будем заниматься исключительно твоим благополучием.

Нахмурившись, она пощупала платье Марии.

– Во-первых, мы тебя переоденем. На твои старые вещи уже просто невозможно смотреть. Наверное, мне нужно радоваться, что ты не надела свои печально известные штаны!

Мария, садясь в машину вслед за сестрой, стыдливо умолчала, что приобрела это платье как раз для поездки в Нью-Йорк. Напрасно выброшенные деньги!

Автомобиль медленно тронулся. Мария смотрела в окно.

– Я в Нью-Йорке – разве это не сумасшествие? – И она безудержно рассмеялась.

– Ты могла бы побывать в этом городе еще раньше. Я себе мозоль на пальцах натерла: устала писать, завлекая хотя бы одну из вас, вот только какой в том толк?!

Возмущение Рут было отчасти наигранным. Марии теперь не хотелось отпускать руки Рут никогда.

– Моя хорошая, сколько же лет мы не виделись?

– Ванде как раз исполнился один год, или… ах, черт возьми, я так разволновалась, что и сообразить теперь не могу! – воскликнула Рут и смахнула слезинку с уголка глаза.

– Семнадцать лет прошло с тех пор, можешь себе такое представить? Мне кажется, что мы разговариваем о какой-то другой жизни.

Теперь и у Марии на глаза навернулись слезы.

– Ты же знаешь, как у нас дома: всегда куча работы, всегда не хватает рук! – всхлипнула она. – Но теперь-то я здесь. И я этому очень рада!

Нью-Йорк расплылся у нее перед глазами.

Невозможно было подготовиться к такому искреннему моменту. Как бы странно это ни звучало, но радость встречи с сестрой оказалась для Марии полной неожиданностью. Конечно, она любила Рут, но еще в детстве они были настолько разными, что у них не было привычных общих занятий: Рут шла одним путем, Мария отправилась другим, насколько это было возможно в их прежней домашней тесноте.

– Конечно, ты и сама могла бы нас навестить! – ответила Мария, вытерев слезы.

Девушка в испуге отпрянула, когда машина пронеслась мимо их автомобиля в каких-то сантиметрах. На какой-то миг лицо Рут помрачнело:

– Ты же знаешь, что все не так просто. Не было дня, когда б я не думала об этом! Ну, теперь рассказывай. Как прошло путешествие?

Мария говорила о Горги и о том, что хочет повидать ее еще раз, пока будет находиться в Америке.

Казалось, Рут не очень-то интересовало знакомство Марии на корабле.

– А въезд в страну прошел без проблем?

Мария кивнула.

– Чиновники выглядели довольно строгими, один из них даже порылся в моей сумочке. Но на этом все. Потом я могла пройти через шлагбаум, – Мария улыбнулась. – Видела бы ты иммигрантов, все так волновались! Едва наш корабль миновал статую Свободы, как они тут же всё бросили и взволнованно смотрели во все глаза. Горги мне рассказывала, что они панически боятся глазных заболеваний. Трахомы или чего-то такого: у кого ее обнаружат, того тут же отправляют обратно. Ты о таком не слышала?

– Это хорошо, что они строго контролируют тех, кто приезжает в страну, – кивнула Рут. – Нам ни к чему заразные болезни. Можешь себе представить, что сюда ежедневно прибывает одиннадцать тысяч человек! И каждый лишь с дорожным узелком под мышкой, и все хотят богатства и благосостояния! Поэтому вся чиновничья процедура по иммиграции – сущий пустяк. Спустя четыре-пять часов все кончится и новый мир ляжет у ног!

– Тебе тогда тоже пришлось въезжать через остров Эллис? – с любопытством спросила Мария. Она вдруг осознала, что совсем мало знает об обстоятельствах переезда Рут в Америку.

– Боже упаси, нет! – отмахнулась Рут. – С одной стороны, тогда людей приезжало не так много, как сегодня. С другой – у меня ведь были документы… – невольно перешла на шепот сестра, хотя таксист наверняка не понимал по-немецки.

Мария хихикнула.

– Баронесса Рутвика фон Лауша. Тебя чуть не хватил удар, когда ты узнала, что мошенник Стивен наделил тебя благородным титулом, правда?

Рут широко улыбнулась и на какой-то миг снова стала похожа на ту молодую девушку, жаждущую приключений, которая много лет назад глухой ночью сбежала из Лауши от мужа.

Мария и сегодня еще толком не знала, почему брак Рут с Томасом Хаймером, сыном стеклодува, в конце концов потерпел крах. Поначалу Рут так любила Томаса! Но однажды она забрала трехмесячную дочь и перебралась со всеми пожитками в родительский дом. «Я больше никогда к нему не вернусь!» – воскликнула она без каких-либо объяснений. Марии и Йоханне ничего другого не оставалось, как просто принять это.

– Впрочем, титул мне не повредил, – произнесла Рут. – Ты представить себе не можешь, как обходительно со мной обращались вначале! Конечно, на это повлияло и то, что меня сопровождал Стивен. И все же… – Она вдруг задумалась. – Я не чувствовала себя уверенно с фальшивыми документами. В первый год все было очень плохо. Каждый раз, когда звонили в дверь, я думала: «Сейчас они войдут и заберут меня!» – вздохнула Рут. – Когда Томас наконец дал согласие на развод и я смогла выйти замуж, у меня словно камень с души свалился! Когда я стала женой Стивена, то ощутила себя другим человеком.

– Странно, тогда я как-то совсем мало знала об этом, – стыдливо ответила Мария.

Рут лишь рассмеялась.

– И ты считаешь это странным? У тебя же днем и ночью на уме были сплошные новогодние шары!

Она указала на что-то из окна автомобиля.

– Смотри, сейчас мы пересекаем авеню Америки[2]. Еще немного, и мы будем на месте.

Сестра в двух словах объяснила Марии систему вертикальных авеню и горизонтальных стрит, по которым можно было ориентироваться в клокочущем котле Манхэттена.

– Ах, я просто не могла дождаться момента, когда смогу показать тебе все это! – воскликнула она. – Подожди немного, я для тебя столько всего придумала. Мы насладимся каждым проведенным вместе часом!

Мария сильно удивилась, когда такси остановилось посреди одной из улиц.

– Ты здесь живешь?

– Наша квартира располагается на последнем этаже, – с гордостью ответила Рут, ткнув указательным пальцем на верхушку стройного небоскреба. – Мы переехали сюда год назад. Теперь скажи, что ты не знала об этом!

– Нет, нет, но я думала, что у людей с таким достатком, как у твоего Стивена, найдутся деньги, чтобы жить в доме…

– Что за чушь! – прямо заявила Рут. – У кого много денег, тот сегодня переезжает на Пятую авеню. Я сейчас и представить не могу, что могла жить в другом месте! Стивен и я одними из первых осознали, какие преимущества дает то, что живешь в сердце города: для квартиры не нужно много прислуги, ближе ходить за покупками или в оперу и не надо заботиться о саде… Запомни мои слова: пройдет немного времени, и все бросят дома! Уже сегодня нашу авеню называют Millionares Row – «улицей миллионеров». – Она щелкнула пальцами, и таксист, который тащил багаж Марии, проследовал к элегантному входу. Мария засеменила следом – и вдруг на миг остановилась, будто пораженная молнией.

– Этого не может быть!

Она беспомощно огляделась вокруг. Сотни квадратных метров пола из розового мрамора были окаймлены черными, с золотыми вкраплениями гранитными скамьями, за которыми росли громадные пальмы. Всю стену в задней части вестибюля занимал аквариум, в котором среди кораллов и диковинных растений сновали рыбки всех цветов радуги. Марии стало казаться, что ей на плечо вот-вот сядет попугай. Но вот портье открыл перед ними дверь лифта. Мария нерешительно последовала за сестрой в четырехугольную латунную клетку, которая тут же заскользила вверх.

– Ну, это здорово, правда? – глаза Рут сверкали весельем. – Такое ты не увидишь ни в Париже, ни в Лондоне. Квартирные дома подобного типа – это изобретение Нью-Йорка. Не могу дождаться, чтобы показать тебе свое маленькое царство.

У Марии слегка кружилась голова, но она списывала это на стремительный подъем на лифте.

Квартира Рут и Стивена выглядела не менее роскошно, чем шикарный холл. Справа и слева длинного коридора располагалось множество просторных комнат, обставленных изящной мебелью из красного дерева, с китайскими коврами на полах и шелковыми шторами на окнах. Гостевая комната с отдельной ванной, где предстояло жить Марии, была от потолка до покрытого ковром пола выдержана в пастельных зеленоватых тонах. На туалетном столике лежал совершенно новый набор: гребень, расческа и зеркало, а рядом – целый арсенал баночек и пузырьков, от одного взгляда на которые Мария занервничала. Она опробовала гигантскую кровать, присев на край, и заметила стопку женских журналов на ночном столике. Они были разложены веером и больше напоминали произведение искусства, чем чтиво. «Господи, неужели Рут не знала, кто к ней приедет? Может, она ожидала оперную диву?»

Мария быстро ополоснула лицо и вымыла руки. В это время горничная должна была распаковать ее багаж, так сказала Рут. Затем Мария отправилась на поиски сестры. Она шла по коридору, пол которого был почти полностью устлан ковром с ворсом чуть не до щиколотки. От этого ее шаги были едва слышны. Она невольно вспомнила, как в подростковом возрасте Рут воском полировала до блеска деревянные ступени лестницы в их доме. Их мать умерла рано. После этого всю работу по дому и в мастерской сестры разделили между собой: Рут отвечала за готовку и бóльшую часть работы по дому; ее редко можно было встретить без тряпки или картофелечистки в руках. Она никогда не жаловалась на обилие работы, подчас тяжелой. Однако еще девочкой она мечтала, что когда-нибудь познакомится с принцем, который увезет ее в свой замок. Тогда Йоханна и Мария воспринимали россказни сестры как неосуществимые мечты. От этих воспоминаний Мария улыбнулась. Кто бы тогда подумал, что замок Рут окажется на Пятой авеню в Нью-Йорке…

Мария осторожно заглянула за следующую дверь с правой стороны. Еще одна красивая комната, на этот раз выдержанная в красных тонах, но, как и в трех предыдущих, здесь было темно и пусто. К своему облегчению, Мария услышала где-то рядом звон посуды, ей почудился аромат кофе. Гостиная Рут, наконец-то! Но когда Мария открыла следующую дверь, то оказалась в крошечной кухне, где розовощекая кухарка следила за множеством кастрюль на плите.

– Hello, my name is Lou-Ann. Can I help you?[3] – спросила она, одновременно решительно снимая кастрюлю с огня и ставя ее остывать на мраморную столешницу. Кухарка, не отвлекаясь, подошла к окну и открыла его, чтобы суповой дух быстрее выветрился. Следующим движением она открыла духовку и вынула противень с кексами, аромат которых Мария почуяла еще в соседней комнате. Суп, отварное мясо, кексы и кофе – все эти запахи показались Марии такими уютными, что больше всего на свете ей захотелось посидеть какое-то время рядом с Лу-Энн, держа в руке кекс и стакан молока.

Но в последней комнате в конце коридора ее с нетерпением ждала Рут с чаем и пирогами.

– Ну, вот и ты наконец-то! Я уж думала, ты совершенно устала и заснула. Не беспокойся, ты скоро успеешь вдоволь поваляться в постели. Стивен пообещал мне приехать из конторы раньше, чтобы мы смогли вместе поужинать. Он не может дождаться встречи с тобой!

– Я тоже ему рада, твой Стивен действительно хороший человек! – ответила Мария. – Мне кажется, в последний раз я видела его на открытии склада в Зонненберге.

В отличие от Рут Стивен поначалу каждый год приезжал в Тюрингию, когда еще работал на Франклина Вулворта. А позже, когда перешел на фирму отца, стал приезжать реже. Он никогда не упускал возможности навестить сестру Рут, хотя, с деловой точки зрения, в этом не было особой нужды: мастерская Штайнманнов производила елочные игрушки как для магазинов Вулворта, так и для фирм оптовой торговли Майлза.

– Но больше всего я рада за Ванду! Представить себе не могу, наверное, она уже давно превратилась из маленькой шалуньи в молодую девушку. Куда, она, кстати, подевалась?

Рут вздохнула.

– Одному богу известно, где на этот раз носит эту девчонку. На работе ее точно нет. Шеф как раз сегодня ее… ах, оставим это! Скажи лучше, как тебе моя квартира? – Рут широким жестом обвела комнату.

– Разумеется, она фантастическая! Все, что я видела, просто… грандиозно. Не могу дождаться, когда ты покажешь мне все комнаты! Здесь уместилась бы куча лачуг из Лауши, – ответила Мария.

«Странно, – одновременно подумала она, – Рут не захотела продолжать разговор о дочери. Когда она была молодой мамой, то щебетала о ней без умолку. Было непонятно, что вообще можно часами рассказывать о младенце. Тогда это довольно сильно действовало на нервы».

– Твоя гостиная особенно элегантна. Она совершенно другая!

Мария указала на невысокий черный столик, украшенный инкрустацией. Везде стояли красивые вещицы – то статуэтка девушки в задумчивой позе, то мраморная обнаженная фигурка со струящимися волосами или эльф из бронзы.

– Ты, наверное, думала, что я сооружу себе здесь кукольный домик с кружевными гардинами и рюшами! – с наигранным негодованием ответила Рут. – Пойдем, я покажу тебе кое-что, чем я особенно горжусь.

Она подошла к столу, под стеклянной столешницей которого на черном бархате блестела целая коллекция бабочек, стрекоз, камей в виде женских головок и павлиньих перьев.

– Это мои сокровища. Конечно, Стивен все время дарит мне какие-нибудь чудесные драгоценности, но я предпочитаю носить такие модные штучки. Я считаю их намного оригинальнее, чем эти вечные одинаковые ожерелья из жемчуга или бриллиантовые колье! – рассмеялась она. – Ты бы видела, как мои подруги вытягивают свои шеи, чтобы рассмотреть, драгоценная у меня брошка или нет.

Она подняла блестящего темно-серого шершня.

– Ну, разве он не прекрасен? Его изготовил Рене Лалик. А посмотри на эту змею, мне кажется, в ней есть что-то эротическое. Она из мастерской, которая…

Пока Рут брала в руки украшения, демонстрируя их одно за другим, у Марии на душе становилось все неприятнее. Имена ювелиров, которые называла Рут, она знала только из книг Завацки. До сих пор она не осознавала, что есть люди, которые могут позволить себе подобные вещи, и что к их числу принадлежит ее сестра. Рут вдруг показалась ей совершенно чужой! А квартира, которой сестра так гордилась, больше напоминала музей, чем семейное гнездышко. Конечно, она никогда не стала бы говорить об этом Рут.

«Что бы на все это сказала Горги?» – спросила себя Мария. Ответ тут же пришел в голову: «Наверняка Горги уже давно умяла бы все кексы на подносе, а не мусолила бы один, как Рут».

– Эй, есть здесь кто-нибудь? Мама, тетя Мария, вы уже приехали? – донесся вдруг голос из коридора.

Дверь в гостиную Рут резко распахнулась, и в дверном проеме показалась стройная рослая девушка. Ее волосы… На лице Марии появилась улыбка.

– Ванда! – всплеснула руками Рут, а глаза расширились от ужаса. – Ради всего святого, что ты натворила?!

Все манеры как ветром сдуло, и голос сестры зазвучал пронзительно, словно принадлежал базарной торговке.

Ванда подняла брови и улыбнулась матери.

– Это ты про мою прическу?

Она указала на серебристо-светлые волосы, которые едва прикрывали уши.

– Правда, она восхитительная? Она такая шикарная и как раз подходит для наступающего лета! Пока вы все будете ужасно потеть, я буду наслаждаться свежим ветром.

Казалось, только в этот момент она заметила гостью и обратилась к Марии:

– Тетя Мария, я рада с тобой познакомиться, – произнесла она с наигранной манерной вежливостью и протянула руку.

Огрубевшие и покрытые мозолями пальцы ощутили нежную кожу девичьей руки.

Их взгляды встретились. В голубых глазах Ванды будто сверкали искры бенгальских огней, весело и вызывающе, словно она тайком смеялась над какой-то шуткой.

Маленький чертенок! Мария чересчур крепко пожала руку Ванды.

– Не бойся, я кусаюсь только в исключительных случаях.

Глава пятая

Почему у него не получилось прийти на час раньше в «Каса-Верде»?! Франко сердито взглянул на стойку, у которой посетители толпились уже в три ряда. В это время ресторан был забит, как обычно: на швейных фабриках неподалеку закончилась смена. Дверь то и дело открывалась, хотя все столики уже были заняты. Внутрь валило все больше итальянцев, которым последнюю треть рабочего дня грезились тарелка дымящейся пасты, бокал вина и улыбка Джузеппы – дочери хозяина.

Покорившись судьбе, Франко откинулся на спинку стула. Похоже, в ближайшие полчаса Пауло не найдет его в такой давке. При этом он рассчитывал сегодня посетить еще минимум трех работодателей!

Поднялся ор за соседним столиком, там, где трое только что пришедших посетителей, с трудом двигая стулья, смогли найти себе место. Только взглянув туда во второй раз, он увидел, что все они – хозяева окрестных ресторанов. И все они были его клиентами. Значит, заняли стол для завсегдатаев. Только этого не хватало! Теперь уж ждать следующей жалобы недолго, словно он за сегодня еще недостаточно всего наслушался!

Франко демонстративно хранил непроницаемое выражение лица, когда ему в нос вдруг ударил резкий чесночный дух. В тот же миг Джузеппа поставила перед ним тарелку с пастой. Он вонзил вилку в макароны, делая вид, что занят чем-то, хотя ничуть не был голоден.

За соседним столиком бурно приветствовали каждый кувшин с вином, который приносила Джузеппа.

Вот и славно: если они напьются, то хотя бы оставят его в покое.

Франко опустил вилку. Он устал. Еще никогда пребывание в Нью-Йорке не было для него таким тягостным, как в этот раз. Куда бы он ни шел, везде его ожидали только проблемы. При этом сегодняшний день как две капли воды походил на вчерашний. Каждый ожидал, что он, словно волшебник, немедленно найдет решение любой проблемы.

А все началось с самого первого ресторана, который он посетил сегодня незадолго до полудня: Сильвестр Форца, хозяин, отказался принимать на работу двух из пяти помощников, потому что те показались ему слишком старыми. Франко велел позвать их и обнаружил, что этим двоим едва ли немного за тридцать. Так кого же хотел нанять Сильвестр? Детей?! Франко раздраженно заметил, что старый граф наверняка не обрадуется, если Сильвестр станет устраивать истерику, как девственница в первую брачную ночь. И есть ли кто-нибудь вообще, кто мог бы прислать работников лучше? Тут, конечно, Сильвестру точно нечем было крыть.

Вскоре после этого Франко пришлось выслушать еще одну печальную новость: трое присланных парней после первой недели работы сбежали от Микеле Гарелло, из самого лучшего из пяти ресторанов. Гарелло был немногословен: либо со следующей поставкой ему дают замену этим троим, либо вернут деньги.

– Передай отцу: если нужно, я сам найду себе людей! Я не обеднею, если мне придется переплатить им пару долларов, – добавил он.

Черт возьми! Франко наверняка не высказал бы такое в лицо старому графу!

И следующие клиенты Франко тоже не горели оптимизмом: один жаловался на слишком высокие скидки – его клиентура состояла в основном из любителей пива. Конечно, он хотел получить компенсацию. Как только Франко все уладил, любители пива вдруг перестали быть темой для разговора. У другого хозяина были проблемы с разрешением на торговлю спиртными напитками в городе. И Франко должен был замолвить за него словечко… Но Франко лишь отмахнулся.

– Плати регулярно отчисления, тогда снова получишь разрешение на продажу алкоголя. Кроме того, что я, иностранец, должен передать от вас городским властям?

Неужели люди считали, что его дворянский титул открывает все двери?!

Франко так сжал вилку, что побелели пальцы. Завтра – время еженедельного звонка отцу. Он уже сейчас знал, что услышит: «Не позволяй людям водить себя вокруг пальца! Покажи, что с членом семьи де Лукка нельзя шутить…» Франко с отвращением отодвинул тарелку с пастой. Это все лишь потому, что он разыгрывает из себя сильного парня!

– Что-то не так? Не по вкусу мамины спагетти? – Нахмурившись, Джузеппа уселась на стул напротив него.

– Твоя мать готовит лучше всех в этом городе!

В подтверждение своих слов Франко сунул в рот еще немного макарон. Джузеппа и ее мать не имели отношения к его досаде.

– Я могла бы принести тебе еще что-нибудь…

Почему она смотрит с такой опаской? Неужели он хоть раз обидел ее? Сдвинув брови, Франко помотал головой.

– Ради всего святого, пожалуйста, нет!

До заведения Паоло он посетил еще полдюжины клиентов. Везде ему предлагали что-нибудь съесть: наверное, хозяева считали, что просьбы легче дойдут, если Франко будет заедать их куском тунца, пиццей или сабайоном!

Джузеппа встрепенулась.

– Тогда я сейчас уйду. Папа велел передать, что подойдет к тебе через четверть часа. А пока я могу принести тебе бокал вина.

– Нет, спасибо, у меня еще есть! – он показал на полупустой бокал на столе.

– Может, ему надоело уже пить собственное вино! Предложи графу кьянти! Могу поспорить, от него он не сможет отказаться! – крикнул Джузеппе один из мужчин за соседним столиком и тут же получил удар под ребра от соседа.

В шумном гоготе, который за этим последовал, слышались нервные нотки.

Франко заметил, кто был этот наглец. Его звали Сольверино Мауро. Тоже его клиент, хотя и не самый лучший. Всего лишь два дня назад Франко с четырьмя помощниками пришлось выбивать из Сольверино долг за последнюю поставку вина.

Остальные гости тоже обернулись и посмотрели на Франко, словно звери, которые учуяли запах чего-то интересного: большинство с опаской, некоторые с благоговением и лишь немногие с насмешкой. В этом квартале не было человека, который бы не знал его. Каждому было интересно, как сын могущественного графа де Лукки отреагирует на подобную провокацию.

Франко холодно посмотрел на Сольверино.

– На твоем месте я не разевал бы так широко пасть. Или ты уже забыл о нашей прекрасной встрече два дня назад?

Не успел один из людей Франко прихватить Сольверино покрепче, как тот уже готов был платить.

Мужчина в знак примирения поднял руки и запоздало улыбнулся.

– Сольверино ни черта не смыслит в вине! – крикнул другой человек Франко. – Иначе бы он знал, что семья де Лукка славится «Rossese di Dolceacqua»…

Он огляделся, привлекая к себе внимание, а потом выпалил:

– В котором исключительно много воды!

Тут же последовал громогласный хохот.

– Что тут такое? Вам нечем заняться, кроме как обижать моих гостей? – вмешался Паоло. – Может, мне устроить подобную выходку в какой-нибудь из ваших забегаловок?

Он со стоном сел на стул, с которого только что встала его дочь.

– Ну что за банда! Как только выпьют немного, превращаются в сорванцов. Бывают ли посетители хуже, чем хозяева ресторанов?

Сорванцы! Как бы не так. Франко скрипнул зубами.

– Давай поговорим о твоем новом заказе. Мне еще сегодня нужно кое с кем встретиться.

Когда Франко этой ночью вернулся к себе в квартиру, которую отец купил в прошлом году, то чувствовал себя так, словно неделю отпахал в сицилийских каменоломнях. Поясница болела, а мускулы на лице так одеревенели, что их не удавалось расслабить.

Ночь была прохладной. Но, несмотря на усталость, Франко не хотелось отправляться в постель. Вместо этого он прикурил сигарету и вышел на узкий балкон, протянувшийся во всю длину квартиры. Хотя она и располагалась на семнадцатом этаже восемнадцатиэтажного дома, вид отсюда открывался так себе: справа был виден кусок порта, слева – тыльная сторона типографии, печные трубы которой каждую ночь выбрасывали облака едкого дыма. Франко предполагал, что там печатают ежедневную газету, наверняка не самую известную.

Он уставился на тлеющий кончик сигареты.

Дома, в Генуе, уже давно началась ночная симфония сверчков. Теплый морской ветер поднимал их вверх, и стрекот доносился до самых отдаленных уголков палаццо. Слабый свет лунного серпа отражался серебром на зеленых мраморных плитках внутреннего дворика. С виноградников веяло сладким ароматом: там виноградные лозы питали многообещающие грозди ягод.

Сигаретный дым потерял свою пряность. Во рту появился неприятный привкус, как от сгнившего лимона. Во время всех его предыдущих визитов в Нью-Йорк никогда не было такого, чтобы кто-то критиковал вино, которое производила его семья! Он считал совершенно невозможным, чтобы кто-то отважился на такое. Франко швырнул сигарету с балкона по высокой дуге. Нужно что-то делать! Он не мог допустить, чтобы вековым винодельческим традициям его семьи был нанесен урон. Франко живо представил себе, что сказал бы его отец о таком происшествии: «Тебе необходимо действовать жестче. Заткнуть рот подобным хамам еще до того, как они успеют крикнуть “Mamma mia”! Если бы все наши предки были такими добродушными тюфяками, как мой сын, наша семья не скопила бы своего благосостояния за четыреста лет. Неужели ты хочешь стать первым графом де Луккой, который снесет оскорбление нашего доброго имени?»

И так далее. И все в том же духе.

Франко горько усмехнулся. О том, чтобы поддерживать доброе имя семьи, производя высококачественное вино, его отец наверняка не задумывался! Нет, у старого графа были свои методы. И хотя порой они были очень неприятными, Франко вынужден был признать, что они были по-своему действенными. Лигурия по природным условиям – не лучший винодельческий регион, в отличие от Ломбардии или местности в округе Венеции, однако в Италии не существовало семьи, которая бы больше экспортировала вина в Америку. А все дело в том, что граф скупал любое вино, если его устраивала цена, и не слишком следил за качеством.

«Вино выходит хорошим, только когда всесильный Господь посылает достаточно солнца и дождей!» – повторил Франко слова своей бабки Грациеллы. Он улыбнулся, вспомнив хрупкую элегантную женщину. С детства она брала его с собой на виноградники. Маленьким мальчиком он шел, держась за ее руку. Но в последние годы, когда ноги стали подводить бабушку, чаще было наоборот. Франко поддерживал ее под правую руку, а в левой у нее была трость, ручка которой была вырезана в виде виноградной грозди и посеребрена по желанию старушки.

Не отец привил ему любовь к виноделию, а бабка Грациелла!

«Достаточно солнца и дождя, и если Господь особенно благоволит тебе, то наградит тебя женщиной, любовь которой заставит расти лозу лучше, чем любые современные методы культивации! Любовь женщины заставляет цвести даже самые крохотные ростки. И нет ничего сильнее, мальчик мой».

Любовь женщины…

Сердце Франко сжалось. Если ее потерять, чахнут ростки жизни во всем.

Внезапно он в мыслях вновь унесся далеко от этой квартиры и этого времени.

Это случилось много лет назад. Франко тогда было всего двадцать с небольшим, он только что закончил изучать экономические науки в Риме, когда она перебежала ему дорогу, в прямом смысле этого слова. Он как раз вышел из корпуса администрации университета, уладил там последние формальности, как вдруг столкнулся с Сереной Валь-Доббио. Она стала одной из первых женщин, которым разрешили обучаться в престижной академии. Серена шла подавать документы. Проведя несколько минут рядом с ней, Франко осознал: Серена – именно та женщина, с которой он хочет провести остаток жизни. Казалось, и он ей понравился. Они стали встречаться, насколько позволяли ее семинары. Франко рассказывал ей о своих планах, о том, что после окончания учебы хочет выращивать новые сорта виноградной лозы. О своих попытках скрещивания растений. Девушка выслушала его и призналась, что она ничего не смыслит в виноделии, но дома ей приходилось огородничать. И что в деревне говорили: помидоры у Серены особенно хороши, потому что она всегда во время работы напевает песенки. Сердце Франко дрогнуло. В его голове уже зрели фантазии, красивые и многообещающие… Он ходит среди виноградников, взяв Серену за руку. «Любовь женщины заставляет зацвести даже самые крохотные ростки».

А потом настало время возвращаться в Геную. Они прощались, давая друг другу жаркие клятвы верности. Парень пообещал Серене вновь увидеться на зимних каникулах.

Письма из Генуи в Рим летали навстречу друг другу. Они нумеровали каждое послание, опасаясь, что итальянская почта может потерять какое-нибудь письмо. Днем Франко был жестким коммерсантом, которого хотел видеть в нем отец. Парню пришлось отложить мечты о новых сортах лозы из-за забастовок портовых рабочих, которые нужно было переждать, а вечерами в своей комнате в родительском палаццо он писал Серене стихи. Франко писал о любви, о жгучей, всепоглощающей страсти. И о своих планах вместе с ней превратить палаццо Лукка в лучшее винодельческое хозяйство всех времен.

Но отец, граф, не приветствовал то, что сын грезил о какой-то незнакомке. О женщине не его уровня. О дочери булочника из Палермо. И он предпринял соответствующие шаги.

А Франко был молод и легко поддавался влиянию…

Как ни старался Франко, он не мог вспомнить лицо Серены. Оно стерлось, и воспоминания о ней больше не вызывали боли.

Но с тех пор не нашлось другой женщины, которая смогла бы завоевать его сердце. Любовных приключений хватало, но они утоляли лишь физический голод.

Франко чувствовал некую горечь. Что стало с парнем, который пытался запечатлеть в словах лунный свет Генуи? А эта зубрежка ботанических книг, чтобы узнать, как скрещивать два сорта белого винограда (Чинкве-Терре и Колли ди Луни), которые веками выращивала его семья, с другими лозами, чтобы получить больший урожай, бóльшую глубину вкуса?

Проживал ли он свою жизнь?

Или же он был всего лишь правой рукой отца и жил чужой жизнью?

Глава шестая

В последующие дни у Марии сложилось впечатление, что ее подхватил ураган: она больше не понимала, где верх, где низ. Рут вместе с сестрой постоянно были в разъездах, перерывы между их мероприятиями случались редко.

– Ты ведь приехала сюда не для того, чтобы сидеть в четырех стенах. Насколько я тебя знаю, ты хочешь увезти обратно в Лаушу целый вагон впечатлений, чтобы все они повлияли на твою работу в стеклодувной мастерской. В следующем году мы надеемся увидеть «нью-йоркскую коллекцию»!

Мария уже почти забыла, как лежит в руке газовая горелка, и удрученно кивнула.

– Будем надеяться, что ты права, – подавленно ответила она.

Но пока ничто не натолкнуло ее на новые идеи.

С племянницей они виделись изредка. Один раз та сходила с ними за покупками, но Рут отказывалась брать девушку с собой, пока она не спрячет короткую стрижку под шляпой. Ванда не хотела «портить» новую прическу, поэтому из совместной прогулки ничего не вышло. Мария не знала, радоваться или печалиться по этому поводу.

Несколько дней спустя они отправились гулять по городу и делать покупки втроем – Рут, казалось, смирилась с тем, что Ванда появлялась на людях без шляпы. Но хрупкое перемирие рухнуло, как только зашел спор, в какой магазин заходить, а в какой нет. То, что Рут считала шикарным, Ванде казалось старомодным. Во время покупок перебранки продолжались, не было такого платья, которое мать и дочь одобрили бы в один голос. Мария не вступала в их споры – о ее предпочтениях в моде просто не спрашивали! Когда она предложила пройти в отдел мужской одежды, чтобы выбрать себе новые брюки – она ведь не могла вечно носить старые отцовские штаны, – то сестра и племянница в ужасе взглянули на нее.

Ванда вела себя очень сдержанно по отношению к Марии и заносчиво по отношению к матери. Зато с незнакомыми людьми была приветлива и любезна. Продавцы-женщины горели желанием обслужить девушку и выносили десятки платьев, обувных коробок и других вещей на ее строгий суд. Марии казалось, что Ванда желает показать ей и Рут: смотрите, я могу быть такой же приветливой и с вами, если только захочу. У Марии сложилось впечатление, что за упрямством Ванды кроется нечто большее, нежели подростковая жажда мятежа и протеста. Но Рут отказывалась брать с собой дочь в их походы, поэтому у Марии пока не было возможности поговорить с Вандой наедине и выяснить, почему девушке кажется, что все и всегда нужно воспринимать в штыки.

Когда они не ходили за покупками (это очень утомляло Марию), Рут показывала сестре город. В Нью-Йорке все было расположено кучно, это Мария поняла очень быстро: тут и Пятая авеню с сотнями магазинов, и Таймс-сквер с множеством театров, освещенных сверкающими рекламными вывесками; немного южнее находился самый большой в мире универмаг «Мейсиз», а еще через два квартала – Метрополитен-музей. Когда они проходили мимо его впечатляющего входа, Рут всякий раз утешала Марию, что у той еще будет время, чтобы все осмотреть.

Когда сестра ненадолго отлучалась по делам, Мария могла целый день провести на улице, разглядывая небоскребы, в которых находились магазины.

– Знаешь, твое восхищение небоскребами, о котором ты писала в первых письмах, я считала довольно странным, – призналась как-то Мария сестре. – Ну, что может быть такого особенного в доме, пусть даже он громадный, спрашивала я себя? Но теперь я могу тебя понять! Эти великаны просто невероятны.

Она сделала широкий жест, стараясь охватить все вокруг, включая и дорожную полосу.

– Со времен постройки готических соборов на земле восемь веков не было таких высоких зданий. Кто-то ведь должен был выдумать их!

Взгляд ее блестящих глаз устремился вверх, а Рут тем временем стала объяснять Марии, что за каждым переливчатым фасадом скрывается целый город с почтамтом, адвокатами, фирмами, сапожниками и всем остальным, что только может пригодиться в жизни.

Разумеется, они заходили в один из универмагов Вулворта – в конце концов, он первым привез елочные игрушки Марии в Америку. Мария непременно хотела постоять у одной из этих знаменитых стоек и, наслаждаясь мороженым, понаблюдать за суетой покупателей. Рут, в отличие от нее, сморщила нос: обстановка, по ее мнению, была здесь неподобающей. И только когда Мария напомнила сестре, что она познакомилась со Стивеном благодаря Вулворту, а то, что связано с мужем, не может быть неподобающим, Рут, улыбнувшись, согласилась.

– Кто знает, может, и для тебя найдем второго Стивена? – подмигнув, ответила она, но Мария лишь отмахнулась.

Рут объяснила сестре, что в период рождественских праздников весь первый этаж магазина уставлен столами с елочными игрушками из Лауши. Шары, ангелочки, санта-клаусы, украшенные красным бархатом, только и ждали, чтобы оказаться в руках потенциальных покупателей и отправиться к кому-нибудь домой.

– Только представь: в прошлом году даже дошло до потасовок у столов, потому что каждому хотелось купить твоего серебряного ангелочка! Об этом и в газетах писали. Поэтому мистер Вулворт настоятельно попросил Йоханну увеличить заказ. Ну, иногда даже такой гений, как он, просчитывается.

Несмотря на красочные описания Рут, Марии было тяжело представить здесь свои елочные шары: для нее то, чем она ежедневно занималась дома у стеклоплавильной печи, не имело ничего общего со всей этой суматохой.

Иногда в полдень они ходили вместе со Стивеном на ланч в рестораны со звучными названиями «Бабетта», «Дельмонико» или «Мама Леона». Марии вначале нужно было привыкнуть к тому, что люди идут поесть в ресторан, а не домой: ведь квартира располагалась всего в двух шагах. А подавали там в основном крабов, омаров, фаршированные куриные грудки и другие странные штуки, которыми и наесться-то нельзя было. Ей больше бы понравилось, если бы они с Рут сидели дома за кухонным столом и уплетали приготовленную Лу-Энн яичницу или картошку – простую домашнюю пищу, которую кухарка готовила для себя и двух горничных. А за едой они могли бы славно поговорить. О старых временах. И о новых. Но такое было возможно лишь по вечерам, когда они возвращались в квартиру, нагруженные коробочками, сумками и пакетами. Но, впрочем, и тогда они встречались за чаем и кексами не на кухне (туда Рут заглядывала редко), а в гостиной, как и в первый вечер.

Чаще случалось так, что Рут расспрашивала, а Мария отвечала. Разумеется, главный интерес сестры касался Йоханны, Петера и их близнецов.

– На всех фотографиях, которые мне присылала Йоханна, Анна выглядит очень серьезной. Она на самом деле такая? – расспрашивала Рут.

– Серьезная? Я даже не знаю… – пожала плечами Мария. – Я бы не сказала, что она серьезная. Несколько сдержанная, возможно. Анна еще одержимее, чем я в молодые годы, если такое вообще возможно. Иногда я прихожу утром в мастерскую, а она там сидит: оказывается, работала всю ночь напролет над эскизами!

Рут взглянула несколько изумленно: такое рвение к работе ее всегда настораживало. Потом она спросила о Магнусе. О том, по-прежнему ли он бегает за Марией, как собачонка. Рут никогда не была высокого мнения о нем. Она хотела знать, кто выполняет всю работу в мастерской и чем занимается Магнус, правда ли, что новый склад в Зонненберге дает такие преимущества, и все в том же духе.

– А ты помнишь нашу первую партию для Вулворта? Весь дом был забит картонными коробками от пола до потолка! Мы с трудом могли протиснуться, – рассмеялась она.

Мария на все вопросы отвечала прямодушно, но все же иногда приходилось следить за словами, неважно, шла ли речь о коммерческих делах или о деревенских сплетнях.

– Ты все еще моя маленькая Мария, которая ни о чем не может думать, кроме стеклодувного мастерства, – грустно улыбнулась Рут сестре и нежно погладила ее по голове, что случалось довольно редко. – И тем больше я радуюсь твоему приезду. Я ведь ждала, что приедет Йоханна… Но ты…

– У меня в последнее время дела не очень, – пробормотала Мария. – Нужна была смена обстановки, так это, кажется, называется.

Рут взглянула на сестру вопросительно, но не стала расспрашивать. А что было говорить Марии? Что идеи закончились и она ощущает себя высохшим яблоком? Что она просто боится подумать о доме и стеклодувной мастерской? Сестра, конечно, была одной из самых пылких поклонниц ее таланта, и все же Мария никогда не могла говорить с ней о работе или обсуждать вопросы искусства. Вместо этого Мария произнесла:

– У твоего бывшего свекра дела тоже не очень. Он при смерти.

Лицо Рут мгновенно помрачнело.

– Тебя совершенно не интересует, как там дела у Томаса и его семьи? – спросила Мария, когда молчание между сестрами затянулось.

– Ну, если хочешь знать, то нет!

Рут энергично отодвинула стул.

– Было бы лучше, если бы ты вообще не заводила этот разговор. Умри вся эта шайка просто сегодня – мне было бы все равно!

Мария озадаченно взглянула на сестру.

– Но, Рут, это ведь тоже часть твоей жизни! Кроме того, Томас – отец Ванды.

В тот же миг Рут крепко схватила Марию за запястье.

– Даже если это тысячу раз правда, никогда больше не упоминай об этом, слышишь? Особенно когда Ванда рядом. Стивен – единственный отец, который у нее есть.

– Хорошо, хорошо… – отмахнулась Мария и обиженно добавила: – Я постараюсь больше ни слова не говорить о прошлом.

– Пойми меня правильно, – примирительно произнесла Рут, – это в самом деле только из-за Хаймеров, о которых я больше ничего не хочу знать. Пусть все давным-давно прошло, я не могу забыть о своих страданиях в то время. Ты ведь меня понимаешь, правда?

Но Мария все же хотела объясниться с сестрой:

– Тем не менее я считаю странным, что ты никогда не рассказывала Ванде о ее настоящем отце. Как бы там ни было, у нее есть право знать, откуда она родом, разве нет? Она ведь не станет из-за этого меньше любить Стивена.

Сама Мария, будь она на ее месте, непременно захотела бы узнать, что она дочь лучшего стеклодува во всей Лауше!

– Или, может быть, ты стыдишься своего развода? Браки же распадаются. Не такая уж это редкость теперь. Даже баронесса из Тюрингии может…

Рут резко покачала головой.

– Об этом речь не идет. Если Ванда узнает, что Стивен не ее настоящий отец, все станет только сложнее, поверь мне. О каком «праве» ты говоришь? Это будет лишь на руку Ванде! – Сестра тяжело вздохнула. – Иногда я просто не знаю, как с ней быть дальше. Моя дочь упряма, она не отступает, отстаивая свои права. Как же! Но она забывает, что есть еще и обязанности! Об этом она ровным счетом не желает ничего слышать! В этом она сущая копия своего отца.

– Ха, теперь ты сама упомянула Томаса, а не я! – победно воскликнула Мария.

– Я скорее отрежу себе язык, чем это случится еще раз! – усмехнувшись, ответила Рут. – А что касается Ванды, может, она станет более покладистой, если все-таки выйдет замуж за Гарольда. – Она закусила нижнюю губу. – Если уж говорить начистоту… Впрочем, я совершенно уверена, что у них дело еще даже до поцелуев не дошло. Не то чтобы я хотела подтолкнуть Ванду к этому, не пойми меня, пожалуйста, неправильно! Но я диву даюсь, почему они ведут себя так… по-дружески. Когда я вспоминаю себя тогдашнюю… с Томасом… Я просто не могла дождаться, когда же он меня наконец обнимет. Ну да, так и было. А когда я забеременела Вандой, то все не могла дождаться, когда же будет свадьба… – Рут мечтательно улыбнулась.

– Может, этот Гарольд просто не мужчина ее мечты, – произнесла Мария, подумав о Магнусе. Она тоже не ощущала ничего особенного, когда тот брал ее за руку. Если она и отдавалась ему, то только потому, что он этого хотел. – Может, одни женщины нуждаются в плотских отношениях меньше, чем другие?

Рут с сомнением взглянула на Марию.

– Как бы там ни было, я надеюсь, что Гарольд скоро сделает Ванде предложение! Стивен говорит, что парень должен еще сделать карьеру. Но, по моему мнению, лучшей пары Ванде не найти.

– Рут! – испуганно воскликнула Мария. – Эти слова звучат так, словно ты не можешь дождаться, когда наконец отделаешься от дочери! Ведь Ванде только восемнадцать исполнилось. Не слишком ли рано для брака?

– А чего ждать? – ответила Рут. – Чтобы она повстречала не того и наделала таких же ошибок, как я? Или стала старой девой и прозябала на изматывающей работе? Представь только, этой весной у нее родилась идея стать медсестрой! Мне показалось, я ослышалась. Моя Ванда будет работать в измазанном кровью халате? Слава богу, вскоре после этого одна из моих подруг устроила ее в галерею.

Она резко покачала головой.

– Медсестра… Будто какой-то мужчина может серьезно заинтересоваться таким несчастным, изнуренным работой созданием!

– Но если она хочет помогать другим людям? Разве ты не должна радоваться этому? Если она хоть раз вынесет судно из-под больного или поменяет гнойные повязки, наверняка очарование этой работой пропадет само собой. А ваши постоянные запреты только подстегивают Ванду.

– Что за ерунда! Никто не собирается отговаривать ее от помощи нуждающимся. Я тоже один раз в неделю иду в госпиталь и читаю что-нибудь там для больных. И я частенько спрашивала, не хочет ли она пойти со мной! Однако это не значит, что Ванда должна сделать свое увлечение профессией!

– Если твоя дочка хоть немного пошла в тебя и обладает таким же упрямством, тебе не сделать из нее салонной красавицы, хоть это и кажется тебе идеалом, – иронично произнесла Мария. Она легонько подтолкнула Рут: – А сейчас давай еще раз повторим мои вчерашние слова, я хочу позже взяться за новую главу английской книги.

– Только не это! Снова? – простонала Рут. – Мы не могли бы в виде исключения отказаться от нашего урока? Ты ведь уже чудесно говоришь!

– Но я же хочу еще и все понимать! А тут мой английский пока немного хромает, – ответила Мария и упрямо открыла словарь.

Ванда за день отбила себе все ноги. Место секретарши было совсем рядом с банком Гарольда. Она уже представляла себе, как они будут встречаться и ходить вместе на обед. Другое место было в городской школе, где ей предстояло выдавать книги детям из бедных семей. Последнее место – должность администратора в «Вальдорф Астории». И все напрасно! Едва хозяева в серых костюмах понимали связь между ее фамилией и «Майлз Энтерпрайзис», Ванда почему-то казалась им слишком молодой или должность внезапно была занята. Но в «Вальдорф Астории» ей хотя бы четко и прямо сказали, что со «светскими дамами» у них был плохой опыт. Те лишь флиртовали с прибывающими и уезжающими гостями, а не занимались работой. Ванда предпочла не доказывать, что воспринимает эту работу совершенно серьезно, только допусти к ней!

После этого бесплодного, удручающего дня ее лодыжки отекли, ноги болели, а от ярости ныл живот. Больше всего ей хотелось запереться в комнате и так провести остаток вечера. С другой стороны, она и так очень редко виделась с теткой Марией из-за запретов матери! К тому же девушка была голодна. Поэтому сейчас она сидела, ужиная вместе с родителями и теткой Марией. Сверкая глазами, Лу-Энн подала картофельную запеканку, приготовленную по заказу и рецепту Марии. А мать недоверчиво смотрела на хрустящую сырную корочку и яростно прикрывала тарелку, когда Лу-Энн собиралась положить побольше. Ванда, понятное дело, тут же заказала себе сразу две порции. Ну-ка, посмотрим, что едят в этой Тюрингии за семью морями!

– Полюбуйся, что я себе сегодня купила! Путеводитель по Нью-Йорку! На английском.

Мария гордо вытащила из кармана брюк книжицу и протянула Стивену. Ванда все еще удивлялась, как тетке удалось избежать установленного матерью порядка в одежде, но у Марии это получилось. Дома она носила брюки и узкие приталенные рубашки, похожие на мужские, с застежками, отвороты рукавов были украшены рюшами. В такой одежде Мария выглядела очень дерзко, и Ванде вспоминались образы из «Трех мушкетеров». Она бы тоже когда-нибудь хотела… Но мать ей никогда такого не позволит! Только не ей.

– Отличная идея! Собственно, тебе с самого начала стоило заиметь «City Guide», – ответил ее отец и нежно взглянул на жену. – Познания Рут о том, где находятся лучшие обувные лавки и магазины с самой элегантной одеждой, поистине безграничны. Но если речь зайдет о достопримечательностях и нужно будет назвать год возведения здания или имя архитектора, с этим моя дорогая супруга по большей части не справляется, так ведь?

Рут равнодушно пожала плечами. Кого может такое интересовать?

– В общем, я думаю, авторы просто списывают друг у друга. Упоминают о тех местах, куда ходит большинство людей! – громко воскликнула Ванда.

В то же время она досадовала, что не догадалась сама подарить тетке такой путеводитель. Тогда бы им, может быть, и удалось вместе отправиться по одному из описанных там маршрутов.

Мария вопросительно взглянула на племянницу:

– Ты так считаешь? Мне эта книга кажется очень полезной. Особенно раздел о мостах Нью-Йорка. Я его просто запоем прочла! Погодите, я сейчас вам кое-что покажу.

– Смотрите, вот, строительство Бруклинского моста!

Мария показала фотографию, на которой десяток улыбающихся рабочих делали гимнастические упражнения на проволочных канатах.

– Здесь говорится, что потребовалось 14000 миль стальных тросов! И в результате стоимость строительства возросла в три раза по сравнению с тем, что планировалось.

Ванда заинтересованно склонилась над страницей книги:

– А в книге не упоминается, сколько работников во время строительства моста свернули себе шею? И то, что тысячи эмигрантов более десяти лет работали за два доллара в день.

– Ванда! – строго воскликнула Рут.

– Что, опять Ванда? Разве не ты сама все время говорила, что у каждой медали две стороны? Где много света, там много и темноты. Где есть богатство, там и бедность. И все это особенно характерно для Нью-Йорка. Вы показываете тете Марии только ту часть города, которую она, по вашему мнению, должна видеть. Как же она тогда сможет составить собственное впечатление?

– Вот тебе и раз! Ты снова со своими социалистическими взглядами! Не думаю, что Мария проделала такой долгий путь, чтобы осматривать нищенские районы, – холодно ответила Рут.

– Речь ведь не только об этом! – раздраженно возразила Ванда. – Тетя Мария – человек искусства, она точно хочет увидеть больше, чем только Бродвей, полностью свихнувшийся на коммерции. Или представления в Мэдисон-сквер-гарден. Настоящее искусство сегодня находится в совершенно других местах. Пандора говорит…

– Будь добра, избавь нас от россказней своей учительницы танцев на эту тему, – резко перебил ее Стивен и обратился к Марии: – В одном Ванда все же права, – он бросил на дочку сердитый взгляд, – Нью-Йорк сам по себе – произведение искусства. В наше время уже невозможно открыть какие-то новые миры, а здесь руками человека возводится мировая метрополия. И очень здорово, что каждый принимает в этом участие.

– Я еще никогда не слышала, чтобы ты говорил так поэтично!

Мария слегка подтолкнула Стивена в бок.

– Рассказывай дальше, тебя очень интересно слушать.

«Почему тетка не может для разнообразия поговорить со мной?» – Ванда замкнулась в себе и начала есть. Картофельная запеканка, кстати, была весьма недурна.

Стивен указал на окно.

– Там, снаружи, на этих улицах-ущельях, которые в некоторых местах настолько узкие, что не видно луны и звезд, ежедневно появляются тысячи шансов. Выиграешь или проиграешь – все зависит только от тебя. Для меня именно это является настоящей красотой этого города.

– Шансы! – ядовито комментировала Ванда, а потом вновь блаженно взглянула на Марию. – Тебе не стоит верить всему, что говорит отец. Если ты молодая женщина, у тебя нет никаких шансов. Тебе лишь постоянно талдычат, чего тебе нельзя делать.

Мария растерянно взглянула на племянницу.

– О чем ты говоришь?

– Наверное, она снова намекает на свои поиски работы. Стоит ли занимать нашу гостью такими скучными темами? – необычно жестко поставил на место Ванду Стивен.

– Сколько еще отец должен предлагать тебе работу в «Майлз Энтерпрайзис»! – добавила Рут. – Твое упрямство перерождается в глупость.

– А сколько раз мне вам повторять, что я не хочу лететь под крылышко родительского предприятия? – передразнила Ванда тон матери. А потом обычным голосом добавила: – Отец в моем возрасте ушел к Вулворту, а не к своему отцу!

– Гарольд тоже не в восторге от твоих пустых отговорок, – заявила Рут, словно Ванда и не говорила ничего. – Он уже жаловался на то, что вы слишком редко видитесь.

– Вы все заодно, и Гарольд вместе с тобой!

И это повторялось постоянно. Иногда беседа шла холодно, иногда страсти накалялись. После особенно бурной перебранки Рут вдруг всхлипнула.

– Рут, любимая, не плачь!

Стивен с большой нежностью вытер слезы со щек жены. Она подняла глаза и взглянула на него.

– Ну, что же мы сделали не так? Она ведь получала все, правда? – прошептала Рут сдавленным от слез голосом.

Ванда сглотнула. Родители снова говорили о ней так, словно ее нет рядом! Даже тетка Мария игнорировала ее.

– Молодые люди в подобном возрасте все такие. По крайней мере, в наше время. Я уверен, что Ванда извинится за свое несдержанное поведение и… – пытался успокоить жену Стивен.

Мария резко отодвинула стул.

– Вот теперь хватит! Вы не против, если я уйду? Этот цирк не выдержит ни один человек.

– Мария, останься! – беспомощно воскликнула Рут. – Я не могу допустить, чтобы Ванда выгнала еще и тебя.

– Причем тут она? Вы ведете себя так, словно Ванда – первая женщина, которая хочет работать.

Мария качала головой, стоя в проеме двери.

– Я даже не знаю, в чем у вас проблема. С одной стороны, ты постоянно мне рассказываешь, что Нью-Йорк – это город тысячи возможностей, – сказала она Стивену. – Но как только ваша дочь пытается воспользоваться этим, вы закатываете ей сцены! Господи, она ведь не собирается полировать луну! Ванда просто хочет работать всего в нескольких кварталах отсюда.

Ванда в остолбенении уставилась на Марию. Она даже не представляла, что немецкая тетка может вытворить такое!

Рут нахмурилась.

– Все не так просто. Существуют определенные условности, которые…

Мария рассмеялась.

– Условности! Когда мы были в возрасте Ванды, они нам тоже казались ужасно важными! – иронично ответила она. – Очевидно, ты забыла, что мы тоже когда-то были молоды…

Покачав головой, Мария вышла из комнаты.

Глава седьмая

– Стоп, подождите, мои топтыжки. Мы сделаем перерыв! – похлопав в ладоши, Пандора Уилкинс отогнала своих учениц в угол, где стоял стол с графином воды.

– Вам нужно попить! – крикнула она. – Вода – это эликсир жизни. Вода и воздух, воздух и вода, зарубите себе на носу!

Мария отошла в сторону.

– Я больше не могу, внутри ужасно колет, – закашлялась она и, изнуренная, опустилась на вытертый миллионами ног паркет. Она дрожащей рукой взяла стакан воды, который подала ей Ванда, и поставила рядом с собой.

Когда Ванда спросила утром, не хочет ли тетя посетить вместе с ней еженедельный урок танцев, Мария, не желая отталкивать от себя племянницу, согласилась. Ванда впервые обратилась к ней лично. Так они вдвоем совершили получасовую прогулку в южный конец Манхэттена. Мария очень удивилась, когда Ванда остановилась у видавшего виды кирпичного здания, фронтальная сторона которого была словно стянута корсетом из трех крутых стальных лестниц.

Уроки танцев… здесь? Где же тут бальный зал? Где хрустальные зеркала? Где плюш и пышность? Войдя в раздевалку, которая больше напоминала чулан, Мария обнаружила, что уроки танцев у Пандоры Уилкинс не соответствуют тому романтическому занятию, на которое должны были тратить свое время молодые дамы.

Тыльной стороной ладони Мария вытерла пот со лба.

– Почему наше совместное времяпрепровождение должно было превратиться в подобную муку? – простонала она, пытаясь встать.

Ванда рассмеялась.

– Ты неправильно дышишь, в этом вся проблема.

– Как можно неправильно дышать? – выдавила из себя Мария. – Я рада, что вообще еще могу дышать!

«Что я, собственно, здесь делаю?» – задалась она вопросом, глотнув воды. В этих стенах она чувствовала себя совершенно неуместной. «Топтыжкам», как называла учениц Пандора, было минимум лет на десять меньше, чем Марии. И никто из них не походил на старуху, готовую вот-вот рухнуть от усталости и едва ли не выплевывавшую в кашле легкие. Обувь пришлось снять, как только они вошли в зал. А также чулки и корсеты – у учительницы было свое представление о подходящей для танца одежде! Мария украдкой взглянула на нее. С трудом можно было представить, что в этом низком и полноватом теле мог скрываться такой темперамент. Лицо Пандоры было словно с картинки, да еще белокурые вьющиеся локоны – такая внешность больше подходила для спокойных менуэтов. Но нет! В самом начале урока Пандора продемонстрировала свои возможности: «топтыжкам» нужно было выстроиться в круг и встать на колени. Пандора вышла в центр, благосклонно улыбаясь, и подала знак пианисту в углу. Тот был русским, звали его Иво, о чем шепнула Марии Ванда.

– Мой танец называется «Эскапада», – сообщила Пандора, прежде чем Иво создал вихрь из диких звуков, а танцовщица стала извиваться в невероятных изгибах. Мария еще никогда не видела, чтобы человек так двигался! Каждое движение казалось чуждым и оскорбляющим все традиции. Она, застыв, наблюдала, как Пандора наконец бросилась перед ними на пол, словно ее сразила смертельная стрела.

Ванда залпом допила остатки воды.

– Я советую тебе все же проследить за своим дыханием, – сказала она Марии, высоко держа в руке пустой стакан из-под воды, словно трофей. – Все движения сейчас были только для разогрева. В конце перерыва Пандора поставит нам задание на сегодня.

– Я постепенно начинаю думать, – вздохнула Мария, – что твой отец не так уж ошибся, назвав твою учительницу танцев сумасшедшей!

– Представьте себе, что холодная зима в разгаре, – требовательно произнесла Пандора после того, как они снова встали в круг. – Вам ужасно холодно, может, вам даже хочется есть и нет места, чтобы погреться. Как вы себя при этом чувствуете? Я хочу, чтобы вы выразили это ощущение в танце. Итак, закройте глаза и замерзайте!

Девушки застонали.

– Ну почему именно зима? – спросила одна молодая женщина.

Пандора неодобрительно посмотрела на нее.

– Мы, конечно, потеем, но это ведь не мешает нам фантазировать, правда?

Она театрально вытерла со лба пот.

Мария рассмеялась, все остальные тоже. Но чувствовала она себя не в своей тарелке. Все это было так неловко!

Но когда Иво заиграл какую-то унылую мелодию, показалось, что зима вдруг не за горами. В нотах Иво слышались Россия, холодный ветер и пустынная степь.

У Марии по телу пробежал озноб, но двигаться она не могла.

– Закрой глаза, – проходя мимо, шепотом потребовала от нее Пандора.

И внезапно, опустив веки, Мария начала видеть. Ледяные кристаллы, пушистые, словно под микроскопом. Окно с обветшалой деревянной рамой, пальцы, рисующие холодные линии. Правая рука Марии тут же взмыла в воздух, затем и левая. Она медленно наклонилась вперед.

Ледяные кристаллы!

Один красивее другого. Маленькие миры, рассыпавшиеся при первом прикосновении.

Мария начала двигаться из стороны в сторону, словно в трансе.

Только бы сохранить хоть один, всего лишь один!

Ее пальцы хватали воздух, настойчиво искали.

Быстрее, ей нужно быть быстрее, чем лед, ей нужно вертеться, вертеться…

Но тут вдруг музыка кончилась, и Пандора захлопала в ладоши.

– Очень хорошо, мои топтыжки! Глубоко вздохнули и помахали руками, – велела она.

Мария в недоумении открыла глаза.

Пандора расспросила каждую ученицу, как все прошло.

– Я представляла, что бегу с матерью по январскому городу и забыла свое пальто. Бр-р-р, было холодно!

Остальные рассмеялись.

Пандора кивнула следующей.

– Я думала о белых медведях в зоопарке. И о том, что они всегда плавают в ледяной воде.

– А что представляла наша новенькая? – учительница резко повернулась к Марии.

– Я…

Она растерялась и отступила на шаг.

– Не бойся, мы здесь всегда так делаем, – шепнула Ванда.

Мария на секунду засомневалась. Но почему нет?

– Я кое-что вспомнила, о чем уже давно не думала. И почувствовала себя удивительно! – все еще растерянно мотала головой она. – Я была молодой девушкой, такой же, как Ванда, по возрасту, или как остальные.

Мария окинула взглядом круг.

– Это было незадолго до Рождества. Я ломала себе голову, что особенное подарить сестрам на праздник. Но на ум ничего не приходило. Мы жили в бедности, и денег на подарки не было, – добавила она. – Однажды ночью я стояла у нашего замерзшего окна и смотрела на улицу, как вдруг мой взгляд упал на ледяные кристаллы, которые образовались на стекле. Такие блестящие, такие красивые, такие холодные!

Она задумчиво улыбнулась.

– В ту ночь я впервые села у стеклоплавильной печи. Это рабочее место стеклодува у меня на родине, – продолжала она. – В ту ночь я выдула первый елочный шар и потом разрисовала его ледяными кристаллами. Я непременно хотела уловить зиму!

– Тетя Мария – знаменитый стеклодув, – гордо заметила Ванда. – Ее елочные украшения продаются по всему миру. Возможно, ее шары висят даже на ваших рождественских деревьях.

У девушек засверкали глаза при взгляде на Марию.

– Как романтично!

– А что было потом?

– Обрадовались сестры твоему сюрпризу?

Мария, улыбаясь, отвечала на их вопросы, а Пандора стояла рядом и хмурилась.

– А что мама делала в это время? – спросила Ванда, глаза которой горели любопытством еще ярче, чем у других.

Приподнятое настроение Марии тут же исчезло. «Твоя мама была глубоко беременна тобой – от мужчины, имя которого сегодня нельзя называть в твоем присутствии!»

– Рут…

Мария лихорадочно пыталась подыскать слова, но вдруг Пандора снова хлопнула в ладоши.

– Достаточно новогодних украшений и тому подобных историй! – отвлекла она учениц. – Мы же здесь собрались ради танцев! И поэтому я сейчас вам еще кое-что станцую. Становитесь в круг, пожалуйста. Давайте, давайте!

Когда они потом шли домой, Марии казалось, что она уже давно себя так хорошо не чувствовала. Танцы будто взломали в ее душе толстый слой льда. Ее внутреннюю скованность, ее внутреннее окоченение как ветром сдуло. В один миг Марии захотелось обнять весь мир! Вместо этого она подхватила Ванду под руку.

– Твоя Пандора действительно настоящая артистка!

С тех пор Мария чаще стала проводить время с Вандой. Они прогуливались по парку, ходили пить кофе, были в библиотеке, где Мария взяла на абонемент Ванды тяжелые иллюстрированные книги об Америке. Однажды Ванда отвела ее в магазин для художников, Мария вышла оттуда глубоко удрученной: даже вид сотен тюбиков с красками не пробудил в ней желания взять в руки карандаш или кисть. Напротив, она радовалась, что не нужно было все это время рисовать! Она не стала рассказывать Ванде об отвращении, которое испытала в магазине, ведь племянница хотела доставить ей радость. Мария казалась глубоко взволнованной.

Рут ревниво наблюдала за этим. Ей бы очень хотелось исключительно лично общаться с Марией. Но это теперь казалось совершенно невозможным, и сестра попыталась извлечь из этого хоть какую-то выгоду.

– Пожалуйста, окажи мне услугу, попытайся отговорить Ванду от ее смехотворных поисков работы! – умоляла она Марию. – Это нам приходилось в прошлом работать, а ей ведь не нужно! По крайней мере, ради денег. Делать что-то с благими намерениями – это, конечно, другое дело! Оттого что Ванда так поступает, люди могут решить, что мы голодаем! Может, они давно уже об этом судачат за нашими спинами. Посоветуй ей посвятить себя какому-нибудь благотворительному делу! Например, племянница Стивена, Дороти…

– Если представится возможность, я посмотрю, что смогу сделать, – неохотно ответила Мария. Она не собиралась поддерживать идеи Рут, тем более в том, что, по ее мнению, допускается делать в ее кругах, а что нет! Сама же Мария тоже была не из этого общества, разве не так? Кроме того, они с Вандой за миг не стали закадычными подругами: племянница до сих пор даже не представила ей своего жениха. Они проводили время вместе, но это не означало, что они делились друг с другом душевными переживаниями.

На следующий урок танцев Мария вновь отправилась с Вандой, словно это было само собой разумеющимся. Танец-фантазия под аккомпанемент Иво ей понравился, так почему не попробовать еще раз?

Сначала Марии казалось, что она не сможет выполнить задание этой недели: Пандора прочитала стихотворение о пантере в клетке и они должны были вжиться в образ животного. Но как только Иво стал играть, Мария словно очутилась внутри большого черного животного и ощутила его бессилие перед теснотой. Сердце яростно забилось, руки и ноги, казалось, задвигались сами по себе. Когда музыка стихла, Мария обрадовалась, снова ощутив себя в собственном теле.

Позже, когда они переоделись, Ванда и Мария подошли к учительнице танцев. Пандора в тот момент занималась тем, что пересчитывала собранные за занятие деньги.

– В общем… Мария, моя тетя, она ведь… из Германии, – произнесла Ванда шепотом.

Мария удивленно подняла брови. Что задумала ее юная племянница?

– Да. И что?

Пандора положила пачку купюр в шкатулку на столе и взялась пересчитывать монеты.

– А ты рассказывала, что твои предки приехали из Германии и что ты довольно хорошо говоришь по-немецки, – продолжала Ванда. – И я тут подумала, мы могли бы чем-нибудь заняться втроем! Может, выпить кофе или поесть мороженого… И ты бы тоже смогла поговорить о Германии…

Мария почувствовала, что краснеет. Как неловко!

– Ванда! Мне кажется, это не очень хорошая идея, что ты…

– Почему бы и нет? Мы могли бы что-нибудь такое сделать, – дружелюбно перебила ее Пандора.

Она вставила маленький ключик в замок шкатулки, провернула и вытащила купюру.

– Я целый день ничего не ела и страшно проголодалась! Если хотите, можете пойти вместе со мной. Но предупреждаю, я еще не знаю, куда заведет меня мой аппетит!

Широким жестом она накинула столу на плечи и зашагала прочь, не оглядываясь на Ванду и Марию.

Им ничего не оставалось, как последовать за ней.

– Ты этого добивалась? Я словно маленькая собачка, которую ведут на прогулку, – прошипела Мария своей племяннице. Но Ванда лишь усмехнулась.

То, что за этим последовало, можно назвать кулинарной экскурсией по Нью-Йорку, которого Мария до сих пор не видела: сначала Пандора повела их на Ист-Сайд. Здесь жили более 400000 евреев, жила и ее семья, но Пандора не собиралась навещать ее. Вместо этого она зашла в маленький ресторан, где как раз были свободны три столика, и заказала гефилте фиш[4], грубый ржаной хлеб и шмэар – намазку со вкусом горчицы.

Мария проголодалась и набросилась на незнакомую, но вкусную еду (у Рут ведь снова был только салат). Здесь, в маленьком зале, они были единственными женщинами. У мужчин вокруг волосы на висках были завиты в два локона, на головах – небольшие шапочки, но это девушек не смущало.

Во время ужина Пандора сообщила, что Нижний Ист-Сайд считается самым густонаселенным местом в мире.

– Во всяком случае, здесь работал самый хитрый статистик, – пожала она плечами. – Я только знаю, что за высокими фасадами царит страшная теснота. Часто более двадцати человек живут в одной комнате. Можешь себе это представить? Впрочем, я рада, что мне больше не приходится здесь жить.

– У нас в Лауше ненамного лучше. Многие семьи спят, едят и работают в одном и том же помещении, – хихикнула Мария. – Тех, кто, как мы, делает елочные шары, редко можно встретить без блестящей пудры на лице и одежде: мелкая стеклянная пыль оседает на всем.

Пандора понимающе кивнула.

– Я об этом знаю, у портных то же самое: в супе могут оказаться нитки, а в постели – булавки. В Нью-Йорке проживает более миллиона евреев, и большинство из них, как и моя семья, прибыли из Европы, – объяснила она.

Когда официант предложил принести им добавки, Мария хотела заказать еще одну порцию рыбы. Но Пандора замахала руками.

– Это была только закуска, – таинственно произнесла она и расплатилась. Затем резко поднялась и в тот же миг оказалась на улице. Мария и Ванда, переглянувшись, рассмеялись и побежали вслед за Пандорой.

Просто получай удовольствие… Мария вдруг вспомнила наказ своей подруги по путешествию – Горги. Это, кстати, совершенно несложно!

Они ели липкий рис из маленьких плошек в Чайна-тауне, острый гуляш – в венгерском ресторане и спагетти с мидиями – в Маленькой Италии[5]. Представив, что, возможно, они проведут полночи, извергая из себя эту губительную смесь, девушки так развеселились, что по щекам потекли слезы.

Пандору знали всюду, куда бы они ни заходили. Она привлекала внимание людей, как павлин, который распустил хвост. В каждом ресторане ей пожимали руку, давали дополнительный бокал вина или выставляли корзинку с хлебом. Каждый, казалось, радовался ее визиту, что не удивляло Марию: Пандора излучала радостное обаяние и просто заражала своим хорошим настроением. Марию очень радовало, что Пандора могла говорить с ней искренне, причем даже по-немецки.

– Я и не думала, что в Нью-Йорке столько… уютных уголков. Этот ресторан по размеру почти как постоялый двор у нас дома, – произнесла, уплетая спагетти, она. – И каждый тебя здесь знает!

Девушки хихикали, попивая из бокалов красное вино, и не заметили, как привлекли внимание мужчин за стойкой.

– Кто эти трое?

Франко де Лукка пристально посмотрел на Марию. После занятий танцами она распустила волосы, и теперь они, словно накидка, покрывали ее узкие плечи. Ее высокие скулы, серые блестящие глаза и идеальная стройная фигура казались ему аристократичнее, чем у любой графини, которых представляла ему мать в надежде женить единственного сына.

Чем-то эта девушка напомнила ему Серену. Этот простодушный, почти детский смех, в котором нет ни следа кокетства, но столько чужого для него веселья… У Франко что-то кольнуло в груди. Он не мог припомнить, когда он так смеялся в последний раз.

Хозяин ресторана ответил:

– В красной шали – Пандора, сумасшедшая танцовщица. Возможно, две другие курицы – тоже танцовщицы, художницы или что-то в этом роде. Что случилось? Мне попросить их подойти?

Он так старался угодить Франко, что сорвался было со своего места за стойкой. Но Франко едва заметно покачал головой.

– Оставь, у меня все равно сейчас нет времени. Я уже опаздываю на деловую встречу. Она непохожа на американку, – задумчиво добавил он, не сводя с Марии глаз.

Хозяин разочарованно вернулся к мойке.

– Если ты все же надумаешь, тебе просто нужно отправиться в одно из художественных кафе в Виллидж. Пандора и ее ученицы регулярно бывают там.

Франко лишь отмахнулся, словно хотел сказать: «Дела мне нет до этих трех куриц». Но все же запомнил каждое слово хозяина.

В какой бы квартал ни приводила их Пандора, он казался обособленным мирком: менялись лица, одежда, даже язык. Улицы в верхней части города, где жили Рут и Стивен, были обсажены по бокам высокими деревьями и цветочными клумбами, а в южной части толкались уличные торговцы. Здесь ездило мало машин, зато действовало метро, адский шум которого долетал наружу через вентиляционные шахты, тут было мало домов с лифтами и много, очень много людей.

Вначале эта суета нервировала Марию, некоторые места ее даже пугали, но очень быстро она поняла, что суматоха для окружавших ее людей – вполне обычное явление. И она с удовольствием пила своеобразный коктейль под названием «Нью-Йорк».

Было уже семь часов вечера – Рут наверняка уже беспокоилась о ней и Ванде, – когда три уставшие женщины опустились на скамейку у порта.

Мария боролась с желанием снять туфли, хотя ноги горели. Ее глаза покраснели от напряженного разглядывания, во рту пересохло, и ей уже два часа нестерпимо хотелось в туалет. Но все это было ничто в сравнении с тем, что она сегодня получила.

– Вы знаете, сегодня я увидела в городе больше, чем за последние недели.

– Ну, тебе просто нужно ходить с правильными людьми, – прыснула Ванда. – Я думаю, Пандора знает о Нью-Йорке больше, чем все путеводители, вместе взятые!

– И это правда! – чистосердечно согласилась Мария. – Но скажи: откуда ты все знаешь?

– Нью-Йорк как деревня, и если ты всю жизнь проведешь здесь, то будешь знать каждый закоулок… – просто ответила Пандора. Но, казалось, ей понравился комплимент. – Честно говоря, наша прогулка доставила мне большое удовольствие! Мне показалось, будто все это я вижу впервые. Что касается меня, то на следующей неделе после урока танцев мы могли бы снова это повторить.

Ванда сидела рядом со счастливым лицом.

Некоторое время они наблюдали за суетой в порту. Один за другим мимо них проплыли два рыболовных катера, парóм и несколько грузовых судов. Поодаль в акваторию порта входил серебристый океанский гигант.

– Как у города может быть столько разных обличий? – снова удивлялась Мария. – В моем путеводителе говорится, что Нью-Йорк называют «плавильным котлом». Это очень точное сравнение, правда? Что такое, почему ты смеешься? – спросила она у Пандоры.

– Я нахожу смешным, что путеводители переняли это выражение. Так говорил один мой друг – Израэль Зангвилл, – гордо заявила она. – Два года назад он ставил одну театральную пьесу. Речь в ней шла об одном русском музыканте, который страстно желал написать симфонию, посвященную многогранности Нью-Йорка. По замыслу Израэля, молодой русский забирается на крышу высотного здания и осматривает город.

Пандора поднялась, влезла на лавку и приняла драматическую позу.

– Там, внизу, громадный плавильный котел! Вы слышите его клокотание и бульканье? Вы видите его гигантское жерло-порт, из которого человеческий груз тысячами душ выплескивается на улицы?

Она снова слезла со скамьи, не смущаясь удивленных взглядов прохожих.

– Именно это и произнес молодой русский, придуманный Израэлем. – Она скривилась. – Его несчастье заключалось в том, что «Нью-Йорк Таймс» назвала пьесу романтичной глупостью. И я тоже так считаю: в свое время я была у него работником сцены. На это меня подвигла временная нехватка денег, – вздохнула она. – И когда я об этом думаю… Мне, собственно, пришлось много путешествовать. И так было, пока я не насобирала денег на собственную танцевальную школу, – пояснила она.

– А я уж было удивилась тому, что ты смогла запомнить целый пассаж из театральной пьесы! – ответила Мария. – Все же иногда мне от тебя становится не по себе.

Три девушки стояли у скамейки, а Пандора, покатываясь от смеха, ухватилась за Ванду и Марию.

– У меня тоже есть свои слабости, если это послужит тебе утешением. Одна из них: я не умею особо щепетильно обращаться с деньгами, а это значит, что я еще не заплатила за жилье в этом месяце и теперь мне придется изрядно экономить. Поэтому я предлагаю отправиться домой и по дороге выпить еще по бокальчику белого вина за ваш счет!

Глава восьмая

Начинался июль. Мария не могла поверить, что с момента ее приезда в Нью-Йорк прошло уже три недели. Женщина так свыклась с «нью-йоркской рутиной», как она называла свой распорядок дня, словно и не жила до этого в каком-то другом месте.

После позднего завтрака они вместе с Рут чаще всего отправлялись за покупками вдвоем. Это не всегда было какое-нибудь крупное приобретение – платье или шляпа. Рут могла часами выбирать самую красивую из десяти шляпных лент. Или прикалывать по очереди шелковые цветки, чтобы в конце концов велеть продавцу упаковать бледно-серую розу из тюля. «Как можно разбазаривать столько времени на вещи, которые на самом деле не нужны?» – никак не могла взять в толк Мария и вспомнила: Рут и в молодости целую вечность проводила в банном сарае перед большим осколком зеркала. Два воротничка для блуз на смену, несколько самодельных стеклянных бус и лент для волос – только эти украшения тогда имелись у Рут. Но с каким увлечением она уже в то время применяла этот нехитрый арсенал, чтобы навести красоту! И как же часто она этим доводила Йоханну и Марию до белого каления!

Один раз в неделю до обеда Рут регулярно ходила в парикмахерскую. Она настаивала, чтобы Мария сопровождала ее и тоже делала себе прическу. Вначале Мария опасливо отказывалась, ведь дома, в Лауше, она никогда бы не подумала пойти к парикмахеру, да и не было в деревне такого. Жителям приходилось ездить в Зонненберг. Но, несмотря на протесты, Мария со временем вынуждена была признать, что всевозможные ароматические средства, которыми мыли голову в парикмахерской, оказали свое действие: ее волосы еще никогда так красиво не блестели. Их бледно-каштановый цвет теперь превратился в оттенок теплого кофе с ложечкой сливок. А потом еще эта ароматная пудра для волос, после нее весь день Марию словно сопровождало весеннее дуновение ветерка…

Послеобеденное время Рут обычно проводила за составлением меню и украшением столов для приемов. В гости зачастую приходили важные клиенты «Майлз Энтерпрайзис», представители фирм оптовой торговли, иногда надежные поставщики, которые в это время приезжали в город по делам. Стивен был убежден, что деловые контакты лучше всего завязываются во время изысканного ужина. Здесь муж предоставлял Рут, прирожденной хозяйке, полный карт-бланш. Она всякий раз отдавалась мероприятию, был ли это обед в семейном кругу или банкет для двадцати закупщиков.

Таким образом, вторая половина дня у Марии оставалась для произвольной программы. Рут пришла бы в ужас, узнав, что сестра чаще всего просто шатается по улицам и наслаждается особым флером города. В Центральном парке Мария могла сидеть на скамейке и наблюдать за прохожими, наслаждаться солнцем, от лучей которого матово светился черный асфальт на дорожках, прислушиваться к щебетанью птиц, доносившемуся из тенистых крон громадных раскидистых каштанов.

Впервые в жизни Марии ее дни не подчинялись строгому ритму стеклодувного ремесла: в первой половине дня – работа у печи, после обеда – эскизы на шарах или изучение образцов рисунков в книгах. Теперь Мария не сосредотачивалась на стеклянном украшении, возникавшем в ее руках, – ее мысли плясали, как маленькие бумажные кораблики на волнах пруда. Это чувство было ей чуждо, она не осознавала, нравится ли ей это. Но Мария разрешила себе это. В качестве нового опыта она всей душой приветствовала и другие вещи. Мария получила много новых впечатлений и, нервничая, надеялась, что фантазия вновь вернется к ней.

Но пока все оставалось по-прежнему.

Иногда она вспоминала тот ужасный сон, который до некоторой степени способствовал ее путешествию в Америку: она под стеклянным колпаком, как в стеклянной тюрьме. «Может, он будет преследовать меня и здесь?» – спрашивала она себя.

Но снова проходил день, а Мария так и не открыла альбом для рисования. Она радовалась, когда Ванда предлагала ей прогуляться в послеобеденное время. Или когда они вместе посещали уроки танцев у Пандоры. В такие дни у Марии на некоторое время появлялось ощущение, что она заперта в самой себе.

Ванда, Пандора и Мария решили и впредь отправляться после урока танцев на чашку кофе.

Им нравилось кафе в Центральном парке, где Пандора знала официанта, который выносил им дополнительную порцию мороженого или чашку кофе бесплатно, когда шеф не видел. Кроме того, у этого кафе была терраса с зонтиками и красивой металлической мебелью. С нее открывался вид на весь парк. Что может быть лучше наслаждения от того, когда летним днем под открытым небом уплетаешь закуски?

Они в очередной раз сидели под полосатым зонтиком, когда Ванда гордо заявила:

– На следующей неделе, к сожалению, вам придется обойтись без моего общества. Я только что нашла работу!

Она приняла поздравления обеих собеседниц и, просияв, рассказала, какая должность у нее будет.

– Смотрительница на фабрике по пошиву пальто?! – нахмурилась Пандора и опустила чайную ложечку. – Но, топтыжка моя, ты ведь это не всерьез!

– Еще как всерьез! – рассмеялась Ванда. – Я знаю, это не самая восхитительная работа, но мне еще нужно радоваться, что хоть что-то получила. Нужно искать положительные стороны во всем, не правда ли?

Она думала, что Пандора скривится, потому что не так давно она сказала Ванде:

– Почему бы тебе не начать работать у меня? Моей ассистенткой, скажем?

Обе, конечно, хорошо понимали, что это предложение не дает ничего и требует только энтузиазма: у Пандоры редко бывало достаточно денег даже на оплату ренты, не говоря уже о зарплате ассистентки!

– Положительные стороны? – на этот раз ошеломленно повторила Пандора. – В работе надсмотрщика над рабами? Разве ты не знаешь, как работают на фабрике? Бедные девушки и женщины работают не покладая рук, а получают за это всего несколько долларов. Грохот швейных машин там оглушающий, а темп пошива тяжелой ткани настолько высок, что часто от усталости они просто прошивают себе пальцы. Окна и двери запирают, чтобы работницы не пялились наружу и не теряли драгоценного времени, – загибала Пандора пальцы на левой руке.

– Но на всех фабриках не может быть так уж плохо, правда? – оторопело спросила Мария.

– Об этом подробно писали в газетах в прошлом ноябре. Тогда из-за плохих условий труда устроили забастовку 15000 швей. Это была самая крупная забастовка женщин за всю историю. Владельцы фабрик так испугались, что даже наняли отряды верзил, которые должны были запугать женщин. Но девушки не оробели и всё выдержали: они три недели стояли в снежной каше перед воротами фабрики. И они поступали так не ради развлечения. Ты должна была читать об этом! – снова обратилась Пандора к Ванде, качая головой.

– Ну, хватит, – растягивая слова, произнесла Ванда и подвинулась на лавке вперед. – Это значит, что после забастовки многое изменилось к лучшему. Я ведь буду контролером и смогу позаботиться, чтобы эти улучшения и впредь сохранились.

Пандора покачала головой.

– Даже если и так – в чем я очень сомневаюсь, – я отказываюсь иметь дело с надзирателями рабов. И пусть такой человек станет мне предлагать даже сто долларов за занятие, я откажусь!

Ванда тяжело вздохнула.

– И все же мне ничего другого не остается, я хотя бы взгляну на то, что там происходит. Кто знает? Может, я даже смогу помочь швеям? Я ведь намереваюсь в этот раз делать все правильно.

Когда Ванда заметила, что Мария одобрительно кивнула, на душе у нее стало немного легче. Все пройдет хорошо, нет, все просто обязано пройти хорошо. Зачем сразу расстраиваться из-за слов Пандоры? Реакция Гарольда была не лучше. Он спросил, не перешла ли она теперь на сторону пролетариата. Ну что за ерунда!

Во время спора ее мороженое в серебристой креманке расплылось в розовую лужицу. Ванда стала его вычерпывать с новым воодушевлением.

– На всех моих предыдущих местах работы происходило досадное стечение обстоятельств, из-за чего меня увольняли. Но моя полоса неудач не может длиться вечно, правда?

Девушка снова заметила, что Мария горячо кивнула. Пандора в отличие от нее лишь скривила губы.

– Я чувствую, что в этот раз все будет хорошо!

* * *

Марии все время казалось, что Ванда, разговаривая, демонстрирует собеседнику только те чувства, которые сама хочет выказать. А учительница танцев была совсем другой: ни одно ее чувство или мысль не оставались тайными. Пандора Уилкинс была сплошным фейерверком положительных эмоций. Мария никогда еще не встречала человека, который жил бы с такой легкостью. Если у Ванды получалось воздействовать на незнакомых людей своим шармом, то Пандора по этой части оказалась настоящей волшебницей. У нее почти никогда не было денег, но все же впечатлений и удовольствий ей хватало. Всегда находились люди – среди них Ванда и Мария, – которые хотели бы заплатить за Пандору. Поэтому Мария сочла само собой разумеющимся купить билеты в Метрополитен-музей, прежде всего потому, что ей стоило больших трудов уговорить Пандору пойти вместе с ними. Танцовщица заявила, что ее страстью являются работы молодых художников, ярких и неоднозначных.

Но когда они вошли в зал, посвященный старым голландским мастерам, от выражения усталости и скуки на ее лице не осталось и следа. Рембрандт, Брейгель, Ян Стен, Вермеер… Пандора бабочкой порхала от одного полотна к другому: взглянула там, посмотрела здесь. Она все больше погружалась в море золотых тонов и солнечных лучей, темных теней и светлых очертаний. Ее глаза сверкали, как после изрядного количества красного вина. Всякий раз она восторженно вскрикивала.

Мария стояла перед картинами в благоговейном трепете, который до этого времени испытывала, лишь разглядывая книги по искусству, и испугалась, заметив, как Пандора начала двигаться взад и вперед перед женским портретом работы Питера Пауля Рубенса. Она ведь не станет танцевать здесь?!

– Взгляни только на эту спину! Она словно залита золотом. А эти белокурые волосы! Немного редкие для такой молодой женщины, но все же она… написана с таким… удовольствием! Словно он искренне любил каждую прядь, каждую складочку, каждый изгиб. Невероятно! Хочется дотронуться, ощутить эту… мягкую кремовую кожу. И этот широкий зад, он очень эротичен, ты не находишь? – громко рассмеялась она. – У этой милашки очень красиво выгнуты бедра, правда? Многие мужчины находят такое очень привлекательным!

– Думаю, в то время некоторая полнота была в моде, – улыбнулась Мария.

Рубенс – старый похотливый господин? Что бы сказал на подобные дерзкие слова Пандоры господин Завацки? Она подошла ближе к латунной табличке, которая висела под картиной.

– Тут сказано, что он написал это полотно после путешествия по Испании и Италии и что это влияние, которое он…

– Кого это интересует! – перебила ее Пандора. – Это ведь произошло больше трехсот лет тому назад. Для меня важно лишь то, что я ощущаю здесь и сейчас! – И она грациозно обернулась вокруг своей оси.

– Ну, не смотри ты на меня с таким ужасом! – Пандора заметила взгляд Марии. – К тому же я бы и сама не подумала, что это старье так вдохновит меня. Но я ведь не обязана бросаться перед ним на колени и молиться на него, правда?

Во взгляде Марии все еще сквозило сомнение.

– Честно говоря, у меня эти картины вызывают необъяснимое чувство: я хочу сесть перед ними и тихо молиться.

Пандора похлопала ее по руке.

– Слишком много благоговения вредит любому! Вот взгляни на меня. Музыка, стихи, живопись – я буду такой же замечательной, как я есть, только если позволю вдохновить меня мастеру своего дела, – самодовольно произнесла она. – Без вдохновения я бы все еще танцевала «Лебединое озеро» и мучила бы своих молодых учениц старомодными балетными упражнениями. Откровенность и вдохновение – это сестры искусства, без них невозможно создать ничего нового.

Вскоре после этого они рука об руку пошли в кафе при музее. Когда официант вынес им по бокалу белого вина, Мария вдруг наклонилась вперед и выплеснула все, что у нее накопилось в душе. Признаться, она не успела обдумать свое решение, ибо слишком долго держала эти болезненные мысли в себе. Ей нужно было с кем-то поговорить об этом, о своем душевном параличе, об ощущении своей бесполезности, заставлявшей ее думать, что она подобна пруду без рыбы.

Пандора невозмутимо слушала, глоток за глотком попивая вино.

– С тех пор как я здесь, я только и жду, что меня вдохновит какая-либо муза. В таком городе, как Нью-Йорк, столько людей и впечатлений! Черт побери, это ведь должно изменить у меня что-то внутри! – вскинула руки Мария. – Но как бы не так! Я даже думать не могу о стеклодувной мастерской! Все настолько далеко зашло, что работа, которую я проделывала дома, теперь для меня как красная тряпка для быка. Я впадаю в панику, когда вспоминаю, что после этой поездки мне предстоит вернуться к стеклодувной печи и продолжить заниматься тем, что бросила.

Пандора все еще молчала, и Мария наконец рассказала даже о своем кошмаре. Затем, обессиленная и печальная, она откинулась на спинку стула.

– Ну что? Моя беспомощность лишила тебя дара речи?

– Что за вздор! Тебе просто не нужно рассказывать дальше! – ответила Пандора. – Я точно знаю, что у тебя на душе. Или, лучше сказать, не знаю, потому что я в более выгодном положении и никогда еще не переживала подобного ступора! – воскликнула она так громко, что несколько посетителей оглянулись на нее. – Но я знаю многих деятелей искусства, которым пришлось пройти через эту долину слез. Художники, писатели, музыканты, артисты – выбирай кого хочешь!

Она говорила и, как всегда, активно помогала себе жестами.

– Я тебе одно скажу: ничего не поможет, если ты, несмотря ни на что, станешь сосредотачиваться на работе. Ты должна развеяться, получить удовольствие, познакомиться с интересными людьми. И прежде всего… – Пандора подняла указательный палец, – ты должна поговорить с несколькими людьми, которые целиком и полностью посвятили себя искусству. Этих марионеток, которых ты видела и слышала в театрах на Таймс-сквер, и артистами-то назвать нельзя, хотя твоя уважаемая сестра считает иначе! То же можно сказать и о галереях на Пятой авеню. Это все лишь бизнес – и ничего больше. – Она махнула рукой.

– А тебе повезло, знаешь? – произнесла Пандора после паузы. – Сегодня во второй половине дня моя лучшая подруга Шерлейн читает лекцию. Она великолепная поэтесса, лучшая в нашей стране! Я уже даже воплотила некоторые из ее стихотворений в танце. Хотя ее стихотворения… мрачноваты, как на мой вкус. Но аутентичны во всех смыслах этого слова. Лучше всего, если мы отправимся туда прямо сейчас.

Она быстро отодвинула стул.

– Сидеть и копаться в себе едва ли кому-то поможет. Итак, чего же ты ждешь?

– Сейчас? На лекцию о поэзии? Я не знаю… Собственно, моя сестра хотела…

Рут предлагала ей пересмотреть все старые фотографии. Когда она вчера вечером пришла к Марии со стопкой фотоальбомов, та не могла сначала поверить, что эта уйма снимков была сделана в Лауше. Конечно, когда отмечали день рождения близнецов или торжественное открытие нового склада в Зонненберге, Йоханна часто нанимала фотографа, чтобы запечатлеть важные события. Всякий раз она отправляла несколько снимков в Америку. Однажды Йоханна настояла, чтобы фотограф снял Марию у печи за работой. Мужчина ругался как сапожник, потому что трудно было установить выдержку из-за пламени газовой горелки. Но все же фотография получилась. Мария совершенно смутилась, когда Йоханна настояла, чтобы снимок поместили в конце каталога образцов.

«Здесь женские руки создают филигранные предметы искусства из стекла», – велела она написать под снимком. Казалось, клиентам это понравилось – в тот год их книга заказов распухла от предложений!

Мария улыбнулась. Она, конечно, была бы рада вновь окунуться в старые воспоминания. С другой стороны, если Пандора была так любезна и мила к ней, то…

Мария схватила куртку. Фотоальбомы ведь никуда не убегут.

– Вперед, к настоящему искусству!

Было начало второго, когда Ванда наконец добралась до ворот фабрики по пошиву пальто. Ей, собственно, нужно было явиться точно к часу, так хотел мистер Хелмстедт, ее будущий шеф. Но Ванда свернула на восток на квартал раньше, и ей пришлось возвращаться. Когда она наконец попала в нужный квартал, то не могла точно вспомнить, где располагается фабрика. Некоторое время она блуждала между строениями, на которых не было номеров. Она вспотела, мучилась от жажды, но вот наконец вдалеке увидела громадное угловое здание – швейную фабрику. Она поспешила к ней, зажав под мышкой сумочку.

«Надеюсь, мистер Хелмстедт не станет сердиться из-за моего опоздания», – робко подумала она и в тот же момент увидела множество других женщин, стоящих у ворот. Может, им всем назначили на одно и то же время?

– Забастовка?! – Ванда растерянно уставилась на пару горящих глаз собеседницы. – Но ведь сегодня мой первый рабочий день!

Женщины, услышавшие ее замечание, дружно рассмеялись.

– Можешь забыть об этом! – сказала одна из женщин. Очевидно, она была зачинщицей. Женщина стояла, скрестив руки на груди, и говорила с таким сильным акцентом, что Ванде с трудом удалось разобрать ее слова.

– Мы из союза немецких социалистических работниц! Мы организуем эту забастовку. Мы не допустим поражения, как в прошлый раз! – выкрикнула она Ванде в лицо, словно та была в ответе за это поражение. Ванда невольно отшатнулась назад, но ее в тот же миг грубо толкнули вперед.

Этого не может происходить на самом деле!

Только через некоторое время Ванда осознала, что для нее означают запертые ворота и толпа разъяренных женщин: внутри будущий шеф напрасно ее дожидается, девушка не может попасть на свое новое рабочее место.

Ванда взволнованно теребила коричневую ткань платья. Девушка с такой тщательностью подбирала это простое льняное платье! Она не хотела выглядеть расфуфыренной. Но в то же время старалась не производить впечатления, будто стремится быть на короткой ноге со швеями, – как надзирательница она должна была вызывать уважение.

И что теперь? Все напрасно? У матери появится возможность подарить еще одно платье бедным, нуждающимся в помощи?

«Ну я и голытьба!» – эта мысль вдруг ей показалась такой смешной, что она расхохоталась. Очень громко, пронзительно и истерично. Зачинщица сердито уставилась на нее.

– Из-за таких, как ты, наша забастовка может потерпеть неудачу! Вам не хватает серьезности! – ткнула она твердым указательным пальцем в грудь Ванды, и девушка не успела увернуться.

С этого момента Ванда вообще ее не слушала. Слезы катились по ее щекам, она продолжала хохотать и не могла остановиться. Если бы Гарольд слышал это… Он точно подумал бы, что она все выдумала.

Некоторых женщин заразил ее хохот. Они тоже смеялись, но больше от отчаяния, чем от веселья. Всех их дома ждали семьи, дети, а они не знали, чем их кормить всю следующую неделю. Но можно ли ставить им в вину то, что они боялись собственной смелости?

– Давайте, смейтесь! – язвительно крикнула зачинщица. – Словно у вас есть повод для смеха! Мы проводим забастовку, не забывайте об этом! Но если вы хотите предать наши цели, можете и дальше наслаждаться своей жизнью! Ходите по вечерам в кино! Тратьте ваши деньги на всякие безделушки. Пусть вам шепчут на ухо мужчины красивые слова!

Забастовщицы выслушали эту тираду с некоторой недоверчивостью и почти опасливо. Что преступного в том, чтобы после четырнадцатичасового рабочего дня получить хоть немного удовольствия?

Краем глаза Ванда замечала на себе взгляды женщин. На какой-то миг глубокое уважение к смелой молодой забастовщице в глубине души смешалось с большой симпатией. Но Ванда была взволнована ситуацией, в которой оказалась, поэтому сочувствие угасло в то же мгновение.

Между тем зачинщица продолжала агитацию:

– Кто серьезно относится к нашей борьбе, тот должен учиться солидарности!

Капельки слюны попали на лицо Ванды и на ее коричневое платье.

– Поэтому я говорю вам: ходите на собрания социалистических работниц. И не позволяйте больше дурачить себя кусочками рафинада и танцевальными мелодиями!

Некоторые женщины захлопали. Зачинщица с вызовом посмотрела на Ванду.

– А чего тебе, собственно, здесь надо? – тихо спросила она. – Ты ведь вообще не отсюда!

Ванда вытерла последние слезы с лица. Приступ веселья растворился в воздухе, как и мечты о лично заработанных деньгах и ответственности.

– Я совершенно не представляю, о чем тут у вас идет речь. Наверное, ты права: я не отсюда, – согласилась Ванда.

Глухая боль пронзила ее, когда она невольно задалась вопросом: «А откуда же я тогда? К кому отношусь?»

– Но одно я знаю наверняка: от тебя вряд ли стоит многого ожидать, потому что ты слишком мрачная и упрямая! Если ты хочешь запретить женщинам смеяться, можешь им тогда и дышать запретить.

Зачинщица окинула оппонентку презрительным взглядом. По толпе женщин прокатился тихий ропот. Ванда, заметив, что ее фраза заставила замолчать предводительницу, с довольным видом продолжила:

– Ты со своими запретами ничем не лучше, чем те, с кем ты ведешь борьбу! По крайней мере, я так считаю. Когда дело приносит удовольствие, ты им занимаешься с бóльшим рвением, правда?

Ванда резко развернулась и пошла сквозь толпу с высоко поднятой головой.

– Тогда сделай это лучше, чем та, что у ворот! – выкрикнул кто-то из задних рядов.

– Да, почему ты к нам не присоединишься? Человек с хорошо подвешенным языком нам всегда пригодится. Да и немного веселья не помешает.

Во рту у Ванды вдруг стало сухо, язык приклеился к нёбу. Может, ей?.. Она понятия не имела, как организовывать забастовки и подобные вещи…

– Оставьте девочку в покое. Я сразу поняла, что она увильнет! – крикнула какая-то женщина в возрасте.

И Ванда сбежала оттуда, поджав хвост. Еще одна надежда была похоронена.

Глава девятая

Их путь лежал по камням и мусору. Марии каждый раз приходилось подбирать юбку, чтобы та не порвалась, зацепившись за большие обломки камней. «Будь на мне штаны, таких проблем не было бы и в помине», – промелькнула мысль у нее в голове. Мария со смешанными чувствами тащилась за Пандорой, которая, как обычно, убежала вперед. Рыбой не пахло, но несло смазкой и чадом. В небе парили несколько чаек, значит, они были недалеко от воды. Вообще-то, Мария полностью потеряла ориентацию. Здесь не было магазинов и ресторанов, жилых домов, дети не играли на улице – только высились громадные коробки складов, между которыми они плутали уже добрых полчаса.

– Ты уверена, что лекция должна состояться в такой глуши? – наконец спросила Мария. Вряд ли ей удалось бы выбраться отсюда, останься она одна, – в этом не было сомнений!

Пандора обернулась.

– Дорогая, неужели у тебя уже пропала тяга к приключениям? – И, продолжая бодро шагать, добавила: – В поэтическом кафе каждый может взять в руки книгу. Но не переживай, мы уже почти пришли.

Мария удивленно подняла брови. Ей вдруг захотелось, чтобы рядом оказалась Ванда. Но племяннице нужно было следить за швеями. При этой мысли на ее лице промелькнула улыбка. Может, Ванда сейчас чувствует себя так же скверно, только она в этом никогда не признается!

Внутри склада было еще жарче, чем снаружи, на ярком июльском солнце. Воздух под жестяной крышей казался душным и спертым. Волосы Марии тут же стали прилипать к шее.

Она озиралась по сторонам. Пандора вызвалась принести что-нибудь попить.

Место, где должна была состояться лекция, представляло собой громадную кладовку: с одной стороны громоздились горы старых стульев и столов, которые указывали на то, что и прежде помещение уже когда-то использовалось для проведения собраний. С другой стороны были стопками сложены картон, жестяные канистры и ржавые металлические штанги. Мария не могла представить, где все это раньше использовалось. Пол загадили голуби, которые с испугу перелетали с балки на балку под железной крышей, как только распахивалась дверь. И случалось это частенько. Марии показалось, что тут присутствовало около пятидесяти человек.

– Куда же я попала? – пробормотала она, когда заметила приближающуюся Пандору. Мария удивленно указала на бокалы в руках танцовщицы: – Где ты это взяла? Наколдовала, что ли?

Пандора отмахнулась.

– Давай не будем говорить об этом жалком убежище. Позже ты сама поймешь, что все это относится к искусству Шерлейн. Ты сама увидишь: тут ничего варварского происходить не будет!

Мария пригубила прохладное белое вино, а Пандора тем временем рассказала ей о поэтессе. До сегодняшнего дня Мария считала Пандору эксцентричной, но сейчас убедилась в своем заблуждении. В сравнении с Шерлейн Пандора была сущим ягненком!

В возрасте двадцати четырех лет Шерлейн успела не только бросить мужа и семилетнего сына, но порвала отношения со всей ирландской семьей. Кроме того, она вдруг стала говорить исключительно на английском в знак протеста: она испытывала отвращение к суровым жизненным устоям, насаждаемым ирландской церковью с ее «похотливо-враждебной, лживой и лицемерной моралью», как любила ругаться поэтесса. С этого момента ни одного слова на ирландском не слетело с губ поэтессы. Изгнание из семьи не заставило себя долго ждать: отец Шерлейн запретил общаться с дочерью всем родственникам, будь то мать, кузина или дядя. На сына Шерлейн эти правила тоже распространялись. Возбранялось даже упоминать о ней. Теперь казалось, будто ее никогда и не существовало.

– Довольно суровые обычаи, ты не находишь? – погрустнела Мария. – И как же твоя подруга справляется одна?

– Как-то справляется, – ответила Пандора, нахмурившись, но продолжила рассказ. – После того как она покинула свой круг, бедность и неуверенность не заставили себя ждать: Шерлейн жила в каком-то сыром подвале без окна. Тянулись недели, и поэтесса от голода становилась так слаба, что не могла подняться с койки. Тогда друзья стали приносить ей продукты, которые она, кстати, очень неохотно принимала.

– Но почему? Она ведь могла писать стихи рядом с мужем и ребенком! – озадаченно воскликнула Мария.

Пандора покачала головой. Шерлейн выглядела как кельтская богиня. Отказ от ирландской церкви сопровождался переходом к древним кельтским обычаям ее родины. «Языческим обычаям», – уточнила Пандора.

– Конечно, это своего рода бегство от общественных норм, – трезво констатировала она. – Но для Шерлейн писательство – это просто избавление. Иногда она пишет ночи напролет, без сна, а в конце – лишь одно стихотворение.

Мария подняла брови.

– Я не хочу сказать ничего дурного о твоей подруге… Но смогу ли я на самом деле научиться у нее преодолевать творческий ступор?

– Это ты сама должна решить, – невозмутимо ответила Пандора.

В передней части помещения народ зашевелился.

– Кажется, сейчас начнется. Пойдем, давай тоже выдвинемся вперед!

Мысленно Мария уже упаковала эту Шерлейн в коробку, куда обычно помещаются шесть елочных шаров, и наклеила этикетку с надписью «Сумасшедшая». Но тут она кое-что вспомнила: в основном все, что говорила о подруге Пандора, напоминало историю, которую рассказывал Алоис Завацки о немецкой поэтессе Ласкер-Шюлер. Та тоже жила в бедности, порвала со своим кругом общения и придерживалась «космических» или каких-то подобных законов. Нечто особенное должно быть в таких сумасшедших женщинах…

Бой в литавры отвлек Марию от мыслей. Что это было?

Четыре молодых парня в белых куртках выставили дюжину свечей в круг и зажгли их. Среди гостей вдруг воцарилось напряжение, словно перед грозой. По телу Марии пробежал озноб.

Поэтесса вышла в струящемся шелковом платье. Темно-рыжие волосы, спадая по спине, светились, словно их кто-то поджег. Нигде никаких застежек, никаких заколок. Раздался еще один удар в литавры, и четверо парней низко поклонились.

Мария сглотнула. Она не предполагала, что забавная поэтесса произведет на нее впечатление. Однако едва Шерлейн опустилась в круг из зажженных свечей, как это мгновенно произошло.

Что за женщина! Какая странная сила исходила от нее! Неожиданно в голове Марии завертелось слово «богиня».

Шерлейн прикурила сигарету. Но не втянула блаженно дым в легкие, а выплюнула ее с отвращением. И вдруг неожиданно сразу после этих действий, не поприветствовав публику и не сказав ни слова об этом странном месте, ирландка начала читать с листка. Ее слова звучали тихо, едва слышно, так что почти не долетали до задних рядов. Но уже после нескольких предложений поэтесса заговорила громче.

…Семь лет,

Семь грехов ада надо мной,

Сладкие небеса – внизу;

Моя память пропала

В сияющей милости,

Моя оболочка обрела силу

Вместе с желанием…

Мурашки еще раз прокатились по спине Марии колющей, тревожащей волной. Она закрыла глаза и отдалась поэзии на чужом языке. Какая радость слышалась в каждом звуке I и E и какая печаль – в одиноких и мрачных Us и Os! Голос Шерлейн постоянно менялся, становился то тихим, то громким. Она была похожа на музыканта, который извлекал звуки из инструмента, совершенно для этого не предназначенного.

Мария понимала не все слова, но общий смысл стиха она уловила. Ей казалось, что она еще никогда так внимательно не слушала.

…Сияй, луна,

Сияй для меня и для всех,

Кто следует за тобой!

Поэтесса закончила оду ударом кнута. Сигарета дотлевала рядом с ней на полу.

Мария стояла в оцепенении, словно слишком быстро и слишком долго вращалась, как юла. Остальные слушатели чувствовали себя, видимо, так же: они растерянно смотрели вперед, качали головами, терли глаза, как будто только что проснулись. Потом раздались аплодисменты и крики «Браво!»

– Я была рядом, когда она сочинила это стихотворение. Это случилось посреди ночи! – закричала Пандора на ухо Марии. Ее щеки раскраснелись. – Семь лет – это то время, пока Шерлейн была матерью. Ад над ней – это верховенство католической церкви. А порт, соответственно, – небо, игра слов, ты поняла? Для чувственного желания богини, раковина которой…

Мария нервно отмахнулась. Теперь она ощущала то же, что и Пандора в музее: ей не нужны были объяснения. Она всего лишь хотела… почувствовать. И ей было все равно, что чтения проходили на какой-то свалке, – контраст между отвратительным окружением и красотой слов Шерлейн казался дополнительной изюминкой.

Однако Мария хотела большего. Больше этого незнакомого эликсира, который на короткое время заставил Марию забыть о собственной проблеме.

Франко оказался в тот вечер недалеко от складов совершенно случайно. Позже он мог говорить о вмешательстве богов, о высших силах и предначертании. Но то было лишь случайное совпадение.

О поэтических чтениях он ничего не знал. Никто из его людей ничего не знал об этом, потому что никто не получил разрешения у начальника складов и никто официально этот склад не сдавал в аренду. Это помещение принадлежало семье де Лукка, как и десяток других в грузовом порту Нью-Йорка. Но, в отличие от других, этот склад не использовался ни для хранения импортированного вина, прежде чем то попадет в итальянские рестораны города, ни для других, темных делишек. Он уже долгое время пустовал. По крайней мере, так думал Франко.

Он как раз хотел переговорить с владельцем склада по соседству и договориться о цене, когда из этого помещения донесся странный шум.

Охранник Франко мрачно предположил, что туда могли забраться бездомные или пьяницы, и побежал за подмогой. Франко, хозяин соседнего склада и трое охранников, вооружившись дубинками, хотели ворваться через заднюю дверь, как вдруг изнутри послышался хриплый женский голос:

Я даю тебе свою кровь,

Милый агнец мой,

Чтобы утолить твою жажду

И укрепить твою сущность…

Франко озадаченно взглянул на своих людей и подал им знак оставаться снаружи. Стихи? Здесь?

Он один погрузился внутрь темноты склада, откуда доносились пряные слова поэзии:

И не последует убийства,

Я обещаю, что моя любовь

Будет крепче и выдержит все…

Чем ближе он подходил, тем больше увлекали его стихи. Он разбирал не все слова, но понимал, что речь шла о любви. О сильной, искренней любви, которую может испытывать один человек к другому, за которую готов отдать жизнь.

Любовь сможет пережить любую тьму… Франко торопливо вытер пот со лба. Голова немного кружилась. Он не знал, от жары или спертого воздуха.

Он не замечал странных людей, которые с бокалами вина в руках стояли в его складе, и не думал о людях, которые за дверью ждали его сигнала. Он слышал лишь серебро прокуренного голоса:

Пожалуйста, помоги мне,

Ты, дьявольский олененок,

Пережить мне эту ночь

И продлить любовь до самого конца.

В тот же миг раздался шквал аплодисментов.

– Браво!

– Грандиозно!

– We love you![6]

Франко тоже хлопал, пока ладони не начали гореть. Слова поэтессы пробудили в его душе то, что, как он считал, давно уже окаменело. И даже если бы Франко захотел, он просто не мог противиться непонятному чувству в груди.

А потом он заметил ее.

В каких-то десяти метрах от него стояла незнакомка, о которой он постоянно думал в последнее время. С тех пор как увидел ее впервые в траттории Джузеппе Бруни, он не мог выбросить ее из головы. Ее красота, ее грация… Франко уже тысячу раз пожалел, что сразу не заговорил с ней тогда.

И вот теперь он повстречался с ней именно здесь!

Как и в прошлый раз, рядом с ней стояла танцовщица с красным шарфом.

Франко, словно лунатик, подошел к незнакомке.

Ее щеки порозовели, как после долгого здорового сна. В ее глазах блестели слезы. Она выглядела такой ранимой! Гул голосов и крики «Браво!» теперь отдавались в ушах Франко не громче жужжания комара. Она же его даже не замечала и дико жестикулировала, показывая в сторону поэтессы. В следующую секунду незнакомка сделала шаг в сторону и наступила ему прямо на ногу.

– Ой! – хихикнула она, повернувшись. – Прошу прощения, я не хотела…

Ее веки нервно затрепетали, когда их взгляды встретились. Она удивленно и почти испуганно прикрыла ладонью рот.

Их лица были всего в десяти сантиметрах друг от друга. Вблизи девушка оказалась еще красивее. Не такой молодой, как предполагал Франко. Однако глаза ее показались глубже любого горного озера и искреннее всех объятий.

Она все еще зажимала рукой рот и удивленно смотрела на него.

Франко взял ее руку, словно ведомый неизвестными силами, и провел ею по своим губам с благоговейной медлительностью. Поцеловал сначала мизинец, потом следующий палец, затем еще один. Франко остановился, лишь когда поцеловал ладонь, и отпустил ее руку.

– Ничего ведь не произошло, – пробормотал он, покривив душой.

Глава десятая

– Почему ты не хочешь признать, что этого вовсе не должно быть, дорогая? – Рут нахмурилась, оторвавшись от блокнота. – В летние месяцы невозможно найти работу, об этом знает каждый. И то, что ты сбиваешься с ног в ее поисках, ничего не меняет.

Ванда наблюдала, как Рут одну за другой раскладывает карточки с именами и фамилиями на большой лист бумаги.

– А что должно измениться осенью? Неужели мои вечные провалы зависят от погоды?!

Все утро Ванда судорожно пыталась изображать деловитость, но все же к обеду зашла в столовую к Рут. Мария куда-то уехала, Гарольд сидел в своем банке, а идти за покупками не хотелось. Что же ей еще оставалось? Она спросила у матери не столько из интереса, сколько провоцируя, что та думает о ее идее устроиться представителем посольства в другой стране. Ответ был негативный. Мать объяснила: посольства выставляют все вакансии обычно в начале года, а не в середине.

Рут наконец-то удовлетворила схема разложенных на бумаге карточек, и она улыбнулась дочери.

– Почему бы тебе немного не помочь мне с подготовкой праздника в честь Марии? Мария бы этому наверняка обрадовалась.

Ванда скривилась.

– Ах, мама, мы же с тобой знаем, что никто не планирует такие праздники лучше, чем ты! Возможно, ты уже давно все обдумала и занесла каждую деталь, от салфеток до порядка следования песен, в один из твоих списков.

Дочь удовлетворенно заметила, как щеки матери слегка порозовели. В яблочко! Но если уж дело дошло до этого, Ванда готова была помочь матери в ее «священных» приготовлениях просто из сочувствия.

– Кроме того, Марии, кажется, абсолютно все равно, чем мы занимаемся, – язвительно добавила она.

Рут надула губы.

– К сожалению, ты отчасти права. С тех пор как она познакомилась с этим итальянским графом, мы можем лишь радоваться, что хоть иногда видим ее.

– Ха! И в итоге она не явится на праздник, потому что Франко не сможет на него прийти. Может, тебе стоит учесть в расчетах вероятное отсутствие Марии? – продолжала ехидничать Ванда.

Если новый друг Марии отважится отказаться от приглашения признанной королевы приемов в Нью-Йорке, это очень не понравится Рут. Брови матери взметнулись вверх двумя высокими дугами.

– Я ради Марии соглашаюсь, чтобы пришел совершенно незнакомый человек, и где благодарность?

Ванда сочувственно вздохнула.

– А имя этого человека при этом не встречается ни в приоритетном списке гостей, ни в каком-либо другом месте.

– И ты права, моя дорогая. Франко мог бы весь вечер общаться с лучшими людьми города. Но если дела для него важнее – пожалуйста!

Ванда мысленно улыбнулась. Мать даже не заметила, как опустилась до сословного высокомерия. Дочь решила поддать жару:

– А может, он и не аристократ вовсе, а мошенник? И не хочет к нам приходить лишь потому, что боится разоблачения?

– Ванда, я тебя прошу! Не пугай меня так! – ответила Рут. – Никто из наших знакомых не знает графа де Лукку, но это ведь ничего не значит. Просто в наших кругах вращается не так много итальянцев. Одно тебе скажу: я еще посмотрю в глаза этому Франко! Ведь его важные деловые встречи не могут все время совпадать с нашими приглашениями.

Разговор уже стал надоедать Ванде, но тут мать жестом попросила ее подойти.

– Но только попробуй разболтать хоть слово из того, что я сейчас наговорила! – театрально пригрозила она дочери.

Ванда покачала головой, ерзая на стуле взад и вперед.

– Если этот мужчина действительно тот, за кого себя выдает, то я совсем не сержусь на любовника Марии. Такой… расслабленной и мечтательной я ее еще никогда не видела! Ты только взгляни в ее глаза, когда она рассказывает о Франко, – они прямо лучатся. Думаю, ее девичье сердце впервые в жизни по-настоящему завоевано! Ничего удивительного! Все же итальянский граф…

– Он выглядит действительно очень привлекательно, – подтвердила Ванда.

Она мельком видела Франко, когда тот забирал Марию. Честно говоря, в первый момент появление обаятельного итальянца выбило Марию из колеи, так что та смогла, запинаясь, произнести лишь «Good evening». Конечно, тетка не была страшилищем: тонкие, строгие черты лица, длинные ноги в мужских брюках. Однако она была уже женщиной в возрасте! Ванда и подумать не могла, что такой красивый мужчина станет ею интересоваться.

– По сравнению с Франко де Луккой Гарольд выглядит безвкусной кофейной гущей, – вздохнула она снова.

– Ванда! Такое не говорят вслух, – увещевала Рут. – Мария заслужила такого красивого итальянца! Я всегда считала, что Магнус – не тот, кто ей нужен. Да и Йоханна в последних письмах перед отъездом Марии говорила нечто подобное.

Рут быстро оглянулась, словно желая убедиться, не появилась ли вдруг в дверях Мария.

– А что случилось?

Мать делилась с ней такими откровенными мыслями довольно редко. Рут многозначительно вздохнула.

– Мария страдает от депрессии, хотя и не осознает этого, – так писала Йоханна. Разумеется, я сначала спросила, как моя сестра смогла так точно поставить диагноз. Да будет тебе известно: Йоханна всякого считает нездоровым, кто не работает по двенадцать часов в день. Но после того как Мария здесь пожила, я вынуждена согласиться с Йоханной: когда она прибыла сюда, у нашей малышки был не очень-то счастливый вид.

Ванда пожала плечами.

– Но все изменилось к лучшему с появлением Франко, ты не находишь?

Девушка не хотела об этом говорить, но считала, что в первую очередь именно прогулки с Пандорой подействовали на Марию так благотворно. Она встречалась с другими деятелями искусства, с кем могла поделиться своими идеями, чего как раз и не хватало Марии.

– Было бы здорово, если бы она немного расцвела у нас в гостях! – воскликнула Рут.

Ванда усмехнулась. Ей был приятен столь откровенный разговор с матерью. Теперь ей даже было жаль, что она так над ней подшучивала.

– Чуть-чуть влюбленности еще никому не вредило. Хотя меня удивляет то, как быстро она позабыла о Магнусе! Это совершенно не в ее стиле, – задумчиво произнесла Рут. – Мария всегда была очень равнодушна к противоположному полу. Я вспоминаю о ее первых танцах в мае, на которые мы пошли после смерти отца… Чего только не проделывали парни, чтобы вытащить ее на площадку! Но Мария всем отказала. Сначала я считала, что ей никто не нравится, но потом заметила: ей просто скучно в присутствии парней. Ей больше нравилось выдувать стекло. Платья, прически, украшения – все это ее никогда не интересовало, потому что Мария не стремилась понравиться мужчинам.

Рут на время замолчала, погрузившись в воспоминания.

– Думая о тех временах… когда Мария была девушкой, я сравниваю ее с тобой… и нахожу, что вы довольно похожи. А что до Гарольда, то ты его своими женскими прелестями совсем не балуешь. Неудивительно, что он все еще не сделал тебе предложение! Когда я вспоминаю, как у меня тогда все получилось с твоим отцом… – вздохнула она. – Мы так флиртовали, обменивались любовными взглядами, зажимались тайком… Ну а позже я из большой любви к нему поехала на край света!

Сначала Ванда хотела поспорить насчет замечания Рут о Гарольде, но потом попросила:

– Расскажи мне лучше, как ты тогда одна-одинешенька ночью сбежала из Лауши!

Ванда обожала эту историю, а Рут любила ее рассказывать. Она испытывала такое воодушевление, что у нее можно было выспросить все. Но сегодня Рут не клюнула на обманный маневр Ванды.

– Нет, нет, достаточно болтовни! Мне нужно заняться составлением очередности напитков. А для тебя у меня все же есть одна хорошая идея! Почему бы тебе не взять бумагу и перьевую ручку?

Ванда с готовностью взглянула на мать.

– И что теперь?

– Ты не могла бы написать письмо тетке Йоханне, а то от нее весточки нет уже несколько недель? А от твоей кузины Анны я регулярно, хотя бы каждые шесть недель, получаю по несколько милых строчек, – добавила Рут.

Ванда скривила губы. Ей не хотелось писать в Тюрингию провинциальным родственникам, у которых не было даже телефона!

– Когда Мария сегодня вернется, я ее тоже попрошу написать. Она здесь уже пять недель, а все еще не написала ни одной строчки домой. Это не годится! – возмутилась Рут.

Ванда поспешно засобиралась. Если мать начинала говорить с таким воодушевлением, в конце обязательно посыплются какие-нибудь запреты.

– Мне очень жаль, но через полчаса у меня начинается урок танцев. Если я не потороплюсь сейчас, то пропущу начало, а заплатить мне придется за весь урок!

Прежде чем Рут успела что-либо возразить, девушка подобрала юбку и уже почти выскочила за дверь, но вдруг бросила на ходу:

– Может, я даже увижусь с Марией у Пандоры! Тогда я непременно напомню ей, что послезавтра состоится наш праздник.

* * *

– Ты не сделала чего? – голос Ванды едва не сорвался.

– Я не заплатила ренту. Я просто забыла, – равнодушно отмахнулась от возмущенных слов Ванды Пандора. – Это можно назвать небольшим финансовым дефицитом. Такое ведь с каждым может случиться! С тобой, конечно, нет, для такой рутины у тебя же есть папочка, не правда ли?

Ванда постаралась игнорировать выпад Пандоры. Она указала на гигантские тюки, которые громоздились под стеной дома, где раньше была студия Пандоры:

– И что теперь?

Учительница танцев пожала плечами.

Когда Пандора объявила, что урок танцев состоится на улице, Ванда в первый момент не подумала ничего дурного. «Просто одно из упражнений от Пандоры. Может, сегодня нам придется показывать в танце играющих на улице детей», – думала она. И только когда после занятия, которое по вине Пандоры оказалось более чем необычным, Ванда и другие ученицы захотели пойти в душ и освежиться, учительница объяснила, что в душевой как раз ремонт. Ванда остолбенела: ремонт в этой несчастной развалюхе?!

Ванде пришлось просто вытереть пот со лба полотенцем, а остальные ученицы отправились домой немытые.

Пандора сидела на тюках с жалким видом, тут были собраны все ее пожитки. Теперь ее заносчивость, казалось, испарилась.

– До сих пор меня всегда что-нибудь выручало в самую последнюю минуту, – тихо произнесла она. – Ведь у меня столько друзей!

Ванда кивнула.

– Но когда нужно, никого не оказалось рядом!

Развернувшись, Ванда незаметно открыла сумочку. Проверив содержимое кошелька, она подошла к Пандоре:

– Поднимайся, хромоногая утка! И позволь одной из «топтыжек» рассказать тебе, как все будет дальше. Теперь поможет только план из трех шагов.

Во взгляде Пандоры блеснул слабый лучик надежды.

– Во-первых, сначала мы перенесем все вещи назад, к твоей студии. Репутации не пойдет на пользу, если тебя увидят сидящей, словно бродяжка, на улице.

Ванда взвалила на плечи один из тюков.

– Ты считаешь, что я об этом не думала? Представляю, что творится в головах прохожих. Все они думают: «Разве можно серьезно воспринимать ее как учительницу танцев, если она не в состоянии заплатить за аренду помещения?» Они даже не могут представить себе, что люди искусства живут, так сказать, в другом мире, – сказала Пандора, подбирая стопку шляпных коробок.

Ванда скривилась. Эти слова произнесла прежняя Пандора!

– Во-вторых, я поговорю с твоим арендодателем и заплачý ему ренту за текущий месяц, а также за август.

– Нет, я не могу принять это! – возразила Пандора и тут же поставила стопку шляпных коробок на лестницу.

Ванда почувствовала, как в ее душе закипает злость. Она не могла отделаться от ощущения, что Пандора видела в ней лишь добродушную «топтыжку». Но хватит, те времена прошли! Кто-то должен заняться этой неорганизованной особой.

– И в-третьих… – она держала паузу, пока Пандора, как раз поднимавшая кожаный чемодан, не посмотрела на нее, – в-третьих, я организую работу твоей танцевальной школы так, чтобы в кассе снова появились деньги.

Глава одиннадцатая

Жара давила, удушала. Марево поднималось над улицами, стены домов разогревались к полудню, как доменные печи, а деревья на улицах-ущельях от нехватки воды сбрасывали все листья, словно осенью.

В такой день единственное место в городе, где можно было относительно комфортно провести время, было у воды. Так заявил Франко и увез Марию на Кони-Айленд. Его ожидания оправдались: Мария с первого момента была очарована особой атмосферой парка развлечений. Они провели там много часов, катаясь на каруселях, поговорили о будущем с предсказательницей. «Звезды пророчат вам счастливые часы», – сообщила она, словно парочка и сама не догадывалась об этом. Они ели мороженое и, взявшись за руки, гуляли босиком по песку. Вокруг них были счастливые люди со счастливыми лицами. Но не было никого счастливее Франко.

Они были красивой парой. Прохожие все время оглядывались на них. Франко еще никогда не привлекал внимание незнакомцев таким образом.

«Посмотрите-ка все сюда! – хотелось ему крикнуть каждому. – Смотрите и удивляйтесь самой красивой женщине на земле Господней. Но держитесь подальше, потому что она моя!»

Когда стемнело, от мерцания бесчисленных огней в луна-парке у Марии заслезились глаза. Она склонила голову на пахнувшую табаком грудь Франко и стала рассказывать ему о Лауше и пламени газовых горелок, которые в деревне по вечерам горели в хижинах, как светлячки. Но она не знала этого английского слова. Он, ревнуя, услышал нотки меланхолии в ее голосе. Что ее так трогало? Может, какой-то конкретный человек на ее родине? Но в тот же миг она поцеловала его и снова превратилась в его обожаемую Марию. Франко крепко прижал женщину к себе.

– Есть особый вид волшебства, который связывает нас только с собственным домом. Например, у нас в Генуе каждый год в середине лета устраивают фейерверк. Он как минимум такой же, как фейерверк на Новый год. Заряды выстреливают с кораблей, которые стоят на якоре в бухте. Море выглядит просто волшебно, когда одновременно над ним взрываются тысячи звезд. Из нашего палаццо открывается чудесный вид – можно наблюдать за каждой падающей в воду звездой.

Франко указал рукой на море перед ними, поверхность которого в сумерках отливала коричневым цветом. На его родине вóды были намного голубее и намного приятнее!

Мария улыбнулась.

– Звучит чудесно. Рассказывай дальше.

– В юности я страстно желал повзрослеть, чтобы можно было не укладываться спать, пока не увидишь залпы фейерверка. «Я уже достаточно повзрослел за этот год?» – спрашивал я каждое лето у мамы, но все напрасно. У нас есть традиция: в этот вечер устраивать дома большой праздник, а ребенок, по мнению матери, только бы мешал там. Но у моей бабушки Грациеллы было доброе сердце.

Как обычно, воспоминания вызвали у него улыбку.

– Она всегда заходила в мою комнату незадолго до фейерверка, будила меня и тайком выводила наверх, в свою комнату. Там мы стояли у окна и наблюдали огненное действо. Потом она меня снова отводила в кровать и, сунув мне конфету на прощание, как ни в чем не бывало уходила на праздник.

– Твоя бабушка, наверное, была очень хорошей и любящей женщиной, – произнесла Мария.

– И к тому же очень умной! – вздохнул Франко. – Что бы я только ни отдал за ее знания о вине! Она могла весной просто взглянуть на стебель виноградной лозы, чтобы понять, можно ли ожидать от него осенью хорошего урожая. Когда я был еще совсем маленький, то думал, что бабушка одним прикосновением заставляет лозу плодоносить! Mamma mia, у нее виноделие действительно было в крови!

Мария легонько пихнула его в бок.

– То же можно сказать и про тебя! Я еще не встречала человека, который бы так восторженно говорил о вине, как ты.

– Я тебе наскучил своими историями? Если да, ты только скажи. И я не буду…

– Тс-с-с! – поцеловала она его. – Я люблю твои истории. Когда я тебя слушаю, кажется, что я нахожусь в другом мире. И хотя этот мир для меня совсем чужой, он мне кажется знакомым. Эта… преемственность страсти от поколения к поколению. В моей семье тоже происходит нечто подобное! У нас – стеклодувное мастерство, у вас – виноделие, – радостно рассмеялась она. – Неудивительно, что мы так хорошо понимаем друг друга!

Франко рассмеялся вместе с ней, но в душе его чувствовалась тоска, от которой он не мог избавиться. Как бы он хотел обрести такую же легкость, с которой Мария находила сходство между ними! Но Мария лишь с новой силой напомнила Франко, как далеко он на самом деле отдалился от своей мечты. Вначале он намеревался все сделать иначе. Осталась глубокая тоска, к которой примешивалась новая надежда, и с каждым днем все больше, по мере того как он узнавал Марию. «Я и она вместе, наша любовь такая сильная, что она может сдвинуть горы», – Франко цеплялся за эту мысль. Она стала для него спасением.

Поздним вечером они сидели в одном из многочисленных ресторанчиков, и перед ними стояла громадная миска с пахнущими чесноком моллюсками. Вдруг Мария перегнулась через стол и взяла Франко за руку.

– Большое спасибо за этот чудесный день! У меня… у меня такое чувство, словно я оказалась в стране чудес, которая находится далеко-далеко от Нью-Йорка… и от всего остального мира. Она такая сказочная… – Мария беспомощно всплеснула руками. – Как я могу описать счастье словами?

– Я считал, что для тебя нет ничего удивительнее Нью-Йорка, – поддразнил он ее.

– Конечно. Но ты должен признать, что этот город довольно утомительный.

Мария бросила кусочек белого хлеба выжидающей его чайке. Франко пожал плечами.

– Для меня самое напряженное – это работа. Для радостей личной жизни у меня остается совсем немного времени, mia cara[7].

– И надо было тебе об этом сказать? – простонала Мария. – Меня и так мучает совесть, что я в отъезде. В поисках развлечений, как сказала бы моя сестра Йоханна! Я понимаю: мне стоило бы провести хоть один вечер с Рут и Стивеном, – снова вздохнула она. – Но когда я планирую это сделать, тут же появляется Пандора или Шерлейн и предлагает что-нибудь невероятно увлекательное! И я просто не могу отказать. Мне очень нравится говорить и спорить с людьми искусства! Да чтобы я, Мария Штайнманн из Лауши, сидела в квартале богемы в Нью-Йорке и спорила об экспрессионизме, я такого себе и в самых диких мечтах представить не могла! И вот теперь сижу здесь с тобой…

В тот же миг у нее защемило сердце от сильной любви к этому мужчине.

– Обязательно нужно было упоминать меня в одном ряду со всеми этими сумасшедшими? – проворчал он. – Мне не по себе от мысли, что ты так много времени проводишь в Гринвич-Виллидж. Я волнуюсь, что с тобой может что-нибудь случиться…

– Да что со мной там может произойти? – смеясь, спросила она.

Квартал богемы очень настораживал Франко, она знала это. Там не было таких запахов и таких людей, как в Маленькой Италии или Чайна-тауне. Там на улицах звучала смесь английского, идиш, русского и немецкого; места мало, здания обветшалые. Но без особых неожиданностей. Мария постаралась успокоить друга.

– Недаром этот квартал называется деревней. Здесь все друг друга знают, поэтому там я себя чувствую комфортнее, чем в доме Рут с пустым громадным холлом и бесконечно длинными коридорами!

Когда он ничего не ответил, Мария сказала:

– Кроме того, ты ведь знаешь, почему я стараюсь находиться ближе ко всем творческим личностям… – Ее лицо опечалилось. – Ах, Франко, что же со мной случилось? Никогда в жизни я еще не была так счастлива, как теперь, почему же я не могу запечатлеть это прекрасное чувство в блокноте для рисования?!

– Только не плачь, mia cara. Я не могу видеть, как ты себя мучишь, – сказал он, перегнувшись к ней через стол. – Твои подруги таскают тебя с одной выставки на другую, словно ты курортник, которому сначала нужно вылечить голову, а только потом руки!

Мария слегка улыбнулась от такого замечания.

– Ты же не болеешь! А Пандора ведет себя так, словно тебя нужно лечить! Я до сих пор вспоминаю тот «вечер свободы слова», который она организовала для нас на прошлой неделе! Мне и сегодня неясно, какие цели она при этом преследовала.

Франко закатил глаза. Собеседники так быстро меняли темы, как горные козы прыгают с камня на камень: равноправие женщин, русская революция, Толстой, свободная любовь…

– А что ты имеешь против свободной любви? – переспросила Мария, слегка улыбнувшись.

Она нежно убрала с его лба мокрую от пота прядь. Ей не хотелось спорить с Франко.

– На позапрошлой неделе – прогулка с фотографом Гаррисоном. Я этого до сих пор не могу простить Пандоре! – сжал кулаки Франко.

– Но почему? Разве ты не считаешь любопытным когда-нибудь познакомиться с темной стороной этого города, а не наслаждаться вечно блестящим стилем модерн?

– Темной стороной города? Об этом мне не должен рассказывать пробегающий мимо фотограф! А потом… эти ужасные фотографии, которые он делает! Ты считаешь, что люди, вынужденные жить в тесноте, словно звери, желают, чтобы он их снимал? Для кого ценно такое искусство?! Он хорошо зарабатывает на несчастье этих людей.

Франко так разозлился, что вспугнул особенно наглую чайку, которая хотела опуститься на край стола.

– Это что, несет в себе художественную ценность, если ты после экскурсии по трущобам будешь видеть кошмары?

– Вид этих несчастных людей я пронесу в памяти до конца своих дней.

Мария отвернулась, не выдержав взгляда его темных глаз. Собственно, ей больше не хотелось продолжать разговор, но все же она считала, что нужно объясниться:

– Гаррисон говорит, что если были мужчины и женщины, которые построили трущобы, значит, должны найтись мужчины и женщины, которые их уберут! Я бы так хотела, чтобы это случилось когда-нибудь!

– Этот Гаррисон и все остальные стараются казаться такими важными! Каждый хочет стать таким значительным! – язвительно заметил Франко.

– Но ведь это хорошо, если люди хотят что-то изменить, правда?

– А что они меняют, mia cara? Они сидят в дискуссионных клубах, а снаружи мир вращается все быстрее и быстрее. И никто из них этого не замечает!

Мария растерянно смотрела на гору черных раковин, которые громоздились на его тарелке.

– Ты считаешь, что эти люди занимаются чем-то совершенно незначительным. Но я скажу, что никогда еще не видела кого-то, кто бы танцевал, как Пандора. И я никогда еще не слышала таких трогательных стихов, как у Шерлейн. Ты же сам говорил, что они тебе понравились! Когда я нахожусь вместе с людьми в Гринвич-Виллидж, мне кажется, что мы одна семья: у каждого есть своя страсть, и этим все связаны вместе. Ты должен это понять! – в отчаянии крикнула она. – Они также осознают, что сейчас я просто не могу заниматься своим искусством. И никто из-за этого не смотрит на меня косо. И они считают, что мне просто нужно снова набраться вдохновения – и все войдет в привычное русло.

– Как ты думаешь, станет ли виноградная лоза приносить больший урожай, если я сяду рядом и сутки напролет стану умолять ее об этом? Не лучше ли оставить ее в покое, чтобы она росла?

Франко вздернул подбородок в знак вопроса, но Мария не ответила ему.

– Все эти судорожные попытки – неверный путь, поверь мне! Почему ты не можешь просто наслаждаться жизнью? Например, как сегодня. Некоторые вещи нельзя заставить происходить – нужно, чтобы все шло своим чередом.

Мария раскрошила еще один ломтик хлеба и бросила алчным чайкам. За вожделенный мякиш разгорелась настоящая битва. Может, Франко и прав. И все же в душе что-то заставляло Марию бунтовать против него.

– У меня еще никогда в жизни не было подруги. Дома, в Лауше, у меня на это просто не оставалось времени. Я всю жизнь только и делала, что работала… – Ее лицо стало задумчивым. – Возможно, женщины в деревне считали меня странной.

Мария рассмеялась. Что может настораживать еще больше, чем женщина, которая от восхода и до заката сидит у стеклоплавильной печи, как мужчина!

– Но здесь у меня вдруг появилось сразу две, а если считать и Ванду, то даже три подруги. Я им нравлюсь, и они мне нравятся. И каждая в своем роде такая же… своенравная, как и я! Но здесь никто не видит ничего плохого в том, что женщина выбирает свой путь! Для меня это совершенно новый опыт! В Лауше я всегда была чужой, даже когда люди привыкли к моей профессии.

Франко ничего не ответил. Некоторое время каждый думал о своем.

Как же ей растолковать ему, что нет причины ревновать к Пандоре или к другим людям? Ничто не сравнится с чувством, которое Мария испытывала к нему! Она еще никогда так не влюблялась, так сильно, по-детски, что хотелось взять Франко за руку и больше никогда его не отпускать. Ей приходилось сдерживать себя, чтобы постоянно не смотреть на него влюбленными глазами. Ей хотелось беспрестанно целовать его рот, плотные мужские губы…

Франко злился. Так он с ней дальше не продвинется. При этом он точно знал, что заставит вдохновение Марии бить ключом – его любовь. Его руки на ее теле, поцелуи на нежной бархатной коже. Страстные ночи. Ему хотелось бы разделить с этой женщиной ложе. Но Франко все же старался обуздать свое желание: Мария была не такой, как Шерлейн. Она не одна из тех женщин, которые отдаются первому встречному. Разумеется, он понимал, что Мария не девственница. Она сама рассказала ему о мужчине по имени Магнус. Но он для нее мало что значил. Это было понятно по безразличному тону в ее голосе. Франко же казалось, что до сих пор единственной любовью Марии было искусство. В этой женщине было нечто настолько невинное, настолько девственное…

Как тогда, с Сереной. Франко вздохнул.

– Прости, если я тебя случайно обидел. Мне просто иногда кажется, что тебе больше интересны эти женщины, чем я! А что ты обо мне знаешь? – Он беспомощно взмахнул руками.

– Например, я знаю, что ты мой красивый итальянец. Мой ревнивый красивый итальянец. – Мария игриво поцеловала сначала его мизинец, а потом и остальные пальцы. – И я знаю, что ты заполняешь трюмы кораблей ящиками с вином, которые принадлежат семье де Лукка. Семья ежегодно отправляет из Генуи в Америку тысячи бочек, а ты должен следить за распределением поставок, хотя тебе больше нравилось бы работать на виноградниках.

Она рассказала ему все пункт за пунктом, как прилежная ученица.

– И я знаю, что еще никогда не влюблялась в такого мужчину, как ты, – тихо шепнула она.

Какое-то время они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Но потом к столу подошел официант и спросил, не желают ли они еще что-нибудь заказать. Франко попросил счет, и официант удалился.

– Отправлять вино так далеко – это вообще-то прибыльно? – спросила Мария. – То есть… – смущенно улыбнулась она, заметив на лице Франко непонимание. – Я имела в виду, что американцы ведь и сами вино делают, разве нет?

Только когда она договорила фразу, ей на ум пришла мысль, что Франко ее вопрос мог показаться невежливым.

– Американцы – да. А вот здешние итальянцы – нет, – ответил Франко, вытаскивая портмоне. – В этом заокеанском бизнесе нужно быть ловким. Необходимо знать, с каким рынком хочешь работать. Мы, например, поставляем вино исключительно для соотечественников, – объяснил Франко. – Ты, кстати, знаешь, что здесь живет больше итальянцев, чем в Риме? Говорят, в Нью-Йорке даже больше итальянских граждан, чем в Генуе, Флоренции и Венеции, вместе взятых!

Мария нахмурилась и хотела спросить, почему это так, но не успела.

– Италия – бедная страна. У моей семьи дела идут хорошо, но так не у всех. Ты же сама знаешь, что в Европе нет фабрик. Так с чего же людям будет хорошо жить? Кто не владеет землей… – Франко пожал плечами. – Каждый, кто сюда приезжает, возлагает на себя большие надежды. Многие семьи копят деньги годами, чтобы отправить хотя бы одного сына в Америку. Все они считают, что счастье здесь рассыпано на улицах! – покачал он головой. – Но тут все не так, мы это знаем. И все же большинству итальянцев живется здесь не так уж плохо.

Внезапно лицо Франко просияло.

– Позволь показать тебе еще раз мой Нью-Йорк, чтобы ты смогла познакомиться с моими соотечественниками! На следующей неделе на Малберри-стрит состоится большой праздник в честь нашего покровителя святого Роха, и я мог бы забрать тебя в субботу днем.

– Праздник в честь покровителя – как романтично звучит… Я охотно с тобой пойду! – Но уже в следующее мгновение улыбка испарилась с ее губ. – Вот пройдет праздник Рут, и я смогу свободно распоряжаться своим временем, как захочу, – скривилась она. – Завтра она хочет вместе со мной и Вандой выбрать бальное платье! Это наверняка займет весь день. Ты видишь, я совершенно не могу расслабиться!

Франко рассмеялся.

– Как такая красивая женщина, как ты, может быть настолько скромной? Я бы очень хотел сказать твоей сестре, что тебе нужно купить не одно, а целых десять бальных платьев! Но все они должны быть достойны королевы. – В его глазах мелькнул горделивый блеск обладания, когда он погладил ее по волосам. – Словно тончайший генуэзский шелк. Горе, если ты когда-нибудь решишь обрезать волосы, как это сделала твоя племянница. Ты совершишь смертный грех!

Мария снова почувствовала, как ее лицо покраснело. Она вздохнула – все еще не привыкла слышать комплименты.

– Честно говоря, мне не нравится, что Рут устраивает в честь меня такой шум-гам. Хотя бы ты смог прийти! Ты не можешь перенести деловые встречи на какой-нибудь другой день?

Его лицо омрачилось.

– Ты же знаешь, как бы мне хотелось это сделать. Но в субботу вечером приходит «Малинка». Мне непременно нужно быть на месте, когда корабль будет разгружаться. В прошлый раз произошел инцидент, который… Мой отец… – Он закусил нижнюю губу. – Есть вещи, которые не так просто объяснить. Можно даже сказать…

Мария схватила его за руку.

– Тебе ничего не нужно больше объяснять. Работа прежде всего, это я понимаю. Но воскресенье будет принадлежать нам обоим, правда? – сказала она, стараясь произнести эти слова как можно спокойнее.

Мария не хотела, чтобы Франко мучили угрызения совести только потому, что у него не нашлось на нее времени. Ведь было множество вечеров, когда Мария отказывала ему то из-за чтений, то из-за вернисажа или просто встречи с подругами!

Когда к столу вновь подошел официант и Франко расплатился по счету, Мария вздохнула с облегчением. Она не знала почему, но разговор с Франко получился довольно напряженным. Сначала он жаловался, что Мария много времени проводит с творческими личностями, потом ее вопросы о бизнесе семьи Франко… Странно все это. При этом она еще никогда не испытывала такой страсти к другому человеку.

Чувство паники распространилось у нее в душе, когда Франко взял ее за руку и повел к выходу из парка развлечений. Нет, она не желала еще раз погружаться в раскаленные асфальтовые джунгли города. Она хотела остаться наедине с Франко, подальше от всех вопросов, чтобы были лишь он, она и страстная симпатия, как свежий бриз между ними.

Глава двенадцатая

Несмотря на все отговорки против бала, который давался в ее честь, Мария была немало удивлена: гости Рут оказались очень милыми, хотя и вели себя весьма сдержанно, музыка звучала чудесная, а зал, который сняла Рут на самом верхнем этаже своего жилого дома, был просто мечтой.

Сама подготовка тоже была очень увлекательна: Рут специально для такого дня заказала французского цирюльника, который явился с двумя помощниками ровно в девять утра. Потом Рут, Ванда и Мария провели все утро, делая себе новейшие модные французские прически. Пока Жак и двое помощников завивали, расчесывали, начесывали и заплетали, дамы коротали время, разглядывая стопки модных французских журналов. Даже Мария была восхищена модой, которая казалась ей намного проще и практичнее, чем все эти напыщенные наряды в нью-йоркских магазинах. Когда Рут объявила, что совсем недалеко имеется магазин готового французского платья, Мария решила отправиться прежде всего туда: Франко очень нравилось, когда она модно одевалась, это женщина подметила.

Франко… Может быть, она уже изрядно утомила уши Ванды и Рут мечтательными россказнями о нем?

– Франко сказал…

– Франко тоже считает, что…

– Только вчера Франко сделал…

В конце концов Марии самой стало неловко, оттого что его имя всплывает в каждом втором предложении. Но ее сестра и племянница реагировали на это довольно снисходительно.

Парикмахер как раз придавал прическам последний лоск, когда Марии передали маленький пакет, обернутый темно-синим шелком. Приятный озноб пробежал по спине, когда она заметила имя отправителя – Франко. Мария распаковала бриллиантовую диадему под восторженные восклицания двух других женщин.

На сопроводительной карточке значилось: «Для принцессы сегодняшнего вечера – с чрезвычайным восхищением, Франко». Рут в волнении настояла, чтобы Жак заново переделал Ванде прическу и вписал туда прекрасную вещицу.

Пока официант наполнял бокал Марии шампанским, она невзначай провела рукой по волосам. Она и диадема…

– Тебе не стоит бояться: в волосах столько шпилек, что она не выскочит, – прошептала Рут, заметив жест сестры. Она сжала руку Марии.

– Вот бы все жители Лауши сейчас тебя увидели!

По лицу Марии мелькнула тень. Зачем же Рут именно сейчас напомнила ей о доме? Она мгновенно сменила тему:

– Твои подруги все очень милые и так… интересуются мной! Хотелось бы знать, что ты им обо мне рассказала.

– Только то, что ты знаменитая мастерица, которая выдувает стекло, – произнесла Рут, подзывая кого-то из противоположного угла зала. – Американцы испытывают особую слабость ко всему европейскому.

– Это я уже заметила, – ответила Мария. – Люди, которых я встречала в Виллидж, считали, что я лично должна быть знакома с Францем Марком и Германом Гессе. А здесь меня расспрашивают о Версале и о ботаническом саде в Мюнхене! Я же не являюсь экспертом по всему континенту, если приехала из Европы! – смеясь, воскликнула она. – Неужели все они думают, что Европа не больше мушиного засида?

Рут осуждающе подняла брови.

– Как жаль, что твой Франко не смог прийти сегодня, – вздохнула она. – Хотя своим роскошным подарком он показал, что он человек щедрый и утонченный.

Мария мысленно улыбнулась. Типичная Рут! Внезапно ей захотелось крепко обнять сестру.

– Большое, большое спасибо за такой чудесный праздник! Цветы повсюду, вкусная еда, музыка – все выглядит так, словно ты нас унесла в какой-то сказочный замок!

Мария широким жестом обвела роскошно украшенный зал.

– Ты действительно сначала думала, что праздник состоится у нас в квартире? – задорно хихикнула Рут.

Мария пожала плечами.

– Как ты думаешь, на многих балах я была до сегодняшнего дня? Я же не знала, где и как… – Она умолкла, потому что Ванда склонилась над их столиком.

– Капельмейстер только что подал мне знак. Если ты не против, Пандора могла бы начать представление.

Она взволнованно поправила локоны, которые уложил Жак. Рут щелкнула крышкой наручных часов, усыпанных бриллиантами.

– Десять часов – все-таки она успела ко времени, – удовлетворенно произнесла она. – На последний день рождения Стивена я заказывала певицу сопрано, так она опоздала на десять минут, можешь себе такое представить?

Мария испуганно ойкнула и тайком подмигнула Ванде.

* * *

Пандора предложила исполнить танец под «Влтаву»[8] в честь Марии.

– Это будет ассоциация с европейскими корнями Марии, – объяснила она свой выбор.

Рут с этим согласилась: романтическая нотка наверняка придется по вкусу гостям. Ванда впервые вздохнула с облегчением. Она не ожидала, что Пандора с ее экспрессивной тягой к пафосу и мать со своими постоянными do’s and don’ts, которые следовало соблюдать в ее кругах, так быстро пришли к согласию по поводу программы. Ей даже показалось, что у обеих зародилась некая обоюдная симпатия: мать, разумеется, не зашла так далеко, чтобы усадить Пандору за один из столов, но все же велела подать танцовщице полное меню вечера в соседнюю комнату. А Пандора, пребывающая в подавленном настроении из-за неудачи с арендой, казалось, была благодарна Рут за щедрый гонорар и шанс поправить свои финансовые дела. В этот раз Пандора сдержалась, чтобы не ранить консервативные вкусы утонченных нью-йоркцев.

– Мама очень рада, что ты участвуешь в сегодняшнем празднике. По ее мнению, твой танец придаст мероприятию определенный флер богемы, – прошептала она танцовщице.

Когда раздались первые такты музыки, Ванда поздравила себя с тем, что убила сразу двух зайцев: с одной стороны, она приложила руку к организации праздника для Марии; с другой – помогла учительнице танцев.

Пандора вошла в комнату в блестящем серебристом платье. Лучше сказать, она внезапно очутилась там, потому что вбежала босиком и ее никто не услышал. Гостей заранее предупредили о танцевальном номере, и они вежливо захлопали, но без большого интереса. Их пресытило не только великолепное меню с восемью сменами блюд, но и многочисленные музыкальные номера, которыми им приходилось наслаждаться еженедельно.

Пандора поклонилась перед столиком Рут, потом широким жестом вынула из волос несколько шпилек, распустила их и с вдохновенной улыбкой начала танцевать.

– Ну разве она не чудесна? – прошептала Ванда Марии с нотками материнской гордости в голосе. – Словно дикая райская птица.

– Конечно, но мне кажется, что на ней нет даже корсета, – улыбнувшись, ответила Мария. – И от нижней юбки она, похоже, отказалась, да? Неужели она считает, что так делают в Европе?

Теперь и Ванде это бросилось в глаза: блестящая ткань задиралась и ноги Пандоры были видны до самых бедер. О боже! Но все было еще хуже: то и дело мелькал один из сосков. Может, это только показалось Марии? Или было на самом деле?

Ванда тайком взглянула на мать, но выражение лица Рут оставалось неизменным. Или она посчитала танцевально-эротический номер Пандоры не таким уж скандальным, или ей просто не хотелось выказывать своего ужаса.

Пока тело Пандоры плавно извивалось под звуки «Влтавы», Ванда наблюдала за гостями: все взгляды были прикованы к танцплощадке, разговоры стихли, в пепельницах дымились осиротевшие сигары. Даже Гарольд, углубившийся в дебаты по поводу каких-то цифр со Стивеном, в остолбенении уставился на танцовщицу.

Ванда немного расслабилась. Все было в полном порядке. Она не хотела шумихи или скандала. Не сегодня.

Казалось, Пандора танцевала, находясь в трансе. Вскоре скрипки и фортепьяно перестали успевать за ее дикими па, энергичными движениями бедер и скачущими грудями, мелодия зазвучала убого. Но кто обращал внимание на музыку?

Гарольд едва слышно присвистнул. Ванда в ужасе заметила, как за ним это повторили еще несколько мужчин.

– А «Влтава» действительно так должна выглядеть? Или танец лучше назвать «Ниагарский водопад»?

Гарольд взял Ванду за руку, его пальцы были горячими и потными. Ванда рассерженно вырвала руку.

Когда Пандора снова приблизилась, Ванда попыталась подать ей знак. Медленнее! Меньше! О Господи, помоги!

Ей вдруг показалось, что она стала свидетельницей какого-то аморального действа. Но Ванда не была уверена, кто при этом вел себя безнравственно: танцовщица или жадно уставившиеся на нее гости. Желудок Ванды завязался узлом, вжался в легкие, отчего стало тяжело дышать.

Пандора тем временем погрузилась в исступление. Она не замечала жадных взглядов мужчин и едва сдерживаемых усмешек женщин. Она даже не видела шокированных дам, которые сидели ближе всех. Тем более каменного лица Рут.

Пандора закончила танец так же внезапно, как и начала. Едва кивнув зрителям, она удалилась без поклона залу.

Последовали одинокие смущенные хлопки. Мария и Ванда старались подбодрить танцовщицу аплодисментами. Большинство гостей смотрели на Рут и Стивена, словно хотели спросить: «И что теперь?»

Рут, равнодушно вскинув глаза, быстро передала Стивену бокал с шампанским.

– Любимый, официант грубо обделяет нас своим вниманием. Пожалуйста, ты не мог бы налить мне шампанского?

Гости облегченно вздохнули. Значит, нужно вести себя так, словно танца не было вовсе. Кто-то незаметно вытирал со лба пот, обмахивал раскрасневшиеся щеки, а кто-то бросал на хозяйку праздника признательные взгляды.

Ванда, не оставаясь на своем месте ни секунды, бросилась вслед за Пандорой.

Долго искать ее не пришлось. Пандора, дрожа, прислонилась к стене. Одну руку она положила на грудь, словно у нее болело сердце. Она плакала, тушь превратилась в черные круги под глазами. Когда она заметила Ванду, то резко отвернулась.

– Пандора… – беспомощно похлопала ее по плечу Ванда. – Мне очень жаль, если люди отреагировали… не так, как ты привыкла ожидать от публики. Друзья моих родителей просто немного…

– Как ты могла подвергнуть меня таким мукам? – воскликнула Пандора. – Ты бросила меня на растерзание львам! О каком флере богемы ты говорила?

Ванда втянула голову в плечи. Тут она заметила Марию. Если и тетка вздумает сейчас ее ругать…

– Номер совершенно не удался! – простонала Мария, подойдя к ним. – Рут едва не лопается от злости, некоторые гости все еще выглядят огорошенными, словно увидели зеленого слона, – хихикнула она.

Ванда облегченно вздохнула. Ну, хотя бы Мария не угрожала ей нагоняем.

– Ну, спасибо за сравнение! – всхлипнула Пандора.

Мария пихнула ее в бок.

– Я не это имела в виду, и ты прекрасно поняла меня. Я просто хотела сказать, что людей слегка смутил твой танец! Но если тебя это немного утешит, то скажу: мне твой танец ужасно понравился!

– Какое утешение! Я была там, как хозяин цирка уродцев на ярмарке в районе Кони-Айленд! Словно женщина с двумя головами! Или женщина-змея! Словно я вынесла что-то на рынок. Эти люди не понимают, что я и мое искусство – это одно целое и что я в этом танце отдаю им часть своей жизни. Они считают, что смотрят веселое представление!

Она вытерла с лица слезы. Черные пятна превратились в темные полосы.

– Пятая авеню… Мне бы следовало это знать! Одно я вам скажу здесь и сейчас: с сегодняшнего дня я буду танцевать только для избранной публики. И если я не получу за это ни одного цента, мне все равно!

Она убежала с высоко поднятой головой.

Ванда и Мария в растерянности смотрели вслед танцовщице, а мимо них спешил официант, чтобы выполнить пожелания гостей. В зале заиграли вальс.

Тем временем к ним присоединился и Гарольд. Он смущенно откашлялся.

– Не расстраивайся, Ванда! Пандора скоро успокоится. А что до ее выступления, то я считаю его первоклассным!

– Я заметила, что оно тебе понравилось! – съязвила Ванда.

Она тут же осела, как будто сдулась подобно кузнечным мехам, в которых больше нет воздуха.

– Черт возьми! Теперь я снова чувствую себя козлом отпущения! – воскликнула девушка, зная, что она хотела всем только хорошего… – Почему так скверно выходит все, за что я ни возьмусь?

Мария вздохнула.

– Не говори чепухи! Я сразу могла сказать, что искусство Пандоры не понравится твоей матери. Пусть сейчас ты это меньше всего хочешь услышать! Но теперь уже ничего не изменить! Я вернусь в зал и скажу Рут, что танец доставил мне огромное удовольствие. После этого она снова успокоится.

– Нет, подожди!

Ванда удержала Марию за рукав, потом тяжело вздохнула.

– Я совершенно не хочу возвращаться в логово ко львам. Почему бы нам прямо сейчас не отправиться в бар на углу, прежде чем нас сожрут живьем? Я приглашаю вас!

С вымученным весельем она подхватила под руки Марию и Гарольда, так что им ничего другого не оставалось, как подчиниться ей.

Гарольд сжал руку Ванды.

– Дорогая, я тебя предупреждаю: если ты снова закажешь этот ужасный анисовый ликер, который тебе так нравится, то я предпочту выслушать гневные речи твоей матери!

– Не переживай, сейчас у меня настроение для водки! – ответила Ванда.

У нее так пересохло в горле, что лучше ей было заказать большой бокал вина.

– Водка? Теперь я узнаю́ нашу малышку! – ответила Мария. – Все равно в конце вечера гости будут пьяны. И что тогда на это скажет твоя мать, я даже думать не хочу.

Ванда только слегка пожала плечами.

– Некоторые вещи просто легче воспринимать, когда ты нетрезв.

Мария хихикнула.

– Теперь ты говоришь, прямо как твой отец. Он всегда так говорил после скандала с Рут.

– Отец? Как это? – обернулась Ванда, нахмурившись. – Он ведь вообще не пьет водки…

Глава тринадцатая

– Я… я просто хотела сказать…

Мария смотрела куда-то в конец коридора. В ужасе она заметила, что к ним с мрачным лицом приближается Рут.

– Лев покинул свое логово, – пробормотала Ванда, в тот же миг тоже увидев мать. Она отпустила руку Марии.

– Итак, что ты только что сказала? – спросила она.

Ванда полагала, что лучшая защита – это нападение, поэтому она решила воспользоваться странным замечанием Марии в качестве отвлекающего маневра. Она подумала: если игнорировать льва, то он не зарычит.

– Я что-то не могу припомнить, чтобы отец прикладывался к водке, когда ссорился с матерью. Они ведь всегда жили душа в душу. Правда, мама?

– Кто-нибудь может объяснить, о чем идет речь? – спросила Рут. Правый глаз ее слегка дернулся: первый вестник надвигающейся мигрени.

– Да так, ни о чем! – отмахнулась Мария. – Ты не проводишь меня в зал? Я просто изнываю от жажды и хочу выпить бокал шампанского…

– Ну правда, тетя Мария! Ты же не можешь выставить отца пьяницей и оставить все как есть! – постаралась состроить наивную мину Ванда. – Или, возможно, есть вещи, касающиеся моего отца, которые мне не следовало бы знать? – произнесла девушка наигранно укоризненным тоном.

– Мария? – ресницы Рут беспокойно затрепетали. Накрашенные румянами щеки внезапно побледнели. – Что… что ты ей рассказала?

«Как изменился вдруг голос матери, стал таким дребезжащим! И, кажется, она совершенно забыла о злобе ко мне». В животе у Ванды проснулось странное чувство.

Гарольд снова зашептал:

– Ванда, дорогая, я предлагаю закончить этот разговор. Пойдем танцевать.

Он галантно протянул руку. В его глазах читалась просьба: «Только не надо провоцировать еще больше злости».

Ванда лишь зыркнула на него.

– Ну правда! Я ведь могу попросить ответа на свой вежливый вопрос. Мне уже надоело, что вы все не воспринимаете меня всерьез. Я хоть и молодая, но неглупая!

– Ты, видимо, не знаешь, что родителей не стоит расспрашивать о грехах молодости ни при каких обстоятельствах, – ответил Гарольд.

Его добродушная улыбка вдруг рассердила Ванду. Нигде никого не зацепи, нигде никого не разозли – в этом весь Гарольд! Хоть бы для разнообразия мог встать на ее сторону! Ну и пожалуйста, она сама может всего добиться!

– Грехи молодости… – процедила она сквозь зубы.

– Что за ерунда! – резко рассмеялась Мария. – У нас в Лауше и времени не было для каких-то грехов, мы стали взрослыми быстрее, чем… нам бы того хотелось, не так ли, Рут?

Ванда испуганно заметила, что мать бросила на Марию просто убийственный взгляд.

«Оставь все как есть. Бери Марию под руку и делай вид, что она ничего не говорила», – шептал ей внутренний голос.

«Но почему? – одновременно возмущался другой голос. – Делать так, словно ничего не произошло, значит копировать маму!»

Ванда переводила глаза с матери на тетку. У девушки появилось ощущение, что она одновременно и зритель, и актер в какой-то пьесе, которая вот-вот достигнет кульминации. Все заняли свои места и ждали следующей реплики. От нее? Вдруг ей показалось, что любое слово или жест стали иметь громадное значение.

Почему мать смотрела так, словно ее застали за кражей столового серебра?

Почему Мария выглядела так, словно готова была сквозь землю провалиться?

Она ведь хотела всего лишь отвлечь внимание от неудавшегося танцевального номера…

Отец – пьяница? Никогда и ни за что. Тут попахивало скандалом, и еще каким скандалом!

«…повзрослели быстрее, чем нам того хотелось?»

Ванда медленно, словно кукла на шарнирах, развернулась к Марии. Казалось, она желала продлить этот момент как можно дольше.

– Мария… а может, ты вообще говорила не… о Стивене Майлзе? – Голос девушки прозвучал чуть слышно.

Никто ничего не ответил.

В горле у Ванды встал ком, во рту так пересохло, что язык прилип к нёбу.

– Почему… почему вы вдруг стали так странно себя вести? Мама! Мария?.. Что?

Рут смотрела в одну точку перед собой, а Мария замерла, превратившись в соляной столб. Обе, казалось, разучились говорить и двигаться.

У Ванды закружилась голова. Неужели она могла сейчас ясно прочесть мысли Марии и матери?

– Стивен… не мой… отец? Мама, скажи, что это неправда!

– Это все жара, синьор граф! Жара… – Мужчина жалобно показывал в сторону улицы.

Франко ходил взад и вперед по дощатому бараку, служившему бюро. Пять шагов от письменного стола к стеллажам с папками и обратно.

– То, что жарко, я и сам знаю! – Он резко остановился. – Почему ты не приказал позвать меня? Мы бы могли раньше начать разгрузку!

– Но, синьор де Лукка! Вы же сами отдали распоряжение разгружать, только когда заступят на службу нужные работники таможни…

Франко вновь заходил взад и вперед. Проклятье, этот человек прав!

– Но ведь все в очередной раз закончилось хорошо, – прорычал он. Собственно, все прошло еще быстрее, чем в последний рейс: один парень уже довольно измотался. А тут этот дед! Переживет ли он ночь вообще…

Мужчина вздохнул.

– Теперь, когда товар разгружен, есть ли еще какая-нибудь работа? То есть будут ли у синьора какие-нибудь особые пожелания?

Он подергивал один из длинных растрепавшихся локонов и тоскливо поглядывал на дверь.

Франко попрощался с ним, нетерпеливо махнув рукой. И так было слишком много разговоров. И если он сделает козлом отпущения невиновного, это делу никак не поможет. Ошибка произошла в Генуе, совершенно очевидно! Если бы было на десять или двадцать бочек вина меньше, для людей воздуха осталось бы больше. Может, и щель следовало бы пошире оставить, ведь была середина лета!

Когда мужчина удалился, Франко закрыл барак. Он чертовски устал, но при этом знал, что заснуть ему в эту ночь будет очень трудно. Может, только после двух-трех бокалов вина…

Но вместо того чтобы отправиться в сторону Малберри-стрит, он сидел на одной из пустых металлических бочек, которые в недолгие минуты перерыва складские рабочие использовали в качестве столов и стульев, и пристально смотрел на воду. Флотилия рыболовных катеров пришла в движение, направляясь в открытое море. Их огни медленно качались на волнах.

Генуя – Нью-Йорк. Это долгий путь, особенно если проводишь его на нижней палубе, запертый среди сотен бочек с вином, и нет возможности глотнуть свежего воздуха или помыться. Есть лишь минимальное количество еды и воды для питья. Сначала именно по этой причине они отбирали только молодых и здоровых парней. И если у кого-то из них имелись проблемы с законом, кого это волновало? Во всяком случае, не семью де Лукка. Парни платили за перевозку. Но вскоре выяснилось, что этот способ «эмигрировать» непопулярен среди молодых и здоровых мужчин, – им хотели воспользоваться те, кто не может пройти санитарный контроль и службу иммиграции официально. Сегодня на борту было несколько пожилых мужчин, хоть Франко всегда настаивал, чтобы отец тщательнее отбирал людей.

Франко нервно закурил сигарету и жадно втянул дым в легкие.

А что, если старик умрет во время путешествия? Станут ли остальные терпеливо ждать прибытия? Конечно, им настоятельно рекомендовали не высовываться, даже пригрозили. Но, возможно, при виде мертвеца они позабудут об услышанном, станут колотить в стену деревянной перегородки и будут шуметь до тех пор, пока не привлекут внимание кого-нибудь из команды. И что тогда? Что тогда скажут чиновники, обнаружив сто двадцать нелегальных пассажиров в громадных транспортных контейнерах для вина де Лукки? Риск был просто огромен! Но отец и слушать ничего не хотел об этом! Франко ощутил укол горькой обиды. Почему старик еженедельно заставлял его предоставлять телефонный отчет, если сам не прислушивался к его рекомендациям?

Сигарета полетела по широкой дуге и упала в мутную лужу.

Вначале он верил отцу, думал, что они делают доброе дело, переправляя таким образом в «чудесные заморские земли» молодых людей, которые по каким-то причинам не могли получить разрешение на въезд в Америку. Франко не видел ничего аморального в том, что семьям приходилось затягивать пояса, чтобы наскрести деньги на переправку родственника. Потом молодым людям приходилось год работать на хозяев заведений (все заказчики вина от семьи де Лукка), чтобы покрыть расходы. Риск, которому подвергалась его семья, в конце концов, должен был вознаграждаться. И в том, что он переправляет нескольких несчастных в винных ящиках к лучшему будущему, Франко даже усматривал нечто героическое. Может, Франко и до старости дожил бы с подобным убеждением, если бы в этот раз отец не отправил его в Нью-Йорк, чтобы в нужный момент в долларах дать взятку работникам таможни, которые закрывают глаза на их делишки. Франко впервые присутствовал при разгрузке ящиков и увидел, как из них на четвереньках вылезают умирающие от жажды мужчины. Все его романтические представления вмиг испарились. Франко понял, что нет ничего героического в торговле людьми.

Именно в этом и была вся соль.

Таким образом, Франко превращался в торговца рабами.

Глава четырнадцатая

Рут медленно очнулась после обморока. Она недвижимо лежала с холодным полотенцем на лбу в шезлонге, посреди сокровищ в стиле ар-деко. Но, едва открыв глаза, она воскликнула:

– Ванда?.. Где моя девочка? Мне нужно к ней, я должна ей все рассказать. Я…

Она, покачиваясь, поднялась. Мария крепко держала ее за руку.

– Ванда спряталась. Она никого не хочет видеть.

– Спряталась?

Рут заплакала, вытирая глаза ладонями, как ребенок.

– Что ты натворила? Я… я не хочу потерять Ванду.

Мария тоже едва не плакала. Приподнятое настроение вечера давно испарилось, как и все воспоминания о Франко и анекдотах Пандоры, которыми она хотела его рассмешить.

– Мне ужасно жаль! Одна глупая фраза… Я сама не знаю, как все вышло. Я обещаю тебе, что все исправлю!

Она была готова в этот момент пообещать Рут что угодно, но сестра все еще сидела, закрыв лицо руками.

– Есть вещи, которые невозможно исправить! – пробормотала она, не глядя на Марию.

После того как Стивен оставил Марию и белую как стена Рут, они вместе с Гарольдом вышли из комнаты, чтобы отыскать Ванду. До этого Гарольд уже обошел всю Пятую авеню, выкрикивая имя Ванды, а Мария заглянула в маленький бар на углу Шестой авеню. Она совершенно не обращала внимания на веселье прохожих и на удушающую жару субботнего вечера, висевшую над улицами.

– В квартире ее нет, в доме мы уже все осмотрели. Где же нам ее еще искать? – подавленно произнесла Мария. – К Пандоре она не могла пойти, правда?

– Я тоже так думаю.

Гарольд выглядел рассеянным.

– Есть еще одно место, где мы до сих пор не искали, – произнес он наконец. – Она мне как-то рассказывала, что любила залезать на крышу небоскреба. Потому что там она находится очень близко к небу.

– Мой отец – стеклодув из Лауши…

Ванда прислонилась к каминной стенке. Ее лицо посерело, взгляд помутился. Ветер развевал тонкую ткань бального платья, правая нога стояла в какой-то непонятной луже, но это девушку совершенно не волновало.

Подавленная, Мария огляделась по сторонам. Неужели эта отвратительная дыра – любимое место Ванды? Как одиноко должно быть человеку, чтобы он чувствовал себя здесь хорошо!

После того как она обнаружила здесь племянницу, Мария отправила Гарольда прочь. Она хотела поговорить с девушкой наедине.

Ванда подняла на нее глаза.

– Мой отец – дебошир, это правда? – Слезы текли по ее щекам.

В душе Марии нарастала паника. «У тебя не получится!» – кричало все у нее внутри.

– У каждого своя правда, – ответила она.

Как глухо прозвучал ее голос! Мария с содроганием вспомнила о последнем моменте ссоры между Рут и Вандой.

– Хочешь знать, почему я ничего не рассказывала тебе о твоем отце, как ты его называешь?

Рут схватила дочь за руки, так что ее лицо оказалось в каких-то десяти сантиметрах от нее. Истерика и отчаяние обезобразили красивые черты лица.

– Так я скажу тебе: потому что он тебя бил во младенчестве, когда меня не было рядом! Вот правда о твоем отце.

Ванда осела, словно получила удар в живот.

– Я тебе не верю. Ты лгунья! – прошептала она и убежала прочь, зажав уши.

– Рут и Томас были тогда еще очень молоды, слишком молоды, чтобы понять: они не подходят друг другу, – снова начала Мария.

Ванда устало рассмеялась.

– Восемнадцать лет я называю отцом человека, который таковым не является, – вот правда! – заплакала она. – Это все не может происходить на самом деле! Я…

Мария положила руку на плечо Ванды, опасаясь, что та ее оттолкнет, но племянница прижалась к ней ближе, словно испуганный цыпленок.

– Я больше ничего не понимаю… Мария, помоги мне!

И тогда Мария рассказала ей о Лауше. Голова Ванды лежала у нее на груди, и вечернее платье стало мокрым от слез. Сначала она запиналась, воспоминания о многих местах проявлялись неохотно, вращаясь, словно ржавые шестерни. Понемногу, фраза за фразой, она погружалась в прошлое.

Она рассказала о трех сестрах Штайнманн, которые рано потеряли родителей. Девочки остались без средств, они не знали жизни, у них не было ничего, кроме мечтаний. Йоханна мечтала о большом и далеком мире. И она отправилась в Зонненберг работать у торговца стеклянными товарами. Мария неохотно упомянула о том, что этот грубый мужчина изнасиловал ее сестру. Ванда приподнялась, хотела что-то спросить, но Мария отмахнулась. Времена были очень тяжелые, особенно для трех девушек, оставшихся без родителей. Потом она рассказала о Рут и о том, как та сильно влюбилась в Томаса Хаймера – сына одного из богатейших стеклодувов в деревне. В то время девушки работали подмастерьями в большой мастерской у Вильгельма Хаймера. Там Рут впервые и встретилась с Томасом. Они были по-настоящему счастливы, по крайней мере вначале, и свадьба стала большим праздником.

– Потом появилась ты. Томас не смог простить твоей матери, что родилась дочь, а не такой желанный сын. Некоторые мужчины иногда именно так ведут себя! Слишком много выпивки… Брак очень быстро пошел под откос. А потом настала ночь, когда запуганная Рут собрала вещи, взяла дочь и отправилась в родительский дом. Твоя мать – очень гордая женщина. Она никогда не говорила о том, почему распался их брак. Печаль глубоко засела в ее душе. Когда в жизни Рут появился Стивен, он был принцем, о котором она мечтала еще в детстве. Тебе как раз исполнился год, когда он забрал вас обеих в Америку. Он раздобыл поддельные документы: Рут отправилась в путешествие на новую родину под именем «фрайфрау фон Лауша». Спустя два года Томас Хаймер наконец согласился дать развод.

Мария вздохнула.

Ванда молча поджала губы. Она выглядела растерянной, словно не могла связать то, что рассказала Мария, со своей матерью, элегантной и рассудительной дамой из высшего нью-йоркского общества.

– Рут ошиблась: нужно было сразу тебе обо всем рассказать. Томас был по-своему неплохим парнем, – посчитала нужным добавить Мария. – Он так потом никогда и не женился снова.

Ванда уставилась на свою ногу, которая все еще стояла в луже, как на инородное тело.

– Все эти годы… Я так часто ощущала себя третьей лишней! – произнесла девушка. – Теперь я наконец поняла, почему это так: я не была желанным ребенком, просто надоедливый довесок для принца и его принцессы.

– Это не так! Рут любит тебя больше жизни! «Моя стеклянная принцесса» – так она называла тебя во младенчестве.

С болью в сердце Мария рассказала о том, что они с Йоханной считали, что юная Рут чрезмерно заботится о ребенке.

– Однажды… – невольно рассмеялась Мария, – однажды она собрала все свои накопленные гроши, чтобы фотограф сделал твой снимок. А в то время, черт возьми, это было совсем не рядовое событие! Поверь мне, никто так не гордился своим ребенком, как Рут. Ты для нее была всем. И ничего с тех пор не изменилось.

Громкий раскат грома пришелся на эту фразу, тут же ударила молния, осветив контуры ближайших небоскребов, которые походили на жадные пальцы, стремящиеся ее поймать. Внезапно заметно похолодало.

Мария зажмурила глаза, когда капля попала на спину в вырез ее платья. Этого еще не хватало! Хоть бы грозу пронесло дальше.

– Но почему она мне врала восемнадцать лет? – спросила Ванда. – Ничего больше не имеет значения, все обман, каждое слово! Как она могла ставить мне в пример моих дорогих кузин Клэр и Дороти, дочерей сестры Стивена, призывая так же усердно учиться и почитать родителей? А они мне вообще не родственники! – отчаянно и одновременно рассерженно всхлипнула она. – Я никогда не была достаточно элегантной. Она всегда считала меня слишком ленивой, слишком упрямой и черт еще знает какой. Почему она всегда пыталась сделать из меня какого-то другого человека? Может, я напоминала ей моего отца, да?

Мария покачала головой.

– Твоя мать полностью вычеркнула из памяти первого мужа. Я даже думаю, вытеснение зашло так далеко, что ей кажется, будто она его вообще никогда не встречала. Может, поэтому она тебе ничего о нем и не рассказывала. Вы с ним внешне не похожи, поверь мне. И забудь мою глупую фразу, сказанную сегодня вечером. Ты – это ты!

– И кто же я? – возразила Ванда. – Всю свою жизнь я считала себя американкой, и вдруг выясняется, что я родилась в Германии. За семью морями, – устало пошутила она.

– Прекрати так говорить! Ты, как и прежде, Ванда, очаровательная юная девушка, у которой больше шарма, чем у многих других! – воскликнула Мария.

«А кто я сама, собственно?» – этот вопрос возник у нее в голове быстрее, чем она смогла от него отмахнуться.

И тут небо наконец прорвало. Однако Мария не хотела пока бежать укрываться от дождя. Сначала она намеревалась закончить разговор здесь, наверху. Каким-то образом! Она скользнула ниже, к основанию каминной стенки. Вдруг Ванда вскочила и побежала в центр террасы на крыше.

Она стояла, раскинув руки и подняв лицо к небу.

– Может, лучше всего будет, если в меня попадет молния! Тогда все и кончится!

Она истерически расхохоталась, когда правую руку осветил отблеск молнии.

– Ну-ка поближе, громовержец! Тогда у тебя получится! И у меня тоже! – кричала Ванда, дико кружась на месте.

В тот же миг Мария решительно повалила ее навзничь.

– Ты свихнулась? Это же опасно для жизни!

Она крепко держала съежившуюся, дрожащую племянницу:

– Сумасшедшая!

Ванда снова всхлипнула.

– У матери есть принц, у Гарольда – банковские сделки, у Пандоры – танцы, у тебя – стеклодувная мастерская. У каждого есть что-то, чем он живет, а у меня – ничего! Я никто, я ничего не умею. Я чувствую себя пустой, словно выеденный орех. Ненужной, бесполезной. Я так больше не могу.

Мария оказалась беспомощной перед отчаянием Ванды, словно перед природной стихией, которая бушевала вокруг них. И вот, когда грохочущие раскаты грома отражались от стен небоскребов, а струи дождя хлестали по рукам и спине, она впервые спустя долгое время почувствовала себя глубоко благодарной за собственный дар. Вдруг ей стало очень легко ответить на вопрос, кто она: она была стеклодувом, им, наверное, и будет всегда!

– Все будет хорошо, поверь мне. Я расскажу тебе про Лаушу все, что ты захочешь узнать. Я расскажу тебе о твоем отце Томасе, о его братьях и о твоем деде. Если захочешь, я опишу тебе все стеклянные предметы, сделанные когда-либо в их мастерской. Ты сможешь почувствовать свои корни, я тебе это обещаю. – Давая клятву, Мария слегка трясла Ванду за плечи.

– И что это даст? Как все это связано со мной и моей жизнью здесь?

Сомнения Ванды еще сильнее утвердили Марию в ее намерении. Да, она постарается дать Ванде что-то свое – это самое меньшее, что она могла сделать для племянницы.

– Просто представь, что… Стивен всегда будет твоим папой. И сегодня ты получила еще одного отца!

– Чудесно! Если мне так замечательно повезло, то почему же я чувствую себя так, словно меня переехал трамвай?

Ванда состроила гримасу, и все же на ее лице промелькнула слабая улыбка.

Вскоре они, промокшие до нитки, спустились по пожарной лестнице.

В ту же ночь, после того как Ванда легла в кровать и ждала, пока заснет, Мария взялась за блокнот для рисования. Когда она достала один из привезенных с собой грифелей, тот лег в правую руку привычнее, чем когда-либо. Мария чуть не вскрикнула от облегчения. Как она могла позабыть, какое это счастье – сидеть перед белоснежно чистым листом бумаги!

Она рисовала до полуночи. В основном это были бесполезные наброски: танцоры на балу, скрипичный ключ, гирлянды цветов, которыми были украшены столы, – ничего, что можно было бы применить для росписи елочных шаров. Марии было все равно. Она бы десять молитв прочла в благодарность только за то, что по собственной воле взяла в руки карандаш и блокнот. Она все еще способна на это! Она не потеряла свой дар!

Мария рисовала и штриховала, поправляла и улучшала. Внезапно в памяти стали всплывать абрисы небоскребов Нью-Йорка, темные строгие контуры. А затем уличные фонари, освещенные окна, луна, в холодном свете которой появился силуэт Бруклинского моста.

На улице уже светало, когда Мария наконец выпустила карандаш из рук. Не осталось ни одного чистого листка! Блокнот от напряженной работы стал мягким и распух, его листы обтрепались, кое-где грифель Марии оставил царапины и пятна. Она лихорадочно отсортировала зерна от плевел.

Произошло чудо! Среди всех набросков оказалось как минимум десять или двенадцать эскизов, подходящих для новой коллекции елочных шаров! Следовало лишь немного доработать их…

Спустя мгновение улыбка испарилась с лица Марии: как она могла так радоваться, когда всего в нескольких метрах от нее Ванда, скорее всего, уже все глаза выплакала?

Но разве радость и печаль не ходят рука об руку? Так же, как день и ночь, свет и тьма…

«Night & Day-Collection»[9] – если ей удастся доработать эскизы, это будет подходящее название. Этим же утром она собиралась взяться за чистовую обработку. Мария не боялась, что ничего не получится. Теперь, когда начало вновь было положено, она ощущала, как в ней кипит творческое возбуждение, словно лава на поверхности проснувшегося вулкана.

Мария вновь перелистала рисунки. Особенно ей понравилось изображение ночного неба и небоскребов. И висящая над заливом луна тоже очень хорошо вышла. Если шары сначала посеребрить, потом пройтись белой эмалевой краской по контурам, а внутри украсить блестящей пылью… Да, это будет выглядеть хорошо!

Эмалевая краска и блестящая пыль… Она не успела додумать эту мысль до конца, как вдруг с глаз спала пелена: эскизы «Night & Day» напоминали ее самые первые елочные шары! Тогда, восемнадцать лет назад, когда она начинала тайком выдувать стеклянные шары, в ее распоряжении для разрисовки были лишь белая и черная эмалевые краски. Других цветов в отцовской мастерской не было. Блестящую пыль она изготовила, выпросив в мастерской Вильгельма Хаймера осколки стекла и растерев его потом дома в мелкий порошок. Больше никаких материалов не было, ее шары играли на четком контрасте темного и светлого.

Марии показалось, что в этом совпадении есть символическое значение: может быть, решив рассказать Ванде о ее происхождении, она отыскала собственные корни?

Глава пятнадцатая

После сильной ночной грозы следующее утро казалось особенно ясным. Когда Мария раздвинула шелковые шторы, от яркого солнца у нее заслезились глаза. Она заморгала.

Праздничная погода!

Когда она через время пришла в столовую, все еще в халате, то с облегчением увидела за столом Ванду и Рут. Лица сестры и племянницы были бледными – Мария впервые увидела Рут без косметики. Обе выглядели довольно мрачными, но по крайней мере разговаривали друг с другом.

Мария было подумала рассказать о чуде, которое произошло ночью. Но когда Стивен с серьезным лицом отодвинул ее стул, приглашая сесть, она отбросила эту мысль.

Разумеется, разговор вертелся вокруг единственной темы. Ванда все еще не могла понять, почему ее родители столько лет молчали. Почему? Почему они не рассказали… И как они только могли…

Рут и Стивен поочередно пытались это объяснить.

Мария не была голодна, но, чтобы не сидеть истуканом, потянулась к хлебной корзинке.

– Ты сидишь здесь и совершенно спокойно одну за другой уминаешь булочки, словно ничего и не произошло! – внезапно воскликнула Рут после того, как Ванда вновь разрыдалась. – Тебе сложно поучаствовать в этом разговоре?

Мария опустила булочку.

– Мне очень жаль. Я действительно не знаю, что должна сказать. Я…

Ее взгляд упал на часы, которые стояли позади Стивена на консольном столике.

– Уже так поздно!

Ножки ее стула заскрежетали по полированному мраморному полу. Она в последний раз оглядела присутствующих.

– Мне очень жаль… Но если я не потороплюсь сейчас, то Франко застанет меня в одной ночной рубашке, когда придет!

– Да, беги к своему наслаждению! А мы пока останемся расхлебывать ту кашу, которую ты заварила! – крикнула Рут ей вслед.

Мария не могла дождаться, когда выскочит из дома. Она так радовалась приходу Франко! Ее мучили угрызения совести, когда она расчесывала волосы, красила ресницы и в честь такого дня даже нанесла немного румян на щеки. Волосы Мария заплела в простую косу, которую уложила на голову венком. Рут сочла бы такую прическу невероятно старомодной, но у Марии сегодня было для нее настроение.

Она тщательно перебрала свой гардероб: в такой летний день, как этот, можно было надевать вещи лишь одного цвета – белого! Чистого, сияющего белого цвета. Кроме того, много рюшей и красивых кружев.

Когда она, словно вор, выскользнула из комнаты ровно в час и спустилась вниз, в холл, где должна была встретиться с Франко, Мария ощущала себя такой же романтичной, какой и выглядела.

– Как невеста, – прошептал Франко, завидев ее. – Даже еще красивее, – тут же поправил он самого себя. – Как дева Мария!

Ей хотелось сказать: «Просто Мария, а не дева Мария», – но она не стала. Франко не очень любил кокетливые высказывания женщин.

– Тысяча благодарностей за чудесную диадему, для меня это слишком дорогой подарок, – вместо этого произнесла она.

Франко притянул ее к себе.

– Слишком дорогой? А разве голову королевы должны украшать какие-то безделушки?

От его поцелуя у Марии едва не подкосились ноги. Она еще сильнее прижалась к нему. Как можно быть такой?

С самого начала, стоило Франко чуть прикоснуться к ней, у Марии появлялись удивительные ощущения. Он так благоухал, ее красивый итальянец! Все чаще Мария представляла себе, как было бы хорошо лежать в его объятиях. Обнаженной и страстной. Проклятье, ей не хотелось, чтобы он видел в ней деву Марию! Она хотела заниматься с ним любовью, все внутри нее стремилось к этому. Вопрос был только в том, как ей подвести к этому Франко. Она ведь не Шерлейн, которая могла просто потащить мужчину в постель, если тот ей понравился. Мария не могла озвучить подобное желание, она даже намекнуть не могла! Как же, черт возьми, сделать это? Ах, если б она была не такой неуклюжей в играх мужчин и женщин!

Ей оставалось лишь надеяться, что Франко сам скоро сделает первый шаг.

Маленькая Италия в этот день была вычищена до блеска, словно хотела составить конкуренцию старшей сестре по ту сторону океана: вверху над улицей протянули тысячи разноцветных флажков на веревках, на каждом углу стояли группки музыкантов и репетировали музыкальные номера для праздничного шествия. С правой и левой стороны Малберри-стрит собрались многочисленные зеваки. Дети радостно выпрыгивали на перекрытую для проезда автомобилей дорогу, их тут же забирали оттуда матери. Madonna mia, страшно представить, если какой-нибудь bambino попадет под праздничную повозку!

На некоторое время Мария и Франко оказались в потоке людей. Их несла толпа. Они были словно бабочки, перелетающие то к одному цветку, то к другому. Но вскоре радостные крики и толкотня вокруг стали действовать Марии на нервы, в висках запульсировала боль. Если бы она успела поспать хотя бы несколько часов! Ей намного больше хотелось сейчас остаться с Франко наедине и рассказать обо всем, что приключилось вечером и ночью! И о блокноте для рисования!

Во второй половине дня они отправились на поздний ланч в один из многочисленных ресторанчиков. Франко заказал громадную порцию спагетти с мясным соусом, вино с угодий его семьи. Головная боль Марии прошла. Когда они укрылись от жгучего солнца, она почувствовала себя несколько лучше. Они с Франко чокнулись бокалами.

К столику подходили люди, приятели Франко, и знакомились с его прелестной спутницей. Мария, улыбаясь, трясла каждую протянутую ей руку. Все были так любезны с ней, так… да, почтительны, что Марии хотелось непременно вернуть хоть какую-то часть этой приветливости. К радости Франко и удивлению его гостей, она начала с ними общаться на английском, вкрапляя отдельные итальянские слова, которые знала.

– Откуда ты знаешь мой язык? И почему ты мне раньше ничего не рассказывала об этом? Может, у тебя есть поклонник, о котором я не знаю? – недоверчиво произнес Франко.

– Если бы это и было так, я бы тебе, ревнивцу такому, никогда бы не рассказала, – поддразнивала его Мария.

Она, улыбаясь, объяснила, что двадцать лет тому назад в Лаушу приезжали итальянские работники, чтобы помочь в постройке железнодорожной ветки.

– Двое парней тогда остались и женились на девушках из нашей деревни. Луджиана, девушка из одной такой семьи, приходит к нам домой дважды в неделю, помогает с уборкой, – пожала плечами Мария. – За много лет я нахваталась итальянских словечек. Но, честно сказать, я не хотела показаться тебе смешной из-за моего ломаного итальянского.

– Ломаного итальянского? Да ты довольно хорошо говоришь!

Франко злило, что она не рассказала ему о том, что немного знает итальянский.

– Синьорина не только красива, но и умна! Таких женщин еще поискать, как трюфелей в ломбардскую осень! – Стефано, партнер Франко, бросил понимающий взгляд.

– Могу я налить вам еще вина?

Мария покачала головой.

– Нет, третьему бокалу не бывать! Я понимаю, что пренебрегаю вином семьи де Лукка, но я бы не хотела напиться!

Она уже сейчас была немного под хмельком. Но прежде чем она успела что-либо сказать Франко, к столику подходил уже следующий знакомый, хозяин соседнего заведения. В отличие от остальных он сдержанно и тихо произнес что-то Франко. Лицо итальянца тут же заметно помрачнело. Он торопливо ответил ему на итальянском, но Мария не поняла ни слова. Она напрасно ждала, что Франко передаст ей смысл разговора, как он поступал прежде.

Мария нахмурилась. Она никогда еще не видела такого холодного огня в глазах Франко.

– Есть ли в этом квартале человек, которого ты не знаешь? – спросила она слегка раздраженно, когда мужчина удалился. От смеси сигаретного дыма, чесночного духа и других запахов съестного ей вдруг стало не по себе.

Франко скривился.

– Все наоборот: все здешние люди знают меня благодаря моему отцу. Мне тяжело упомнить всех в лицо и по именам.

Он продолжал говорить, но Мария больше не могла его слушать. Ей стало совсем дурно. Она сглотнула, во рту было слишком много слюны.

– Мария, что с тобой? Что случилось, дорогая? Ты так побледнела!

Мария не смогла ответить, потому что сосредоточилась на дыхании. У нее кружилась голова, горло сдавил спазм…

Только бы не упасть в обморок…

Первое, что почувствовала Мария, когда очнулась, – запах сушившегося на солнце льняного белья, который напомнил ей о доме. Какое-то время она не понимала, где находится. Стены, бежевые занавески, обои с зелеными полосками – все было для нее незнакомым. Ее мускулы напряглись, словно она готовилась защититься от надвигающегося несчастья.

– Mia cara…

Она была у Франко! Напряжение моментально спало.

– Что случилось? Праздник…

Мария хотела приподняться, но Франко мягко уложил ее обратно.

– Ты потеряла сознание. Из-за жары, наверное. Стефано и я перенесли тебя в мою квартиру, чтобы ты смогла немного отдохнуть.

Его квартира.

Больше нет никаких посторонних людей.

Никакого шума.

Никакого святого Роха, в честь которого организованы гулянья.

Мария привстала. Платье прилипло к спине.

Она хотела немного приподнять ткань, но верхняя часть платья была слишком узкой.

– Тебе все еще нехорошо? Может, мне позвать врача?

Мария покачала головой.

– Мне просто нужно подышать свежим воздухом. Мне так жарко.

Она указала на застежку сзади.

– Ты не мог бы…

Их взгляды встретились. Мария увидела в глазах Франко озабоченность и волнение. Это наэлектризовало ее. Горячая дрожь пробежала по телу, когда руки Франко коснулись ее шеи. Она почувствовала, как первая пуговица проскочила в петельку. Потом вторая. Ей стоило большого терпения, чтобы не торопить Франко. Ей хотелось крикнуть: «Быстрее!»

Наконец он достиг последней пуговицы.

Сейчас или никогда. Мария сняла с себя платье и бросила рядом с собой, не глядя на него. Мысль о том, что она вот-вот ощутит прикосновение рук Франко на своей обнаженной коже, почти свела ее с ума.

Она повернулась к нему, приблизилась к его губам и открыла их своим языком, изнывая от страсти. За этим последовали легкие, словно пушинки, поцелуи. Руки Франко скользили по ее спине, пальцы теребили атласную ленту, стягивающую корсаж. Наконец и корсаж упал на пол.

– Иди ко мне! – шепнула Мария.

Ее руки дрожали, когда она дотронулась до воротника его рубашки, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу. Мария едва не закричала от нетерпения, когда ей это не удалось с первого раза.

– Piano, amore…[10]

Наконец кожа соприкоснулась с кожей. Мягкие округлости прижались к упругим мускулам. Марию бросило в жар от прикосновений Франко. Она жаждала заполучить его целиком. Она напирала на него, как молодой жеребенок, стремясь обхватить его длинными ногами, но Франко удержал ее. Левой рукой он прижал ее к подушке, а правая скользнула по ее боку вниз.

Прикосновения итальянца были решительными и уверенными, он ласкал икры, поднимаясь к груди и возвращаясь к животу. Хотя Франко и привлекал ее магический треугольник, он снова сосредоточил ласки на бедрах. Сначала Мария чуть не вскрикнула от разочарования: она хотела большего, большего, большего. Прошло уже столько времени с того момента, когда ее в последний раз касался мужчина! Но его долгие и интенсивные поглаживания вскоре понравились ей. Мария вдруг ощутила себя красивой, стройной и молодой, когда почувствовала, как его губы коснулись правой груди. Эмоции пьянили. У скольких женщин кружилась голова от прикосновения его рук? Она не хотела этого знать и не хотела больше его ни с кем делить. Никогда! Такое сильное чувство испугало ее.

Он еще раз поцеловал ее в губы и только потом стал покусывать и посасывать ее соски, пока Марию не пронзила тысяча крошечных молний. Она хотела выскользнуть из-под него, но левая рука, как и прежде, удержала Марию на подушке. И только когда губы насладились и вторым соском, Франко позволил ей снова двигаться. Мария тут же попыталась прильнуть к нему, притянуть его ближе к себе. Ее ноги разошлись, словно лепестки цветка, который внесли в теплую комнату из прохладного утреннего сада. Когда она ощутила упругое мужское достоинство Франко, то застонала. Она хотела этого мужчину. Сейчас. Немедленно. Навсегда.

Но Франко вновь не дал ей утолить страстное желание. Их тела плотно прижались друг к другу. Он провел рукой между ее ног и застонал, почувствовав влажную плоть. У Марии от счастья так закружилась голова, что стало даже страшно. Из горла вырвался жалобный стон.

– Я тебя так люблю, что даже внутри у меня все болит!

Ее шепот был сдавленным, задушенным страстью, которая нарастала с каждым прикосновением Франко. Ее прежние отношения с Магнусом расплылись в памяти, стали ничтожными и вообще не стоящими того, чтобы их хранить даже в виде воспоминаний.

– Я люблю тебя! Amore mio…

Франко держал ее голову обеими руками, большие пальцы легли на щеки, он не сводил глаз с ее лица, когда входил в нее.

Наконец, наконец!

Она испугалась, что может слишком проявить себя, хотела закрыть глаза, будто бы занавешивая неким покровом самое сокровенное. Но все же она не отвела глаз: страх обидеть Франко оказался сильнее. Когда его руки скользнули вниз и обвили ее тело, Мария уткнулась лицом в прохладную, потную мужскую шею. Она с жадностью вдыхала своеобразный аромат табака, пота и лосьона после бритья. «Если я завтра умру, то умру счастливой», – подумала она и громко рассмеялась.

С этого момента они задвигались в едином ритме. Они слились в единую плоть, в единую страсть. Прошло немного времени, и они быстро достигли кульминации, ибо слишком долго ждали друг друга. Обнимаясь, они, вспотевшие и дрожащие, вскрикнули одновременно, достигнув вершины блаженства.

Марии не хотелось отпускать Франко. Он попытался переместить вес своего тела, но она обхватила его. Только не уходи! Ничего не говори. Никаких лишних поглаживаний. Он понял и, лишь слегка приподнявшись на локтях, чтобы не придавить ее, остался сверху. Никогда, никогда Мария больше не хотела потерять это чувство целостности.

Глава шестнадцатая

Тем летом Нью-Йорк был влюблен сам в себя, и Мария чувствовала нечто подобное. Впервые в жизни ей хотелось прихорашиваться, пользоваться парфюмом, наряжаться: она это делала для Франко. От мужского преклонения крошечный бутон ее женственности раскрылся, превратившись в красивый сияющий цветок.

– Ты спала с ним! – с бухты-барахты брякнула Пандора, увидевшись с Марией впервые после праздника.

Мария смогла лишь кивнуть и ужасно покраснела.

– Откуда… ты знаешь?

– В твоих глазах блеск, который появляется у женщин только после любовной ночи. И вполне счастливый, стоит заметить! Что бы я только ни отдала, только бы пережить подобное еще раз! – с тоской вздохнула она. – Но в последнее время мне встречаются мужчины, которые либо не интересуют меня, либо их привлекают особи их же пола. Может, ты меня поцелуешь, и это поможет? Вдруг твое состояние заразно?

Они обнялись, безудержно хихикая.

– Любовь – это странный зверь… – снова стала серьезной Пандора. – Он нападает на нас, женщин, и тогда…

– …делает нас неистово счастливыми! – смеясь, перебила ее Мария.

Пандора взяла ее за руку и крепко сжала, словно таким образом хотела привести девушку в чувство.

– …и если ошибешься, повалит тебя на лопатки, я это хотела сказать. Будь настороже, Мария! Они могут много говорить о свободной любви и равноправии полов, а в результате женщины всегда остаются с пузом и без мужа.

Мария громко рассмеялась.

– И это говоришь ты? Я готова была услышать такое из уст сестры! Но не беспокойся. – Она прижалась к Пандоре и доверительно произнесла: – Я и до этого не жила как монашка и все же не забеременела. Может, у меня вообще детей не будет!

Магнус всегда печалился из-за этого, особенно в первые годы. «Почему бы и у нас не появиться маленькому шалуну?» – часто говорил он, когда у Марии снова задерживались месячные. Марии всегда казалось, что ей нужно оправдываться. При этом она даже не жалела, что у них нет детей. Позже Магнус вообще перестал об этом говорить, только вид у него был мученический.

Магнус… Мария осознала, что воспоминания о нем практически полностью стерлись. Она встряхнулась, словно мокрая собака, которая хочет сбросить капли с шерсти.

Когда-нибудь она напишет ему и все объяснит.

– Ты не думаешь, что новый любовник может все изменить, – сухо сказала Пандора. – Ну, расскажи, как все прошло?

Мария сглотнула. Стоит ли на самом деле о таком рассказывать? Она действительно не хотела распространяться о любви к Франко из какого-то благоговейного суеверия, словно иначе все могло раствориться в воздухе. Но невозможно было не поделиться счастьем.

– Это было чудесно! Я еще никогда в жизни не испытывала подобных чувств. Франко и я… У меня все время было такое ощущение, что две половинки срослись в одно целое, понимаешь?

– Еще бы мне не понимать: ты основательно села на крючок! – ответила Пандора, кивая со знанием дела.

Блокнот для рисования обрел новую жизнь, и теперь Мария во время прогулок по городу иначе смотрела на людей и вещи: сложный узор на брусчатке, факиры на уличном празднике, силуэты портовых кораблей в утреннем тумане – ее окружали сотни идей, и самые красивые из них она должна перенести на бумагу.

– Я тебе всегда говорил, что твой талант снова проснется сам собой! – торжествующе произнес Франко. Но сам он был уверен, что именно его любовь возродила к жизни творчество Марии. Она не решалась ему сказать, что это случилось еще до их первой ночи: Марии нравилось представлять, что любовь Франко имела на нее такое воздействие.

Она отправляла эскизы в Лаушу, а корабли из Европы везли послания от Йоханны и других. Они поздравляли ее с удачной мыслью отправиться к Рут за новым вдохновением, не подозревая, что не только Нью-Йорк, но и любовь повлияла на ее воодушевление. Они еще не знали о драме, разыгравшейся в доме Майлзов. Рут не написала им об этом в последнем письме.

Мария уже раз десять извинилась за свою оплошность, но Рут до сих пор не простила ее. Сестры общались холодно и держали дистанцию. Попытки Стивена примирить их потерпели крах. Ванда же замкнулась в себе, словно улитка в своем домике, и никого не хотела видеть.

Марии ничего другого не оставалось, как гулять одной.

«Я хотела бы ходить по улицам Нью-Йорка и чувствовать себя просто женщиной, которая хочет получать удовольствие! Какой угодно женщиной». Эти слова попутчицы на корабле звучали в голове у Марии. Ее мучила совесть, что она до сих пор не навестила Горги. Но у нее просто не было для этого времени, каждый день наваливалось столько дел.

Если Франко не было рядом, ее путь обычно лежал в Гринвич-Виллидж. Мария по-прежнему была одержима мыслью, что нужно все впитать в себя и ничего не пропустить. И точно. Постепенно она стала понимать взаимосвязи, которые до сих пор ускользали от нее: натуралисты и символисты, приезжающие со всей Европы приверженцы «fin de siede decadence»[11], танцы Пандоры, экспрессионистские стихи Шерлейн и даже модернисты, которые изготавливали для Рут дорогие украшения, – все было связано, все сложилось как большая головоломка, стало чем-то неопределенным, чему еще не придумали названия. Здесь творила не Божья длань, а человеческие руки. Не было единого художественного стиля. Тут все было разрешено – средства безграничны. Хотя Мария жила в Америке уже почти девять недель, ее все еще смущало безмерное разнообразие, иногда даже пугающее. Как и прежде, она задавалась вопросом, где ее место во всех этих духовных экспериментах, протестах, вскрытом подсознании и освобождении женственности. Она вынуждена была признать, что в соответствии со здешними традициями искусство оказалось изрядно коммерциализированным. И все же она ощущала себя частью целого: об этом говорил ее распухший альбом для рисования, который она всегда носила с собой. Об этом же говорило и уважение других деятелей искусства, с которыми она встречалась. Прежде всего благодаря тому, что Мария оказалась великолепной собеседницей и обладала тонким художественным вкусом.

– Так ты из Германии? – поинтересовался один из художников, когда они собрались большой компанией. – Тогда ты наверняка знаешь моего друга Лионеля Фейнингера. Он тоже уже некоторое время живет в Германии!

Марии показалось, что все остальные за столом притихли, будто каждый вполуха прислушивался к ее ответу. Волею случая Мария слышала имя этого художника – американца из немецкой семьи. Благодаря Алоизу Завацки она даже знала, над чем тот работает.

– Как Сезанна всю жизнь вдохновляла гора Сен-Виктуан, так и твоего друга вдохновляет деревенька Гельмерода, – произнесла она. – Он, будто одержимый, снова и снова рисует местные церкви, словно ищет за всем этим какой-то скрытый смысл. И хотя в его картинах всегда преобладают элементы кубизма, я думаю, глубоко в душе он остается романтиком.

То же (или почти то же) когда-то утверждал один из гостей Завацки.

Некоторые люди с уважением подняли брови. Проверка пройдена! Стеклодув из Германии была принята в элитарное общество. И в тот же миг они стали спорить о субъективном восприятии.

«Нужно хотеть увидеть!» – к такому единодушному мнению приходили далеко не всегда.

Когда Мария общалась с Пандорой и Шерлейн, их окружали забавные люди, которые благоговейно прислушивались к хриплому, прокуренному голосу поэтессы или читали свои стихи. Там, например, был какой-то дикий немец, который утверждал, что он граф. Однако его мятая одежда казалась родом из костюмерной театра. Все называли его Клаузи. Он придерживался коммунистических взглядов, глаза его горели. Он нигде не появлялся без бокала вина в руке, которым все же охотно делился с людьми, если те подсаживались к нему за стол. Он рассказывал интересные истории, и, несмотря на исходивший от него затхлый запах, Мария охотно слушала его. Один раз Клаузи сообщил, что его семья испробовала все методы, чтобы излечить его от пьянства. Его даже отправляли на гору Монте-Верита, чтобы он отрекся от вина в местном салатории.

– Салат… что? – переспросила Мария.

Но Клаузи уже рассказывал о пари, которое он выиграл, получив билет на корабль в Америку. Так он попал сюда!

Позже Пандора подсела за столик и пояснила ей, что имел в виду коммунист:

– В Швейцарии, в горах Асконы, над озером Лаго-Маджоре, есть своего рода санаторий для художников и вольнодумцев. Мне помнится, они назвали гору, на которой располагается здание, Монте-Верита. Они надеялись получить там от матери-природы великое осознание. Там они питались лишь овощами – никакого мяса. Все жители санатория были вегетарианцами.

Мария хихикнула.

– Так вот почему «салаторий»! Легко могу себе представить, что Клаузи воспринял это в штыки!

Пандора кивнула.

– Да, такое рассказывают о Монте-Верита. К такому образу жизни людей искусства нужно еще привыкнуть. С другой стороны, есть люди, которые хорошо с этим справились, в отличие от Клаузи!

– В общем, я бы могла свободно не есть мясо. Раньше, когда я была ребенком, мы были такие бедные, что не могли себе позволить мясо, – ответила Мария.

– Мне кажется, это не так уж важно. Намного значительнее, наверное… как бы это выразить?.. настроение, которое царит там. Мой друг Лукас Грауберг ездил туда в прошлом году. Он страдает от странных бредовых мыслей, слышит всякие голоса – все в таком духе…

Пандора взмахнула рукой, словно слышать голоса – нечто совершенно нормальное.

– Люк в эйфории от Монте-Верита. На Новый год он описывал мне его жителей. Упомянул, что начал писать книгу о своих видениях, что наконец-то встретил людей, которые якобы его понимают. Словно все мы ему запрещали этим заниматься! – язвительно произнесла Пандора. – Но как бы там ни было, у Лукаса все хорошо. Если верить его словам, всему причиной это магическое место. Он писал, что солнце и горный воздух излечивают многие недуги, поэтому туда люди и едут. В конце письма отметил, что возвращаться больше никогда не собирается, и благосклонно разрешил мне раздать вещи его друзьям. Он строит сейчас деревянную хижину в коммуне художников вместе с какой-то женщиной по имени Сюзанна и не желает начинать новую жизнь, перетаскивая в нее балласт из старой. Деревянная хижина, представь только!

Пандора перехватила бутылку вина, которую передавали по кругу, и налила себе. Когда она хотела наполнить бокал Марии, та в задумчивости отказалась.

Место, в котором всегда светило солнце и где каждый мог делать все, что душе угодно? С видом на озеро Лаго-Маджоре? Это звучало весьма соблазнительно. Потом Мария поинтересовалась, какое отношение люди искусства имели к санаторию. Пандора объяснила, что это всего лишь средство для достижения цели.

– Ну да. Но на какие-то средства этой богеме жить все же приходится! Они помогают больным людям и не подвержены коммерции, к которой нас порой принуждают, – сказала она, намекая на свой танец в доме Рут.

– Совсем недавно в Монте-Верита переселилась одна современная школа танцев. Мне бы очень хотелось когда-нибудь поехать туда!

– Магическое место… И здорово звучит.

Благодаря этому разговору Мария поняла, что мир становится все меньше. Все сливается воедино плотнее и плотнее. В современном мире очутиться в Нью-Йорке благодаря пари – не такое уж великое дело. Примерно то же, что съездить в Швейцарию и посетить школу танцев.

Когда она позже рассказала Франко о Монте-Верита, тот рассмеялся.

– Слышал ли я о голых и нестриженых? А кто не слышал? Но такими привередливыми в еде жители Монте-Верита точно не являются, как и во всем мире. Судя по тому, что рассказывают в винодельческих кругах, хозяева ресторанов в Асконе еще никогда не продавали столько вина, сколько этим эксцентричным клиентам! Владельцы из других регионов им уже даже завидуют.

Заметив непонимающий взгляд Марии, он пояснил:

– Ну, если никто не видит, они спускаются с горы в деревню, чтобы напиться и покутить! Но кого это удивляет? После нескольких бокалов красного вина некоторые уже начинают считать, что нашли камень мудрости и даже гору.

Глава семнадцатая

Несмотря на влюбленность и увлеченность искусством, Мария сдержала слово и рассказала Ванде о Лауше и ее настоящем отце. Иногда, прежде чем отправиться на встречу с Франко, она проводила у постели Ванды всего несколько минут – и короче становились истории Марии, и все больше вытягивалось лицо племянницы. Чем дольше тетка рассказывала, тем подробнее становились описания, и тем сильнее девушке нравилось слушать.

– Разве ты не говорила, что скоро я все узнаю? – пыталась она удержать возле себя Марию, когда та жульничала, собираясь отделаться укороченной версией, и экономила время.

Так Ванда узнала, что ее отец был уважаемым стеклодувом и что любил выпить лишнего. Сейчас он уже не такой неистовый, как в юности. Его редко можно встретить в трактире. Теперь основная часть работы лежит на его плечах. Почему так было? Когда Мария решила рассказать Ванде всю правду, она дала себе обещание быть беспощадно честной.

Так, она упомянула о младшем брате отца Ванды, Михеле, который однажды после попойки зацепился одной ногой за железнодорожный рельс. Его не успели вытащить до того, как приблизился поезд. Дьяволу так было угодно, чтобы он потерял именно правую ногу: ею стеклодув управляет подачей воздуха. В один день в доме Хаймеров стало на одного стеклодува меньше.

– Некоторое время (кажется, мне было восемнадцать) Михель строил мне глазки, и мы даже несколько раз встречались. Но тогда меня интересовало лишь то, что он умеет проделывать у стеклодувной печи, – смеясь, призналась Мария.

Потом пришел черед рассказать о втором дяде Ванды, Себастиане, который внезапно уехал из Лауши, застав на горячем жену Еву с собственным отцом – дедом Ванды. Он так и не вернулся. Ева осталась с Вильгельмом. С тех пор они живут вместе как муж и жена. Между тем Вильгельм уже старик, со здоровьем у него очень плохо. Марии казалось, что он не переживет следующую зиму.

Ванда очень удивилась. Это ведь был самый настоящий разврат! Она никогда бы не подумала, что на такое способны родственники на ее предыдущей родине!

Когда Ванда спросила об истории Евы и Рут, ее матери, Мария сказала:

– Ева всегда была той еще змеей. Единственное, чему я удивляюсь, так это то, что она очень долго водила за нос Себастиана. Даже я замечала, что она строила глазки старику Хаймеру! Сошлись две родственные души!

Ванда хотела узнать больше. Но к детальному рассказу была не готова Рут. Ей совершенно не нравилось, что Мария снова воскрешала старые истории. Рут по этому поводу говорила сестре:

– Ты считаешь, что делаешь доброе дело, рассказывая Ванде истории об этом ужасном выводке? Ни один из них ничего не хотел и слышать о ней. Так к чему ей волноваться, что старик слег из-за подагры или ревматизма? – кричала она на Марию. А Ванду она упрекнула в том, что та больше интересуется совершенно чужими людьми, а не теми, кто ее окружает. Своим отцом, например.

Ванда сама чувствовала, что Стивен тяжело переживает сложившуюся ситуацию. Он воспринял внезапный интерес Ванды к Лауше как ее нежелание что-либо слышать о нем, Стивене. Это, конечно, было полной ерундой. Он по-прежнему оставался любимым папочкой, он должен был знать об этом! Сказать же ему об этом Ванда не умела.

Между собой все они общались через пень-колоду. Рут делала вид, будто ничего не произошло. Стивен считал, что потерял дочь. А Марию мучили угрызения совести, потому что именно она была причиной подавленного настроения у всех. А Ванда? Она сидела между двух стульев.

Мария и Ванда решили перенести разговоры на крышу дома. Там за ними могла наблюдать лишь пара хромых голубей, так что женщинам никто не мешал.

Ванда садилась спиной к стенке каминной шахты и слушала с закрытыми глазами, как Мария рассказывала о повседневных днях и праздниках в Тюрингии. О карнавале, который у них широко праздновали, и о танцах в мае. Это были забавные рассказы. Жители Лауши казались веселым народом.

Однажды Ванда поднялась на крышу по пожарной лестнице и от неожиданности чуть было не свалилась вниз. Ее взору открылся настоящий пикник: много еды на льняной скатерти и две бутылки пива. Рядом сидела Мария и весело улыбалась. Она купила в немецкой булочной неподалеку громадный каравай черного хлеба. У немецкого мясника – кровяной и печеночной колбасы. А еще маринованные огурцы, которые на самом деле оказались солеными. Пока они уминали принесенные вкусности, Мария болтала о страсти стеклодувов к блюдам из картофеля и бутылке хорошего пива.

Ванда слушала, набивая щеки. Она сначала не хотела верить в то, что во многих семьях на стол выставляли одну миску, из которой все ели ложками или пальцами.

Мария хихикнула.

– Я еще хорошо помню первый день, когда твоя мать, Йоханна и я начинали работать помощницами в мастерской Хаймера. На обед старая Эдельтрауда, служанка, выставляла в центр стола миску с картофельным салатом и кусочками колбасы, и нам, как свиньям из корыта, нужно было есть только оттуда. Как это нас потрясло! Но человек ко всему привыкает… Это было тяжелое время для нас троих, но по-своему отец нас даже баловал. Мы не привыкли, чтобы нами кто-то командовал, как твой дед. Я тебе скажу: за те несколько кройцеров, которые мы получали, мало что можно было позволить себе. Мы ограничивали себя во всем! И все же это было в чем-то и хорошее время. Иногда в мастерской было очень весело: трое братьев за словом в карман не лезли! И все же должно было пройти некоторое время, пока мы не привыкли к их грубому юмору.

– Ах, Мария, это все словно из какого-то другого мира! – вздохнула Ванда. – Я бы могла слушать тебя часами, когда ты так рассказываешь. И все же у меня возникает чувство, что все это на самом деле меня не касается. Это все звучит так чуждо! Я спрашиваю себя: как эти люди связаны со мной?

Свою роль сыграл случай. Несколькими днями позже они проходили мимо плаката (они как раз шли на уроки танцев, которые возобновились) и прочитали о выставке муранского стекла в одной из популярных галерей. Это было не тюрингское, а венецианское стекло, но все же стекло! Поэтому Мария решила посетить выставку. Она знала, что и Рут часто ходит по галереям, поэтому хотела взять ее с собой. Однако Ванде удалось отговорить тетку от этой мысли: все, что касалось Лауши и стекла, действовало на ее мать, как красная тряпка на быка. Ванде хотелось бы отправиться на выставку только с Марией, но их вызвался сопровождать Франко.

Того, чего не смогла добиться Мария, детально описывая Лаушу и ее жителей, удалось достичь при осмотре изящных изделий из стекла. Ванда была очарована. Под руку с Марией она ходила от стенда к стенду. Они то и дело вскрикивали от восхищения.

– Представить себе не могу, что мой отец тоже создает такие произведения искусства! – покачала головой Ванда. – И как только делают такие спирали из стекла? А этот переливчатый блеск! Вы только взгляните на тысячи выплавленных цветочков на этой вазе. Как, черт возьми, можно это сделать? Эти бокалы не имеют ничего общего с тем, во что наливают воду и вино! Это же произведения искусства, настоящее волшебство и…

Девушке не хватило слов, чтобы выразить свои чувства Марии.

– Холодный материал источает столько тепла. Это просто… поэзия!

Мария улыбнулась.

– Ты все же дочь стеклодува! – ответила она, и Ванду пронизала теплая дрожь.

Мария постаралась описать Ванде различные техники. Однако некоторые из тех, что она видела, были ей незнакомы.

– Должна признать, что искусность венецианских стеклодувов превосходит нашу при изготовлении многих экспонатов! Мне бы очень хотелось оказаться прямо сейчас у стеклодувной печи и попробовать сделать подобные предметы. При этом я совершенно не уверена, что у меня это выйдет!

Франко, до сих пор наблюдавший за разговором женщин с невозмутимым выражением лица, тут же предложил разыскать двух мастеров, чтобы Мария смогла узнать побольше о технике изготовления.

Он отправился на поиски, а Мария отвела Ванду немного в сторону.

– Не пойми меня неправильно: я тебе сейчас кое-что скажу, но при этом не хочу разрушить твою эйфорию. Что до мастерской твоего отца… – с сожалением вздохнула она, – мне не хотелось бы, чтобы у тебя сложилось ложное впечатление.

– Говори, тетя Мария, – сказала Ванда, слушая лишь краем уха. Она как раз обратила внимание на розовый предмет. Стекло это было похоже на сахарную заливку и такое прелестное, что…

– Стеклодувная мастерская Хаймеров была известна разнообразием и качеством товаров, но вот уже несколько лет заказов приходит слишком мало. Не спрашивай меня почему! – как бы защищаясь, подняла руки Мария. – Одна из причин наверняка кроется в том, что Вильгельм так и не стал выпускать елочные украшения.

– Но кроме елочных украшений есть множество других товаров из стекла, правда? Если… если Томас Хаймер на самом деле хороший стеклодув, то наверняка у него есть много других заказов, – ответила Ванда. Она все еще не могла произнести слова «мой отец».

Мария улыбнулась.

– Все не так просто. Ты же знаешь: заказы сегодня не прилетают к тебе в дом просто так. Для этого нужно что-то делать. В наше время у стеклодува должна быть и коммерческая жилка, иначе он пропал.

– А кто занимается у вас заказами? – насупилась Ванда.

– Йоханна, конечно! Она занимается всеми денежными делами, меня не спрашивай об этом, – произнесла Мария. Она помахала Франко, который подходил к ним вместе с двумя мужчинами. – Ну, разве он не красив, мой гордый итальянец?

Ванда закатила глаза. Как только выражение лица Марии становилось мечтательно-грустным, с ней больше ничего нельзя было поделать! Девушка демонстративно перекрыла Марии обзор.

– Как ты думаешь, может ли у меня быть талант к стеклодувному делу? – спросила она и от этого сразу почувствовала себя глупо. – То есть, ну… если мои родители происходят из знаменитых стеклодувных семей. С другой стороны, работая руками, я пока что не особо преуспевала. Особенно мне не нравится вышивка. От такой сложной работы у меня сразу потеют пальцы, их судорогой сводит. Все, что я беру в руки, выглядит бестолково и непривлекательно… Тетя Мария, ты же меня вообще не слушаешь!

– Ты и стеклодувное мастерство? Нужно попробовать… – ответила Мария, тая под взглядом Франко.

Ванда затаила дыхание. Стоит ли сейчас озвучить дерзкую мысль, которая вертится в ее голове уже несколько дней, как надоедливое насекомое?

– А что ты скажешь, если я как-нибудь навещу вас в Лауше? – пискляво спросила она. – Там я могла бы что-нибудь попробовать выдуть. Разве это не замечательная идея? Если мать позволит, я могла бы отправиться туда прямо вместе с тобой, когда ты будешь возвращаться на родину.

Прежде чем Мария успела ответить, Франко вывел вперед двух итальянских стеклодувов.

– Позвольте представить: Флавио Скарпа и Матео ди Пианино! Мастера охотно поговорят с вами и ответят на вопросы. Впрочем, вам придется потерпеть меня в роли переводчика: они не знают ни немецкого, ни английского!

Между Марией и двумя стеклодувами сразу завязался разговор на узкоспециальную тему о технике стекла с нацветом, впайке порошка, преимущественных прослойках и других вещах, о которых Ванда не имела ни малейшего понятия и которые ее не интересовали. Мария же была полностью в своей стихии. Казалось, она позабыла не только о Ванде, но и о красивом итальянце, лицо которого постепенно мрачнело.

«Возможно, я действительно выбрала не самый лучший момент, чтобы озвучить идею посещения Лауши», – злилась Ванда, переходя от стенда к стенду.

Глава восемнадцатая

Мария и Франко проводили Ванду до дома. Сами же отправились в маленький бар недалеко от дома Рут. Заведение не было ни особо шикарным, ни уютным, как и не было знаменито своим меню. Кроме сэндвичей, здесь, собственно, ничего не подавали, и посетители здесь были абсолютно нормальные. И все же (или благодаря этому) Мария и Франко чувствовали себя тут комфортно. Когда они сидели за круглым красным пластиковым столиком, пили пиво или виски, им никто не мешал. Сюда не забредали ни художники, ни хозяева итальянских ресторанчиков, которые хотели обговорить с Франко более выгодные условия и поторговаться. Мария лишь временами узнавала кого-то из соседей Рут, но они лишь кивком приветствовали друг друга. Как ни любила Мария суету Гринвич-Виллидж, иногда она просто хотела покоя.

– Ох, как же я устала! – простонала она, едва сев за столик. – Мои ноги так гудят, чуть не отваливаются. Но вся эта беготня стоила того: выставка была чудесная! У меня было такое чувство, будто все эти экспонаты отзываются в душе хрустальными колокольчиками. Да и Ванда была восхищена! Словно маленький ребенок, правда? А она может весьма утомлять, ты не находишь? Или… Что такое, почему ты так мрачно на меня смотришь?

Мария нахмурилась. Только теперь ей бросилось в глаза, что Франко весь день ведет себя странно, он молчалив и замкнут.

– Нам нужно поговорить, cara mia.

– Надеюсь, ты не приревновал меня снова к кому-нибудь? – с наигранной серьезностью спросила Мария. – Что я могла поделать, если Флавио все время называл меня «Bella Signora»? Или что Матео захотел взять меня за руку, чтобы в деталях объяснить процесс переворачивания стекла? – улыбнулась она. Собственно, ей нравилось, что Франко так ревновал. Она чувствовала себя такой… желанной. Но, разумеется, она не стала бы говорить ему это прямо в лицо.

Он взглянул на нее.

– Через неделю мне необходимо вернуться в Геную.

Мария будто ощутила удар под дых.

– Что случилось? Почему ты мне ничего не говорил?

Нью-Йорк без Франко? Этого она не могла себе представить.

– Через неделю – это так скоро… Мой корабль отплывает только в конце сентября, – пробормотала она.

Он перегнулся через столик.

– Мария, я тебя умоляю, поедем со мной! Я никогда не испытывал подобных чувств к женщине. Сама судьба свела нас здесь, в этом громадном городе! Ты и я – мы ведь созданы друг для друга. Я больше не смогу жить без тебя!

– Ты думаешь, я чувствую что-то другое? – воскликнула Мария. – Но все это так внезапно, я даже не знаю, что сказать.

Ища понимания в его взгляде, она продолжила:

– Мне безразлично, когда нужно покинуть Нью-Йорк. Этот город все равно начинает нервировать меня. Я чувствую, что теперь вообще больше не найду покоя! И Рут наверняка бы не обиделась, если бы я уехала раньше. Особенно после того, как я разрушила их семейную идиллию. Но для этого еще ничего не сделано! Ты и я… Мы ведь даже не поговорили о нашем будущем. Меня ждет моя семья и, наверное, куча работы тоже. Нужно подготовить следующий каталог, потом работа у печи, заготовки из стекла… Я ведь не могу просто так все бросить и уйти!

«Даже если очень хочу этого», – хотелось добавить ей. Она крепко схватилась за Франко. Он взял ее руку в свою. Мария напоминала ему маленькую девочку.

– Тебе и не нужно этого делать. У нас еще есть достаточно времени, чтобы все организовать! Ты бы могла отправить семье телеграмму. А потом все подробно объяснить в письме. Конечно, такие новости станут для них сюрпризом и большой неожиданностью, но это случилось бы так или иначе, даже если бы ты планировала это несколько недель.

Мария закусила нижнюю губу. Тут Франко был прав.

– А что до твоего искусства… Ты сможешь работать и в Генуе. В нашем палаццо я организую для тебя настоящее ателье. Там ты сможешь создавать проекты, делать наброски, отправлять их в Германию, как ты поступаешь и сейчас. А Италия от Германии не так уж далеко! Рукой подать. Пока я будут работать на виноградниках, весь день у тебя будет свободен. Но ночи будут принадлежать нам двоим! Ты обязательно полюбишь Италию, клянусь тебе. Ты ведь сама сегодня после обеда упоминала, что зимы у тебя на родине просто невыносимы.

Неужели она действительно такое говорила? Мария уже ни в чем не была уверена, когда Франко на нее так смотрел.

– Представь себе только, cara mia: ты смотришь из окна, море поблескивает и переливается от голубого до темно-синего цвета, выбеленные стены домов на солнце…

Он сделал жест, чтобы подкрепить свои обворожительные слова.

– Чудесно! Могу представить себе, сколько у меня появится идей для рождественских шаров при таких декорациях! – иронично ответила Мария.

С одной стороны, ей льстило, что у Франко в ее отношении были далекоидущие планы; с другой – это ее немного злило: все уже было для нее предопределено. Она тяжело вздохнула. Почему все не может остаться так, как было?

– Ах, Франко! Все звучит весьма заманчиво! И все же твои планы меня немного пугают. Ты ведь даже не знаешь, как воспримут меня твои родители, захотят ли они меня видеть в своем доме. Вдруг я им не понравлюсь? И потом, твоя идея со стеклодувным ателье. Такая перестройка будет стоить денег. Здесь столько неясного…

– Ты им точно понравишься! – перебил ее Франко. – Мать будет рада, если в палаццо станет использоваться еще одна комната, поверь мне! А отец… Он тебя полюбит! Мария, mia cara, ты просто не можешь поступить иначе…

На его пылкую речь обернулись несколько посетителей бара. Но Франко видел перед собой лишь Марию, его тело напряглось, как у дикой кошки перед прыжком.

Марию охватила дрожь. В такие моменты она чувствовала, что не дотягивает до любви Франко.

– Но мой обратный билет уже оплачен…

Франко просиял торжествующей улыбкой.

– Если только об этом речь… Не волнуйся, можешь его кому-нибудь подарить! Мы отправимся в путешествие первым классом! Я буду баловать тебя, как принцессу. Это касается не только путешествия. Как только мы прибудем в Геную, я куплю лучшие приспособления и инструменты, которые только есть. А еще стекло самых красивых цветов, трубки, стержни – все, что захочешь, и…

– Я еще не сказала «да»!

Мария старалась сохранить на лице серьезность, но в тот же момент ощутила, что ей это не удалось. Слова Франко звучали так соблазнительно, будто он разложил перед ней на скатерти для пикника разные вкусности. Ей стоило лишь протянуть руку и насладиться…

– Но ты ведь скажешь. Я в этом уверен! – ответил Франко и махнул владельцу бара. – Бутылку шампанского для самой красивой синьорины во всем свете!

– Ты невозможен! – рассмеялась Мария. – Мой красивый невозможный итальянец!

Она снова стала серьезной.

– Дай мне время. По меньшей мере один-два дня, прошу тебя.

Мария вздохнула, заметив его нерешительный кивок, потом откашлялась.

– Я тоже хотела кое-что с тобой обсудить… Если ты не возражаешь, я хотела бы заскочить по дороге к Шерлейн. Вчера у нее должны были состояться чтения, но она не появилась. Более сорока человек напрасно прождали ее! Я с Пандорой там была. Мы предположили, что она заболела. Шерлейн в последнее время стала еще бледнее, чем обычно. Мне кажется, она чем-то подавлена. Мы хотели навестить ее, но комната оказалась пустой. Я знаю, ты считаешь это преувеличением, но я волнуюсь за нее, – упрямо произнесла Мария.

Франко, словно защищаясь, поднял руки.

– Если речь идет о коротком визите и ты не собираешься полночи играть роль больничной сиделки, никаких проблем. У меня для нас на сегодняшнюю ночь несколько другие планы…

Он взял Марию за руку и поцеловал по очереди костяшки ее пальцев.

– Собираюсь применить в отношении тебя особое искусство убеждения…

На этот раз Шерлейн находилась в своем подвальном жилище. И она была не одна. Еще на лестнице Мария узнала ярко-красный шарф Пандоры.

– Ты тоже здесь? Если бы я знала, что ты тут, то меньше волновалась бы.

Она втянула голову и, держась за хлипкие поручни, спустилась по отдельным уцелевшим ступенькам. И тут ей в нос ударил неприятный запах. На душе вдруг сразу стало неспокойно.

Потом она увидела Шерлейн и вскрикнула.

Поэтесса лежала в громадной луже крови. Ее платье, серые простыни – все было красно-коричневым от крови, которая во многих местах уже успела высохнуть. Лихорадочный пот выступил у Шерлейн на лбу, белки́ приобрели оттенок, как у больного желтухой. Глаза были широко раскрыты. При виде Марии она сморгнула.

Мария опустилась у ее грязного ложа, будто в трансе.

– Шерлейн… Что с тобой? – Она осторожно потрясла ее за руку, которая болталась, как у марионетки. Вместо ответа раздался лишь стон. В ушах Марии нарастал громкий непрекращающийся шум.

«Святой Отец Небесный, помоги!»

– Пандора, скажи, что с ней случилось?

Танцовщица покачала головой. Ее глаза покраснели, она выглядела усталой и печальной. Пандора окунула заляпанную тряпку в ведро с грязной водой, выкрутила ее и положила на лоб Шерлейн.

– Вставай, Мария, пойдем. Тебе здесь нечего делать!

Мария уставилась на Франко, который стоял на пороге с безучастным лицом.

– Что ты говоришь? Я не могу сейчас уйти! Здесь нужен врач. Ты должен позвать врача, она истекает кровью!

Когда же он не двинулся с места, она добавила:

– Франко, не заставляй меня умолять тебя! Я подожду здесь, пока ты не приведешь врача.

– Оставь все как есть, Мария, – ответила Пандора безжизненным голосом. – Ни один врач ей не помог бы! Уже приходила медсестра, осмотрела ее. Самое трудное позади, она выживет.

– Медсестра? Почему она тогда все еще лежит здесь… Если дело в деньгах, то я все оплачу!

– Успокойся, Мария! – голос Пандоры звучал раздраженно. – Может, мне еще и о тебе позаботиться?

Мария отшатнулась, будто получила пощечину.

– Почему вы такие… бесчувственные? – всхлипнула она и уткнулась в плечо Франко, который протянул ей руку. – Шерлейн…

Что же произошло с гордой поэтессой? Тысячи мыслей носились в голове у Марии, она чувствовала себя так, словно все вокруг нее рушилось, норовя погрести ее под обломками. Где-то в глубине души вдруг зазвучал сладкий голос Шерлейн:

Я даю тебе свою кровь,

Милый агнец мой,

Чтобы утолить твою жажду

И укрепить твою сущность…

Вмешивались и другие, чужие, голоса:

«Нужно хотеть увидеть и темные стороны этого города…»

«Нью-Йорк – это молох, пожирающий людей…»

«В конце концов, женщины всегда остаются с пузом!»

«Нам нужно поговорить, я уезжаю через две недели».

«В Нью-Йорке без Франко?»

«Одной».

«Без большой любви».

Мария вскрикнула, закрыв уши ладонями. Она прижалась к груди Франко. Только в безопасности его рук она решилась снова дышать – до этого у нее перехватило дыхание. Голоса постепенно стихли.

Она не противилась, когда Франко вывел ее наверх по лестнице. Краем глаза она заметила взгляд Пандоры, который ее не удерживал.

Выйдя на улицу, Франко бережно посадил Марию на землю. Он взял ее за подбородок и вытер слезы большим пальцем.

– У всего есть своя цена, mia cara. Шерлейн следовало бы знать, что когда-нибудь придется платить, если она водилась со всеми мужчинами без разбора. – Голос его звучал жестко. – Или кто-то заставлял ее вести себя подобно шлюхе?

Только не сейчас. Только не это.

– Я не хочу об этом говорить, – устало ответила Мария.

Франко пожал плечами.

Некоторое время они шли молча, словно двое чужих людей. Вскоре пошел дождь, улицы опустели. Свет уличных фонарей мерцал в мутных лужах. То и дело их путь пересекали крысы, которые в другие ночи отваживались выскакивать из тени на тротуар намного позже. При виде первой Мария вскрикнула от страха.

Франко огляделся, но, когда обнаружил, что опасности нет, пошел дальше.

Мария внушала себе, что рада этому: наконец он оставил ее в покое. Но уже через два квартала, не в силах выдержать его отстраненность, схватила Франко за рукав, заставив мужчину обернуться. Его взгляд оказался холодным. Чтобы избавиться от кома в горле, она тяжело сглотнула и произнесла:

– Франко, я не хочу с тобой ссориться. Пожалуйста… я…

Она вскрикнула, когда крыса прошмыгнула прямо рядом с ее правой ногой. Вдруг все у Марии стало вызывать отвращение: улицы, мусор на тротуарах, переулки-ущелья, которые скрывали луну. А дóма еще и Рут смотрела с тяжелым упреком. И Ванда с лицом жертвы.

– Это все из-за проклятого города! Это он виноват, что люди больше не знают, что творят!

– И я на следующей неделе буду вынужден бросить тебя одну в этом адском котле? – тихо произнес Франко.

Неожиданно в голосе Марии появилась уверенность:

– Нет. Увези меня отсюда прочь!

А когда он ничего не ответил, она повторила:

– Увези меня из Нью-Йорка.

Книга вторая

Пляска звезд в душе.

Сердце блестит в лунном сиянии.

Звезда Солнце – твоя сестра.

И тебе, путешественник,

Мерещится истина

За мгновенье до цели.

Глава первая

– Ну сколько раз нужно вам повторять? Не имею ни малейшего понятия! – кричала в телефонную трубку Рут. – Она не вернется в Лаушу в конце сентября, как было запланировано вначале, ни в коем случае. Она мне только сказала, что напишет вам. Ну, что уезжает с этим Франко в Швейцарию. Разумеется, она в него влюбилась. Что за вопрос?! Этот итальянец вскружил ей голову. Не спрашивай меня как! Я не могу объяснить ее поведение.

В который раз Ванда попыталась привлечь к себе внимание матери, но Рут делала вид, что совершенно ничего не слышит.

– Две женщины, которые с ней путешествуют? Мои ли это подруги? – холодно рассмеялась Рут. – Упаси бог, только этого мне не хватало! Я этих двух даже не знаю. Ну, конечно, это не совсем так: я имела сомнительное удовольствие познакомиться по крайней мере с одной из них – учительницей танцев Ванды! – При этом она сердито взглянула на дочь. – А вторая – якобы поэтесса. Она их называет подругами! Это две совершенно распутные особы, уверяю тебя! У нас в Лауше все тыкали бы в них пальцами!

– Спроси тетю Йоханну, не могу ли я…

Рут снова отмахнулась. Красные пятна появились на ее едва припудренных щеках, губы стали укоризненно узкими.

– Сестрица, мне кажется, у тебя совершенно неверное представление о том, как прошло у нас пребывание Марии! Ей было на меня совершенно наплевать. В основном она проводила время, предаваясь удовольствиям!

Наплевать? Таких слов Ванда от матери еще не слышала. И вообще, подобные манеры, если их так можно назвать, были ей чужды. Ванда плюхнулась на обтянутый бархатом шезлонг рядом с Рут, ожидая следующего подходящего момента, чтобы перевести разговор на тему ее визита в Лаушу.

Тетка Йоханна впервые выбралась в ближайший большой город на почтамт, чтобы им позвонить. И хотя мать уже давно настаивала, чтобы Петер и Йоханна провели себе телефон, этого пока не случилось. Йоханна упрямо строчила длиннющие письма и долго ждала на них ответа. Однако новость о том, что Мария не вернется домой, как планировалось, а отправится в путешествие с незнакомым мужчиной в осенний Тиссин, точнее, в место под названием Монте-Верита, казалось, повергла всех родственников в Лауше в настоящий шок. Чтобы понять все это, письмá было явно недостаточно.

– Нет, она не больна! Скорее, это одна из ее спутниц, я ведь уже говорила. Наверное, поэтесса. Ванда говорит, что ее учительница танцев в последнюю неделю была вполне бодра… Ах, впрочем, это все равно!

Рут поспешно приложила руку к трубке и прошипела, косясь на Ванду:

– Тут Мария кое-что натворила! Она черкнула Йоханне несколько смехотворных строк, а теперь мне придется объяснить ее невозможное поведение! Вообрази, она даже Магнусу не написала. Бедняге теперь предстоит из третьих рук узнать, что Мария закрутила роман с другим мужчиной и сбежала!

Грудь Рут задрожала. Она снова заговорила в трубку:

– Нет, Йоханна, я только что говорила с Вандой! Да, она сидит рядом и передает тебе горячий привет.

Рут сердито посмотрела на дочь, прежде чем Ванда успела сказать хоть слово.

– Франко де Лукка? Конечно, он родом из Италии, это же можно понять по его имени! Почему они отправились в Швейцарию? – Рут закатила глаза. – Потому что они хотят отвезти больную поэтессу в санаторий! Ну, потому что в Швейцарии очень хорошие заведения. Это же известно. И все же я бы предпочла, чтобы кто-нибудь из Нью-Йорка отправился на оздоровление в Новую Англию или Мэн. Можно себе представить, сколько денег уйдет только на дорогу! Но, кажется, Франко за все заплатил. Не спрашивай меня почему! Мария плела, что хочет отправить больную в санаторий, который предназначен для творческих людей. Может, этой поэтессе кажется, что среди себе подобных она быстрее поправится.

Йоханна что-то ответила – Рут выслушала ее и сильно нахмурилась.

Ванда царапала указательным пальцем бархатную обивку против ворса, что Рут тут же запретила ей делать.

– Волноваться из-за Марии? Честно говоря, не вижу повода. В лице этого Франко ей попалась на крючок крупная рыба, да будет тебе известно. Ты бы видела диадему, что он подарил Марии. Какая диадема! – воскликнула она. – Кроме того, она же о вас совершенно не беспокоится! Ее ведь не волнует, как вы переживете следующую неделю без нее, – язвительно продолжала она.

Под правым глазом у Рут задергался нерв. Ванда глубоко вздохнула. Если у матери начнется мигрень, можно забыть о намерениях выклянчить поездку в Лаушу.

– У нашего птенчика свои развлечения на уме. Все-таки да, можешь мне поверить. Я знаю, что это непохоже на прежнюю Марию!

– Когда же ты спросишь у тети Йоханны, могу ли я ее навестить? – настойчиво трясла руку матери Ванда.

– Ну-ка успокойся! – прошипела Рут и, отвернувшись, сказала в трубку: – Это я Ванде, не тебе. Чего она хочет? – Рут тяжело вздохнула. – Если я еще и об этом примусь рассказывать, то у вас нечего будет есть в следующем месяце: все уйдет на телефонные счета! Я напишу тебе о желании Ванды в письме и еще кое о чем к тому же! – заявила она тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Могу тебе сейчас сказать лишь одно: после всего, что здесь произошло, Марии лучше не показываться мне на глаза! Она своим приездом подняла больше пыли, чем торнадо в Техасе!

Через полчаса Ванда закрыла за собой дверь квартиры. Она не стала дожидаться лифта, а толкнула тяжелую железную дверь в конце коридора и, подобрав платье, поднялась по узким ступеням пожарной лестницы на крышу дома.

Мать слегла с мигренью, как и ожидалось, не оставив сомнений в том, кто виновен в ее муках.

– С тех пор как в этом доме появилась Мария, люди в нем взяли моду заботиться только о своем благополучии! Мои нервы от всех этих переживаний стали хрупкими, как стекло, – причитала она. – Сначала внезапный отъезд Марии, а теперь еще ты со своей навязчивой идеей отправиться в Германию! Я же тебе объясняла на прошлой неделе, что негативно отношусь к этому. Гарольд тоже наверняка будет не в восторге, если ты просто так исчезнешь. У Йоханны сейчас забот полон рот: нужно разбросать на всех работу Марии!

Слова Рут прозвучали с таким упреком, словно вся вина за поведение Марии лежала на Ванде.

– У нее в доме станет на одного стеклодува меньше, и изображать из себя твоего экскурсовода у нее не будет времени. Кроме того, для меня все еще неясно, что ты хочешь увидеть в Лауше! Если ты думаешь, что твой настоящий отец будет тебя ждать, то ты ошибаешься. Он не удостоил тебя и взглядом в день твоего рождения! Вместо этого он отправился в трактир и пил всю ночь, а я дома все глаза выплакала. Так все и было, дорогая моя! – с каждым предложением все больше входила в раж Рут. – Но ведь об этом никто ничего не хочет слышать. А что касается Марии и тебя, то теперь я еще и виновата в том, что утаила правду о твоем отце! – Как всегда, когда речь заходила о Томасе Хаймере, Рут злобно окрысилась.

Ванда точно знала, что за этим последует. Так все и произошло.

– Я же хотела для тебя лишь добра, дитя мое! – голос Рут вновь стал мягче. – Могу себе представить: Мария забила тебе голову романтическими идеями о Тюрингии, о шумящих ельниках, журчащих ручьях и пении птиц повсюду. Но правда выглядит иначе: маленькие лачуги, с которых зимние ветра срывают черепицу, дети, которые с утра до ночи вынуждены работать вместе с родителями за пару несчастных грязных картофелин и крошечный кусочек сала. Когда умер отец, была зима и мы, три девочки, просто не знали, чем нам заплатить за дрова для печи! У нас появились осиные талии не благодаря изысканным корсажам! Как ты думаешь, почему ежегодно тысячи немцев покидают свою страну? Почему переехала семья Стивена? Разумеется, не потому, что прежняя родина некрасива и незамечательна! Забудь о Лауше: ты не являешься ее частью, как и я!

Она хотела погладить руку Ванды, но дочь отдернула ее.

– Поэтому мне стоит отречься от своего происхождения точно так же, как это сделала ты? – воскликнула девушка. – Забыть о том, что мы постоянно разговариваем на немецком языке? Почему, например, у нас не бывает немецкой еды? Почему мы отмечаем День благодарения вместо Праздника урожая?

На это мать не знала, что ответить! Поэтому она поспешила сменить тему, как всегда поступала, когда разговор становился неприятным.

– А как ты смотришь на то, чтобы этой осенью начать теннисные тренировки? Уже очень много дам заинтересовались этим видом спорта. Белые костюмы, которые надевают на игру, весьма привлекательны. Мне кажется, ты могла бы также заняться верховой ездой вместе с твоей кузиной Дороти! Галоп утром в парке – лучше нельзя себе и представить. Дороти только и мечтает об этом.

Ванда лишь отмахнулась. Теннис и верховая езда… В следующий раз мать предложит ей отправиться в церковный хор!

Взобравшись на крышу, девушка сощурилась: вечернее солнце как раз садилось за многоэтажное здание напротив. День был свежий, утром прошел сильный дождь, и сейчас, вечером, заметно ощущалась прохлада. Пока Ванда отыскала свое любимое место – маленький выступ каминной стенки, – девушку уже бил озноб. Еще немного – и зимний ветер сделает ее пребывание здесь совершенно невозможным.

Пара любопытных голубей встретила ее приход своим «гуррр-гурр». Ванда отогнала птиц. Сегодня для них не было крошек немецкого хлеба. И никаких историй о родине. Не успела она опомниться, как по щеке покатились слезы.

Она так скучала по Марии!

– Что же мне теперь делать? – прошептала она, пока голуби семенили по луже, образовавшейся после дождя.

«У каждого человека в жизни есть предназначение, нужно только его осознать. Есть оно и у тебя», – утверждала Мария. Эти слова звучали тогда так правдоподобно!

Ванда погладила холодную каменную плитку, на которой сидела. Еще неделю назад она была теплой, и Мария сидела рядом, держа на коленях блокнот для рисования. Несмотря на протест Ванды, Мария все же нарисовала ее портрет. «Как в старые добрые времена, когда ты еще была маленькой и даже ползать не могла. Тогда твоя мать могла увешать все стены твоими изображениями вместо обоев – так часто я тебя рисовала!» – смеясь, призналась Мария. Ванда тоже рассмеялась в ответ, заявив, что сегодня Рут, наверное, и слышать об этом не захочет. Это был один из тех солнечных моментов, когда все казалось легким и беззаботным. Когда Мария закончила ее портрет, она осторожно, словно он был для нее настоящей драгоценностью, закрыла блокнот. «Так я могу хоть что-то в память о тебе забрать с собой», – прошептала она.

Солнечный момент прошел. Это был их прощальный разговор.

И Ванда для Марии его немало усложнила. Были слезы разочарования, звучали резкие слова. Племянница упрекнула тетку в том, что та бросает ее в беде, чем явно ранила ее. Понадобилось совсем немного, чтобы Мария тоже разревелась.

– Мне очень жаль, что ты видишь все в таком свете, – ответила она. – Но я больше не смогу тебе помогать. Да я и не могла бы этого сделать, даже если бы осталась еще на несколько недель! Ты должна сама выяснить, чем ты хочешь заниматься в будущем.

А потом она сказала фразу о предназначении в жизни.

Как бы Ванда хотела ей верить! Но вместо этого она ответила:

– А если я – позорное исключение? Может, Господь Бог создал меня совершенно бесполезным человеком? Ты должна согласиться, что все идет к этому.

Мария улыбнулась.

– Ты – нетерпеливое создание! Может, у Господа Бога был план, чтобы тебе это не так просто было понять, как другим женщинам. Иначе он давно бы уже надоумил Гарольда сделать тебе предложение, правда? А если бы ты ошиблась, то была бы замужней женщиной с младенцем на руках.

– Все еще может быть, – тихо ответила Ванда.

В последнее время Гарольд делал странные намеки, что скоро в его жизни все изменится и тому подобное. Что эти изменения коснутся и Ванды. И девушка каждый раз спешила сменить тему.

– А если мое предназначение в жизни – стать женой банкира? В самом деле? – вопрошала она, поражаясь тому, насколько ужасна сама мысль об этом.

– Есть женщины, для которых любовь к мужу – смысл их жизни. Твоя мать – одно из таких удивительных созданий, – усмехнувшись, ответила Мария. – Лично я не могла бы представить себя в такой роли. Я сильно люблю Франко, но, если бы он не пообещал мне, что я смогу продолжать работу, думаю, я бы с ним не поехала. Но он так мил и великодушен! Он едет в Монте-Верита только ради меня, можешь себе такое представить?

Ванда нахмурилась.

– Я считала, что вы отправляетесь в Швейцарию из-за Шерлейн. Пандора что-то говорила о запущенной болезни, которую поэтессе нужно срочно лечить.

Мария объяснила, что поездкой в Лаго-Маджоре они убивают сразу двух зайцев, нет, даже трех. Во-первых, они отправят Шерлейн в здоровый климат, подальше от пагубного влияния большого города. Во-вторых, Мария тешила себя мыслью, что в Монте-Верита сможет пообщаться с творческими людьми со всей Европы. Это побудило и Пандору присоединиться к ним. Мария не могла дождаться, когда после американского влияния на ее творчество подействует европейское. Как оно воздействовало, для Ванды оставалось неясным. Блокнот для рисования от рисунков Марии и так распух до предела! В-третьих, путешествие в Аскону и пребывание там немного отсрочит их поездку с Франко в Геную. Тут Мария замялась.

– Мне плохо от одной мысли, что впервые придется показаться отцу Франко и графине, – призналась она Ванде. – Я себе представить не могу, как провести хотя бы один день без Франко. Но иногда меня охватывает страх при мысли о будущем. Кроме того, мне еще не ясно, как это все преподнести Йоханне…

Ванда улыбнулась. В Лауше стало все вверх дном, после того как там узнали, что возвращение Марии на родину откладывается. Племянница не представляла, что случится, когда Йоханна узнает, что Мария отправилась вслед за красивым итальянцем в Геную!

Ванда вздохнула с тоской. Жизнь Марии казалась такой яркой и волнующей! У нее была удивительная профессия, подруга Пандора, красивый любовник и теперь еще такие волнительные планы на будущее!

У самой Ванды не было ничего. Учительница танцев и та уехала, а о любовнике вообще упоминать не стоило. Если Гарольд обнимал ее, то как старший брат, такими же были и их поцелуи – сухими и отстраненными. И о поездке в Германию можно было пока только мечтать. Она уже раз десять пыталась уговорить родителей, но пока так и не добилась от них согласия.

Ванда закрыла глаза и глубоко вздохнула. Как пахнет в Германии?

Она часто пыталась представить то, о чем рассказывала Мария. Перед глазами представала ярмарка, которая проходила каждое воскресенье в соседнем Зонненберге. Пахло ли там сладкой сахарной ватой? Разносился ли запах рыбы, как внизу, в порту? И еще люди. Ванда пыталась представить себе группу женщин, таких как ее тетка Йоханна, которые делают там закупки. Во что они одеты? Были ли они знакомы? Смеялись ли вместе? Была ли среди них Ева Хаймер?

Ванда открыла глаза. Считать ли эту Еву теткой или… бабушкой? Они ведь были женаты с Себастианом. Но с Вильгельмом Хаймером… И что тогда говорил об этой драме ее отец?

Как он сейчас выглядит? У Ванды не получилось представить его облик. Мария описывала его лишь поверхностно – такие черты могли подойти любому мужчине. Ванда тайком пересмотрела все фотоальбомы матери, но не нашла ни единого снимка Хаймера. Не было даже свадебного фото Рут и Томаса. Если такое и было когда-то, то мать наверняка уничтожила его. Замести следы, кажется, так это называется? А теперь, когда Мария уехала, у Ванды практически не было возможности разузнать что-то о собственном происхождении. И больше никакого немецкого хлеба и никаких историй.

В эту ночь Ванда долго не могла уснуть.

«У каждого человека есть свое предназначение в жизни», – мучительные слова Марии непрестанно стучали в висках девушки. Под этот бесконечный стук печаль Ванды постепенно переросла в упрямство. Ха! Будет смешно, если она сдастся лишь потому, что еще не нашла своего предназначения! «Всегда здесь и сейчас» – таким до сих пор был ее девиз. «Воздушные прыгуны» – так называл Гарольд ее спонтанные идеи и всегда относился к этому немного свысока. Воздух – это пустота. Воздух не имеет содержимого. Воздух как нечто, не имеющее значения.

Может, пока она просто не с того начинала. А что будет плохого в том, чтобы подойти к некоторым вещам более внимательно?

Окрыленная, Ванда вскочила с кровати и подошла к окну. Она смотрела в ночь, прислонившись лбом к холодному стеклу.

В Лауше сейчас, наверное, ясное звездное небо. Но вместо него она видела огни тысяч окон. Но это тоже кое-что, не правда ли?

Ванда рассмеялась.

Как же об этом красиво говорят? Если пророк не пришел к горе, значит, гора должна прийти к пророку.

Точно!

Возможно, она сейчас и не могла отправиться в Германию. Пока еще. Но кое-что другое Ванда могла сделать.

На следующее утро (не было и восьми часов) Ванда дрожащей рукой нажала на ручку двери в маленькой булочной, которая располагалась в боковом переулке Десятой авеню. Мария покупала там продукты для пикника на крыше и потом мечтательно говорила: «Такой хороший черный хлеб я когда-то ела и у себя дома! Не верится, что твоя мать еще не является тут постоянной клиенткой».

Когда Ванда вошла, крепкая женщина как раз перекладывала колеса караваев на полку.

– Чего желаете, фрейлейн? – обернувшись, спросила она.

Ванда вздохнула. Сейчас или никогда! Она постаралась говорить как можно лучше по-немецки:

– Есть ли где-нибудь неподалеку место, где встречаются немцы и где можно познакомиться с немецкими обычаями и традициями?

Глава вторая

Вскрикнув, Мария подскочила.

– Мария, mia cara, что случилось? – Секунду спустя Франко тоже сидел на кровати. Его сон как рукой сняло. Он осмотрел лачугу. Все в порядке. Франко снова расслабился.

– Что случилось? – нежно потряс он Марию за плечо. – Тебе приснился плохой сон?

Мария кивнула, широко раскрыв глаза и зажав ладонью рот, словно увидела нечто ужасное.

– Мне так плохо, такое странное ощущение в животе…

На лбу выступил пот.

Когда Франко хотел положить ей руку на плечо, то почувствовал, что ее ночная сорочка прилипла к спине.

– Ты же вся взмокла!

Он снял шерстяную кофту с деревянного стула, который служил ночным столиком, и набросил ее на плечи Марии.

– Спасибо! – Она тяжело вздохнула. – Снова этот сон… Господи, как может сниться такая чепуха! Я была на поляне позади санатория. Было так светло, словно солнечные лучи попадали на белую бумагу. А потом там появился этот человек… У него была длинная борода, и он носил длинное одеяние. Но он не был похож ни на кого из этих людей на горе, – быстро добавила она, когда заметила выражение лица Франко.

Она плотнее завернулась в кофту.

Франко снова наклонился к стулу, на этот раз достал сигареты. Пока он раскуривал одну, Мария продолжала рассказывать:

– Мужчина приглашал меня танцевать, но я не хотела. Его рука была ледяной. Я хотела отдернуть свою, но он не позволил. Мы танцевали по кругу, при этом я чувствовала себя очень плохо. Я не слышала никакой музыки, но, может, я просто уже не могу вспомнить. Кроме нас были еще и другие танцующие пары, танцевали также женщины с женщинами и мужчины с мужчинами.

– А я, где был я? Почему тебе снятся другие мужчины?

Она пожала плечами.

– «Мне нужно к Франко», – сказала я этому мужчине, но он не смотрел на меня и вел себя так, словно вообще не слышал меня. Потом я сказала, что Франко не понравится, что я танцую с другим, но мужчина снова не услышал меня. Он крепко обнимал меня, и мы кружились и больше не останавливались. – Она сглотнула. – В танце мы миновали остальные пары. «Мы должны повернуть, мы слишком близко к пропасти!» – крикнула я ему. Я рванула его за руку, которая обвила меня, словно угорь, но хватка была железной. Постепенно море все приближалось, оно больше не было голубым, а стало чернильно-черным – гигантская глотка, желающая нас сожрать… А потом мы сделали последний шаг. Он взглянул на меня и рассмеялся. Его лицо было ужасным…

Мария так сильно задрожала, что не смогла говорить дальше.

– Мария, успокойся! Все хорошо, – обнял ее Франко и стал укачивать. – Я знаю, что это, когда снятся такие сны: когда падаешь, падаешь и падаешь…

– И в то же время ничего общего. Когда человек возникает из ниоткуда, это ужасно! А потом еще кто-то совершенно чужой тащит тебя вниз!

Некоторое время Мария молчала. Потом вздохнула.

– Алоис Завацки, продавец книг, о котором я тебе рассказывала, наверняка хотел бы истолковать мой сон. Вот бы он поспорил о его глубинных смыслах.

– Для этого не нужно никаких специалистов! – фыркнул Франко. – Во всем виновата эта несчастная лачуга, в которой мы живем! О каких домах из воздуха и света может идти речь?! У догов моего отца и то жилище уютнее! Мы ночуем последнюю ночь в этой хибаре, завтра же переберемся в «Каса Семирамис»!

Франко сердито оглядел их пристанище. Он с самого начала хотел поселиться в отеле, который соответствовал хоть минимальным требованиям комфорта. Но потом, после первой прогулки по окрестностям, Марии удалось уговорить его пожить в одной из маленьких деревянных хижин, разбросанных по всей лесистой местности.

– Как романтично! – воскликнула она.

Забавно было представлять, как занимаешься утренним туалетом на деревянной веранде и с одним ведром воды! Шерлейн тоже вскричала от восторга. Пандора же просто с ужасом восприняла идею настолько приблизиться к матери-природе.

– Если жизнь в курятнике такая уютная, почему же тогда Генри Оденковен и Ида Гоффманн построили себе виллу с электричеством и водопроводом? – спросила она.

Оба владельца этой земли жили намного роскошнее, чем их последователи. Это было одной из многих особенностей коммуны. В итоге обе подруги сняли номер в маленьком отеле, который стоял на границе территории. Из него открывался восхитительный вид на озеро.

– Уставшие обретут покой, мир и свободу, смогут почерпнуть новые силы, – цитировала рекламный листок гостиницы Пандора. Она решила, что это место как раз им подходит.

Франко сердито затянулся сигаретой. Почему он сдался и допустил то, что теперь живет в лесу, как первобытный человек?

Мария плохо спала еще в первую ночь. Слишком много посторонних звуков: шелест листвы, хруст мелких веток, будто кто-то ходит. Все заставляло ее напряженно прислушиваться. Об этом она сказала ему лишь на следующее утро. Франко же после небольшой прогулки с возлияниями по тратториям Асконы спал как сурок. Кроме того, Марии постоянно казалось, что за ней кто-то следит, призналась она позже. И неудивительно: здесь на окнах не было ни одной занавески, да и ставни не закрывались.

– Кому придет в голову наблюдать за нами ночью, когда мы спим? – попытался успокоить он ее и предложил перебраться в гостиницу. Но Мария и слышать об этом не желала. Тогда Франко попросил ее отправиться с ним вечером в Аскону и попробовать местного вина. Уж оно-то точно должно было вызвать у нее сонливость. Но и эта идея не нашла у нее одобрения. Тогда Франко поинтересовался, не заразилась ли Мария вирусом аскетичности, который распространен в Монте-Верита. Но Мария рассмеялась и, расстегнув блузку, потребовала проверить, насколько она аскетична. После этого речь о переезде в гостиницу не заходила.

Франко ощутил, как в нем просыпается желание. Он неспешно погладил ее грудь. Неплохая идея – переключить ее мысли на что-нибудь другое…

Но в тот же миг Мария вырвалась из его объятий.

– Довольно причитаний! Я не позволю, чтобы какой-то дурацкий сон окончательно испортил мой день! Холодный душ – вот что сейчас мне нужно, – заявила она авторитетно. Она стащила с себя ночную сорочку через голову и нагишом выскочила наружу, отправив перед этим Франко воздушный поцелуй.

Он смотрел ей вслед. Что же такого было в этой женщине? Она легко могла вить из него веревки. С тех пор как он был вместе с Марией, он себя не узнавал. Ему нравились вещи, которые и в голову раньше не пришли бы. Например, эта промежуточная остановка в Асконе. Ему стоило больших усилий убедить отца выделить ему еще три недели. За это Франко пришлось пообещать, что после приезда он станет работать еще больше. «У других мужчин тоже случались любовные интрижки, но они не отвлекали их от работы», – упрекнул его старый граф. На что Франко горячо возразил, что это не любовная интрижка, что он видит в Марии будущую жену, которую он ждал всю свою жизнь.

Его отец вряд ли мог представить себе, что из мимолетного американского знакомства выйдет что-либо хорошее, ведь мать много лет подряд подсовывает ему маркиз и графинь голубых кровей, словно вишенки на торте. А Франко заявил, что любит Марию. На что отец громко прыснул и добавил, что он тоже любит своих собак.

После скандального телефонного разговора на почтамте Асконы Франко решил пока не говорить, что хочет привезти с собой Марию. Очевидно, родителям нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью, что отныне им придется делить единственного сына с чужой женщиной. Но теперь их прибытие в Геную неумолимо приближалось.

Франко в задумчивости еще раз затянулся сигаретным дымом.

Наверное, было бы хорошей идеей позвонить сегодня отцу и наверстать упущенное: в палаццо нужно еще кое-что подготовить. «Стеклодувную мастерскую?! У тебя совсем съехал мозг и находится теперь между ног?» – слова старого графа до сих пор звучали у него в ушах. Франко вздохнул, будто хотел уже сейчас настроить себя на запоздалый словесный поединок. «В этот раз ирония отца будет разбиваться об меня, как капли дождя о листья кувшинки в садовом пруду у матери», – клялся он себе. Он не хотел допустить повторения драмы с Сереной. Он уже не мальчик, которому отец мог навязать свою волю. Они с Марией станут крепкой семьей, и вместе у них будет достаточно сил, чтобы противостоять старому графу. Франко видел, как упорно Мария шла к тому, чтобы стать стеклодувом, и сам теперь хотел столь же усердно заняться виноградниками. Прошли те времена, когда он только тем и занимался, что перевозил по приказу отца беглых парней. Как он мечтал о том дне, когда покончит с торговлей людьми и больше не будет иметь к ней никакого отношения! Франко ни разу не показывал, насколько отвратительной для него была заокеанская деятельность, но теперь это постоянно висело над ним, как черные грозовые тучи. Конечно, когда в его жизни появилась Мария, тучи эти слегка разошлись, стало чуть легче. Но будет лучше, если они вообще скроются с его горизонта! Да, старику придется привыкнуть, что у его сына есть собственные виды на будущее! И кто знает, может, отец потом оценит его старания по омоложению лозы и улучшению сортов?

Через открытую дверь Франко наблюдал, как Мария водит мокрой губкой по груди. Она окунула губку в ведро с водой, осторожно, чтобы не пролить ни капельки, потом отжала и перешла к правой ноге. Мария двигалась без кокетства, ее нагота напоминала простую, но благородную одежду. Как же красива она, его принцесса!

Франко сделал последнюю затяжку и затушил сигарету.

С сегодняшнего дня Мария должна купаться только в роскоши, об этом он позаботится! А его отец… Ах, о нем он больше не хотел вспоминать!

Глава третья

После того как Франко отправился в деревню, Мария, одетая лишь в нижнюю юбку, пошла загорать на обустроенную ступенчатую лужайку. Каждое утро они встречались здесь с Пандорой и Шерлейн, чтобы принять солнечные ванны. Иногда к ним присоединялась Ида Гоффманн или Сюзанна, девушка друга Пандоры из Нью-Йорка – Лукаса Грауберга.

Марии нравились эти часы. Рут постоянно договаривалась со своими подругами на ланч или кофе и наверняка не увидела бы в этом ничего примечательного, но у Марии впервые появилась возможность насладиться атмосферой исключительно женского общества. Дома, в мастерской у печи, она постоянно была то с Магнусом, то с Петером, то с Йоханнесом. Кроме того, как у женщины мужской профессии, у Марии всегда было чувство, что она находится за спиной мужчины.

Когда тропинка сделала последний поворот, Мария увидела своих подруг и Лаго-Маджоре. Ночной кошмар сразу забылся. На бирюзовом фоне обнаженные женские фигуры показались сделанными из фарфора. Появилось неистребимое желание навсегда запечатлеть в памяти этот момент. Волна счастья подхватила Марию.

– Ну, Франко наконец выпустил тебя из постели?

Пандора, смешно кряхтя, поднялась и прошла мимо Марии, разметавшей локоны по мшистому пастбищу.

– Нет, все было наоборот: я отпустила его, хотя и неохотно! – усмехнулась Мария.

Она, прищурив глаза, наблюдала за тем, как Пандора подошла к одному из чанов, которые стояли на краю лужайки.

– Ты же не собираешься влезть в эту лужу?!

Поверхность воды покрылась первыми опавшими листьями. Когда Пандора приблизилась, в воздух поднялись сотни мелких мошек.

– Еще как собираюсь! Разве ты не слышала вчера лекцию Иды о том, что вода может усилить эффект солнца? Кроме того, мне чертовски жарко!

Пандора широким жестом сбросила платок, повязанный на теле, и голой затанцевала вокруг чана.

– You have to dance to the music in your heart…[12] – запела она себе под нос, прежде чем неловко плюхнулась в воду. Грязная волна перекатилась через поросший мхом край чана. Мария и другие женщины завизжали, когда на них полетели холодные брызги.

– Кажется, другие тоже слышат музыку твоего сердца… – указала Сюзанна на небольшую лесную прогалину, где тренировались лучники. В один миг, позабыв о мишенях, они устремили взгляды на колышущиеся груди Пандоры.

– Пусть посмотрят. Может, они найдут мой вид таким… волнующим, что и нам будет на что посмотреть… – хихикнула Пандора.

Она намеренно встала как можно медленнее, развернулась вокруг своей оси и снова погрузилась в чан.

– Ну, вам не видно? Может, уже есть какой-нибудь результат?!

Мария и другие женщины хихикнули. Крошечные набедренные повязки, которые носили лучники, уже не раз веселили девушек.

Когда Мария легла, чтобы насладиться солнечными ваннами, она почувствовала себя довольно уставшей. Глаза просто слипались. Как же приятно немного подремать посреди дня! «Что бы сказала Йоханна на такую смену образа жизни?» – подумала Мария и улыбнулась про себя.

– Ты выглядишь как кошка, которая проходит мимо горшка со сливками, – сказала Шерлейн, расплетая рыжие волосы.

– Я себя так и чувствую! – раскинувшись на полотенце, ответила Мария. – Я как раз думала о том, насколько изменилась моя жизнь с тех пор, как я покинула Лаушу! – улыбнулась она.

Но не только ей пошла на пользу перемена места. Мария не ожидала, что Шерлейн так быстро поправится после аборта.

– Я всегда говорю: следует покидать наезженную колею. Если захотеть, жизнь может превратиться в сплошное приключение! – выкрикнула Пандора из чана.

Мария закатила глаза. Иногда самоуверенный тон Пандоры очень раздражал ее. Хотя следовало признать, что подруга часто была права…

Мария Штайнманн лежала в чем мать родила на горе в кантоне Тессина у озера Лаго-Маджоре вместе с другими тремя женщинами, которых она знала всего несколько недель! Вокруг них на скалистых утесах росли экзотические растения, журчали водопады, как в райском саду, о существовании которого она до сих пор ничего не знала. Люди напевали мелодии, гуляли с цветами в волосах по лесным тропинкам или двигались так, что даже сама Пандора удивлялась. Такой вид танца назывался эвритмия. Они решили разучить его, а Пандора была так увлечена, что даже вставала на несколько часов раньше, чем обычно. Ее и других танцовщиц-эльфов можно было наблюдать на берегу уже в предрассветных сумерках, когда озеро, словно тонким саваном, окутывалось нежной пеленой тумана.

Люди здесь, за исключением нескольких чудаков, относились ко всем дружелюбно, улыбались, любили друг друга, многие в прямом смысле этого слова. Любовь здесь просто витала в воздухе, поцелуи и объятия, чувственные поглаживания и эротические прикосновения сплетались в пестрый ковер, на котором резвились жители санатория.

Мария узнала, что на горе люди весьма свободны в отношениях друг с другом, и боялась, что Шерлейн снова возьмется за то, от чего пострадала в Нью-Йорке. Не прошло и недели, как Шерлейн начала грезить Францем, одним из основателей колонии, говорить о «божественной силе его сло́ва», его «священной верности принципам», его «опьяненном звездами взгляде». Мария и Франко удивлялись увлечению жителей коммуны постоянно придумывать странные новые слова. Шерлейн же была увлечена «медово-пьянящей поэзией горы».

Но чтобы поэтесса нашла здесь эдакого апостола-моралиста… Мария невольно фыркнула. Несколько дней назад Франц проходил мимо их хижины, когда Мария с Франко устроили на веранде битву поцелуев. Как высокомерно он смотрел на это!

– Ну, снова в путь, чтобы душа и тело пришли в гармонию с природой? – крикнул ему Франко и назвал «бледнолицым». Франц не обратил на это никакого внимания, лишь молитвенно сложил руки, устремил глаза к небу и убежал прочь. А Франко зашептал Марии, улыбаясь:

– Он снова «небесит»!

– Или наслаждается «пищей богов» – эфиром, – ответила она.

В тот же миг они ворвались в хижину и страстно занялись любовью.

Дрожь пронизала Марию. Даже если все боги с Олимпа станут танцевать обнаженными на этой горе, для нее нет никого, кроме Франко! Мария раньше и представить не могла, что можно ощутить такое блаженство в объятиях мужчины. Единственного, его…

Кто-то потряс ее за руку и отвлек от мечтаний. Мария открыла глаза и увидела лицо нетерпеливой Сюзанны.

– Извини, я не слушала. Что ты сказала?

– Я тебя только что спросила, не хочешь ли ты позже навестить Катарину фон Ой?

– Хм, – фыркнула под нос Мария.

Это ни о чем не говорило. Она снова закрыла глаза. Но вдруг ее затошнило. Она стала дышать ртом, борясь с приступом. Очевидно, кошмар крепко засел внутри, отчего скрутило желудок. Марии совершенно не хотелось покидать мягкое мшистое ложе, прерывать прогулку и прощаться с солнечными лучами на коже. Сюзанна ведь уже несколько раз обещала познакомить ее с одной женщиной-стеклодувом, которая ведет отшельнический образ жизни на холмах выше Асконы. До сих пор ничего из этого не вышло. На Монте-Верита много говорили, но мало что из сказанного воплощали в жизнь.

Катарина раньше жила в колонии вместе со всеми. Но когда открылся санаторий и стало прибывать все больше людей, она предпочла поменять суету на покой и перебралась в уединенную горную хижину. На жизнь она зарабатывала, создавая картины из стекла, которые продавала туристам внизу, в деревне. Разумеется, Марии очень хотелось взглянуть на то, что здесь называют искусством стекла. Она совершенно не представляла себе картины из стекла. Может, это что-то вроде церковных витражей?

– Если вы повремените с прогулкой, пока мое танцевальное занятие не закончится, то я пойду с вами, – сонно сказала Пандора.

– Ты? А чего ты ждешь от художницы по стеклу? – удивленно спросила Мария. – Может, ты сменила жанр?

– Не говори ерунды. Просто хочу взглянуть, как она живет. Расспрошу ее немного, как она заполучила себе участок земли. Во сколько ей это обошлось и все такое. Лукас говорит, что, после того как филлоксера прикончила большинство виноградников, много участков предлагали по выгодной цене. Кто знает? Может, я тоже смогу позволить себе такой маленький домик. В Нью-Йорк я все равно не собираюсь возвращаться.

– Ты хочешь остаться здесь навсегда? Ты не думаешь, что будешь скучать по большому городу?

Пандора подняла вверх правую ногу, полюбовалась ею и грациозно опустила поверх левой.

– Ни по кому и ни по чему я скучать не буду, скорее наоборот. Я еще никогда так хорошо не сосредотачивалась на танцах, как здесь. Мне кажется, что даже воздух вокруг меня вибрирует. You have to dance to the music in your heart[13], – снова запела она себе под нос.

– Разве я и Лукас не предсказывали этого? – с торжеством воскликнула Сюзанна. И в тот же момент сердито насупилась. – Пандора, дорогая, ты снова легла неправильно! Сколько раз мне показывать, как следует принимать солнечные ванны? Вот как нужно делать, смотри! – Она легла на спину, вытянув руки и ноги и слегка выпятив живот, и подставила лицо солнцу.

– Перестань, я буду лежать так, как хочу! – брюзжала Пандора. – В такой позе я буду чувствовать себя, как на дыбе!

Мария лежала на животе и хихикала.

– Честно говоря, я тоже чувствую себя в такой позе некомфортно. Словно выставляешься напоказ…

– Правда же?! – горячо поддержала ее Пандора. – А потом я еще боюсь, что мне между ног заползет какой-нибудь жук. Или даже в задницу… – И она безудержно расхохоталась.

– Вы со своей пустой болтовней хуже сорок, которые весь день сидят у нас на балконных перилах и шумят! – проворчала Шерлейн.

Остальные обернулись к ней. В отличие от девушек Шерлейн приняла позу, рекомендованную для принятия солнечных ванн на Монте-Верита. Она разбросала волосы по зеленому мху, и они напоминали пылающий огненный круг. Сейчас больше, чем обычно, она была похожа на кельтскую богиню.

Некоторое время женщины принимали солнечные ванны в полном молчании, и Пандора даже стала похрапывать.

Мария улыбалась себе под нос. Она еще никогда не видела танцовщицу такой расслабленной!

В Нью-Йорке Пандора и Шерлейн были яркими райскими птицами, которых все обожали за своеобразность. Здесь же они были просто двумя женщинами из многих, которые ощущали себя избранными. Жизнь в коммуне, казалось, пошла им на пользу. И, если быть честной, Мария всегда считала несколько смешной вечную тягу к познанию божественной мудрости, хотя Франко она этого в лицо не сказала бы. И потом эта демонизация алкоголя! Вино и пиво только для слабых людей – такого мнения больше всех придерживался Франц. И многим девиз даже понравился: с момента приезда Шерлейн больше не пила ни капли спиртного. Пандора не так строго придерживалась этого правила. То же говорили жители коммуны и про «трупоедов»: мясо загрязняло тело и душу. Мария вполне довольствовалась яблочным шницелем, мелко нарезанными морковкой и кольраби, лежащими на тарелке, а вот Франко наотрез отказывался от вегетарианской диеты.

– Весь Тессин наслаждается dolce vita, а я должен довольствоваться салатными листьями? – заявил он сразу по приезде и решил, что будет спускаться в деревню хотя бы на обед. Мария и Пандора всякий раз сопровождали его. Но после чревоугодия с вяленой ветчиной и макаронами, сдобренными сморчками и трюфелями, Марию постоянно мучили угрызения совести. Кроме того, от итальянской еды толстеешь. Казалось, что у нее еще никогда не было столько жирка на ребрах. Если она не будет следить за собой, то вскоре составит конкуренцию Горги!

Франко же наслаждался возможностью пройтись по узким переулкам Асконы, взяв под правую руку Марию, а под левую – Пандору. Когда они заходили в ресторан, он настаивал, что оплатит счет Пандоры, и это постепенно стало действовать Марии на нервы. Танцовщица же в ответ не проявляла к спонсору ни капли благодарности, скорее, наоборот.

– Как можно заработать столько денег на торговле вином, если оно повсюду так дешево стоит? Кто знает, что на самом деле кроется за твоим «бизнесом»! – подколола она его вчера вечером, при этом пихнув Марию в бок.

Однажды, когда Мария заговорила о нескончаемом денежном потоке Франко, он объяснил ей довольно холодным тоном, что о деньгах и делах не принято говорить в благородных кругах. При этом она лишь хотела намекнуть ему, что ей неловко, когда он тратит на нее такие большие суммы. Франко внезапно закрылся в себе, и Мария сразу сменила тему… Она решила, что не так уж плохо, когда тебя балуют.

Мария вздохнула от удовольствия. Ну разве она не попала в яблочко? Заполучила лучшего в мире любовника и…

– А как ты на это смотришь, Мария? – вдруг прогремел у нее над ухом голос. – Ты же творческая личность, и тебе должен нравиться этот своего рода второй Ворпсведе[14], не так ли?

– Что? На что я должна смотреть? – заморгала Мария, глядя на разгоряченное солнечными лучами лицо Пандоры.

– Ты еще скажи, что сейчас не слушала наш разговор!

Мария смущенно рассмеялась.

– Мне очень жаль, видимо, я мысленно отправилась путешествовать.

– Мне даже не нужно спрашивать, о ком были все твои мысли! Между тем твоя влюбленность ведет к тому, что ты потеряешь рассудок! – И Пандора, сердито посмотрев на Марию, обратилась к Шерлейн: – Я остаюсь при своем мнении: если бы здесь, наверху, жили лишь творческие люди, то это место напоминало бы скорее гетто, что нанесло бы вред искусству!

– У меня как раз противоположное мнение. Это бы выкристаллизовало чистоту искусства, которая…

Мария растерянно смотрела на Пандору и Шерлейн. О чем, черт возьми, сейчас идет речь?

– Не бери в голову, – выдохнула ей в правое ухо Сюзанна.

Девушка наклонилась так близко, что Мария почувствовала запах ее подмышек.

– Если бы я была в твоем положении, то и полчаса не смогла бы сконцентрироваться на своих мыслях. Потому что вся эта внутренняя тревога… А потом еще приступы тошноты по утрам! Говорят, это из-за гормонов. Впрочем, есть врачи, которые специализируются на подобных осложнениях.

Шерлейн и Пандора задрали головы, как охотничьи собаки, почуявшие интересный след.

– Врач? В моем состоянии?.. Что ты имеешь в виду? – нахмурилась Мария.

Несколько секунд Сюзанна растерянно смотрела на нее, но потом на красном от солнца лице просияла многозначительная улыбка.

– Ну, будет, Мария, перед нами не стоит разыгрывать из себя невинного агнца! На горé на это смотрят без осуждения, ты же знаешь… Или ты боишься, что твое откровение может нас шокировать?

Казалось, Сюзанна наслаждалась этим моментом и переводила взгляд с одной соседки на другую, требуя к себе внимания.

– Ты нас держишь за дурочек?

– Прости, если я туго соображаю, но я все еще не понимаю, что ты от меня хочешь!

Постепенно таинственность Сюзанны стала действовать Марии на нервы. Эта выставленная напоказ зрелая мудрость, словно та вкусила от древа познания!

– Я себя чувствую прекрасно, за исключением того, что мне ночью приснился кошмар и немного навредил желудку: утром меня рвало. Это все из-за моих гормонов! – произнесла она, перекатившись снова на живот, чтобы таким образом закончить разговор.

– Я только теперь поняла… – простонала Пандора. – О нет! Неужели это правда? Мария, скажи, ты разве… беременна?!

Глава четвертая

Гарольд в который раз вытащил из кармана пиджака часы, болтавшиеся на золотой цепочке. Крышка, как всегда, открылась с мягким щелчком, от этого его сердце немного ёкало. Он с детства мечтал о карманных часах, а теперь у него были даже золотые. Он провел рукой по выпуклому стеклу, стряхивая невидимый волосок, потом вновь закрыл крышку. Гарольд ни за что не собирался следовать новой моде и носить часы на запястье, как это делали некоторые его коллеги!

Нахмурившись, он взглянул на дверь.

Ну где же Ванда? Они договорились на восемь часов, а сейчас уже было двадцать минут девятого. «Мне стоило бы настоять на своем и забрать ее из дому», – сердито подумал он. По крайней мере, тогда бы ему не пришлось волноваться за ее здоровье.

Официант во фраке слонялся вокруг его столика. Как только Гарольд присел, он тут же подошел.

– Может, мосье желает выбрать вино? Или мне нужно принести меню?

– Нет, спасибо. Я жду подругу.

– Могу ли я принести мосье аперитив?

– Нет, – слегка раздражаясь, ответил Гарольд.

Именно сегодня вечером для Гарольда выбор ресторана был очень важен, и он надеялся, что не ошибся. Он невольно протянул правую руку к нагрудному карману пиджака. Кожаный футляр был холодным и гладким на ощупь.

Официант, помедлив секунду, отошел и остановился шагах в трех от столика, заложив руки за спину.

Гарольд отхлебнул из стакана воды.

Конечно, они могли бы встретиться и в баре у Мики в Бруклине. Или в одном из итальянских ресторанов, которые они, впрочем, любили посещать. Но пиво и спагетти казались Гарольду слишком обычными, а вот ресторан изысканной французской кухни, по его представлению, соответствовал поводу.

Кроме того, тут не было ни немецких жареных колбасок, ни немецких кнедлей. Здесь не пели и не говорили на немецком. На стенах не висели немецкие стяги, а официант не носил немецкий национальный костюм, хотя и был несколько назойлив. Это было так хорошо!

Гарольд не сводил глаз с двери и пытался вспомнить, сколько немецких союзов и организаций Ванда посетила за последние три недели: она была в «Шварцвальдском братстве», у «Мекленбургских селянок», в «Певческом обществе гамбургского единодушия». Кроме всего прочего, еще и у «Дунайских швабов». Ванда подробно рассказывала Гарольду обо всех традициях «землячеств» – так назывались эти группы – и делала это с мечтательным выражением лица. Она говорила о дружбе между членами этих сообществ, об их любви к родине, которой был пронизан каждый жест и каждое слово. Ванда до сих пор не была уверена, в какую организацию вступить: не могла решиться. Ей нравились песни северных немцев, у баварцев – вкуснейшая еда, у дунайских швабов – интересные обычаи и ритуалы. Когда Гарольд в последние выходные хотел забрать Ванду на прогулку, то обнаружил ее сидевшей за вязанием: в настоящее время все увлечения девушки были связаны с этим. «Зеленые долины и Дуная голубая вода будут радовать наше сердце всегда» – показала она ему лозунг, под которым как раз вышивала букву «Г», при этом больше со страстью, чем с умением. Рут Майлз воспринимала все это болезненно, но что мать могла поделать против увлечения дочери?

Гарольд улыбнулся. Ванда! Она подошла к своему нынешнему проекту с вдохновением, и выглядело это действительно своеобразно.

После отъезда Марии девушка была просто одержима идеей исследовать собственные немецкие корни. Своим фанатизмом Ванда напомнила ему некоторых коллег по бирже. Их никогда не удовлетворял оборот, и они всегда упрекали себя в том, что должны действовать еще быстрее и агрессивнее. Для большинства это стало идеей фикс, которой была подчинена вся их жизнь. При всей преданности профессии Гарольд никогда бы не хотел стать таким, в чем он и поклялся себе.

Но он видел в новом увлечении Ванды один положительный момент: она перестала искать работу, о которой теперь даже не было речи. Целые дни напролет Ванда проводила, занимаясь делами землячества, читая книги на немецком языке. Когда они встречались, девушка непременно хотела рассказать ему о прочитанном. На немецком, разумеется. Гарольд знал на этом языке всего несколько фраз, но Ванду это не останавливало. Если бы Гарольд захотел, Ванда могла бы научить его родному языку, она сама это предложила. Родной язык! Гарольд поблагодарил ее и отказался.

Он повертел в руках стакан с водой. Его волновало предстоящее событие. Если Ванда с таким усердием возьмется за подготовку к свадьбе, а позже за ведение домашнего хозяйства, от его повышенного оклада в конце месяца не останется и следа. Еще бы! Это был апогей: Ванда наконец нашла свое «предназначение в жизни», которое так долго искала. Такой он ее еще никогда не видел.

Спустя еще четверть часа он заметил, что за витриной, устроенной вдоль всего этажа ресторана, мелькнула белокурая голова Ванды. Девушка вышла из такси. На ней был простой черный костюм, который выгодно подчеркивал ее стройную фигуру.

Она подобрала юбку до колен и ворвалась в ресторан, промчавшись мимо официанта, который услужливо хотел указать ей дорогу. Она почти проскочила мимо столика Гарольда, но в последний миг все же заметила его.

– Гарри, ты и представить себе не можешь, о чем я только что узнала!

Она плюхнулась перед ним на стул, прежде чем молодой человек успел встать и помочь ей присесть. Остроумие Ванды затмевало утиную грудку а-ля оранж, картофель с трюфелями и суп с глазированными омарами. Происходящее за соседним столиком стало вдруг намного привлекательнее!

– Надо непременно устраивать вокруг себя такой ураган?

Негодование медленно распространялось в душе Гарольда, однако он придушил его в зародыше. Сегодня был его вечер. И Гарольд хотел определять, как этот вечер пройдет!

– Ты только представь: Мария вышла замуж!

– Вышла замуж? – пискнул он.

Потом он выдохнул и, понизив голос, добавил:

– И кто же на ней женился? И откуда ты это знаешь?

Какой глупый вопрос! Ну конечно же, на ней должен был жениться Франко!

– Ты представляешь, я точно так же отреагировала, когда мама рассказала о молниеносной свадьбе Марии и Франко!

Ванда провела ладонью по лбу. Потом рассказала о телефонном разговоре между матерью и Йоханной. Кажется, Мария посчитала, что достаточно отправить в Лаушу телеграмму. Она не давала подробных объяснений, не обещала в скором будущем представить жениха и мужа своей семье. Мария лишь сообщила, что с этого времени будет жить и работать в Генуе.

Словно самым важным в этой телеграмме была Генуя! Гарольд счел поведение Марии недопустимым.

– Они будут жить в настоящем дворце с видом на море! У мамы глаза на лоб полезли, когда Йоханна рассказала ей об этом.

Ванда с улыбкой взяла стакан воды, который благоговейно, словно это было расплавленное золото, преподнес ей официант.

Гарольд наблюдал, как Ванда большими глотками пила воду. «В этом вся Ванда», – подумал он, вспомнив о цели их встречи сегодня.

– Значит, и Мария последовала зову своего сердца…

«Неплохое начало», – похвалил он себя.

– Да, но в самый неподходящий момент! – рассмеялась Ванда, совершенно не впечатленная его романтическим тоном. – Кажется, в Лауше полным ходом готовятся к изданию нового каталога рисунков для елочных украшений, который они должны сделать без Марии к февралю. Вопрос только в том, как это сделать? И, словно этого было недостаточно, кузина Анна так сильно растянула лодыжку, что не может ни ходить, ни управляться с трубой для выдувания стекла. Если я правильно поняла, она не только стеклодув, но и отвечает за исполнение всех поручений, которые возникают ежедневно в работе стеклодувной мастерской. Мама сказала, что у тети Йоханны чуть не случился нервный срыв. Решение Марии переехать в Геную сродни катастрофе! – Щеки Ванды покраснели от волнения.

– Ванда! Ты не могла бы хоть на короткий момент позабыть о немецких родственниках?

Гарольд решительно перегнулся через стол и взял ее за руку.

– У меня тоже есть новости… И очень хорошие! – Он сделал драматическую паузу. – Собственно, ты сейчас сидишь перед будущим директором банка.

– Гарольд! – громко вскрикнула Ванда. – Как же я рада за тебя!

Она тут же обежала стол и поцеловала его в щеку.

– Мои поздравления! Я уверена, лучше тебя никто не подходит для такой важной должности.

Она снова присела на стул. Гарольд закусил нижнюю губу. Сейчас или никогда!

– Есть в этом лишь один небольшой недостаток… Я должен возглавить филиал нашего банка в Нью-Мексико. Я знаю, знаю, это не Нью-Йорк! Но я слышал, что Альбукерке – прекрасный город. У них там есть собственный театр, много магазинов и ухоженный парк, – рассмеялся он. – Я обещаю, что ты не станешь скучать по Нью-Йорку. Это всего лишь на пару лет. Мистер Робинсон, который теперь возглавляет филиал, считает, что все может сложиться очень хорошо и что я потом…

– Гарольд…

Он снова схватил ее за руку и похлопал.

– Я понимаю, все это очень стремительно. Я и сам не рассчитывал, что так быстро стану…

– Гарольд! – вновь перебила его Ванда, в этот раз настойчивее. – Я… не… могу… уехать с тобой в Нью-Мексико.

Он улыбнулся. Его Ванда вдруг снова превратилась в дочь из хорошей семьи. Ну, хоть распутный образ жизни она не переняла у тетки Марии!

– Нет, конечно сможешь, – мягко возразил он.

Ванда оторопело смотрела на него. Он решил не ходить больше вокруг да около. Гарольд элегантным движением вытащил из кармана кожаный футляр. От нажатия пальцем тот раскрылся. Гарольд развернул его так, чтобы золотое кольцо с бриллиантом на темной бархатной подкладке заблестело перед Вандой во всей красе.

– Ты бы могла отправиться туда со мной как моя жена. Поэтому я спрашиваю тебя здесь и сейчас: Ванда, ты выйдешь за меня?

Сначала она посмотрела на кольцо, потом на него. Будто не могла осознать, что сейчас произошло.

Гарольда настигли угрызения совести. Он уже знал это чувство. Если очень долго чего-то страстно ожидаешь и наконец получаешь, то иногда радость от нового достижения имеет привкус горечи, словно прокисшее молоко, которое долго стояло открытым.

Он отчаянно пытался подыскать слова, чтобы сгладить неловкость момента. Таким он свое признание не представлял!

Гарольд знал: если бы все случилось, как хотела Рут Майлз, он бы сделал предложение Ванде еще в прошлом году. Но, черт побери, он ведь все хотел сделать правильно! Он не мог прийти в дом к Майлзам и просить руки их дочери как несчастный нищий. Теперь же ему было чем гордиться.

Но почему Ванда ведет себя так странно? Она уже давно должна лучезарно улыбаться, оправившись после первого шока. Он мечтал, что Ванда потренируется танцевать с ним свадебный вальс, здесь и сейчас! Или что она потребует шампанского. Или чтобы они ушли из ресторана. На все случаи он припас дополнительные купюры. Все это было бы похоже на его Ванду! Эта же большеглазая дрожащая девушка была ему совершенно не знакома.

– Гарольд, – повторила она в третий раз, освободившись от его руки и потерев лоб, будто желая смахнуть замешательство. – Я…

Она беспомощно улыбнулась. Пытаясь побороть в душе тревожное чувство, он ободряюще взглянул на нее. В то же время ему показалось, что сейчас случится нечто совершенно ужасное.

– Наверное, не существует возможности высказать это как-то деликатно, – печально вздохнула Ванда. – Я не могу за тебя выйти! – выпалила она. – Я поеду в Лаушу. У меня есть предназначение: я нужна своей семье!

Глава пятая

Ванда была совершенно не в восторге, узнав, что мать выбрала ей в попутчицы именно Ивонну Шварценберг и ее дочь Вилму. Ивонна была лучшей подругой Моники Демуа, которая порвала все связи с Майлзами после фиаско со свиными ножками в «Шрафтс». Вначале Рут очень злилась из-за этого происшествия, но с того момента она целиком встала на сторону Ванды. «Из-за одного возлагает ответственность на всех, так раньше оценивали поведение Моники! – пожаловалась она Ванде. – Какая досада, что ты наконец смогла испортить одну вечеринку этой избалованной козе!»

Но такой разрыв отношений не помешал Рут тут же схватиться за телефон, когда она узнала, что Шварценберги собираются ехать в Гамбург, чтобы провести там зиму вместе с женихом Вилмы – торговцем каучуком, у которого имелись связи в Индонезии. В женской болтовне она выведала название и дату отправления корабля и даже зашла дальше: спросила о том, не могла бы миссис Шварценберг во время путешествия взять под свое крылышко Ванду. Получив неуверенное согласие, следующий звонок Рут сделала в пароходство. Она поинтересовалась, нет ли на «Германии» свободной каюты, по возможности на той же палубе, что у миссис Шварценберг и ее дочки. Услышав утвердительный ответ, Рут согласилась на это предприятие после многонедельных споров с Вандой.

– В путешествии не задерживайся, – сказала она и, вздохнув, добавила: – Когда я уезжала из Лауши, была совершенно другая ситуация, но, честно сказать… меня бы ничто и никто не смог удержать! – Мать пожала плечами, и в этом движении сквозило упрямство. – Кто знает, может, в Лауше тебе действительно придут на ум какие-нибудь другие мысли?

Ванда не стала иронизировать по поводу семейства Шварценбергов, хотя Вилма считалась серой мышью и была невыносимо скучна. Она несколько раз появлялась на танцах у Пандоры, где проводила бóльшую часть времени в раздевалке, просто опасаясь того, что придется танцевать на людях. Пандора вынуждена была тащить ее в зал чуть ли не за волосы. Там Вилма стояла недвижимо, как набитое чучело жирафа. Вилма и Ванда! В конце путешествия пассажиры, чего доброго, еще подумают, что они подруги!

Но если нужно, она проведет эти восемь дней, слушая рассуждения Ивонны Шварценберг о том, как заполучить хорошего мужчину в мужья. Каучук… Кто бы мог такое представить?!

Йоханна вскоре прислала письменное подтверждение, что Ванду с нетерпением ждут. Ванда дословно помнила текст письма, которое она долго и с удовольствием перечитывала:

«…Мы очень рады Ванде. Не могу дождаться и убедиться воочию, что белокурый младенец в твоих руках превратился в прелестную молодую даму. Но вынуждена заранее предостеречь: в свете нынешних обстоятельств ни у меня, ни у Петера не будет времени, чтобы показать Ванде ее старую родину. Разумеется, я разок съезжу с ней в Кобург и, конечно, в Зонненберг. Но большие путешествия мы вынуждены отложить до следующей весны. Я с облегчением перекрещусь, если мы вовремя сдадим наш каталог рисунков!»

После этого Йоханна еще немного пожаловалась, что из Генуи пока пришло очень мало готовых эскизов и что Магнус от любовной тоски разучился выдувать стекло, почти каждый день изводит дорогой товар на брак.

«Магнус все еще не отошел от потери Марии. Он страдает, как пес, а меня мучают угрызения совести, когда думаю о том, что я всегда сомневалась в его любви к нашей сестрице!»

Во время своего последнего телефонного разговора с Рут, который она вела с почтамта в Зонненберге, Йоханна узнала, что племянница уже осведомлена о том, кто ее настоящий отец, но, к разочарованию Ванды, тетка так и не написала ни слова о Томасе Хаймере.

И вот теперь дата отъезда Ванды была строго определена: все должно было свершиться 15 октября. Это означало, что у нее оставалось каких-то две недели, чтобы подобрать гардероб, купить подарки для родственников в Тюрингии и отправиться на последний прощальный обед с Гарольдом, на котором прозвучит множество обещаний. Для обоих это прощание было и радостным, и грустным. Конечно, Гарольда очень ранило то, что Ванда отклонила его предложение о замужестве на неопределенное время. С другой стороны, у Ванды было чувство, будто он, оправившись после первого шока, вздохнул с облегчением: ведь ему не придется приступать к ответственному заданию с супружеским «балластом». Гарольд даже не смог прийти на прощальный праздник в дом Майлзов, потому что за два дня до этого уехал в Альбукерке.

Наконец все вещи были собраны, все слова сказаны.

Когда Ванда с маленьким чемоданчиком в руке – ее основной багаж сдали еще за день до этого – стояла утром 15 октября на трапе, ведущем в чрево корабля, а родители махали вслед, у нее вдруг встал ком в горле. Фигуры людей в порту стали размываться перед глазами, превращаясь в разноцветные маленькие пятна, и Ванда с трудом различала родителей.

Прощай, Нью-Йорк!

Миллионы людей приезжали сюда, чтобы начать новую жизнь.

Ее мать прибыла сюда, чтобы обрести счастье.

Мария отправилась сюда и нашла свое счастье.

А она, Ванда, повернулась спиной к «столице мира», так Стивен называл этот город.

Возникло очень странное ощущение: покидаешь родной город, чтобы отправиться на родину!

В конце трапа Ванда дрожащей рукой протянула документы стюарту. Пока тот проверял, все ли графы заполнены и подана ли информация полностью, желание Ванды развернуться и броситься обратно к родителям все возрастало. Вдруг это путешествие окажется большой ошибкой?

– Добро пожаловать на борт! – Стюарт, улыбнувшись, вернул документы.

Слишком поздно. Теперь Ванда не могла повернуть обратно. Страх от куража бывает лишь у трýсов, да?

И все же очень успокаивала мысль, что на корабле она встретит по крайней мере пару знакомых лиц, пусть даже это Ивонна и Вилма.

Кроме Шварценбергов за столом сидели еще пять человек: пожилая пара из Кентукки, которая занималась лошадьми и фамилию которых Ванда не разобрала; Сорелль и Сольвейг Линдстрём, две сестры лет по тридцать пять, ехавшие в Северную Германию, чтобы вступить в наследство, и мистер Вогэм – железнодорожный инженер.

Первое блюдо, телячье консоме с овощными палочками, сопровождалось воспоминаниями о красочных и взволнованных отзывах в письмах богатого дядюшки Сольвейг и Сорелль, ныне покойного.

На второе – отварной лосось с картофелем и петрушкой – мистер Вогэм поделился познаниями о новом типе железнодорожных локомотивов, которые позволят путешествовать быстрее и удобнее, чем нынешние «паровые кони». Семейная пара из Кентукки выдвинула контраргумент, заявив, что ни одна техника в мире не сравнится с настоящими лошадьми.

Когда подали десерт, казалось, что Вилма и ее мать вот-вот лопнут: что значит наследство или новое изобретение по сравнению с богатым женихом? Но прежде чем Вилма успела сказать хоть слово о каучуке, Сольвейг обратилась к Ванде:

– Простите мое любопытство. Что побудило такую молодую девушку, как вы, отправиться в далекий путь через океан?

Ванда опустила ложечку для мороженого. Она вот уже несколько дней ожидала этого вопроса от попутчиков.

– Я еду в Тюрингию. Сестра моей матери владеет там большой стеклодувной мастерской. На производстве возникли определенные проблемы, после того как из процесса выпало несколько сотрудников. В данный момент мне нужно им помочь. Так сказать, тушить там, где загорается, – рассмеялась она, сидя за столом. – Мне очень хочется стать полезной своей семье.

– Прямо ангел-хранитель, кто бы мог подумать! – воскликнула Сольвейг.

Сорель, впечатлившись, кивнула.

– Представьте, у нас по соседству разыгралась подобная история! Булочная была на волосок от закрытия: у хозяина что-то случилось с легкими. Что и неудивительно, ведь он всю жизнь имел дело с мучной пылью. И лишь благодаря самоотверженным действиям его брата и невестки, которые специально для этого прибыли из Миссури, булочная осталась на плаву. И пока Чарльз Клацки лечил легочную болезнь, – усердно закивала Сорелль, – они оба вкалывали день и ночь, чтобы у покупателей утром был свежий хлеб.

– А в деревне помощь родственников еще важнее, – подключились коневоды. – У нашего соседа с юга жена умерла от родовой горячки, и он остался с четырьмя детьми и младенцем на руках. Если бы сестра покойной решительно не вмешалась в эту ситуацию, мужчина наверняка пропал бы! Скотина, дети, домашнее хозяйство… Когда Мэджори пришла на помощь, она была еще совсем юной, но с самого начала так принялась за работу, словно всю жизнь только этим и занималась. А до этого она и не нюхала сельской жизни: была учительницей.

Инженер кивнул.

– Человек растет в борьбе над собой, принимая вызовы, которые сам для себя и ставит. Я знаю подобный случай. Друзья моих родителей…

Когда обед закончился и попутчики договорились встретиться за ужином, мужчина из Кентукки похлопал Ванду по плечу.

– Если позволите, мы сегодня вечером поднимем за вас бокал.

– Энергичность молодых людей в делах должна быть вознаграждена, – согласилась его жена и добавила, покосившись на Вилму, которая уже была готова рассказать всем о собственной скорой помолвке: – Особенно когда некоторые молодые дамы зачастую путешествуют для удовольствия…

Ванда самоотверженно и мудро кивнула.

Ей уже казалось, что на ее плечи взвален груз ответственности, и чувство это ей было даже приятно!

Ванда не стала осматривать корабль, на котором ей придется провести ближайшие семь дней, а легла на кровать и еще раз прокрутила в голове застольный разговор.

Миссис Кентукки считала, что, когда дойдет до дела, нужно непременно источать уверенность и успокаивать попавшую в беду семью. Нужно нести свет и ясность там, где раскинулся туман безнадежности. По крайней мере, это почти так же важно, как и сама работа. Сольвейг Линдстрём была с этим согласна.

Ванда глубоко вздохнула. Господь тому свидетель, она сделает все от нее зависящее!

Из телефонного разговора матери и тетки она узнала, что Йоханна была на грани нервного срыва. Что неудивительно. Если Йоханне сейчас приходится сидеть с утра до ночи за бухгалтерскими книгами, Ванда организует ей передышку! Конечно, она лишь немного изучала бухгалтерию, чтобы вести домашнее хозяйство (разумеется, ничего, связанного с коммерцией, в школе для девочек не преподавали). Но это ведь не значит, что она неспособна научиться новому, правда? В конце концов, Ванда не была дурой! Кто-нибудь ей покажет, что нужно делать, и после небольшой практики она наверняка сможет выполнять соответствующие обязанности на радость всем.

Ванда подскочила и забегала по каюте. Она напряженно смотрела через круглый иллюминатор, пытаясь высмотреть хоть что-то. Но крошечные капельки тумана налипали на стекло, превращая все в однообразную серость.

Однако девушка не собиралась терять время на романтическое любование! Ванда резко развернулась.

О кузине Анне она тоже позаботится. Та наверняка осыпает себя упреками из-за лодыжки, которую вывихнула на танцах. Конечно, можно было бы задать вопрос, почему как раз в такое напряженное время Анна отправилась на танцы. С другой стороны, лодыжку можно вывихнуть в любом другом месте, не правда ли? Ванда попытается сделать так, чтобы угрызения совести не мучили Анну. Она станет повсюду излучать веселое настроение, насколько это будет возможно.

Но потом она нахмурилась. Как же так получается? Совершенно чужие люди, конезаводчики или сестры Линдстрём, верят в нее больше, чем собственная мать?

– Ради всего святого, только не вмешивайся сразу во все, присмотрись сначала, как это делают Йоханна и Петер. И не жди, что тебе за помощь выдадут дополнительную колбаску, – увещевала ее мать, считая, что Ванде лучше заниматься тем, что ей поручат.

Ванда испытывала горькое разочарование. Неужели мать думает, что дочка непременно должна ее опозорить? И это после того, как она всю жизнь вбивала в голову Ванде, что прилично, а что нет?

Ванда сжала кулаки, хотя так и не подобает девушкам.

Черт побери, она ведь не только знает, как себя вести! Она наконец-то покажет всем, чего она стоит!

Глава шестая

Когда Йоханна приехала в Кобург, было без двадцати минут два. Поезд Ванды прибывал ровно в два. Йоханна быстро попрощалась по-французски с мосье Мартином и распахнула дверцу дрожек, прежде чем извозчик успел спрыгнуть с козел. Когда она прошла через главный вход вокзала, то впервые за этот день облегченно вздохнула: успела!

Еще утром все говорило о том, что она не сможет забрать Ванду в Кобурге. К ней без предупреждения явился один из самых важных клиентов – мосье Мартин из Лиона. Он хотел заказать елочные украшения для своих пяти универмагов. Если бы Йоханна обсудила с ним всю палитру товаров, то наверняка пропустила бы поезд в Кобурге. Конечно, на такой экстренный случай она в последнем письме подробно описала Ванде, как на поезде добраться до тюрингского Кобурга, а оттуда – в Лаушу. Для последнего отрезка пути Ванде пришлось бы только расспросить, где стоит нужный поезд, и сесть в него. Но Йоханна и Петер считали, что дочку Рут стоит встретить еще в Кобурге. Йоханна и сама очень хотела сделать именно так. Если бы кто-то из ее детей отправился в такое длинное путешествие, то спокойнее было бы думать, что в конце пути его кто-то ждет. И тем больше она злилась, что заказ мосье Мартина занял пол-утра. Она, конечно, ничего не сказала клиенту. Но ее беспокойство мосье Мартин все же заметил. Когда он узнал о встрече в Кобурге, то немедля предложил ей отправиться туда в его экипаже. Йоханна вначале колебалась: она не доверяла незнакомым мужчинам. Но желание встретить Ванду оказалось сильнее. По пути мосье Мартин все время подстегивал лошадей, словно за ними гнались черти. Йоханна чувствовала себя нехорошо после такой лихой езды, но, во всяком случае, они приехали на вокзал вовремя.

У железнодорожного пути кроме нее стояли еще двое мужчин в черных пальто с поднятыми воротниками. Другие пассажиры из-за промозглой осенней погоды ушли в здание вокзала. Ледяной ветер вертел сухие листья под большим каштаном, росшим на перроне. Хотя еще был полдень, казалось, что уже смеркается. О каком «золотом октябре» может идти речь? Йоханна хотела бы, чтобы Ванда приехала в другое время года.

Она плотнее закуталась в шаль, но все равно осталась на перроне, откуда еще издали можно было увидеть прибывающий поезд.

Ванда! Маленькая Ванда приезжает! Йоханна все еще не могла в это поверить. Ее радость была бы еще сильнее, если бы с племянницей приехала и Рут.

Йоханна очень скучала по сестре в первые годы после ее отъезда.

«Почему ты ни разу не навестила нас?» – спрашивала она Рут в каждом письме снова и снова. И: «Неужели ты не испытываешь ностальгии по Тюрингии?» Рут отвечала, что, конечно, скучает по родине. Но вначале у нее были поддельные документы, по которым въехать в Тюрингию невозможно. А потом? Рут выдумывала всевозможные отговорки, только бы не ехать. И в какой-то момент Йоханна перестала затрагивать эту тему, но тоска по сестре и память о совместно проведенном детстве остались. Тоску Йоханна пыталась развеять лишь тем, что регулярно и усердно писала письма.

Сквозь подошвы холод постепенно добрался до ее ног. Они почти не сгибались. Женщина прошлась взад и вперед несколько раз. Потом припомнила, что в глубоких карманах пальто еще с прошлой зимы лежала пара перчаток. Йоханна надела их, и холод стал терпимее. Это было кстати, потому что поезд Ванды, очевидно, прибывал с опозданием: часы уже показывали десять минут третьего. Но предвкушение радости, как известно, сильнее ее самой. И как вдруг у нее вышло расслабиться? Это было приятно и непривычно одновременно – появилось несколько минут для нее лично. Йоханна с удовольствием вздохнула и снова отправилась в мысленное путешествие по волнам прошлого.

Странно, но с Рут она всегда говорила больше, чем с Марией. Может, потому что они были ближе по возрасту? Когда мать умерла, ей было десять, а Рут – одиннадцать с половиной, они заботились о восьмилетней Марии как могли. А после смерти отца, когда они вмиг остались одни, Рут многое взяла в свои руки. По крайней мере, она тогда так себе все представляла, ведь в конечном счете благодаря усилиям Марии в стеклодувной мастерской их дело возродилось. Она вспомнила, как была тогда подавлена несчастьем, а малышка Мария и Рут отправились в Зонненберг с небольшой партией елочных шаров, чтобы найти торговца, который мог бы купить все оптом. От этой мысли и сегодня Йоханне было не по себе. Но после ужасного происшествия с ней и Штроблем, ее тогдашним шефом, она была сама не своя. И славно, что Мария в тот момент взяла все в свои руки и… Йоханна ощутила укол в груди, когда пришлось вспомнить, что теперь и Мария оставила «женское производство». Но в первую очередь больно было оттого, как Мария ушла! Неужели она не могла хотя бы на время вернуться в Лаушу? Восстановить оборванные связи, доделать дела, все объяснить. Есть вещи в мастерской, о которых она знала лучше, чем все остальные, например, как смешивать краски! Анна много часов подряд пыталась воспроизвести красный цвет «Николауса № 17», но ни один ее подбор красок не напоминал тон, который использовался в прошлогоднем узоре.

– Оставь как есть, – наконец произнесла Йоханна, – у нас других дел невпроворот.

Иногда нужно было оттаскивать Анну, иначе она вгрызалась в проблему мертвой хваткой, как терьер в берцовую кость.

А теперь еще и Магнус.

Йоханна тяжело вздохнула.

Мария и он жили много лет как супружеская пара, а она даже «прощай» не сказала! Никаких объяснений, никаких «мне очень жаль» и тому подобное.

Не то чтобы Йоханна воспринимала Магнуса как брата. Им и поговорить-то было особо не о чем: ни о хорошем, ни о плохом. Но это не значило, что Йоханна была совершенно равнодушна к этому человеку! Он так печалился, и ей было его безмерно жаль. Он не заслужил того, чтобы узнать о свадьбе Марии из телеграммы, которая была отправлена им всем.

Рукой в перчатке Йоханна убрала со лба прядь волос. Сегодня ей не хотелось думать о Марии. Сегодня был ее день радости.

Она остановилась перед одним из окон вокзала и тайком попыталась взглянуть на свое отражение. То, что она увидела, ее не обрадовало. Все еще сохранилась стройная фигура молодой девушки, длинная и тяжелая коса по-прежнему отливала каштановым блеском, из-за которого все девчонки завидовали ей и сестрам еще в молодые годы. Лишь две седые прядки тянулись со лба к затылку с левой и правой стороны. Петер утверждал, что они придавали ее облику «особенную нотку». Петер! Словно можно было верить в этом отношении хоть одному его слову… Йоханна улыбнулась. Когда она жаловалась, что у нее все больше морщин появилось на лбу, он недоуменно смотрел на нее и говорил, что она все еще выглядит как молодая девушка. Ну да, это не совсем так, но, если честно, Йоханна была вполне довольна своим внешним видом. Она еще раз напоследок бросила взгляд на свое отражение в окне. Йоханна хотела встретить Ванду в чем-нибудь праздничном, но из-за француза времени на это совершенно не осталось. На самом деле в рабочей одежде, как она называла свой темно-синий костюм, она чувствовала себя комфортнее всего. Йоханна невольно усмехнулась. Рут бы, наверное, упала от ужаса, если бы узнала, что сестра осталась верной стилю одежды, который ей нравился с молодых лет! Вся эта новомодная чепуха – последнее, что нужно в мастерской. Главное, что Йоханна производила на клиентов хорошее впечатление.

Кто-то рядом прокашлялся, чем отвлек Йоханну от мыслей.

– Прошу прощения, достопочтенная дама, не ждете ли вы случайно поезд из Брауншвейга?

– Да, а что с ним? – Йоханна испуганно взглянула на железнодорожника, который стоял перед ней с открытой книгой в руках. – Неужели что-то случилось?

– Задерживается примерно на два часа. Почему? Я, признаться, не знаю. Подумал, скажу вам, а то еще здесь, снаружи, замерзнете насмерть. В зале ожидания хотя бы тепло.

Он постучал по фуражке, отдавая честь, еще раз ободряюще кивнул женщине и пошел дальше, чтобы предупредить остальных ожидающих.

И стоило ей так нестись! Йоханна, рассердившись, отправилась в зал ожидания. Она уже высматривала свободное место, как вдруг увидела через окно вокзала вывеску «Городское кафе Кобурга». Чашечка кофе со сладкой пышкой… Почему бы и нет? И она, недолго раздумывая, толкнула кованые двери, закрытые ввиду холодной погоды. Если уж придется ждать, то почему бы не провести это время приятно?

Поезд дернулся и пополз вперед, издав пронзительный гудок. Еще несколько миль, и они, наверное, уже прибудут в Лаушу.

– Не могу поверить, что я наконец-то здесь!

Ванда снова повисла на шее у тетки, которая сидела рядом с ней на деревянной скамье. Ей вдруг так захотелось расплакаться, что она едва сдерживала наворачивающиеся на глаза слезы.

– Наконец-то на родине, – взволнованно добавила девушка.

Йоханна удивленно посмотрела на племянницу.

– Уже ведь не так далеко, правда?

Ванда напряженно смотрела в окно, но снаружи ничего не было видно, кроме леса. Ее глаза горели, и она потерла их двумя руками.

– Да, уже не так далеко, – утешила ее Йоханна. – Моя бедная девочка! Ты, наверное, страшно устала после такой долгой дороги.

Она погладила Ванду по голове, как маленького ребенка.

– Ну, хватит, – отмахнулась Ванда.

Ей пришлось взять себя в руки, чтобы не расплакаться, – так печально и одновременно радостно было на душе. После того как ее поезд отправился из Гамбурга, ей пришлось пересаживаться еще пять раз и все время следить за перегрузкой своего багажа, опасаясь, что она останется стоять с одним чемоданом на перроне, а вещи украдут. И вот теперь радость встречи омрачалась безмерной усталостью.

– Я только немного замерзла. Когда поезд остановился посреди какой-то пустоши и стоял два часа непонятно по какой причине, в купе стало довольно холодно. – Она шмыгнула носом, словно желая подтвердить свои слова.

– Надеюсь, ты хотя бы не заболела? – озабоченно нахмурилась Йоханна.

– Еще чего! Я никак не могу дождаться момента, когда увижу Лаушу. Я ужасно рада, что познакомлюсь с остальными родственниками. Дядя Петер, Йоханнес, Анна и Магнус! Я, собственно, думала…

Она осеклась и покачала головой.

– Что? – улыбаясь, взглянула на нее Йоханна.

– Ну… – замялась Ванда. – В общем, я думала, может, и другие тоже приедут на вокзал…

Йоханна задорно рассмеялась. Семейная пара на соседней лавке удивленно покосилась на нее.

– Ты просто прелесть! А кто, по-твоему, тогда должен заниматься работой?

Ванда покраснела. Как можно было брякнуть такую глупость: она ведь знала, что в мастерской полно работы!

– Но, конечно, делами они занимаются кое-как, потому что тоже не могут дождаться нашего приезда, – добавила Йоханна.

Некоторое время они говорили о том о сем. Йоханна поинтересовалась, как Ванда проводила дни на громадном океанском лайнере, а племянница рассказывала, как важничала Вилма, хвастаясь каучуковым женихом. Постепенно разговор зашел о Марии и Франко, о котором Йоханна, разумеется, хотела узнать как можно больше. Ванде льстило, конечно, что Йоханна общается с ней, как со взрослой, и она охотно сообщала некоторые пикантные детали о Франко де Лукке, хотя она сама знала немного. Только то, что он симпатичный. Поэтому девушка сказала:

– Мария все время называет его «мой красивый итальянец».

Йоханна печально улыбнулась.

– Не то чтобы я не желала сестре счастья… Но все произошло так неожиданно! Или нет… Смотря как это воспринимать. За несколько месяцев до отъезда она стала какой-то странной. Я подчас думала, не овладела ли Марией какая-то душевная болезнь, которая забирает у нее жизненные силы. Но, наверное, она была просто недовольна своей жизнью. И все же, кто бы мог подумать, что Мария тоже когда-нибудь покинет Лаушу из-за любви? – Йоханна поджала губы.

Ванда взяла тетку за руку. Она бы очень хотела ее утешить, но понимала, что ей это не под силу.

Однако воцарившееся молчание не тяготило их. Ванда воспользовалась минуткой, чтобы краем глаза разглядеть Йоханну. Все три сестры были поразительно похожи. У всех были пропорциональные черты лица, большие темные глаза, в которые можно смотреть бесконечно, – они не выдадут ничего. Кроме того, тетка выглядела удивительно молодо, и это несмотря на строгий деловой костюм. На фотографиях она казалась Ванде намного старше (Йоханна напоминала непреклонную школьную учительницу). Каким обманчивым может быть впечатление! Мать использовала косметику, чтобы добиться фарфорового оттенка кожи лица, а вот Йоханна, казалось, не пользовалась ею вообще. Либо она считала, что ей это ни к чему, либо… считала это женской чепухой. Ванда непроизвольно принялась слизывать с губ помаду.

– И что? Ты уже решила, как будешь проводить время в Тюрингии? – снова подала голос Йоханна. – До конца года у нас в мастерской работа будет кипеть, но потом, конечно, найдется время для нескольких экскурсий, если погода позволит. Если у тебя есть какие-то особые желания, непременно поделись ими со мной.

– Я ни в коем случае не хочу, чтобы вы из-за меня испытывали какие-то неудобства, совсем наоборот, – уверенно ответила Ванда. – Я просто хотела бы… пожить с вами. Делать то, что и вы. Знаешь, Мария столько всего рассказала про вашу мастерскую…

Ей вдруг стало тяжело описывать словами свою тоску.

– И, разумеется, ты хотела бы познакомиться с кое-каким человеком… – многозначительно подняла брови Йоханна.

– Конечно, – энергично ответила Ванда.

Она не думала, что тетка перейдет к этой теме так быстро.

– Я… а мой… мой отец уже знает, что я приехала? – Она произносила эти слова и сердилась на свое сердце, которое так колотилось.

– Понятия не имею. Наверное, да. В Лауше все друг о друге знают. Вероятно, кто-нибудь уже рассказал ему о твоем приезде, но не один из нас, разумеется.

Йоханна оценивающе взглянула на племянницу, словно соображая, что ей стоит рассказывать, а что нет.

– Мы с Хаймерами почти не имеем дела, у каждого своя дорога. Прежде всего это связано с тем, что мы производим елочные украшения, а они – стекло для бытовых нужд. Просто нет точек соприкосновения, понимаешь?

Ванда кивнула, хотя от Марии она узнала, что это лишь часть правды. После того как Рут уехала, между семьями воцарилось особое… отвращение.

– Должно быть, ты была шокирована, узнав о Томасе, да? – осторожно спросила Йоханна.

Ванда снова кивнула. В горле застрял и неприятно давил большой ком.

– Ты думаешь, он… – осеклась девушка.

Что же она хотела сказать?

Думаешь, он встретил бы меня на вокзале? После всего, что Мария рассказала ей о настоящем отце, едва ли можно было ожидать от него такого.

Или: думаешь, он меня навестит? Придет к ее родственникам, с которыми его семья враждует уже много лет? Никогда и ни за что.

Удивительно, но Йоханна не стала придираться к словам и сказала то же самое, что и Мария несколько недель назад на крыше многоэтажного дома:

– Томас Хаймер – неплохой человек. Но не ожидай от него слишком многого. Он непрост, таким был всегда и с годами не изменился. Дома он не получил много любви, ему с братьями пришлось вкалывать с самого детства. Как у них дела, скучают ли они по матери – у них никто не спрашивал. Колбасок на добавку у Хаймеров не бывало как в прямом, так и в переносном смысле. А наш отец баловал нас! «Жизнь – крепкая штука, и самому нужно быть крепким» – наверное, Хаймеры всегда следовали этому неписаному правилу. Эта бессердечность и черствость… От них пострадала и твоя мать. Но откуда это было знать Томасу? От отца?! Никто ведь не может влезть в шкуру другого человека, правда?

Йоханна впервые высказала подобные мысли и сама себе удивилась.

– Звучит так, словно ты хочешь его защитить, – сказала Ванда.

Хотя Йоханна не имела в виду ничего плохого, от этих слов в животе у девушки распространилось неприятное чувство. Даже злость, с которой мать говорила о Томасе Хаймере, переносилась легче.

Йоханна пожала плечами.

– Сейчас, когда ты сказала об этом… Может, это и так. Понимаешь, сегодня я смотрю на вещи несколько иначе, чем прежде. В юности я посмеивалась над Томасом и даже презирала его за неотесанность, за то, что отец держит его в ежовых рукавицах. У нас, в Лауше, считается обычным делом, когда сыновья стеклодувов когда-нибудь начинают заниматься собственным производством. Но только Хаймеров это не касалось. Сегодня мне даже жаль Томаса. Если всю жизнь довольствуешься лишь тем, что тебе под ноги бросает жизнь, как достичь при этом чего-то большего?

Ванда нахмурилась. Что этим хотела сказать Йоханна?

Когда поезд остановился, было почти восемь вечера. Йоханна решила подождать и не выходить из вагона, пока толпа в проходе не рассосется: у Ванды был большой багаж. Она знала почти каждого человека, который проходил мимо них, временами она переговаривалась с людьми. Ванда удивленно разглядывала десятки женщин с громадными корзинами на спинах, которые шли в слабо освещенное здание вокзала, а потом исчезали в ночном тумане.

Когда наконец подошел их черед выйти из вагона, Ванде пришлось крепко схватиться за металлический поручень, чтобы спуститься по двум ступеням, – от волнения у нее дрожали ноги. Она приехала в Лаушу. Прибыла в место, о котором мечтала.

– Смотри, а то еще ударишься головой! – крикнула снаружи Йоханна, и в тот же миг Ванда врезалась лбом в дверной косяк. Она некоторое время стояла в остолбенении, пока Йоханна объясняла мужчине, который собирался отвезти их с вокзала домой, где забрать багаж племянницы. Два чемодана Ванды стояли рядом, у лестничной площадки, остальное нужно было отправить по темноте на склад. На следующее утро Ванде нужно было выбрать, что ей больше всего необходимо. Йоханна подумала, что наверняка вся одежда племянницы не поместится в выделенный ей шкаф.

Глаза Ванды постепенно привыкли к сумеречному освещению на лестничной клетке. На входе лежала красная дорожка со следами от грязных ног.

Так вот он какой, родительский дом матери!

В нос ударил запах жареного лука и жира, отчего сразу начался насморк. Неужели такое возможно, чтобы в доме было холоднее, чем на улице?

– …а это Анна, твоя кузина.

Ванда только что высвободилась из медвежьих объятий дяди и пожала руку двоюродной сестре, которую та ей протянула. Рука оказалась не очень теплой, но рукопожатие было довольно крепким. В какой-то момент Ванде показалось, что сестра ее так же неловко обнимет, как и брат Йоханнес, но они лишь потрясли друг другу руки.

– Значит, ты тот самый знаменитый стеклодув, который ночами сидит с трубкой у печи! Я столько о тебе слышала. Знаешь, Мария так восторженно рассказывала о твоем мастерстве!

Ванда старалась сохранить в голосе теплоту. Но что-то щекотало у нее в носу, и дышалось с трудом. Неужели это простуда, а может, просто незнакомые запахи мастерской? Мария говорила о химикатах, которые добавляют в краски для росписи стеклянных изделий. Но не упоминала, что эти жидкости разят тухлыми яйцами…

Анна же взглянула на мать, будто ожидая разрешения, чтобы дать ответ.

– Я просто делаю свою работу, ничего большего за этим не кроется, – серьезно ответила она. – Добро пожаловать в Лаушу, кузина.

«Вот тебе раз, на такое я и не рассчитывала», – мелькнула мысль в голове у Ванды. В то же время девушка обрадовалась, когда Магнус протянул ей руку.

Глава седьмая

Когда Мария проснулась, теплая перевязь солнечных лучей, как обычно, лежала на ее кровати по диагонали – это первое, что она увидела. «Как поздней осенью солнце может быть таким теплым? В Лауше в начале ноября обычно лежит снег!» – говорила она себе. Рука Франко тяжело лежала на ее животе, и Мария заерзала под ней, перемещаясь влево, пока солнце не перестало светить ей в глаза. Еще одну минуточку…

– Mio amore[15], возвращайся ко мне, – пробормотал под нос Франко и в тот же миг скользнул к ней ближе. – У моей принцессы все хорошо?

– Угу.

– А у нашего ребеночка?

– Угу.

Она поцеловала его в губы. Не говорить. Полежать в тишине и дать этому дню наступить.

Изо всего дня Мария больше всего любила утреннее время между сном и бодрствованием. Как приятно лежать в постели с Франко, спрятавшись от яркого генуэзского солнца за тонкой батистовой занавеской! Просыпающийся город с торговками рыбой, хозяйками, ремесленниками и детьми, собиравшимися в школу, был совершенно не слышен. Иногда Марии даже казалось, что она опять очутилась на Монте-Верита, снова ощущает легкость и сладостную свободу, которая пронизывает каждую нить ее сознания. В такие минуты она чувствовала себя в раю.

В течение дня жизнь в палаццо не выглядела такой уж райской. О свободе тут вообще речь не шла, скорее, наоборот: свод неписаных законов – что можно, а чего нельзя – был длинным. Просто взять из кухни стакан воды? Невозможно! Сначала нужно позвонить в колокольчик, вызывая горничную, затем сообщить ей о своем желании и подождать, пока оно исполнится. Умрет ли Мария от жажды тем временем, это никого не интересовало! Ей ничего не стоило самой себе взбить перину и подушки, она об этом сразу сказала Франко. Марии, напротив, казалось странным, когда горничная делала эту работу за нее. Кроме того, девушке мешало, когда служанка неожиданно входила. Мария в это время работала и хотела, чтобы никто не мешал. Но Франко наотрез отказывался что-либо об этом слышать.

– Позволь тебя баловать, наслаждайся жизнью! – таков был его совет.

Так все и продолжалось. Когда Мария предложила приготовить завтрак для себя и Франко, его мать, графиня Патриция, так взглянула на невестку, будто та предложила собственноручно почистить туалет.

– Dolce far niente![16] – потянулся Франко, как кот. – Было бы самым глупым поступком просто так лежать в постели, правда? – Он поцеловал Марию в нос.

– Ты умеешь читать мысли? – спросила она в ответ и зарылась лицом в прохладу между его подбородком и шеей. Жесткая щетина царапала ей щеки, но она еще сильнее прильнула к нему.

– У нас дома правда не говорят, что безделье приятно. Ведь именно работа приносит радость в жизни!

– Твои земляки просто ничего в этом не понимают.

Франко медленно водил указательным пальцем правой руки по ее груди.

– Но я все же мог бы согласиться на некую небольшую деятельность.

Он задрал ночную рубашку Марии, и его губы тут же коснулись ее соска. Тысячи мелких искр заплясали у нее в животе.

– А что скажет твой отец, если мы и сегодня не спустимся к завтраку? – пробормотала Мария, когда снова смогла вздохнуть. Она осыпала мелкими поцелуями шею Франко, не дожидаясь его ответа. Но скоро и этого ей перестало хватать. Мария скользнула глубже под одеяло. Она нащупала мужское достоинство Франко и начала гладить его обеими руками. Мария улыбнулась, когда Франко нетерпеливо застонал.

– Piano, mio amore, – прошептала она. – В эту игру могут играть двое, разве нет?

– Ну как? Ты сегодня выпьешь с матерью чашечку кофе? – спросил мимоходом Франко, надевая носки.

Мария, все еще лежавшая на кровати, взглянула на него. «Как же он красив, мой итальянец!» Она обеими руками погладила живот, в котором рос их ребенок.

– Не думаю, – так же равнодушно ответила Мария. – Ты же знаешь, я хочу закончить свои «Четыре элемента».

– Но она бы обрадовалась тебе. Вы могли бы поболтать о чем-нибудь и познакомиться поближе. Может, если ты ей покажешь свои новые стеклянные картины, то приобщишь ее к своему искусству и она перестанет воспринимать твою работу отстраненно…

– Я буду рада видеть твою мать здесь в любое время.

Мария указала на дверь справа, за которой располагалась стеклодувная мастерская. Правда, ей придется ждать графиню, пока рак на горе свистнет, в этом Мария была уверена! Она удивлялась, как мало ее волновало, что мать Франко ее недолюбливает. Никто и ничто не могло проникнуть сквозь кокон счастья, в который Франко укутал ее и ребенка.

– Мария, почему ты хочешь все так усложнить для нее? – Франко подошел к кровати и встал на колени рядом.

– Я хочу усложнить? – фыркнула Мария.

Не свою ли невестку свекровь рассматривала так долго, словно та только что вылезла из-под камня? И кто из них не произносил ни слова, как только Франко уходил?

– Ты не имеешь об этом ни малейшего понятия, – тихо произнесла она.

– Моей матери очень непросто свыкнуться с… изменившимися обстоятельствами. Для нее было шоком, когда она узнала, что ее невестка занимается ремеслом. Но как только появится ребенок…

– А что это изменит? Ты рассчитываешь на то, что я брошу стеклодувную мастерскую? – молниеносно подскочила Мария. – Подумай о том, что ты мне обещал. Я бы никогда…

– Ну хорошо, хорошо, – произнес Франко и, примирительно подняв руки, быстро ретировался из комнаты.

Мария смотрела ему вслед, насупившись. Она бы очень хотела немного поскандалить с ним. Тогда он, по крайней мере, остался бы рядом. Вот уж чего Марии точно не хотелось, так это предпринимать еще одну мучительную попытку познакомиться с родителями Франко ближе. Она снова упрямо повалилась на кровать.

Не то чтобы граф и графиня обращались с ней плохо, по крайней мере, так не скажешь с первого взгляда. Они могли иначе показать, что совсем не рады тайному заключению брака: двери закрывались перед носом Марии, как по мановению волшебной палочки, едва она входила в один из коридоров. А когда невестка приближалась к ним, то разговор сразу же прекращался или они переходили на шепот. Но во время общих трапез граф обходился с ней довольно вежливо: несмотря на сдержанные манеры, его даже можно было назвать обходительным. Патриция же вела себя так, словно Марии вообще не существовало. Кроме того, Марии казалось, что свекровь намеренно говорила очень быстро, чтобы как можно больше усложнить невестке участие в беседе. Да и новость о беременности не была воспринята Патрицией с восторгом, на что надеялся Франко. Она устремила на Марию почти испуганный взгляд и бросила Франко замечание, похожее на стакатто, из которого Мария поняла лишь одно слово «Vecchietta»[17].

Она с ироничной ухмылкой погладила Марию по животу. О какой старой женщине могла идти речь! Этим графиня никого не могла оскорбить. Мария чувствовала себя свежее и моложе, чем когда бы то ни было раньше!

И вообще, пусть себе шепчутся и скрытничают сколько душе угодно! Палаццо был достаточно велик, чтобы скрыться от любых глаз. Хотя бы ненадолго.

Может быть, Мария после рождения ребенка и притерпелась бы к графине. Младенец мог бы смягчить даже черствое сердце свекрови. Такое в обычной жизни случалось не раз.

А вдруг нет? Мария не видела причин оставаться здесь навечно, даже если палаццо такой красивый! В конце концов, в Генуе много красивых домов.

Мысль о том, что в столовой она вновь ощутит на себе холодный взгляд графини, заставляла Марию медлить. Она выяснила, что графиня после десяти часов обычно переходит в сад. Мария решила отправиться в кухню именно в это время и попросить у кухарки несколько кусков хлеба, горшочек с медом и стакан молока. Она бы проглотила свой завтрак быстро, пока рядом служанка рубит зелень, потрошит зайца или чистит устриц к обеду. Возможно, Марии накрыли бы запоздалый завтрак и в гостиной, если бы она об этом попросила. Но такие формальности ее мало волновали. У Рут в Нью-Йорке она потратила уйму времени, просиживая за роскошно накрытым столом. В новом доме Мария хотела все же посвятить себя тому, что для нее было важно, – своей работе.

Когда Мария села за стеклодувную трубку, уже пробило одиннадцать часов. Перед ней лежала стеклянная картина, которую она начала делать несколько дней назад, – последняя из четырех, представлявших собой четыре элемента. «Земля», «Вода» и «Воздух» уже стояли на подоконнике, пропуская сквозь себя ноябрьские солнечные лучи. Может, стоило использовать меньше голубых оттенков, а вместо этого – бесцветное стекло? С другой стороны, на Монте-Верита бывали дни, когда небо состояло из сплошной синевы. Но разве небо состоит не из чего-то большего, чем просто синь? Разве в нем нет ветра? От нежного дуновения до холодного, ревущего шквала. Однако об этом следовало думать раньше, теперь уже поздно: ничего не исправишь. Мария рассердилась, взяв в руки последнюю картину.

Стекло – самый жесткий и бескомпромиссный учитель: выдувал ли ты его, разрисовывал или обрабатывал как-то иначе. В работе со стеклом была лишь одна попытка. Если не получилось, то все кончено. Со стеклом нельзя спрятать ошибок, даже самый маленький огрех останется видным навсегда. Но именно это Марию и подстегивало.

Она пристально рассматривала последний элемент – «Огонь». Для этого она выбрала дерево в огненных осенних красках, которое заполняло всю картину. И еще немного малинового колера! Может, чуть охры – больше она ничего не станет делать: картина и так уже пылает, словно пламя в камине. Древо жизни. Мария улыбнулась. Пришло время для того, чтобы она вдохнула в него жизнь!

Теплое чувство счастья согревало ее изнутри. Как она вообще жила последние месяцы без работы?

Правильно уложив кусочки стекла красного и охряного тонов, она зажгла спичку. Но вместо того чтобы бросить ее в стеклодувную горелку, с чего раньше начиналась ее работа, Мария поднесла ее к носику паяльника.

Превращение стеклодува в художницу по стеклу! Часто Мария сама не могла осознать, что она решила заняться творческой работой. Но когда она теперь оборачивала проволокой вырезанный в форме листа кусок стекла и запаивала ее концы, она чувствовала, словно ничем другим и не занималась никогда.

Началось все с Монте-Верита, точнее, с посещения художницы по стеклу Катарины, которое все же состоялось после долгих сомнений. Едва Пандора и Мария распахнули дверь ничем не примечательной снаружи лачуги, как тут же очутились в волшебном мире тысячи стеклянных осколков, зеркал, картин и произведений искусства из таких материалов, как перья, серебряная проволока, раковины и жемчужины. А Катарина фон Ой в своем широком шелковом одеянии всех цветов радуги предстала перед ними волшебницей. Услышав, что Мария тоже работает со стеклом, она охотно поделилась секретами различных техник. Соединение стекла с раковинами или жемчужинами оказалось новинкой для Марии. Ей вдруг стало невыразимо стыдно, что она до сих пор сама не отважилась объединить стекло с другими материалами. Стекло и серебро, стекло и камень, стекло и… Возможности казались безграничными. Некоторыми работами она была так очарована, что хотела смотреть на них и прикасаться к ним вечно. Другие творения казались ей менее удачными, например, стеклянная змея, обвившаяся вокруг вырезанного из дерева яблока. Грубое дерево и эротический красный цвет змеи Марии не казались сочетаемыми, контрастировали.

Картины художницы на внутренней стороне стекла тоже сначала не особо понравились: портреты казались слишком примитивными, а ландшафты – плоскими. Разумеется, Мария не высказала художнице этого в лицо: не хотела выглядеть невежей. Но то, как цвета картин переливались, если держать работы против света, ей очень пришлось по вкусу. Ибо тут даже простые рисунки Катарины начинали жить своей жизнью.

Хотя «Волшебная хижина» очень впечатлила Марию, она не собиралась изготавливать нечто подобное. В конце концов, она ведь обещала Йоханне, что продолжит работу над новыми проектами елочных шаров и в Генуе. Но потом все обернулось иначе.

По приезде в Геную Марию уже ждала подготовленная для нее маленькая мастерская, расположенная по соседству с ее комнатой. Газовая горелка с жаровой трубой, стеклодувная трубка, с помощью которой она поддавала кислорода огню, тем самым повышая температуру, несколько щипцов и напильников – все было в полном порядке. Но человек, который собрал все эти предметы в комнате, не имел ни малейшего представления о заготовках для елочных шаров. Поэтому сюда принесли разноцветные стекла всевозможных видов и оттенков. Кроме того, Марию ожидала целая батарея горшочков с красками. Мария осмотрела все это «богатство» отчасти с удивлением, отчасти с испугом. С чего, черт подери, теперь ей начать?

Поначалу в Генуе ей было некогда заниматься этой проблемой: они с Франко все время куда-то ездили, он хотел показать Марии каждый уголок города, гордился его роскошью.

Но по прошествии первых недель Франко сразу после завтрака стал уединяться с отцом во фронтальной части палаццо, в кабинете графа, отделанном черным эбеновым деревом. И Мария радовалась, что есть хоть какая-то работа и не нужно проводить долгое время с графиней с глазу на глаз.

В своей мастерской Мария чувствовала себя комфортно с первой минуты. Мастерская, как и спальня, располагалась на нижнем этаже. Фронтальная часть была застеклена, и можно было открыть две створчатые двери прямо в сад. Справа к ней примыкало стеклянное строение, так называемая оранжерея. Франко объяснил, что даже в зимние месяцы у них есть лимоны, инжир и апельсины.

Мария была очарована таким видом и разрисовала первую желтую пластину зелеными вьющимися усами и оранжевыми фруктами, но в итоге результат ей не понравился. Дилетантство! Наивность! Потом она попыталась разбить стеклянную пластину на полоски. Может, ей самой удастся сделать заготовки? Но и это не сработало.

В конце концов совершить прорыв ей помог Франко.

– Тебе не стоит заниматься этими бесполезными безделушками, мы выбросим все! Я закажу тебе правильные заготовки в Мурано, – заявил он, после того как она вечером после ужина еще раз зашла в соседнюю комнату и тщательно рассортировала в жестяные банки осколки по цветам. Он прильнул к ней сзади, обняв ее живот руками.

– Ты обращаешься с каждым кусочком стекла, словно это какой-то драгоценный камень.

Вскоре после этого они ушли спать, но замечание Франко занозой засело в подсознании Марии, так что она едва ли могла насладиться ласками мужа.

Драгоценные камни?

Драгоценные камни можно вставить в оправу.

А это значит…

На следующее утро Мария попросила Франко купить ей паяльник и свинцовую проволоку. Идея Марии была простой: она хотела разломать кусачками осколки стекла, придавая им нужную форму, отдельные куски поместить в свинцовую оправу и потом спаять все оправленные свинцовой проволокой части воедино. В конце она надеялась получить своего рода стеклянную мозаику. И ее мечты воплотились в жизнь. Когда была окончена ее первая картина – два красных сердца на синем фоне, окаймленные светлой окантовкой, – Мария звонко рассмеялась. Как чудесно! Как ярко! Как… броско! Почему эта идея не пришла ей в голову намного раньше? Может, потому что в Лауше она никогда не считалась истовой прихожанкой, иначе заметила бы, что церкви и соборы полны разноцветных окон – витражей, которые наглядно демонстрировали верующим сцены из Библии. Но ведь в витражах можно запечатлеть не только Святую Деву и ее дитя, но и любой понравившийся мотив – в этом была суть ее идеи!

Франко просто лишился дара речи, когда вечером она предъявила ему свою работу.

– И это с первой попытки? Это настоящее совершенство – не меньше! Пылающие сердца – mia cara, ты увековечила на своей картине любовь! Это великолепно. Но сама ты еще красивее, – добавил он.

На следующий же день без каких-либо предварительных эскизов Мария приступила к созданию серии из четырех элементов.

Было около полудня, когда Мария выпустила из рук огненную картину. Кончики пальцев у нее зудели от возбуждения. Она хотела продолжать. У нее было много идей! Украшения Рут от Лалика и Галле – стрекозы, мотыльки и лилии – все эти мотивы так чудесно сочетаются с ее новой техникой!

Она уже взяла в руки два осколка стекла – лиловый приложила к осколку цвета морской волны – и вдруг опустила оба.

Проклятье! Она ведь сегодня собралась закончить наброски новых елочных украшений, которые с нетерпением ждет Йоханна.

В унынии Мария открыла блокнот с начатыми рисунками. Она не хотела браться за старое: душа ее противилась этому. Новая тема так привлекала ее…

Вначале у Марии родилась мысль, которая показалась ей превосходной, – сделать формы для амулетов. Конечно, люди с удовольствием повесили бы на елку трубочиста, поросенка или листок клевера, чтобы в следующем году им сопутствовала удача. Но когда Мария внимательно рассмотрела эскиз трубочиста, в душу закрались сомнения: сможет ли формовщик Штрупп вообще изготовить такую большую форму? И смогут ли Петер и все остальные ее выдуть? Магнус ругался, когда приходилось дуть святых николаев с высокими шапками!

Магнус… Как у него там дела? Марию все еще мучили угрызения совести, когда она думала о нем. С другой стороны, она ведь не могла вернуться к нему только по этой причине.

Мария задумчиво погладила живот. Если верить расчетам, то она уже на третьем месяце, а это значит, что ребенок появится где-то в мае. Она и ребенок – какая странная мысль.

Она все еще ничего не рассказала семье о беременности. Она подозревала, что этой новостью может рассердить или расстроить Йоханну и остальных. Да и к чему рассказывать? Чувствовала она себя скверно, все еще страдая от перепадов настроения, как и другие женщины в ее положении. Ну и вообще она сделалась несколько сварливее, чем обычно. Но если не принимать это во внимание, Мария была счастлива, как никогда в жизни, у нее даже появилось чувство, что новыми идеями, которые били ключом, она обязана именно своему «положению».

Нет, пусть сестры узнают о ребенке в начале следующего года.

Мария резко захлопнула блокнот для рисования.

Может, ей стоило обдумать новые проекты в совершенном покое. На два дня раньше или позже – теперь это не играет никакой роли. Для нового февральского каталога уже, наверное, и не получится вовремя сделать формы амулетов счастья.

Но как только Мария вновь села за разноцветные осколки, ее опять начали мучить угрызения совести.

Если она не может отправить Йоханне несколько подходящих эскизов, то должна хотя бы написать ей письмо. Ей и Ванде. И Магнусу, наверное, тоже.

Глава восьмая

…И я наконец оказалась в Генуе. Дорогая Ванда, ты просто не представляешь, насколько шокировал меня этот город! Я думала о романтической рыбацкой деревушке у моря, а Франко повел меня по улицам, таким оживленным, почти как в Нью-Йорке! Франко сказал, что в Италии один порт – большой, просто огромный. Он расположен в бухте, окаймленной утесами. Город будто прильнул к высоким скалам. Палаццо-деи-Конте находится на средней высоте. Когда я утром сижу на кровати, то вижу море, можешь себе такое представить?! Во время первой прогулки по Генуе мне казалось, что я попала в музей, который специализируется на искусстве эпохи Возрождения: везде дворцы из мрамора, а еще церкви, фонтаны и монастыри! Мне кажется, что саму архитектуру изобрели именно здесь. Меня не удивляет, что итальянцы называют этот город «La Superba» – «горделивая» Генуя. Франко говорит, что искусство и жизнь в Генуе тесно связаны. Я очутилась в исключительно правильном месте, правда? Конечно, я по всем вам скучаю, с другой стороны, я думаю, что есть куда худшие места, куда бы меня могла завести любовь…

Я с трудом распрощалась с Монте-Верита, но все же рада, что в жизни появилось немного больше покоя и размеренности. Вчера мы гуляли по Пьяцца-Банки, и я была совершенно опьянена всей этой роскошью. Хотела бы я, чтобы Пандора или Шерлейн очутились здесь. Так и представляю, как Пандора танцует по переулкам Генуи, словно «ангел Возрождения». Ах, как мне ее не хватает! Ее и других женщин с Монте-Верита. Ее смеха и жизнерадостности. Так же я скучаю и по твоему смеху.

Как и ожидалось, родители Франко были не особо рады, что им вдруг представили совершенно незнакомую невестку. В первую очередь Патриции пришлось не по душе, что Франко своевольно нашел женщину. Мне кажется, что она охотно высказала бы это вслух. Но я все же пытаюсь вести собственную жизнь.

Франко оборудовал мне рабочее место, как и обещал, и я там занимаюсь делом с большим удовольствием – и к большому неудовольствию своей свекрови. Но со временем мы должны друг к другу привыкнуть. Честно сказать, я не возлагаю на это слишком больших надежд. Мы живем под одной крышей, но почти не пересекаемся: я днями сижу в мастерской (с видом на апельсиновые деревья, представь себе!), а Франко с отцом – в запыленном кабинете. Там они ежедневно принимают десятки посетителей. Я и не подозревала, сколько людей имеют дело с вином. Ты бы видела, с каким уважением они говорят с Франко и старым графом! Дворянский титул действительно производит на людей впечатление.

В настоящее время я решила пойти совершенно новыми путями в стеклодувном искусстве. Кажется, я делала это уже бессчетное количество раз. К сожалению, это привело к тому, что я не продвинулась с новым каталогом для «Штайнманн-Майенбаум». Но я твердо решила в ближайшие дни заняться этим.

Надеюсь, путешествие для тебя было приятным и ты уже прижилась в Лауше. Насколько я тебя знаю, ты, наверное, уже всю деревню заразила энтузиазмом и вдохновением. Я была бы очень рада прочесть, насколько мои описания совпали с тем, что ты увидела собственными глазами! Я понимаю, что для тебя значит этот визит, и мысленно буду рядом с тобой, когда ты впервые поднимешься по главной улице, чтобы отыскать дом отца. Или ты уже давно сделала это?

Дорогая Ванда, как бы ты ни поступила, я желаю, чтобы ты шла по новым дорогам.

Твоя Мария

P. S.: Если ты отправишься когда-нибудь в Зонненберг, навести, пожалуйста, господина Завацки и передай ему от меня сердечный привет. Скажи ему, что у меня наконец получилось разорвать свои путы (он знает, о чем идет речь).

Идти новыми дорогами…

– Какими же? – всхлипнула Ванда в подушку, и ее тут же сотряс очередной приступ кашля. Мелкие капельки слюны полетели на необычный герб, изображенный на кремовом листе почтовой бумаги.

С конца октября она слегла в постель. К изначальной простуде за несколько дней прибавились бронхит с лихорадкой. По ночам ее мучили надрывные приступы кашля. От них не помогал ни настой шалфея, который Йоханна готовила для нее кружками, ни темно-коричневый, отдающий горькими травами сироп от кашля, прописанный доктором, который навещал ее каждые два дня. Его лицо с густыми бровями и пухлыми губами больше подошло бы женщине. Это единственное, что Ванда пока видела в Лауше. Ей прописали строгий постельный режим, иначе могло случиться самое худшее. Он шепнул об этом на ухо Йоханне, выходя из дома. И без его предупреждения Ванда даже не пыталась выбраться на экскурсию в деревню; до сегодняшнего дня она доходила лишь до прачечной. Все дни она проводила в своего рода сумеречном состоянии: она воспринимала все, что происходило в доме, будто через какую-то пелену. Ей казалось, что постоянно звонил дверной колокольчик, приходили и уходили посетители, от их шагов скрипели половицы в коридоре. Один раз Ванде показалось, что она слышит обрывки английской речи. Ванда собиралась спросить тетку, не послышалось ли ей это, но, когда Йоханна заглянула к ней в следующий раз, девушка позабыла о своем вопросе.

Самое скверное в ее болезни было не то, что ее легкие превратились в клокочущий вулкан, выжигающий ее изнутри и выбрасывающий раскаленные куски лавы. И не лихорадка, когда Ванда то потела, то уже в следующий миг дрожала как осиновый лист. Самое плохое, что ее поместили в комнату Анны. Кузина каждый раз устало вздыхала, просыпаясь в очередной раз от кашля Ванды. Просыпаясь, она бросала косые, враждебные взгляды и с вывихнутой лодыжкой ковыляла в мастерскую. А Ванда оставалась в постели, где спала почти все утро без приступов кашля. Ванда часто предлагала, чтобы ее поместили ночевать где-нибудь в другом месте. Она считала, что даже могла бы спать и на чердаке, если бы там для нее соорудили лежанку. Но Йоханна и слышать ничего об этом не хотела: ее несколько успокаивало, что ночью рядом с Вандой все время была Анна (на случай, если поднимется температура или случится какой-нибудь другой кризис).

Ванда до сих пор краснела, вспоминая, как глупо она повела себя в комнате Анны в день приезда.

– Так, значит, здесь комната Анны!

Тетка размашисто распахнула дверь и поставила в центре чемодан Ванды. Разумеется, Ванда удивилась второй кровати. Но потом решила, что та осталась там еще с детских времен Анны. Может, кровать для кукол и плюшевых мишек. И все же она спросила:

– Хорошо, а где же тогда моя комната?

Йоханна выпучила на нее глаза, наверное, она сочла этот вопрос шуткой.

Теперь мать и дочка поочередно приготавливали творожные оборачивания, варили луковицы с карамелизированным сахаром – эта отвратительная смесь хоть ненадолго смягчала кашель – и отпаивали больную горячим куриным бульоном. Ванда позволяла проделывать с собой все, что угодно. Лихорадка совершенно лишила ее шарма, даже беззаботный смех пропал. Она не могла пошутить или сказать что-то веселое, чтобы не так тяжело воспринимать свою ситуацию. Все, о чем она мечтала несколько недель и потом во время путешествия, пошло прахом. Как она воображала, что поможет своей семье! А вместо этого она стала для Йоханны обузой. Ванде просто хотелось провалиться сквозь землю, сделаться невидимой. Это было невозможно, поэтому она сделала самое лучшее после незаметности: вела себя как можно тише.

Дважды в день – после обеда и после выполненной работы – к Ванде ненадолго заскакивали кузен и дядя Петер. Раз в два-три дня проведывал Магнус. Но, помявшись несколько минут, мужчины снова уходили. И что они могли ей сказать, как подбодрить? Она была им чужой и лежала теперь больная в их доме. Пока у них не было возможности лучше узнать друг друга. Подарки Ванды все еще находились в коробках нераспакованными. Правда, она хотя бы выложила фотографии и письма, которые передала ей мать для Йоханны. Она ожидала, что тетка присядет рядом с ней на кровать и заведет разговор о Рут, Нью-Йорке и Марии, но напрасно. Казалось, у Йоханны находилось время на что угодно, только не на болтовню.

– Последние месяцы в году у нас обычно лихорадочные. Внезапно покупатели вспоминают, что сделали слишком маленький заказ рождественских украшений. И мы должны решить, как нам сделать и доставить дополнительную продукцию за самое короткое время! – объяснила она Ванде, когда та робко попросила тетку составить ей ненадолго компанию. Ванда поинтересовалась, как обстоят дела в других мастерских. Может быть, именно поэтому отец до сих пор так и не объявился у нее. Не прислал ни письма, ни короткой весточки и не пришел, само собой. Йоханна странно посмотрела на нее и сказала, что мастерские, которые делают украшения к Рождеству, перегружены работой, остальные же работают, как обычно. И Ванда попыталась подавить в себе глухое чувство разочарования.

Единственными контактами за эти недели стали два письма из Нью-Йорка, в которых мать увещевала ее не навязываться и приспосабливаться.

И вот теперь – письмо от Марии, которое из Генуи пришло в большом пакете вместе с документами для Йоханны.

По щекам Ванды бежали слезы. «…Я очутилась в городе искусства и пошла новыми путями в стеклодувном мастерстве…» – почему у других все всегда выходит к лучшему, но только не у нее?

Когда прошло ровно четыре недели со дня приезда Ванды в Лаушу, доктор наконец объявил, что ей можно вставать с кровати днем на несколько часов. Но вместо того чтобы сидеть на кухне и смотреть, как горничная Луджиана готовит (так хотела Йоханна), Ванда сразу выразила желание отправиться в мастерскую и помочь. Йоханна как раз углубилась в какие-то списки и не слушала ее, Анна закатила глаза, следуя уже привычному девизу: «Еще больше неприятностей от гостьи из Америки!» Дядя Петер посчитал, что химические пары не будут способствовать выздоровлению. А вот Йоханнес сказал отцу:

– Почему бы нам не посадить Ванду за стол к упаковщицам? Им как раз может пригодиться помощь!

Ванда с благодарностью взглянула на кузена.

Так она и провела вторую половину дня: складывала картон, оборачивала папиросной бумагой святых николаев и верхушки на елки, а потом помещала их в картонные коробки. Из страха выронить и разбить игрушку она брала каждый предмет с явным благоговением, чем больше напоминала медленную улитку. У других упаковщиц стопки картонных коробок росли быстро, а ее половина стола оставалась сиротливо пустой. Это казалось девушке столь же позорным, как если бы она по рассеянности разбила елочную игрушку. Но когда около четырех часов остальные ушли на перерыв выпить кофе, Ванда почувствовала себя свободнее. Ей не хотелось ни кофе, ни хлеба с вареньем, она была готова лишь паковать. Пусть она и была не так расторопна, как остальные, но теперь ей хотя бы не перед кем было стесняться своей медлительности! Теперь она уже могла даже оторваться от работы и осмотреться в мастерской.

Все было так, как описывала Мария: рабочие места стеклодувов, у которых стояли газовые горелки; у стены располагалось приспособление для серебрения шаров – этой работой Анна могла заниматься даже с вывихнутой лодыжкой, – рядом стоял стол с дюжиной горшков с красками, блестящим порошком, серебряной и золотой проволокой. Здесь сидели еще три молодые женщины из деревни, которых Йоханна называла «работницами». Когда в полдень Ванда пришла в мастерскую, они с любопытством смотрели на нее, до сих пор она с ними не разговаривала. Значит, всего – вместе с упаковщицами – в мастерской работали пять посторонних женщин. Ванда узнала, что у тетки зарабатывает себе на хлеб больше людей: каждый вторник и пятницу на повозке приезжал Марцен-Пауль, забирал десятки картонных коробок с елочными шарами и развозил по всей деревне, и женщины разрисовывали их дома.

У каждого в мастерской были свои обязанности. Весь процесс изготовления игрушек был идеально спланирован, так что нигде не было проколов или простоев, как вскоре выяснила Ванда. В конце рабочего дня в стеклодувной мастерской Ванда с изумлением увидела горы картонных коробок, которые были упакованы за сегодня. Йоханна с улыбкой объяснила, что продукции за этот день было произведено относительно немного. Это было связано с тем, что изготовление верхушек на елки занимает много времени.

За тщательным планированием стоял не дядя Петер, а Йоханна, которую все называли «начальницей». Она была везде, все видела, слышала – и так все время. Если она что-то предлагала, то всегда мягко и почти мило. И все же ей редко кто-то мог возразить, напротив, все, даже муж Петер, казались довольными, что она всем заправляла. Именно Йоханна принимала клиентов и раздавала поручения. В отличие от остальных стеклодувных мастерских, торговля которых шла в Зонненберге через посредников, так называемых оптовых покупателей, клиенты стеклодувной мастерской «Штайнманн-Майенбаум» приезжали прямо на дом. Таким образом, весь доход шел исключительно в семью, минуя посредников. Ванда не сомневалась ни на секунду, что к такому положению вещей привела коммерческая жилка ее тетки.

Но именно поэтому ей становилось не по себе от мысли, что женщина может быть такой же сообразительной, как и мужчина. Йоханна была поистине деловой женщиной! Как бы странно это ни звучало, Ванда рядом с ней ощущала себя деревенщиной. А ведь она приехала из Нью-Йорка, столицы мира, и до сих пор была знакома только с такими женщинами, как Рут и ее подруги, которые самостоятельно управляли домашним хозяйством. Взять таких женщин, как Мария и Пандора. Они принимали решения и брали ответственность, но за себя, а не за других, как Йоханна. Разумеется, такие деловые женщины, как Йоханна, наверное, были и в Нью-Йорке. Возможно, на Нижнем Ист-Сайде, где громоздились одна на другой бесчисленные швейные фабрики. Только вот Ванде не пришлось познакомиться ни с одной из них.

На Ванду Йоханна произвела большое впечатление. В свой первый вечер в мастерской Ванда заметила, что тетка не потеряла голову из-за отсутствия Марии, а постаралась решить сложившуюся проблему. Ее не вывело из душевного равновесия даже сообщение Марии, что для будущего каталога та пришлет значительно меньше набросков, чем обещала. Она коротко пересказала содержавшуюся в письме Марии информацию. Письмо пришло в одном конверте вместе с посланием для Ванды.

– По большому счету для нас это мало что меняет: каталог рисунков все равно уйдет в печать в феврале, – подытожила она и с сочувствием взглянула на Магнуса, который удрученно смотрел на стеклодувную печь. Потом она обратилась к Анне: – С сегодняшнего дня ты будешь усиленно работать над новыми проектами. Мария пишет, что у тебя есть для этого необходимые инструменты. Теперь у тебя появится шанс показать, на что ты способна.

И тут Ванда впервые увидела выражение счастья и удовлетворения на лице кузины.

– Ты видела, как Швайцерова Урсула вчера крутила с этим Клаусом? И это притом что ее Фриц поехал в Рейнскую область, – сказала Анна, обливая шар жидкостью для серебрения.

– Там все было так безобидно, – ответил ее брат. – Если бы между ними что-то было, их бы видели танцующими вместе еще несколько недель назад, на празднике урожая.

Ванда переводила взгляд с одного на другого. Накануне брат с сестрой ходили гулять, как бывало каждую среду. Йоханнес рассказывал, что деревенская молодежь собирается в пустующем складском сарае одной стеклодувной мастерской. Там они сидели, шутили друг с другом и так проводили время. Наверное, эти встречи были похожи на те, которые Ванда посещала в землячествах Нью-Йорка, так она предполагала. Но теперь, когда у нее был шанс познакомиться с истинными немецкими традициями и обычаями поближе, девушка оказалась привязана к дому! Она поклялась себе, что это продлится недолго. Ванда прислушивалась к болтовне двоюродного брата и сестры, хоть это было непросто. К своему ужасу, Ванда вскоре поняла, что в Лауше говорят не на немецком, а на «лаушском» языке, так она называла малопонятный диалект.

– Кроме того, Урсула и Фриц не женаты, да и не помолвлены вообще! – добавил Петер, после того как закончил выдувать шар.

– Какое это имеет отношение к делу? Либо серьезно воспринимаешь отношения, либо нет! Будь я на его месте, то наверняка пришла бы в ярость, если бы Рихард в мое отсутствие крутил с кем-нибудь еще.

Рихард? Кто такой Рихард? Ванда навострила уши. Неужели у ее кузины, которая вела себя так, словно проглотила аршин, был… поклонник?

– Не все девушки такие добродетельные, как ты! – сказала Йоханна, не отводя глаз от списка, который всегда держала в руках. – Урсула пожалеет об этом, когда подпортит себе репутацию. Больше ни один мужчина не будет относиться к ней серьезно!

Анна победоносно взглянула на брата.

– Кстати… – оторвала взгляд от бумаг Йоханна, – я недавно виделась с Зигфридом. Пришли наши новые этикетки. Это значит, что завтра утром кто-то их должен забрать.

– Пожалуйста, только не я, – простонала Анна. – Я бы хотела поработать над новой формой птицы. Кроме того, ты же знаешь, как я не люблю ходить к старому горбатому Зигфриду. Я всякий раз боюсь, что обнаружу его труп среди множества коробок и пакетов!

Все рассмеялись.

– Коробочник – древний старик, – ответила Йоханна на вопросительный взгляд Ванды. – Долго он не протянет… Однажды Зигфрида вынесут из магазина в одной из его коробок.

Снова раздался хохот.

– Ну все, хватит! – призвала к порядку Йоханна. – Что подумает о вас ваша кузина, если вы станете говорить такие грубости?

Ванда вздохнула.

– Если ты мне объяснишь, как к нему добраться, я могла бы забрать этикетки. Мне не повредит немного свежего воздуха. Кроме того, наступило время хоть что-то узнать о Лауше.

– До этого еще дело дойдет, но первым, что ты увидишь в Лауше, станет пыльная лавка старого Зигфрида! Вот уж ты составишь приятное впечатление!

Йоханна отмахнулась. Остальные удивленно переглянулись.

– Я бы очень хотела отправиться с тобой… но завтра нужно выполнить заказ для англичан, он не может ждать, и… и Петер тоже не может пойти…

Йоханна рассеянно постучала карандашом по столу – так она всегда делала, когда думала.

– Нет, мы поступим иначе…

Ванда терпеливо ждала, когда же тетка поделится своим планом. Ее немного сердило это молчание. Если бы речь шла о ее родителях, то она не допустила бы, чтобы те решали все через ее голову.

Йоханна вдруг заботливо взглянула на Ванду.

– Ты ни в коем случае не пойдешь одна. Мне хочется, чтобы ты узнала Лаушу с наилучших сторон, чтобы все выглядело по крайней мере так хорошо, как тебе описывала Мария. Тебе ведь пришлось так долго ждать этого…

– Ты намекаешь на ее восемнадцать лет или на воспаление легких, с которым она провалялась несколько недель? – усмехнулся Петер.

– И то, и другое! – рассмеялась Йоханна. – Итак, внимание: ящики с этикетками завезет на обратном пути Марцен-Пауль, потому что никто из нас не может отлучаться из дома. Анне нужно срочно работать над новой формой – она никуда не поедет. Но если мы сегодня поработаем немного дольше, то Йоханнес сможет завтра утром показать Ванде нашу замечательную Лаушу!

Глава девятая

– Вот здесь раньше была «материнская» стеклодувная мастерская. Здесь работал стеклодувом мой отец, пока все не закрылось девять лет назад.

Дыхание Йоханнеса вырывалось белыми облачками.

Ванда удрученно оглядела заброшенное помещение. Деревянные стены почернели от сажи, там, где раньше были окна, опасно торчали вверх лишь несколько осколков. От одной стены кто-то оторвал доски, так что теперь на том месте зияла дыра. Ванде было не по себе, когда они осматривали внутренности каменной кладки. В рассказах Марии деревенская стеклодувная мастерская была чем-то бóльшим, чем просто предприятие, где изготовляли стеклянные заготовки! Она была центром деревенской жизни, а на площади перед ней проходили праздники, здесь встречались после работы, а потом еще шли на кружку пива в трактир.

Все кануло в Лету.

Ванда указала на возвышающийся узкий камин, труба которого была выше всех соседних зданий.

– Как одинокий великан… печальное зрелище.

Йоханнес потоптался, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, если учесть, что стеклодувная мастерская «Шлотфегер» и еще одна в Обермюле отработали свой последний день пару столетий назад, то наша материнская продержалась еще довольно долго. Сегодня существуют современные фабрики по производству стекла – тут ни одно старомодное предприятие никогда бы не выдержало конкуренции. Таков ход жизни, и никто не может его остановить.

– Ход жизни… Ты говоришь, как какой-то старик, – пошутила над ним Ванда.

– Ха, ты тоже говорила бы так же! Если бы присутствовала, когда отец и другие стеклодувы собирались за общинным столом! Раньше все было намного лучше! – подражая голосу отца, произнес Йоханнес.

Во время их прогулки по Лауше они миновали как минимум пять домов, в которых, по словам Йоханнеса, остановилось производство – семьи обеднели и жили впроголодь. Добрая половина Лауши, казалось, разваливалась. А теперь еще эти развалины, которые портили всю деревенскую площадь!

Йоханнес неуверенно откашлялся.

– Если хочешь, следующим объектом нашей экскурсии может стать музей. Там ты узнаешь о нашей Лауше больше, чем где бы то ни было. А кроме всего прочего, там еще и сравнительно тепло.

– Ты же в роли экскурсовода! – ответила Ванда, ноги которой от холода уже почти превратились в ледышки.

Прежде чем они смогли перейти дорогу, пришлось пропустить одну из многих повозок, нагруженную доверху и с грохотом ехавшую вверх по улице. Запряженный жеребец мимоходом перед Вандой и Йоханнесом поднял хвост и навалил кучу дымящихся на морозе паром конских яблок.

– Вот спасибо! – крикнул Йоханнес вслед повозке.

Ванда рассмеялась.

– Моя мать рассказывала, что раньше стеклянные товары в Зонненберг женщины относили на спинах прямо в корзинах. То же самое они с Марией проделали с первыми елочными шарами. Но такого уже, наверное, не бывает, да?

– Да, сегодня все стеклянные товары отвозят на тележках к вокзалу, а там уже отправляют по железной дороге дальше.

Йоханнес указал на верхушки ельников справа и слева от деревни, которые густо покрывали крутые гористые склоны.

– Могу поспорить, что еще сегодня пойдет снег. Та белая дымка – это не туман, а облака, в которых уже висит снег.

– Надеюсь, ты прав в своих прогнозах. Жду не дождусь, когда уже сюда придет белая сказка, – просияла Ванда. – Как мечтательно Мария рассказывала о контрастах, когда серые шиферные крыши темнели на фоне снежного покрывала!

Они не прошли и десяти метров, как вдруг за садовой изгородью появилась большая черная собака и ужасно громко залаяла. Ванда вздрогнула от испуга.

– Да что ты так растявкался? – крикнул Йоханнес. – Не сделаем мы твоему забору ничего!

Из деревянного сарая послышался рев животных.

– Они мерзнут в хлеву, поэтому так кричат.

Йоханнес говорил на странном местном диалекте, и Ванда, как и обычно, мало что поняла. Она только хотела переспросить, идет ли речь о ягнятах или козлятах, как вдруг из окна высунулась женщина и позвала собаку.

– Добрый день, Карлина, как твое потомство? – крикнул Йоханнес. – Это одна из наших работниц, расписывающих шары, – шепнул он Ванде.

– В лесу они, стервы! Бросили меня одну с работой! – Она подняла вверх и продемонстрировала для наглядности кисточку, кончик которой был в красной краске. – Можешь передать матери, что николаусы уже готовы. – Женщина почесала обратным концом кисточки голову. – Значит, это та самая американка! А вы сейчас направляетесь… на нагорье? – Женщина заговорщически подмигнула Ванде.

Ванда неуверенно улыбнулась в ответ.

– Нет, мы хотим в музей! – бросил женщине через плечо Йоханнес. – Нужно основательно впечатлить гостью из Америки историей нашей деревни.

– И это ты хочешь сделать при помощи пары старых цветных осколков? – рассмеялась женщина, снова бросив на Ванду многозначительный взгляд. – Ну, тогда удачи.

– Что это было? Можешь мне объяснить, почему все на меня так пялятся? Может, у меня за ночь на носу бородавка выросла? – спросила Ванда, когда они немного отошли. – Или это из-за моей одежды?

После долгих раздумий она выбрала для первой прогулки по деревне костюм дунайских швабов.

– Костюм, конечно, немного странноват, – усмехнулся Йоханнес. – Честно говоря, ни одна девушка в Лауше такого на себя не надела бы, даже если в Нью-Йорке такая мода. Но люди на тебя так смотрят не поэтому.

– Очень мило с твоей стороны! – воскликнула Ванда, с сомнением глядя на свою серую плиссированную юбку-колокол. Продавец в маленьком магазинчике в Нижнем Ист-Сайде убеждал, что костюм будет шикарно выглядеть в местном колорите. – И что мне теперь делать? После всего, что я слышала, местные жители должны были бы уже привыкнуть к незнакомцам, разве нет? – Она еще не договорила, когда заметила двух женщин, которые несли домой корзины с покупками и бросали на нее любопытные взгляды с противоположной стороны улицы.

Йоханнес широко улыбнулся.

– К чужакам-то привыкли, а вот к дочери Томаса Хаймера – нет!

– Что?!

Ванда остановилась как вкопанная. В голове зажужжал рой мыслей.

– Ты считаешь… они знают, что я… кто я…

Казалось, Йоханнес наслаждался ее растерянностью.

– У жителей Лауши долгая память, и уж, конечно, каждый точно знает, что произошло восемнадцать лет назад. И когда твоя мать просто сбежала… Очень редко происходит, что кто-то покидает Лаушу: мы здесь оседлый народец. И потом, замужняя женщина с ребенком… – Он весело пихнул Ванду в бок. – Не надо смотреть так растерянно. Им просто любопытно, как ты выглядишь, и все такое… – Парень виновато пожал плечами.

– Я… я даже не знаю, что мне сказать на это!

Ванда никогда не думала, что здесь, в Лауше, все про нее знают.

– Твоего… отца в деревне все очень любят. А чтобы люди здесь разводились, такое случается очень редко. И если взрослые дети появляются именно в тот момент, когда их дед лежит при смерти и есть что унаследовать… Тут трындеть будут без умолку, то есть я хочу сказать, что разговоров будет много. Но то, что люди так думают, совершенно нормально. Честно говоря, я и Анна тоже вначале думали… Но потом мама рассказала… что ты до недавнего времени ничего не знала о настоящем отце. Какая-то сумасшедшая история! – тихо присвистнул он.

Тут Ванда совершенно потеряла дар речи.

Девушка все еще была ошарашена, когда они несколько минут спустя зашли в школу рисования. Люди считали, что она хочет незаконно получить наследство?! Этого нельзя было так оставить! Нужно было внести ясность!

Ванда, нахмурившись, слушала объяснения Йоханнеса возле отдельных стендов, которые выставили в бывшей комнате школы для рисования.

Йоханнес заметил ее напряженность.

– Я знаю, что это ненастоящий музей, но это только начало. Тринадцать лет назад тут начали выставлять разные предметы из былых времен, тогда Лауше как раз исполнилось триста лет. Мои родители участвовали в организации. Сегодня всем нравится, что прошлое продолжает жить хотя бы в таком виде. Вот, взгляни сюда, видишь, здесь несколько первых стеклянных предметов, которые изготовили в Лауше.

Йоханнес указал на витрину со светло-зелеными кувшинами и чашами, украшенными мотивами из сельской жизни. Потом они прошли мимо витрины с елочными украшениями и остановились возле стенда со странными трубками и колбами.

– А вот это – современность! Между ними каких-то смехотворных триста лет.

Он усмехнулся, заметив недоумение Ванды.

– Что, черт возьми, это может быть?

– Стеклянная посуда для технического применения. Сегодня некоторые стеклодувы занимаются изготовлением технической посуды. Это тоже неплохой заработок, сейчас все больше открывается химических предприятий, которым нужна такая продукция. Тот, кто на этом специализируется, всегда находит новых клиентов. В отличие от тех, кто делает изящные безделушки.

«Мастерская твоего отца была когда-то одной из лучших в деревне. Но сегодня у него есть определенные трудности», – так говорила Мария.

– Мария намекала, что кое у кого из стеклодувов возникли некоторые проблемы: они не могут найти покупателей для своего товара. Но она не говорила, что у половины Лауши производственный кризис.

– Тетка Мария! – рассмеялся Йоханнес. – Да что она знала о деревне!

Он заметил вопросительный взгляд Ванды и продолжил:

– Мария днями сидела у стеклодувной печи или за рисовальным столом и редко выходила в люди. Она просто не хотела этого. Магнус часто жаловался, что не может ее вытащить из комнаты, будь то карнавал, майские танцы или праздник середины лета. По ее мнению, главным развлечением была поездка в Зонненберг к одному старому книжному червю.

– Поверить не могу! – воскликнула Ванда. – Ты бы видел, что она вытворяла в Нью-Йорке. Моя мать прикладывала неимоверные усилия, чтобы вечером хоть раз удержать Марию дома! То вернисаж, то литературные чтения – Мария порхала, как бабочка с цветка на цветок.

– Ты уверена, что мы говорим об одном и том же человеке?

Ванда хихикнула, но в тот же миг снова стала серьезной.

– Я все еще не понимаю, почему у стеклодувов Лауши такие проблемы. Стекло везде и всегда востребовано, по всему миру, разве нет?

– Конечно, но ведь у Лауши нет исключительного права на производство стекла! Девяносто процентов жителей Тюрингского леса задействованы в стекольном производстве. По крайней мере, так утверждают какие-то умники после своих подсчетов. Поэтому существует перепроизводство товаров и рабочей силы, и мы это чувствуем на себе. Как с хорошей, так и с плохой стороны. Если мою мать больше не удовлетворяет какая-то оформительница (работает неряшливо, не выполняет заказ вовремя), не стоит труда найти на ее место десяток других. Если мы не сможем выдавать заказы вовремя, от нас все клиенты сбегут, глазом не успеешь моргнуть.

– Но ведь елочные украшения не покупают круглый год, правда?

Йоханнес со значением взглянул на нее.

– Это верно, зарабатывать сезонными товарами – особенно тяжелый хлеб. В последние годы елочными игрушками занимаются очень многие, и цены скорее упали, чем выросли. Нашей семье помогает то, что у нас есть хорошие связи за границей. Этим наша семья обязана твоей матери, от которой мы все время получаем новых клиентов.

«Неужели мама помогает в поиске клиентов?» – удивленно подняла брови Ванда.

– Кроме того, начальница постоянно и кропотливо выискивает новые возможности, чтобы мы продали товар по выгодной цене. Ну и не забывай, что мы производим самые красивые шары в мире.

– А ты не фантазируешь? – рассмеялась Ванда.

Из слов Йоханнеса стало ясно, что у семейного дела действительно надежная основа. Ей нравилось разговаривать с кузеном на коммерческие темы. Она сама себе при этом казалась очень взрослой.

Йоханнес рассказывал ей о каждой витрине, о каждом предмете, и Ванде казалось, что он обладал колоссальной памятью на цифры. Лауша была основана в 1579-м, в 1748 году цены на дерево поднялись, с 1753 года стеклодувам не нужно было больше передавать стеклянные изделия в герцогскую усадьбу, а приходилось платить большую арендную плату – и все в таком духе. Ванде очень нравились его разъяснения, но в душе все больше росло глухое чувство разочарования. Лауша была совершенно… другой, не такой, какой она себе ее представляла.

Куда же подевались семьи, что дружно сидят у огня и разрисовывают елочные шары? Где же огоньки стеклодувных мастерских, которые, словно светлячки, озаряют темное время года? И где изготовители стеклянных шариков – воплощение детских мечтаний?

Когда они вышли из школы рисования, шел снег. Большие мягкие хлопья ложились Ванде на волосы, плечи и руки.

– Снег идет, снег идет, снег идет!

Она закружилась в радостном танце, при этом ее юбка раздулась.

Йоханнес стоял, сунув руки в карманы, и смущенно улыбался.

– Только не кричи так, люди же смотрят!

– И что с того? Это мой первый снег в Германии! Я никогда не забуду этот день, – счастливо вздохнула Ванда.

– В этом году снег пошел поздно. Когда все побелеет, то так и останется до самой весны. Поэтому нам необязательно здесь задерживаться, – настаивал Йоханнес.

Он вдруг заторопился домой. Ванда крепко схватила кузена за рукав.

– Подожди немного… Как же это сказать… Есть еще кое-что. Кто знает, когда у нас еще будет время для прогулки…

– Если ты думаешь, что я отправлюсь с тобой к Хаймерам, то вынужден тебя разочаровать! – Лицо Йоханнеса помрачнело. – Я не позволю втянуть себя в это. Мать будет недовольна.

– Я этого и не хочу, – успокоилась Ванда. – Но все же одно желание у меня есть…

Глава десятая

– Ух ты, кажется, моя маленькая Ванда влюбилась! – хихикнула Мария. – Ты только послушай… – Читая, она водила пальцем по строчкам: – «Я так рада, что Йоханнес наконец согласился на мое предложение и взял меня с собой к своим приятелям. Я очень хотела взглянуть, как живут и работают эти люди! Какова настоящая жизнь в Лауше. И вот теперь я ее увидела собственными глазами. Какой чудесный день! Дорогая Мария, ты представить себе не можешь, как приветливо меня все встретили! Куда бы мы ни заходили, нам везде предлагали кофе. А Ганс, один из семьи Марбахеров, даже налил мне травяной настойки!!! Стеклодувы из Лауши все, как один, исключительно милые люди. Даже дети повисают на моей юбке, желая показать, что они только что разрисовывали.

Потом мы зашли в мастерскую Рихарда Штемме. Еще до того, как мы постучали в дверь, я в шутку сказала Йоханнесу, что при всем желании больше не смогу влить в себя ни чашки кофе. Но тот лишь ответил, что Рихард наверняка не станет нас угощать. Я думала, что это один древний старик, тот, который делает шарики, – подозреваю, ты знаешь, о ком я пишу. Это Шариковый Михель. Он уже почти ослеп, но все еще делает самые красивые шарики. Он мне подарил один, который переливается всеми цветами радуги. А потом он мне разрешил сесть у его печи, и я даже сама попробовала…»

– Мария, mia cara, я, конечно, очень рад, что Ванда написала такой подробный отчет, но неужели я должен все это слушать? – нетерпеливо махнул рукой Франко. – Кроме того, с чего ты решила, что Ванда влюбилась? Там ведь нет ни единого слова про это.

– Подожди, место, которое меня зацепило, еще впереди…

Мария лихорадочно переворачивала листки письма.

– Да где же это…

Франко вздохнул.

– Я пообещал отцу, что закончу с бумагами до завтра.

Он удрученно указал на стопку официальных документов, которые лежали перед ним на столе.

– Корабль отходит через три дня и не станет ждать наших товаров.

– Если я тебе надоедаю, то могу уйти.

Мария подхватила листки письма от Ванды и медленно пошла в сторону двери, ожидая, что Франко остановит ее.

Напрасно. Франко снова весь погрузился в записи.

Взявшись за ручку двери, Мария вновь обернулась к нему.

– Я думала, что сейчас, когда сбор винограда уже закончился, у тебя будет больше времени для меня!

– Mia cara…

У Марии ком встал в горле, когда она шла к оранжерее. Все время эти проклятые горы бумаг! Все время посещения каких-то торговцев вином, клиентов или просителей! Все время что-то важнее ее. Важнее учебы, которой они хотели заняться вместе.

Как часто Мария в первые недели страстно фантазировала, когда работе Франко не было ни конца ни края: они вдвоем в библиотеке за столом из орехового дерева, он склонился над книгами по виноделию, а она – над фотоальбомом по истории генуэзского искусства. Весь день она бродила по Генуе и очутилась в букинистическом магазине. Франко радовался, как ребенок, когда Мария вернулась домой с книгой о селекции виноградных сортов!

Мария сглотнула. Насколько она знала, после беглого пролистывания Франко потом так и не взял эту книгу в руки.

Почему он просто не мог сказать отцу: «Basta»? Стеклянная дверь, за которой находились пальмы, апельсиновые и лимонные деревья, задрожала, когда Мария распахнула ее.

– Я тоже выросла на семейном предприятии! Я знаю, как добиваться своего от семьи. Если бы я не настояла на отдельном помещении, то в моей голове не родилась бы идея создания новогодних шаров! – снова упрекнула она его вчера вечером.

Франко весь день провел в порту, хотя обещал, что они вместе выберут из стопки детских сказок мотив, который Мария хотела нарисовать на стене будущей детской комнаты.

– Это немного другое, – возразил Франко. – У отца лишь одно доверенное лицо – это я. Поэтому я не могу ставить свои интересы выше семейных.

Словно не в интересах семьи, что он станет усерднее заботиться о виноградниках!

Мария кивнула садовнику, который собирал засохшие листья под лимонным деревом. Она решительно прошла к белым плетеным креслам, которые стояли в средней, куполообразной части оранжереи. Выбрав кресло-качалку, Мария опустилась в него, приятно ощущая высокую спинку своей напряженной спиной.

Стеклянное строение некогда было свадебным подарком графа невесте, которая любила садовничать. Но, ко всеобщему сожалению, оказалось, что в оранжерее у графини сразу начинаются головные боли. Отчего и почему – не знал никто, но пребывание в обычном саду не вызывало у нее никаких проблем со здоровьем. Многие годы в оранжерее выращивали лишь рассаду и ставили на зимовку чувствительные к холоду растения. И только Мария решилась вернуть строению прежний смысл, превратив его в зеленый салон.

Она положила обе руки на живот и тихонько качалась с закрытыми глазами, вдыхая аромат зреющих цитрусовых плодов. Вспомнив об упражнениях, о которых она узнала на горе Монте-Верита, Мария вдыхала, втягивая живот, а выдыхала, выпячивая. Когда злость на Франко прошла, она снова развернула письмо Ванды и продолжила чтение:

«Но больше всего в работе Рихарда меня удивило чувство собственного достоинства, воплощавшееся в каждом изделии. Когда я ему сказала, что видела подобное в Нью-Йорке на выставке венецианских стеклодувов, он очень удивился! Потом сказал, что намеренно придавал это сходство. Он хотел объединить венецианский стиль с техникой из Лауши и сделать из этого что-то новое, свое. Мне он показался гребцом на лодке, который погружает весло глубоко в воду, страстно и упорно оглядывая окрестности…

Удивительно, что человек в таком молодом возрасте уже точно знает, чего хочет! Представь себе, как мне было неловко, когда Рихард спросил меня о том, что и где я изучала! Я ему наплела, что у меня своего рода коммерческое образование, надеялась, что он не станет меня расспрашивать… Может, мне стоило сказать, что я по профессии дочь?! Такой человек, как он, лишь станет презирать меня. Такому не нужна куколка, а… Даже не знаю точно, стоит ли мне спрашивать об этом дорогую кузину. Когда я в тот день за ужином узнала, что Рихард Штемме – это тот самый Рихард, о котором упоминала Анна, я выглядела глупо и растерянно. Если он действительно поклонник Анны, то почему никогда не навещает ее? После того как нас с Гарольдом представили друг другу, он часто заходил к нам домой, приносил цветы или конфеты. Разве так не принято делать в Лауше? Ты понимаешь, я не хочу цепляться к словам, но мне очень интересно, что же кроется за “отношениями” Анны и Рихарда. Может, ты знаешь подробности?..»

– Ох, Ванда, Ванда! Похоже, ты крепко влипла… – улыбаясь, пробормотала себе под нос Мария.

«Он показался гребцом на лодке, который погружает весло глубоко в воду, страстно и упорно оглядывая окрестности».

В Нью-Йорке она ни разу за несколько месяцев не говорила так о Гарольде. Все было совсем наоборот. Когда она упоминала о нем, то даже с каким-то снисхождением, словно посмеивалась над его попытками ухаживания.

Рихард Штемме… Марию совершенно не удивило, что он понравился Ванде. Молодой стеклодув был не только очень самоуверенным человеком, который зачастую понимал ремесло лучше других, но к тому же еще и очень красивым парнем, несмотря на бедную одежду и неровно подстриженные волосы. Кроме того, он был одиночкой – люди, наверное, хотели бы видеть его чаще. Мария знала, что другие стеклодувы все время приглашали Магнуса посидеть вечером за круглым «родовым» столом. Рихард же предпочитал оставаться наедине с самим собой и работать над своими проектами. Свой хлеб он зарабатывал тем, что вкалывал на большие предприятия. Случалось, что и Йоханна подбрасывала ему небольшие заказы, когда возможности стеклодувной мастерской «Штайнманн-Майенбаум» исчерпывались. Так Анна и Рихард познакомились поближе.

Внезапно у Марии слегка закружилась голова. Она поднялась с кресла-качалки и разложила несколько бледно-розовых подушек на плетеном диване. Она высоко забросила ноги, укрылась легким одеялом и снова предалась мыслям.

Однажды Рихард рассказал Анне о сокровенном желании, а та в своей влюбленности пересказала его Марии: он хотел когда-нибудь стать хозяином большой мастерской. Сам он обитал в жалкой лачуге, в которой даже не было подключения к газу для горелки. Больше ему ничего не досталось от родителей в наследство. Но это не мешало ему мечтать: «У меня когда-нибудь будет большой магазин, куда будут приходить солидные покупатели, и заказы будут разлетаться по всему миру», – признался он Анне. Мария была уверена, что он в самом деле воплотит мечту в жизнь. Анна думала точно так же.

Говорило ли такое доверие о том, что они уже задумывались о совместном будущем, Мария не знала. Она не воспринимала фантазии Анны серьезно. Когда она размышляла над этим, то не могла представить Анну и Рихарда целующимися. Анна еще не осознавала своей женственности, не знала, как кокетничать, как соблазнить привлекательными формами. Но стоило ли писать об этом Ванде и лить воду на ее мельницу? Или лучше отстраниться от этого дела?

С другой стороны, если Ванда действительно положила глаз на парня, тогда Анне лишь можно посочувствовать.

Внезапно Марию охватила тоска по семье, ее душа разболелась. Она неосознанно погладила живот, словно желая сохранить контакт хотя бы с ребенком.

– Твоя мама очень сентиментальная, – прошептала она, сидя в окружении апельсиновых деревьев. – Она не наслаждается итальянским солнцем, а ревет по зиме в Тюрингии.

Некоторое время Мария сомневалась, не взять ли карандаш и бумагу, чтобы написать Ванде ответ и спросить, почему та ничего не упоминает о визите к отцу. Неужели они до сих пор не встречались? В Лауше это было сделать относительно сложно. Или встреча с Томасом Хаймером прошла так скверно, что Ванда даже и писать об этом не хочет? Когда Мария представила это, у нее на глаза навернулись слезы.

Она решила: никаких писем. В ее плаксивом состоянии она еще, чего доброго, может написать лишнее или то, что ее семья неправильно поймет. Лучше подождать с ответом несколько дней и подумать, как удобнее всего сообщить новость о своей беременности. Так сказать, в виде рождественского сюрприза. На лице Марии мелькнула улыбка. У них наверняка глаза на лоб полезут от удивления, что в мае в семье будет прибавление!

Мария резко сбросила одеяло и встала.

– К черту dolce far niente, работа – лучшее лекарство! – сказала она так громко, словно должна была убедить саму себя.

Спустя некоторое время она уже сидела у стеклодувной трубки и тихонько злилась на себя. Как она могла потратить попусту полдня, когда столько работы! Ее взгляд скользнул по стеклянной мозаике, которую она начала накануне. У Марии чесались руки – хотелось взяться за изготовление мозаики и пройти следующий шаг на пути воплощения нового большого плана – открытия собственной галереи в старом городе Генуи. Пока она еще не решилась обговорить эту идею с Франко. Мария чувствовала, что мечту нужно лелеять, как нежный росток: необходимо обильно поливать, пока он не окрепнет и вырастет. До начала года она не хотела посвящать в это мужа. Наверняка он поможет ей в поисках подходящего помещения, в котором после рождения ребенка можно будет оборудовать торговый зал. Белые стены и много стекла, чтобы не отвлекать взгляд посетителей от ярких картин! Мария вздохнула.

Единственное, чего ей не хватало в работе, – это похвала, которой щедро награждали ее клиенты Йоханны. Без восхищенных отзывов ее работа казалась звуком без эха – так сильно она нуждалась в художественном признании. Она не могла дождаться, когда ее новые работы из стекла увидят генуэзцы, обладающие художественным вкусом!

Но вместо того чтобы взять жестянку с зелеными стеклышками, необходимыми для картины, Мария встала и подошла к полке, где хранилась связка стеклянных трубок, которые купил ей Франко несколько недель назад. Мария была так увлечена новой техникой создания цветных мозаичных картин в свинцовой оправе, что пока отложила трубки в сторону. Но теперь неудержимо приближалось Рождество.

Ее первое Рождество без семьи.

Ее первое Рождество с Франко.

Если она хочет успеть сделать сюрприз, то стоит поторопиться.

Когда она взяла в руку одну из трубок, та показалась ей давно знакомой, гладкой и холодной. Волна счастья поднялась в душе. Франко и его родители удивятся, когда в Святой вечер елка в столовой будет усыпана новыми шарами!

Мария долго ломала голову над тем, как должны выглядеть эти шары. Красный, зеленый и золотой цвета, которые в Германии ассоциировались с Рождеством, показались ей слишком тяжелыми для палаццо. Ей хотелось итальянской легкости, блестящей синевы моря, белоснежности мрамора на террасном парапете, неяркого зимнего солнца. Разжигая газовую горелку, она пыталась представить себе то, что делает: серебряные шары, разрисованные легкими, словно перышки, мазками пастельных тонов.

Под давно знакомое гудение пламени Мария начала выдувать шары одинаковой величины.

Глава одиннадцатая

– Ты уверена, что хочешь пойти? Он ведь мог бы и сам к тебе явиться… – Йоханна мягко положила руку на плечо Ванды – такое она редко себе позволяла. Пальцы тетки так окоченели после уборки снега, что Ванда ощущала холод сквозь шерстяную материю платья. Снаружи слышались проклятия Магнуса, который пришел на смену Йоханне. За ночь намело полметра, и, чтобы выйти из дому, пришлось отбрасывать в сторону бесконечные горы снега.

– Но не явился, – спокойно ответила Ванда и добавила: – Мне несложно сделать первый шаг. И Рождество – это хороший повод, правда? – Она указала на полотняную сумку, в которую сложила подарки для отца, дяди Михеля, Евы и больного деда Вильгельма. Их было немного – мелочи, да и только – несколько носовых платков для мужчин, каждому – по бутылке травяной настойки, которую она купила по совету Петера в мелочной лавке. Еве предназначался серебряный медальон, купленный в ювелирном магазине в переулке у Пятой авеню. Любая женщина наверняка обрадуется украшению.

– Мне только не хотелось, чтобы ты… – Йоханна как-то беспомощно посмотрела на нее и осеклась.

– Чтобы я разочаровалась?

Ванда сухо рассмеялась и туго завязала платок под подбородком.

– Томас Хаймер не примет меня с распростертыми объятиями. Я это и сама знаю. Может, он даже не слишком-то обрадуется, увидев меня. Но меня это не интересует. Я просто хочу познакомиться с мужчиной, которого я в других обстоятельствах могла бы называть отцом. Пожалуйста, не волнуйся за меня.

Ванда уже почти вышла за дверь, как вдруг обернулась.

– И еще кое-что…

– Да?

Ванда почувствовала, как начинают гореть щеки.

– Как, черт возьми, мне с ним заговорить? То есть… плохо ведь будет называть его на «вы», да? С другой стороны, мне представляется ужасно глупым называть на «ты» совершенно чужого человека.

Йоханна рассмеялась.

– Если это самая серьезная проблема, то могу тебя успокоить: можешь смело говорить Томасу Хаймеру «ты»! У нас в Лауше это сплошь и рядом.

Улицы Лауши в тот день казались оживленнее, чем обычно. Деловитое усердие было связано, однако, не с доставкой стеклянных товаров, а со снегом: перед каждым домом кто-то трудился, расчищая вход. И скоро на узких тротуарах и улицах снежные сугробы громоздились, словно горы сахарной ваты.

Ванда каждый раз проваливалась по щиколотки. Тогда снег засыпался за узкий край ее зашнурованных ботинок и, тая от телесного тепла, стекал, отчего постепенно носки стали мокрыми.

Поднявшись вверх до запертой мастерской, Ванда так устала, что уже мысленно ругала себя и думала, не повернуть ли назад. Она боялась простудиться снова, поэтому повязала голову платком, которым теперь вытирала капли пота, катившиеся по шее. Наконец она небрежно сунула платок в сумку и озабоченно посмотрела в сторону нагорья, как называли верхнюю часть Лауши. Вдруг дальше будет еще хуже? Что, если вокруг дома Хаймеров еще никто не поработал лопатой?

Она понимала, что это все отговорки. Страх перед собственной смелостью! Настоящего жителя Лауши не может смутить небольшой снегопад. И, несмотря на то что колени ее дрожали, девушка продолжила взбираться дальше.

Ванда сотни раз мысленно представляла себе этот момент. Пыталась внутренне подготовиться к волнам чувств, которые станут накатывать на нее. Для себя она решила, что это непременно будет волнующий момент. В конце концов, не зря ведь говорят: кровь не водица, правда? Одно Ванда решила точно: как бы ни прошла первая встреча с отцом, она будет держаться независимо и уверенно. Поэтому на всякий случай она в своих фантазиях проигрывала самые ужасные сценарии: отец захлопнет дверь у нее перед носом, выругает ее или впустит, но станет равнодушно смотреть на гостью, а может, они просто будут молчать от неловкости, потому что у них слишком мало общего. На этот случай Ванда позаботилась и подготовила пару тем для разговора: одна – погода, другая – приближающееся Рождество, ее впечатления от Лауши… Возможно, она переведет разговор на изделия мастерской Хаймеров. Ванда немного удивится, и это должно растопить лед. А если ничего другого не останется, то она всегда сможет спросить о больном деде.

Иногда, в особенно сентиментальные моменты, Ванда представляла, что они оба расплачутся от радости и бросятся друг другу в объятия.

Только на одно Ванда не рассчитывала: что она при виде Томаса Хаймера совершенно ничего не почувствует.

Дверь открыл совершенно незнакомый человек в рабочей робе и полинялых, вытянувшихся на коленях штанах. Он был среднего роста, бледный, с седой щетиной на лице. Его серые глаза на миг вспыхнули при виде Ванды, а потом словно кто-то решительно захлопнул ставни. Теперь они безразлично смотрели из-под косматых бровей, которые сходились у переносицы. Узкие морщины придавали лицу страдальческий вид. Ничего не напоминало в этом состарившемся мужчине болезненного вида того привлекательного, по словам Рут, парня с широкими плечами и смелой улыбкой, в которого она когда-то влюбилась.

Ванда не так давно читала роман о временах Гражданской войны в США. Там главная героиня встретила через много лет отца, которого считала погибшим. Автор описывал этот момент так, словно девушка смотрела на свое отражение. Напрасно Ванда ждала подобного эффекта: в чертах Томаса Хаймера она не заметила ничего знакомого.

Может, перед ней сейчас стоял совсем другой человек? Может, это его брат Михель? Ванда украдкой посмотрела вниз. Мужчина стоял перед ней на обеих ногах, значит… Она едва сдержала нервный смех, когда осознала всю странность ситуации.

– Почему ты так выглядишь? У тебя вши или что?

Томас Хаймер указал на короткую стрижку Ванды. Потом он развернулся и зашаркал обратно в дом. Дверь за собой он оставил открытой, будто говоря: заходи или так оставь, мне все равно.

Ванда, словно оглушенная, последовала за ним по темному коридору, по лестнице вверх и потом на кухню. В этом доме она провела первый год жизни. Но мысль эта не вызвала никакого душевного волнения. Девушка откашлялась, чтобы стряхнуть оцепенение с голосовых связок.

– Я уж думал, что ты вообще не придешь. Болела ведь.

Томас Хаймер опустился на угловую скамью, не предложив ей присесть. Сидя, он наклонился к плите и сдвинул в сторону кастрюлю с дребезжащей крышкой.

– Ева! – крикнул он и потом обратился к Ванде нормальным тоном: – Что ты хочешь?

Ванда заморгала. Застоявшийся воздух комнаты отдавал чем-то очень странным. Она невольно взглянула на единственное окно, перед которым громоздились сугробы, – приток свежего воздуха был просто невозможен.

– А чего я могу хотеть? Вы… хм, то есть… Я хотела навестить тебя, конечно, – ответила она подчеркнуто по-девчоночьи и в тот же момент отругала себя за это. Ее слова звучали очень по-детски, не как у взрослой женщины, которая хотела вернуться к своим корням. Она вдруг присела напротив него.

– Кажется, ты хорошо информирован обо мне, – сказала она с намеком на его фразу. – Я в самом деле болела несколько недель, иначе бы заглянула сюда раньше.

Произнеся эти слова, девушка стала лихорадочно подыскивать новую тему для разговора. Внезапно все стало совсем иначе. Сказать: «Я недавно узнала, что ты мой отец!» – ни за что. Ей не хотелось откровенничать с этим мужчиной с растрескавшимися губами и невежливыми манерами. Ей хотелось просто встать и уйти.

Ей и этому человеку было не о чем говорить.

Ее приход сюда – досадная ошибка и ничего больше. Снова ее глупые идеи.

Как и мысль, что она может стать полезной Йоханне и своей семье, – просто смешно!

– Я знаю, что ты не особо хочешь меня видеть. Ну, это и не могло быть по-другому, остальное было бы лицемерием. Поэтому постараемся сделать все быстро.

Она встала.

– Тут несколько сувениров. Подарки на Рождество. Они и для остальных тоже.

Завернутые в блестящую упаковочную бумагу дары выглядели неуместно на потрескавшемся деревянном столе. «Еще одна ошибка», – подумала в ужасе Ванда. Ее пальцы впились в край стола так крепко, что побелели костяшки.

Хаймер все еще сидел. Нет, скорчился на лавке с бесстрастным выражением лица. В нем, казалось, поселилась неуверенность.

«Он похож на бездомного пса, о котором давно никто не заботится, который просто позабыл правила совместного существования», – подумала Ванда.

Ее отец.

Чужой человек, к которому она ничего не чувствовала, кроме тени сострадания.

Внезапно ее сердце переполнилось любовью к мужчине, который восемнадцать лет занимал место Томаса Хаймера, – у нее перед глазами всплыл образ отчима: Стивен в элегантном костюме, Стивен за рулем нового автомобиля, которым он так гордился, Стивен среди крупных бизнесменов. Горячий стыд залил щеки Ванды краской. Стивен всегда был рядом с ней, разделял все ее глупости. И как мало она его благодарила! Узнав о своем происхождении, Ванда отнеслась к нему как к пустому месту, не обратила внимания на его ранимость и даже насмехалась над ним, будто хотела бросить ему вызов: «Какое право ты имеешь на мою любовь?»

Со стороны лестницы послышались громкие шаги и напряженное пыхтение. Ванда представила, что сейчас предстоит познакомиться с еще одним членом семьи, и эта мысль стала почти невыносимой.

– Я не хочу больше мешать. У тебя наверняка полно дел в мастерской… – Не дожидаясь ответа Хаймера, она развернулась, как вдруг из мрака коридора появилась тень.

Женский голос простонал:

– Вильгельм снова совершенно невыносим! У меня всего две руки, и я не могу постоянно к нему подскакивать! А Михель меня сегодня тоже трижды подзывал…

Ева остановилась в дверях как вкопанная, переводя взгляд то на Томаса, то на Ванду.

– Так значит я не ослышалась!

Женщина скрестила руки на груди, подошла ближе и смерила Ванду взглядом.

– Американка, вы только посмотрите…

– Здравствуй, Ева, – едва улыбнулась Ванда, терпя недружелюбный осмотр. Нет, она бы никогда не подумала об этой старой, убитой горем женщине, что она такого же возраста, как ее мать. Но что, черт побери, было общего у этой бабы с соблазнительницей, о которой рассказывала Рут? И что…

Ева подошла к печке, сняла крышку с кастрюли, из которой тут же вырвалось облачко своеобразного запаха, и вытащила оттуда что-то маленькое и костлявое. Ванда могла поспорить, что это была белка.

– Я сама найду выход, – процедила Ванда сквозь зубы, пытаясь дышать исключительно ртом.

– Нет уж, дудки! – приподнялся Томас Хаймер. – Ты хотя бы выпьешь с нами чашку кофе. Сейчас. А то потом, чего доброго, скажут, что мы гостье ничего не предложили! Ева, поставь воду. Принеси хлеб и что-нибудь к нему.

Когда шанс для быстрого отступления был утрачен, Ванде ничего не оставалось, как сесть вместе с отцом за стол. Ева предложила стул, поставила пару кружек и тарелок, а Ванда в это время пыталась завести разговор.

Она с удивлением говорила о громадных сугробах. Поинтересовалась, останутся ли они до самой весны, хотя уже знала ответ.

Томас Хаймер расспросил ее о путешествии, о впечатлении от Лауши. Ответы Ванды он выслушивал без особого интереса и попивал между тем кофе. В его безразличии было нечто показное.

Когда Ванда перебрала уже все темы: «о прошлом», «о больном деде» и «о стеклодувном ремесле», то решилась на последнее. Она хотела бросить из вежливости еще несколько фраз и уйти.

– Йоханнес водил меня к нескольким стеклодувам, чтобы я своими глазами могла увидеть, какое разнообразие стекла производят в Лауше. – Она смущенно улыбнулась. – Честно сказать, меня больше всего заворожили стеклянные шарики. Столько цветов в одном маленьком кусочке стекла!

– Шариковый Михель знает свое ремесло.

Больше Хаймер ничего не сказал на это.

– А что производят в вашей мастерской? – спросила Ванда.

Она еще не договорила фразу, но уже поняла, насколько важен для нее этот вопрос. Может… если бы Томас Хаймер рассказал о работе, то, возможно, и для Ванды стал бы ближе. До сих пор мужчина, сидевший напротив нее, не имел ничего общего с теми уважаемыми стеклодувами, которых восторженно описывала Мария. Не был он похож и на сорвиголову, которого описывала мать. Томас Хаймер выглядел каким-то… ранимым.

– Почти ничего, если ты это хочешь знать, – впервые поддержала разговор Ева. – Мы, конечно, не пухнем с голоду, но и не живем роскошно! Если ты думаешь, что здесь можно чем-нибудь поживиться, то твоя мать напрасно прислала тебя сюда. Она…

– Ева, закрой рот! Ванда сюда пришла не из-за этого, – резко прикрикнул на нее Хаймер.

Вот тебе раз, что это было? Ванда взглянула на Хаймера, их взгляды на секунду пересеклись.

– Ты наверняка слышала, что Михель уже не может помогать, – неопределенно кивнул в сторону коридора Томас Хаймер. – Он почти все время лежит. Фантомные боли, так этот недуг, кажется, называют. А отец не встает с кровати уже много недель. Еще летом он старался заглядывать в мастерскую хотя бы на час-два.

Неужели он ждет от нее комментариев по этому поводу? Ванда решила сначала послушать дальше. Она как раз допила кофе, сделав последний глоток, и Ева забрала у нее чашку.

– Ну, тебе не стоит делать вид, будто ты очень скучаешь по тому, чтобы Вильгельм работал. Даже в конце квартала этого года не было и пары хороших заказов – вот где собака зарыта! – выругалась Ева, стоя у раковины.

– Но из-за чего это происходит? Товары Хаймеров всегда славились качеством, разве нет? Мария рассказывала мне, что ваша мастерская одна из самых лучших в деревне.

Ванда заметила блеск в глазах Хаймера и обрадовалась, что не высказалась в прошедшем времени, как это сделала Мария. Может, хоть напоследок получится его порадовать.

Но уже в следующее мгновение его глаза подернулись поволокой печали.

– Что с того, если теперь больше никто не хочет покупать стекло? Повсюду открываются фарфоровые мануфактуры, растут как грибы после дождя. Они производят вазы, миски и мелкие предметы. Это настолько дешево, что мы больше не выдерживаем конкуренции.

«Но у других стеклодувов как-то же это получается», – промелькнуло в голове Ванды. А вслух она сказала:

– Это массовое производство. Ручная работа ведь намного дороже, правда?

Хаймер пожал плечами.

– Объясни это покупателям в больших универмагах Гамбурга или Берлина. Их клиенты хотят дешевых товаров, на искусность и красоту больше не обращают внимания.

– Но ведь своих клиентов можно немного… воспитать.

Ванда подумала о клиентах «Шрафтс». Они лишь однажды пожаловались на высокие цены, но и товар тогда был не первоклассный!

– Высококачественные стеклянные товары всегда найдут своих покупателей, может, не в универмагах, а в галереях.

Ванда подумала, не рассказать ли о нью-йоркской выставке венецианских стеклодувов. Когда она зашла туда еще раз в последний день выставки, то почти на каждой вещи висела табличка «продано».

Хаймер покачал головой.

– Я тоже так когда-то думал. Но время невозможно остановить. Может… Если бы все случилось иначе… Три стеклодува смогли бы противостоять новой моде…

Он произносил каждое слово осторожно и взвешенно, будто уже давно вынашивал эту мысль, но не решался высказать ее вслух.

– Ах, теперь, наверное, я во всем виновата? И это несмотря на то, что я всю жизнь на вас работала как горничная? – съязвила Ева. – Ты не думаешь, что я тоже себе все иначе представляла?

Она шлепнула мокрой тряпкой по мойке и, не оборачиваясь, выскочила из комнаты. Ванда затаила дыхание и медленно выдохнула. Неужели отношения между этими двумя всегда были такими?

Томас Хаймер неподвижно смотрел в сторону прихожей.

– Нам, Хаймерам, просто не судьба сделать счастливыми наших женщин, – произнес он. – Нам вообще не везет. Ни в чем.

Ванду это неприятно задело, она отодвинула стул назад.

– Теперь мне действительно нужно идти.

– Да, – ответил он.

Внизу на лестнице ее перехватила Ева:

– Ты ведь не собираешься уйти, не повидав дядю и деда!

Она схватила Ванду за руку, а другой толкнула дверь в затемненную комнату, посреди которой стояла кровать.

– Твой дядя Михель! Сейчас он спит, но полночи причитал, как ребенок. И так каждую ночь. Его вопли слышны во всем доме.

Ванда в остолбенении уставилась на тонкое одеяло, под которым лежал человек. Что за убогое существование! Она отвернулась. Ева с иронией смотрела не нее. Но прежде чем Ванда успела что-либо сделать, Ева уже распахнула следующую дверь.

– А здесь – твой дед! Не бойся, он не кусается, даже наоборот: он сегодня в особенно хорошем расположении духа!

– Я… подожди, Ева, я не думаю, что…

Напрасно девушка упиралась, рука упрямо тащила ее вперед. Что вообразила себе эта баба, чего она хочет?

– Ева! С кем ты разговариваешь? Мне нужны мои лекарства! Ева! Давай! – ныл мужской голос.

– Гости к тебе, Вильгельм!

Ева втолкнула Ванду в комнату, но сама не вошла.

– Располагайся удобнее. Я не хочу вам мешать.

Когда дверь закрылась, Ева расхохоталась, словно удалась особенно удачная шутка.

Ванда разъяренно посмотрела ей вслед.

– Рут? – недоверчиво заморгал Вильгельм Хаймер. – Ты… вернулась?!

– Я Ванда, – девушка нерешительно подошла к постели.

Значит, вот это и есть властный Вильгельм Хаймер. Ужался до кучки костей и старой морщинистой кожи.

– Ванда? – Его слезящиеся глаза заморгали сильнее, будто он пытался разглядеть ее получше. – Я не знаю никакой… – окончание предложения утонуло в приступе кашля. – Кто ты? Убирайся! Почему Ева пускает ко мне чужих людей? Ева! Ева-а-а!

– Не может быть, чтобы ты забыл о моем существовании! Я – дочь Рут! – воскликнула Ванда. – И не беспокойся, я сама уйду!

Она резко развернулась к двери. Может, ее дед потерял здравый рассудок, но хоть это он должен помнить, разве нет? Ей уже все так надоело! Никакие предварительные настойчивые увещевания не могли подготовить ее к осознанию того, какой отвратительной семейкой были эти Хаймеры. Исключительно безобразные хамы. Неудивительно, что мать тогда сбежала!

Когда Ванда уже взялась за ручку двери, она услышала хрип старика:

– Дочка Рут… Какая… неожиданность. Ты меня не обманываешь? Подойди ко мне, девочка!

Ванда плотно сжала губы и развернулась к нему еще раз. «Будь снисходительной, имей терпение, он всего лишь старик на пороге смерти!»

– Рут! – на лице Хаймера словно появился блеклый след от улыбки.

Ванда предпочла не упоминать еще раз, что она не Рут. Она нерешительно повиновалась жесту старика и подошла ближе к кровати.

При ближайшем рассмотрении старик не выглядел таким уж смертельно больным. В какой-то миг девушке даже показалось, что в волевом подбородке и выдающихся скулах, на которых натянулась кожа, она узнает упрямые черты былого деспота, о котором все рассказывали. К удивлению Ванды, в душе будто разлилось облегчение.

– Дочка Рут, кто бы мог подумать! Твоя мать… – произнес он, немного приподнявшись. – Стоит ли мне рассказать тебе кое-что о твоей матери?

Ванда кивнула и сразу же разозлилась на себя за это.

Глаза старика блеснули.

– Но только больше никому об этом не говори!

Он глупо захихикал, что привело к еще одному приступу кашля.

Ванда подождала, пока старик вновь придет в себя.

– Рут… Тогда у нее было больше мужества, чем у всех моих трех сыновей, вместе взятых. – Он печально покачал головой. – Давно это было. С тех пор ничего хорошего не случалось.

У Ванды стоял ком в горле, когда она вновь взялась за ручку двери. Она подозревала, что только что услышала самый впечатляющий комплимент, на который был способен старик.

– Хорошо, что ты пришла, – шепот с кровати был едва различим, но, выходя из комнаты, девушка все же смогла его расслышать.

Глава двенадцатая

Еда соответствовала торжественному случаю: паштеты с трюфелями, барабуля на гриле, розмариновый дух которой наполнил весь палаццо, кроме того, голуби, фаршированные белыми грибами, и ризотто с шафраном. Стол в столовой был празднично накрыт: роскошная льняная скатерть с вышитым фамильным гербом, на ней – самый дорогой фарфор и отполированное до блеска столовое серебро. В центре стоял букет из белых лилий и золотистых роз. Два похожих букета украшали края подоконника, но, несмотря на роскошь цветов, композиция выглядела стерильной. Это впечатление усиливалось еще и потому, что цветы ничем не пахли. Может, они вообще были из шелка? Мария тайком пощупала лепесток розы и выяснила, что он настоящий. «Наверное, им запретила пахнуть Патриция, чтобы они не составили конкуренцию ее навязчивым духам», – подумала Мария.

Она угрюмо ждала хоть какого-то проявления праздничного настроения. Сколько ей еще сидеть в этой комнате с высокими стенами, где каждое слово отражалось эхом, и смотреть на кислую мину свекрови, пока Франко и отец разговаривали с виноделом и его сыном? Мария попыталась привлечь к себе внимание мужа, но тот так углубился в разговор, что не замечал ее.

Произвели следующую смену блюд – Мария уже давно была сыта. И все же она опустошила тарелку, потому что знала: это вызовет неудовольствие Патриции. И точно. Графиня удивленно подняла брови: сама она накалывала вилкой крошечные кусочки голубиной грудки. В следующий миг она отложила приборы.

– Скоро одиннадцать часов. Проверю, охладила ли Клара шампанское.

Патриция жеманно промокнула губы салфеткой от невидимых капель вина, громко отодвинула стул, чтобы встать.

Едва она вышла из столовой, Мария тайком расстегнула пуговицу блузы. Обширное меню давило на желудок, и она злилась на себя за то, что съела так много.

Во время беременности Мария в угоду Франко отказалась носить штаны.

– Такой тесный брючный пояс не пойдет на пользу ребенку, – аргументировал муж.

Но Мария была уверена, что беспокойство Франко вызвано скорее консервативными взглядами Патриции в одежде. Контесса была в ужасе, узнав, что Мария не носит корсет. По ее мнению, даже дамы в положении не должны были от него отказываться. Теперь же свекрови придется смириться с мыслью, что и после родов Мария не собиралась заковывать тело в проволочные тиски!

Мария подергала Франко за рукав.

– Почему бы нам не отказаться от десерта и не отправиться на небольшую прогулку?

– Прогулка? Но ведь скоро наступит время, когда нужно выходить на террасу, – ответил Франко. – Кто же будет радоваться такому долгожданному фейерверку?

Он подмигнул Марии, и это немедленно разозлило ее. Почему он вел себя так, будто она ребенок? Все из-за того, что Мария еще ни разу в жизни не видела фейерверка? Внезапно ей почти перехотелось увидеть невероятный воздушный спектакль.

– Мы ведь можем посмотреть на фейерверк и внизу, у порта, правда? Разве ты не слышишь, сколько народа уже высыпало на улицы?

Она указала в сторону окна, из которого доносились одинокие возгласы и безудержный смех. Иногда в палаццо ветер заносил обрывки музыки и песен.

– Кажется, у людей настоящий всенародный праздник!

– Это пьянь! – скривил губы граф.

– Отец прав. Многие в эту ночь выпивают больше, чем стоило бы. Мало радости в том, когда тебя толкают и задевают локтями.

– Речь идет не о радости Марии: не подобает членам семьи де Лукка смешиваться с простым людом, – перебил сына граф. – Только послушай, как они горланят!

Он с отвращением покачал головой.

– А что плохого в том, что мужчины в последнюю ночь года выпьют лишнего? В этих людях есть хоть немного жизни! – возразила Мария.

«В отличие от тебя», – хотела она добавить, но вместо этого поджала губы, чтобы не застонать. У Марии всегда начинались судорожные боли в животе, когда она волновалась. Это пугало ее… Будто голодный волк хотел схватить ее ребенка… Она невольно потянулась к Франко и вцепилась в его руку.

– Что случилось? Тебе нехорошо, mia cara? Может, тебе стоит ненадолго прилечь? – Не дожидаясь ответа, он отодвинул стул Марии в сторону и приподнял ее. Франко виновато взглянул на отца. «Ничего не поделаешь: женщины и их настроения», – словно говорил он, и Мария это уловила. Но все же она позволила, чтобы муж проводил ее в комнату.

В коридоре Мария остановилась, держась за живот. «Один раз глубоко вздохнуть, потом снова отпустит…»

Из столовой послышался резкий голос Патриции. Без сомнения, она возмущалась поведением Марии.

– Что это сейчас было? Что это значит? Почему ты постоянно задеваешь отца? – Франко недовольно посмотрел на Марию. – И, как назло, в новогоднюю ночь.

– Как раз в новогоднюю ночь! Это наш первый Новый год вместе! А мы сидим с твоими родителями, словно мы сами какие-то старики, – возразила она, не понижая голоса. Пусть все слышат, что она в ярости! – И потом, все время это высокомерие! Как будто семья де Лукка – соль земли, а остальные – отребье. Но дело обстоит немножко иначе, я это давно поняла! Вы все думаете, что у меня глаз нет!

– Что ты имеешь в виду?

Взгляд Франко сделался колючим, но Марию это не волновало.

– Ну, я же вижу, как скованно и неуютно чувствуют себя здесь посетители, – вызывающе ответила она. – Все радуются, если удалось выбраться из палаццо как можно скорее. Мне все же не кажется, что «простой люд» испытывает большое удовольствие, общаясь с вами. Скорее, думаю, что вашу семью очень не любят! Ты бы видел хоть раз, что происходит, когда Петер или Йоханна идут по Лауше! Они и десяти шагов не могут ступить, чтобы кто-нибудь не пожал им руку или не перекинулся парой слов!

Мария ждала, что Франко разозлится, но тот отреагировал почти весело. Он рассмеялся.

– Ну, если это тебя больше всего волнует!.. Мой отец – начальник, который не цацкается ни с кем, потому что заметно сдал в последнее время. Наши дела ведутся с размахом, и при этом невозможно оставаться всем другом. Но ты должна была уже привыкнуть за это время и понять, что он не хотел сказать ничего дурного.

Мария не была в этом уверена, но смолчала. Ее горячность так же быстро улетучилась, как и появилась.

Франко любовно погладил ее подбородок.

– Что на самом деле случилось, mia cara? Ты не радуешься Новому году? Нашему ребенку?

На глаза Марии навернулись слезы. Как же сказать ему, что она очень тоскует по своей семье, что в душе ее все болит? Она всхлипнула.

– Конечно, я радуюсь ребенку! И новому 1911 году. Но я представляла себе новогодний праздник совсем иначе. Каким-то итальянским, живым и веселым, как те гулянья в Нью-Йорке на Малберри-стрит!

– Мария, не плачь, пожалуйста.

Франко нежно прижал ее к груди.

– Я не могу по-другому, – громко сопела она. – Я чувствую себя такой одинокой.

Ей не хватало Пандоры, Шерлейн и других женщин с Монте-Верита. Разговоров во время принятия солнечных ванн. Зачастую детского дурачества. Мария не могла припомнить, когда она смеялась от души.

Франко погладил ее по голове.

– У тебя же есть я, – хрипло произнес он. А когда жена не ответила, то продолжил: – Мне кажется, в последнюю ночь года любой чувствует себя немного одиноким.

Мария взглянула на него сквозь слезы. Что-то незнакомое слышалось в его голосе. Беспомощность? Одиночество? Как бы там ни было, это не уменьшало болезненности момента.

– Просто держи меня крепче, – сказала она.

Когда Мария все же справилась с плаксивым настроением, она сполна насладилась фейерверком. Она даже согласилась, что с самой верхней террасы палаццо действительно открывается наилучший вид на гавань. Каждый взорвавшийся букет фейерверка, каждую искру она сопровождала восхищенными ахами и охами. Ее восторг был заразителен: Франко казалось, что он впервые наблюдает за этим действом, а отец заявил, что пиротехники в этом году особенно постарались. Когда графиня подняла бокал и выпила за будущего отпрыска семьи де Лукка, на сердце у Франко стало легко и радостно. Все было в порядке.

Едва погасли последние искры фейерверка, Мария шепнула ему, что устала. Они удалились и уже в начале второго лежали в постели.

Мария спала как убитая, а вот Франко мучило внутреннее беспокойство, из-за которого он напрочь позабыл о сне.

«Вы все думаете, что у меня глаз нет!» – от этой фразы Марии у него чуть сердце не остановилось. На какой-то миг он действительно подумал, что она знает об их «особых» винных поставках. Слава богу, это было не так! Но ее слова снова дали ему понять, как быстро может рухнуть их карточный домик, который он построил для себя и Марии. И что тогда?

Мария никогда не должна узнать, с чем связаны длинные ряды цифр и транспортные документы, которые нельзя было давать никому в руки из-за их «взрывоопасности»!

– Все будет хорошо, mia cara. Новый год будет принадлежать лишь нам двоим, – шептал он на ухо жене в полночь.

И с каким доверием она смотрела на него! Он был обязан позаботиться о том, чтобы оно оправдалось, чтобы не наступило разочарование. А это значит одно: никаких незаконных перевозок людей в новом году.

Мария слишком долго была одна, она чувствовала себя одинокой, и это было так ему знакомо! Но как же позаботиться о жене, если ему все время приходится выслушивать истории о несчастных судьбах? О крестьянских сыновьях и обедневших ремесленниках, которые надеялись на большое счастье в обетованной земле, а оказывались в кухне на заднем дворе, порабощенные такой же бедностью, как и в Италии. И об оставшихся родителях, которые питались черствым хлебом и рисом, так как на заокеанское путешествие сына ушли последние лиры.

Франко также знал, что Мария разочарована тем, что он отложил планы по омоложению виноградников. Он как раз хотел подойти на будущей неделе к отцу. Может, стоило сначала попросить об аудиенции, чтобы сразу дать понять графу серьезность ситуации? Да, это было хорошо. Скованность, охватившая тело, немного прошла.

Он был виноделом и торговцем вином, не правда ли? Поэтому во время следующей поездки в Нью-Йорк он хотел продавать вино! А не кислые помои, которые у него брали лишь те хозяева ресторанчиков, которые с каждой поставкой получали еще и дешевую рабочую силу. Когда-то вино семьи де Лукка славилось, его аромат заставлял эмигрантов на несколько часов забыть о тоске по итальянскому солнцу. Это нужно возродить! Если он договорится с отцом, то их винодельческое хозяйство снова встанет на ноги.

Мария рядом с ним перевернулась на другой бок и подобрала под округлый живот ноги. В этом животе рос их ребенок. Там маленький человек ожидал момента, чтобы увидеть свет. Франко очень осторожно погладил ее по тонкому одеялу, чтобы не разбудить.

Еще было достаточно времени. До рождения можно еще со всем расквитаться. И тогда он, Франко, начнет новую жизнь.

Эта мысль понравилась ему. Он хотел стать отцом, не опасаясь, что в трюме корабля отцепится бочка с вином и раздавит нелегального пассажира. Он не хотел больше бояться, что по недосмотру кого-нибудь окажутся закрытыми вентиляционные отверстия, и тогда… Нет, довольно этого!

Франко прижал руки к вискам, будто желая прогнать подобные мысли.

Два дня назад Геную покинул еще один корабль. Через неделю «Фиренца» прибудет в Нью-Йорк. Была бы его воля, то эти двадцать нелегальных пассажиров оказались бы последними, которых он вывозил из страны.

Если бы только все это скорее закончилось!

Глава тринадцатая

В отличие от генуэзского праздничного стола новогоднее меню семьи Штайнманн-Майенбаум ничем не отличалось от обычного: Йоханна сварила кастрюлю картофельного супа и на праздник каждому дала по целой колбаске. К этому, как обычно, полагался хлеб. Но в этот вечер еда была делом второстепенным. Едва тарелки опустели, мужчины сдвинули стол и стулья в сторону. Сосед Клаус Оберманн-Браунер, который, как узнала Ванда, каждый год со своей семьей праздновал Новый год вместе с Майенбаумами, положил на колени гармошку, а все остальные выстроились в круг. Он заиграл, и веселые танцы начались. Сначала незнакомые движения казались Ванде странными, безудержный топот не имел ничего общего с танцами, которые были на балах в Нью-Йорке. Но вскоре общее веселье так захлестнуло девушку, что она, громко взвизгивая от радости, подпрыгивала выше всех и развевала юбку. В этот вечер ей хотелось обнять весь мир! Но вместо этого она развернулась к партнеру, как того требовали правила танца, и протянула обе руки. Ее смех вдруг утих.

Рихард Штемме!

По спине пробежал озноб. Ей с трудом удалось во время следующего па не споткнуться.

Она словно хотела доказать себе, что никакой незнакомец никогда не сможет оказать на нее влияние, и заставила себя взглянуть ему в глаза. Сотни бабочек запорхали у нее в животе. При следующей смене партнеров в танце она оказалась рядом с дядей Петером и была рада этому.

Господи, что же это было?

Когда она за день до этого узнала, что он придет в гости, у нее на миг закружилась голова. Наконец-то она снова сможет увидеть его!

С тех пор как Йоханнес познакомил Ванду с молодым стеклодувом, она постоянно искала повод, чтобы встретиться с ним снова, но ничего не приходило в голову. Она предлагала Йоханне выполнить любые поручения в надежде, что где-нибудь в деревне мимоходом встретит Рихарда. Но все походы – то к молочнику, то на почту, то к коробочнику – были напрасны. Наконец девушка поймала себя на том, что специально идет окольным путем, чтобы оказаться поближе к его лачуге. Снова и снова она мысленно возвращалась к тому вечеру, когда они с Йоханнесом навестили Рихарда. Как блестели на его темном лице голубые глаза, когда он говорил о муранском и венецианском стекле! Его голос звучал так, словно Рихард говорил о возлюбленной, – сдавленно и невероятно нежно, страстно и уверенно. В тот момент (к собственному удивлению) Ванда поняла, что хочет стать предметом его страсти. Чтобы Рихард говорил так о ней… Что за сумасбродная мысль!

И вот теперь он танцевал с ней в доме Йоханны…

Около десяти часов вечера сосед убрал инструмент и потребовал пива. Остальные тоже были благодарны за перерыв, поэтому стол и стулья снова поставили в центр комнаты. Когда Йоханна подала хлеб с маслом и соленую сельдь, все уселись за стол, вспотевшие и довольные.

– А теперь второе любимое блюдо! – воскликнул Йоханнес, когда блюдо с селедкой опустело.

Он принялся макать хлеб в оставшийся из-под рыбы рассол. Когда Петер предложил Ванде сделать то же самое, девушка отказалась под предлогом, что уже сыта.

Ей снова пришлось скрывать удивление оттого, насколько скудным было домашнее хозяйство ее тетки. Еще больше угнетало осознание, что ее семья в деревне считалась зажиточной. Возможно, по соседству были семьи, которым в новогоднюю ночь вообще нечего было есть и приходилось просто сидеть в неотапливыемых комнатах.

Члены семьи Штайнманн-Майенбаум в последний день года даже позволили себе такую роскошь, как теплая ванна. С раннего утра мужчины сменялись у старой печи в прачечной. Как гостье, Ванде позволили помыться первой. Хотя девушка все время настаивала на том, что не желает никому доставлять лишних хлопот, это предложение она приняла с благодарностью. Мысль о том, что нужно будет влезать в грязную воду после мытья Анны и Йоханны, оказалась для нее весьма неприятной. Когда Ванда легла в горячую, пахнущую лавандой ванну, ее мучили угрызения совести: в это время остальные все еще трудились в мастерской.

Вот бы ее сегодня вечером увидела мать – ненакрашенную, в повседневной одежде и впервые с момента приезда вымытую с головы до ног… Такая мысль заставила Ванду улыбнуться.

Кузен приветливо посмотрел на нее. После прогулки по Лауше Ванда имела такой успех, что теперь Йоханнес с удовольствием выполнял обязанности ее главного сопровождающего. Посторонние вряд ли могли это представить из-за его постоянных подтруниваний.

Он подтолкнул сестру в бок.

– Сестрица, не желаешь ли еще хлебушка с уксусным рассолом? Посмотри-ка на Ванду! Это называется: на кислую мину всегда смотреть веселее!

Анна как раз разговаривала со старой Херминой о различных видах подагры и теперь мрачно взглянула на брата.

– Вот интересно, почему нужен повод в виде новогодней ночи, чтобы превратить комнату в танцевальный зал? – прожевав, спросил Рихард. – Немного музыки и плясок – и вот уже весь мир видится иначе, правда?

Остальные согласились с ним, но признали, что в повседневной жизни мало остается времени для веселья. И только Анна сказала:

– Кто бы тогда делал всю работу, если бы каждый день были танцы?

Рихард нахмурился, но не стал возражать, а протянул Ванде корзинку с хлебом и спросил:

– Ну что? Как тебе нравится новогодняя ночь у нас в Тюрингии?

На какой-то миг их пальцы соприкоснулись, и они мельком взглянули друг на друга. Ванда тут же отвела глаза.

«Да ведь у меня дрожит рука!» – заметила она, ставя корзинку с хлебом в центр стола.

– Исключительно нравится. Мария много рассказывала о ваших праздниках. О карнавалах, например. Но пока это не увидишь собственными глазами… Я и вспомнить не могу, когда так в последний раз славно веселилась, – честно ответила она.

Безудержный танец, руки Рихарда на ее талии, его приветливая улыбка, а еще теплая комната, когда снаружи метель, и родственники, и темные глаза Рихарда такого яркого цвета, что… Она невольно посмотрела на него, но снова заставила себя отвести глаза.

– Рождество – тоже очень красивый праздник, со снегом и елкой.

Она указала в угол комнаты, где стояла лесная красавица, которую традиционно украшали первыми елочными шарами, изготовленными Марией.

– Мое первое Рождество в Германии… Оно было намного веселее, чем описывали люди в немецких землячествах Нью-Йорка!

Рихард неотрывно смотрел на нее. Его голень при этом касалась ноги Ванды.

– Такой новогодний праздник – это нечто совершенно другое, правда? – постаралась спокойно добавить Ванда.

Его взгляд стал не таким пристальным, сделался мягче, задумчивее.

– Да, в последнем дне года есть что-то такое… Окончательное. Минуты постепенно сливаются в часы. Последние часы года приближаются к концу. И одновременно все, что было, внезапно теряет значение, потому что начинается новый год. Потому что в новом году все еще может произойти.

Ванда кивнула. Рихард озвучил именно то, что она ощущала. Ее смятение нарастало. Нога Рихарда прижималась к ней все плотнее, и она не знала, отодвинуться ли от него подальше для своего же душевного покоя. Голова кружилась все сильнее.

Рихард многозначительно улыбнулся, а потом отвел взгляд.

– Возможно, мы не такие утонченные, как в Америке, но праздновать тоже умеем, правда, Петер?

Чары разрушились, и Ванда вздохнула спокойно.

Петер, смеясь, наливал всем в бокалы пунш из кастрюли, которая булькала на плите, а ее содержимое удивительным образом никогда не заканчивалось. Все, кто следил за разговором Рихарда и Ванды, переключились на другие темы, и лишь Анна смотрела еще мрачнее, чем прежде.

Ванда выпила залпом, опустошив бокал наполовину.

Вскоре после этого они начали играть в карты, и настроение стало еще веселее.

Когда к соседке Хермине приходила хорошая карта, ее муж Клаус начинал завистливо ворчать, и наоборот. Чем больше старая супружеская пара ссорилась, тем больше веселились остальные. В какой-то момент Йоханнес и Рихард стали их передразнивать, что вызвало всеобщий хохот. Йоханна хихикала, как девочка, и даже Магнус в этот вечер не выглядел таким уж печальным, как обычно. Только Анна не видела ничего смешного в этой пародии. Если она иногда и смеялась, то это выходило как-то болезненно.

Ванда оглядела присутствующих. Ее щеки горели, правую руку она положила на карту. Та казалась не такой уж плохой…

– Ну, чья теперь очередь тянуть карту? – Почему ее голос становился таким писклявым, когда она волновалась?

Йоханнес простонал.

– Ну и ну, кузиночка, мне кажется, ты все еще не поняла смысла игры. Конечно же, очередь моя.

– Будь осторожен, она просто хочет отвлечь тебя вопросами! Это американское коварство! – воскликнул Рихард и подмигнул Ванде.

Она запоздало рассмеялась вместе с остальными. Какие там отвлекающие маневры! Ей вообще трудно собраться с мыслями, когда совсем рядом сидит Рихард и она ощущает тепло его тела. Как ей запомнить порядок ходов, если его рука каждый раз касается ее руки? Ванда следила за ним краем глаза. Неожиданно на секунду их взгляды встретились.

Ванда почувствовала, как краснеют ее щеки. Она лихорадочно отпила пунша, от которого стало еще жарче.

Йоханна бросила взгляд на племянницу.

– Уже одиннадцать часов, а мы еще не лили свинец! Йоханнес, Анна, разве никто не хочет узнать, что ждет его в следующем году? Раньше это была ваша любимая забава на Новый год. А я пока позабочусь о наших новогодних булочках!

Немного неуверенно Йоханна встала и отправилась к кухонному шкафу. Хермина тоже поднялась вслед за ней – хотела помочь.

Пока в мастерской готовились к выливанию свинца, Анна продолжала сидеть на своем месте.

– Почему ты не идешь вместе с Йоханнесом? – спросила она Ванду. – Тебе же всегда и везде нужно сунуть свой нос.

У Ванды вдруг появилось ощущение, будто ее ударили под дых. Она растерянно посмотрела на кузину.

– Мы все равно видим бесформенные комки, в которых стараемся уловить все счастье мира, – улыбнулся Рихард Йоханне, которая подошла к столу с застывшим свинцом в тарелке.

– Гадание на свинце – это всего лишь новогодняя традиция, правда?

Потом он обратился к Ванде:

– А такой обычай есть в Америке?

Его теплое дыхание несло слова ей в лицо, как сладкие облачка. Она тут же позабыла о замечании Анны.

– Я… как бы это сказать… то есть…

Ванда беззвучно рассмеялась. Что дядя Петер подмешивает в пунш? Голова неожиданно становится ватной!

– Ты задаешь такие глупые вопросы! – прошипела Анна. – Разумеется, они знают о наших обычаях, они ведь когда-то были немцами, даже если большинство из них давно позабыло об этом.

– Анна! – Йоханна, нахмурившись, взглянула на дочь.

Анна резко отодвинула стул.

– Опять Анна? Я думаю, все это глупо. Вы такую канитель разводите вокруг Ванды только потому, что она приехала из Америки. Словно это какой-то рай на земле.

– Мы рады, что Ванда приехала к нам в гости, – тихо ответил ее отец. – И это совершенно не связано с тем, что она американка, просто она близка нам и пришлась всем по сердцу.

– Кажется, у всех здесь все так хорошо! – выпалила Анна и выскочила из комнаты.

Ванда была неприятно поражена и теперь растерянно смотрела на пустое место за столом. Причина такой злости Анны, конечно же, имела место. Весь вечер кузина зорко следила за каждым жестом, каждым взглядом Ванды и Рихарда. Анна неоднократно пыталась завязать разговор с Рихардом, но тот отделывался короткими ответами, чтобы тут же переключить внимание на Ванду.

При других обстоятельствах Ванде, возможно, было бы жаль Анну. Но вместо этого она испугалась, что остальные могут почувствовать ликование ее сердца.

– Думаю, мне нужно немного подышать свежим воздухом, – пробормотала она и тоже выбежала из комнаты.

Глава четырнадцатая

Снаружи стоял лютый мороз. Снег прекратился, но небо все равно было затянуто плотными светло-серыми тучами. Ни ярких звезд на небосводе, ни желтой луны этой ночью.

Ванда осталась стоять под навесом на расчищенной земле. В свете кухонного окна блестел свежий снег, будто вышитое стразами вечернее платье. «Что мама надела сегодня вечером?» – неожиданно задумалась Ванда. Несколько трогательных секунд она вспоминала шумные новогодние вечеринки, на которые ходила вместе с родителями. Наверное, было бы лучше никогда и не уезжать из Нью-Йорка… «Но тогда бы ты никогда не встретила Рихарда», – зашептал ей в тот же миг внутренний голос.

Что теперь будет? Она тяжело вздохнула в ночной тишине.

Мысль о том, что нужно снова вернуться за стол и делать вид, будто ничего не произошло, казалась невыносимой. С другой стороны, что вообще случилось? Может, она просто лишь нафантазировала, что Рихард интересуется ею? Ведь его поведение можно растолковать как внимательное отношение к гостье. А выходка Анны – всего лишь детский приступ беспочвенной ревности.

Скрип входной двери отвлек ее от размышлений. На улицу вышел Рихард.

Ванда знала, что это именно он.

Он подошел к ней, держа на руке ее пальто. Он осторожно помог девушке одеться. Потом присел на корточки и застегнул пуговицы на пальто. А после притянул Ванду к себе, словно это было нечто само собой разумеющееся.

Ванда стояла с опущенными руками, стуча зубами от холода и чувствуя, как его тепло постепенно обволакивает ее. Она боялась отреагировать слишком бурно и страстно, поэтому не ответила на его объятия.

– Не расстраивайся из-за Анны. Так должно было произойти. Лучше, чтобы она узнала все с самого начала.

– Что должно было случиться? – Мышцы на лице Ванды болели от холода, каждое слово, которое она выдавливала из себя, казалось вымученным. Желая взглянуть ему в глаза, она с трепещущим сердцем высвободилась из его объятий.

– Я влюбился в тебя. А что ты чувствуешь в душе, ты сама должна понимать, – улыбнулся он.

Ванда молчала. Стоило ли говорить, что теперь в мире ничего не было для нее важнее Рихарда? Что она еще никогда в жизни так страстно не желала мужчину? Она не боялась его слов, но не была готова к подобным ответам. Она опасалась большого нового чувства, в котором не было ничего детского.

– Я не знаю, что чувствую в душе, – наконец произнесла она.

– Все случается в новом году.

Прежде чем девушка успела понять, что произошло, Рихард поцеловал ее в лоб и обе щеки, но не в губы.

Его поцелуи словно отперли какой-то засов. Ванда вдруг стала совершенно спокойной, дрожь унялась. Рихард был прав, все возможно.

И все же она сказала:

– Но я – американка. В конце апреля я снова уеду. Я приехала в Тюрингию, вообразив, что смогу в отсутствие Марии как-то помочь семье. И… потом еще ситуация с моим… моим отцом. Но между тем я уже начала задумываться, не поменять ли билет и не уехать ли раньше. Все оказалось иначе, чем я себе представляла. Как всегда, в моей испорченной и бесполезной жизни!

Она сама не поняла, как у нее на глаза навернулись слезы. Ванда посчитала, что и ему лучше сразу все узнать о ней. А именно то, что она ни на что не годится.

– А теперь еще и Анна на меня рассердилась. Йоханна, чего доброго, скажет, что я воспользовалась гостеприимством. А Петер…

– Ванда! Прекрати себя мучить. Никто ничего подобного не скажет.

Рихард аккуратно встряхнул ее за плечи, а потом вытер слезы со щек большим пальцем.

– Между мной и Анной никогда ничего не было. Мы просто несколько раз вместе работали над особыми заказами. Она – хороший стеклодув, и я восхищаюсь ее работой. Вот и все. Наверное, есть и моя вина в том, что она нафантазировала себе больше, чем следовало бы. Мне давно стоило расставить все точки над i, сказать, что она меня не интересует как женщина. Но я просто не воспринимал серьезно ее фантазии. Она ведь почти еще ребенок!

– Я всего на два года старше ее, – всхлипнула Ванда и высморкалась.

– Ты женщина, – решительно заявил он, взял ее руки и поцеловал. – Когда Йоханнес привел тебя ко мне… Я никогда этого не забуду. Ты стояла там с мокрыми от растаявшего снега волосами, и капли попадали тебе в глаза. А ты моргала, как испуганная кошка. И я подумал: «Это она!» Осознание происшедшего стало для меня ударом.

Ванда едва снова не расплакалась. Как уверенно он произнес эти слова! Как в тот раз, когда он говорил о венецианском стекле.

– Такое с человеком случается лишь один раз в жизни, если вообще случается. Каждый день я высматривал тебя.

Рихард как-то смущенно улыбнулся.

– В некоторые дни я по три раза заходил в молочную лавку, потому что надеялся встретить там тебя. Госпожа Губер стала смотреть на меня так, будто я не в своем уме. И мне хотелось ей сказать, что это на самом деле так.

– Но разве тебя не пугает это? – шепотом спросила Ванда.

Потом она взволнованно посмотрела на дверь. Долго ли родственники позволят стоять ей снаружи с совершенно незнакомым мужчиной?

Его глаза вспыхнули.

– Я боюсь одного – что ты по каким-либо причинам исчезнешь после Рождества и я тебя больше не увижу.

Ванда нервно хихикнула. Потом она призналась Рихарду, что и сама обходила в поисках его половину Лауши.

Рихард раскинул руки, и Ванда прильнула к нему. Она закрыла глаза и подставила губы для поцелуя, но он лишь нежно погладил ее по волосам и поцеловал в голову, будто хотел оставить все остальное на потом.

«Какой же он умный!»

Ванда доверчиво положила голову ему на грудь. Его дыхание и удары сердца заглушали все другое вокруг. Все мысли о том, что бы сказала мать насчет этой истории, рассеялись, когда все ее существо наполнилось осознанием: «Я люблю этого мужчину!»

Она уж как-нибудь объяснит Рут, что ее пребывание в Лауше, возможно, затянется…

Рихард вздохнул.

– А что до твоего отъезда… Ты можешь кому-нибудь подарить билет на корабль: он тебе больше не нужен. Ты останешься в Лауше.

– Что?

Ванда резво высвободилась и отпрянула.

– Как ты можешь быть настолько уверенным, если мы только…

– Я не о нас говорю, – перебил он Ванду, словно насчет этого уже все давно решено. – То, что я тебе сейчас расскажу, связано с твоей семьей. На самом деле ты нужна им больше, чем представляешь!

Ванда рассмеялась.

– Это тебе так кажется! Несколько коробок, которые я укладываю, несколько святых николаев, которых я упаковываю, – все это смогут сделать и другие упаковщицы одной левой! Особенно если в новом году будет спокойнее, и…

– Я ведь имел в виду не Йоханну, – махнул рукой Рихард. – Ты должна идти вверх, на нагорье. К твоей другой семье.

– Ты шутишь! – яростно посмотрела на него Ванда. – Это подло! Уже наверняка во всей деревне болтают, как «рад» был видеть меня мой отец.

Рихард рассмеялся.

– Он действительно был рад, поверь мне. Ты бы слышала, как он расхваливал тебя на последнем деревенском собрании. Какая ты красивая. И какая умная. Твой дед, кажется, такого же мнения, сказал, что тут точно видна «кровь Хаймеров». Твой визит вдохнул в старика новую жизнь, так Томас говорил. Видимо, твой дед даже пытался встать с кровати, но был слишком слаб. Ну, тем не менее!

– Я ничему этому не верю, – насупилась Ванда, пытаясь разобраться с сумбуром в голове.

– А зачем мне врать? Какая мне с того польза? – настойчиво спросил Рихард. – Я знаком с твоим отцом и знаю, чего стоят его слова. Он не очень обходителен. Если он не в духе, его лучше оставить одного. Но он искренний человек и врать не станет. Если он стал нахваливать тебя на деревенском собрании, это что-то да значит. Он, разумеется, никогда тебе не скажет, насколько рад твоему визиту. Когда он не знает, что делать, то ведет себя грубо – это в его духе. Но одно можно сказать точно: он был рад твоему визиту так, как еще никогда в жизни.

– Я, черт побери, ничего такого не заметила, – сухо ответила Ванда.

Она вспомнила небритого, неухоженного мужчину с чашкой кофе! Он вел себя так, словно не мог дождаться, когда от нее отделается.

– А потом еще эта Ева, змея настоящая! Нет уж, спасибо!

– Ева – несчастное создание, – сказал Рихард и поднял ее подбородок, так что Ванда не могла отвести от него глаз. – Говорят же: кровь не водица. И хотя это ни к чему тебя не обязывает, все же…

Он замолчал. Ванда устало отмахнулась. Обо всем, что она только что узнала и рассказала, ей больше не хотелось даже думать.

Рихард усмехнулся.

– Это же ясно как божий день. Твои тетя и дядя справятся и без тебя прекрасно. Но у Хаймеров дела совсем плохи! Я, конечно, не знаю всех подробностей, но, как видно, с Томасом Хаймером недавно распрощался последний заказчик. И в этом виноват он сам, упрямец эдакий! Почему только он отказывается попробовать что-то новое?!

Прежде чем Ванда успела спросить Рихарда, почему он так переживает за другого стеклодува, который в широком смысле является для него конкурентом, тот продолжил убедительный монолог:

– Твой отец все еще чертовски хороший стеклодув, я бы даже сказал, один из лучших в деревне. И хотя мастерская у него старая, но оснащена очень хорошо. Я бы радовался, если бы у меня были такие возможности, которыми располагает Томас. Однако его старомодные фигурки оленей и охотничьи кубки больше никому не интересны!

– Да, все может быть, – резко ответила Ванда. – Но как это все связано со мной? После стольких лет разлуки непохоже, чтобы мы хотели броситься друг другу в объятия! Я даже не могу сказать, что мой настоящий отец мне очень симпатичен. Этот мужчина для меня чужой, а в стеклодувном мастерстве я совершенно ничего не смыслю! Как, черт возьми, ты пришел к мысли, что я могу помочь Томасу Хаймеру?!

Рихард вздохнул.

– Все лежит на поверхности. Если он не хочет умереть с голоду, оставаясь стеклодувом, то должен идти в ногу со временем.

Он замолчал. Уголки губ поднялись вверх в победной улыбке.

– И кто это может донести до него лучше, если не родная дочь из Америки, знающая весь свет?

Глава пятнадцатая

СРОЧНАЯ ПОЧТА

Кому:

Ванда Майлз

Дом Петера Майенбаума

Главная улица, 14

Лауша, Тюрингия

Генуя, 7 января 1911

Дорогая Ванда!

Зачем же ты меня так напугала! Когда я увидела посыльного перед моей дверью со срочным пакетом от тебя, то на секунду заподозрила самое худшее. Ты ведь знаешь, какая у меня фантазия! И я вздохнула с облегчением, прочитав, что у тебя все в порядке, если не считать того, что половина Лауши стоит на ушах…

Не могу осознать того, о чем ты мне пишешь! Рихард Штемме признался тебе в любви? Так неожиданно и внезапно? И ты собираешься помогать отцу в мастерской? У меня в голове роится тысяча вопросов, и я не знаю, с какого начать. В твоем письме чувствуются такое вдохновение, такой энтузиазм! Наконец-то я снова узнаю чудесную Ванду, полную предприимчивости, а то я уж боялась, что злополучные повороты судьбы в последние месяцы сломали тебя…

Ох, как мне сложно писать такие тяжелые слова! При этом я всего лишь хотела сказать: от радости за тебя у меня даже сердце разболелось!

Поверишь ты мне или нет, но я по твоему первому письму поняла, что тебе понравился Рихард.

Разумеется, я тебя понимаю: Рихард – очень необычный человек. И к тому же он очень симпатичный. Я думаю, что он вскружил голову не одной Анне. Ты уверена, что не преувеличиваешь, описывая события рождественского вечера у двери дома Йоханны? Собственно, Рихард мне всегда казался одиночкой, и я не видела в нем верного мужа и отца семейства. До этого, слава богу, еще не дошло. Дорогая Ванда, я очень, очень рада за тебя! И все же я опасаюсь, что дела у тебя и Рихарда разворачиваются слишком быстро. Я просто слышу, как ты мне возражаешь: «В таком возрасте моя мать уже была замужем!» Тут ты, конечно, права, но подумай о том, что твоя мать была очень несчастна в раннем браке. Было бы очень неразумно совершать такие же ошибки, правда?

Я сейчас не хочу проводить параллели, хотя они и уместны, но сравнение напрашивается само собой: твоя мать покинула Лаушу из-за большой любви, а ты планируешь из-за большой любви в Лауше остаться. Разве это не забавно?

Кстати, что на все это говорит твоя мать? Прежде всего о том, что ты хочешь работать вместе с Томасом Хаймером. Для нее такая новость должна была стать сюрпризом, может, даже повергла ее в ужас. (Я все же очень надеюсь, что ты написала ей об этом!) И что говорит Йоханна? Она, наверное, тоже спустилась с небес на землю, да? Не думаю, что ей понравится, если ты каждый день станешь бегать на нагорье. Наверное, телефонная линия между почтамтом и Нью-Йорком уже накалилась докрасна. А что Анна? Если бы взглядом можно было убить… Я правильно понимаю?

Было бы чудесно, если бы в следующем письме ты рассказала о реакции окружающих на все это и поменьше (ну, хоть немного) о голубых глазах Рихарда…

Только что ко мне заглядывал Франко (я сижу в чудесной оранжерее и наслаждаюсь запахом апельсинов, можешь ли ты такое себе представить в двухметровых сугробах?). Он сказал, что проведет еще как минимум два часа с отцом в его кабинете! А сейчас уже почти шесть часов вечера! Поверь мне, у семейной жизни есть не только положительные моменты. Случаются дни, когда я вижу кухарку или горничную чаще, чем Франко! При этом он мне твердо обещал, что в новом году намерен меньше работать. Ну, посмотрим…

Сегодня я решила отказаться от ужина. У меня все равно пропадает аппетит, когда я сижу за столом наедине со своей свекровью. Поэтому у меня появилось время написать о твоей второй новости.

Ты спрашиваешь о моей личной оценке ситуации у Хаймеров. Дорогая Ванда, все, что мне известно об этой мастерской, я тебе рассказала еще в Нью-Йорке. Когда я еще была в Лауше, то, честно сказать, не больно интересовалась, что делают другие стеклодувы.

Мне страшно подумать, что Томас Хаймер больше не может найти покупателей на свои товары со сценами охоты. При всем желании я тебе даже не могу сказать, куда ему стоит обратиться за новыми заказчиками. Может быть, самое простое – обойти всех оптовых торговцев в Зонненберге и выяснить, что сейчас продается. Это задание словно специально для тебя!

Ты пишешь, что твое предложение о помощи Томас Хаймер воспринял с большим удивлением и что он даже еще и ломался, прежде чем его принять. Дорогая Ванда, это наверняка событие десятилетия! Я и представить себе не могу, чтобы этот старый упрямец послушался чьего-либо совета, от кого бы тот ни исходил. Насколько я знаю Хаймеров, они неисправимы и не испытывают к другим людям особой симпатии! Насколько я знаю тебя по Нью-Йорку, ты можешь помочь, если все же захочешь попытать счастья. Время покажет, действительно ли это то самое задание, которое ты искала. Могу тебе лишь дать совет: подходи к делу не спеша, не выкладывайся вся сразу.

И, пожалуйста, напиши матери и попытайся объяснить, что тебя подвигло на этот решительный шаг. Рут любит тебя больше, чем ты думаешь, и Стивен тоже.

Вот так. А теперь у меня для тебя тоже есть новость. (Пожалуйста, будь так добра, передай эти страницы письма Йоханне, чтобы мне не пришлось писать одно и то же дважды.)

Собственно, мне уже давно следовало рассказать вам об этом, но после суматохи, которая случилась из-за меня, я решила дать отдохнуть вашим взволнованным душам.

Я стану матерью!

Ребенок должен появиться в мае, что ты на это скажешь? Я, разумеется, очень счастлива, можешь себе представить! Я много лет считала, что отношусь к женщинам, тело которых остается бесплодным, но стоило взяться за дело молодому мужчине – и вот уже семена дали всходы! У меня сейчас небольшой животик, и Франко считает, что если я и дальше буду есть за двоих, то он вскоре сможет перекатывать меня по палаццо. Время от времени меня немного мучают тянущие боли в животе. Франко всегда в таких случаях говорит, что это ребенок слишком назойлив. Я уже задавалась вопросом, не отправиться ли к врачу, но когда вспоминаю, как легко Йоханна родила двойню… Даже в день родов она все еще работала в мастерской и вернулась туда же уже спустя две недели. Это меня ободряет, конечно. Колет то в спине, то внизу живота. Ну, я ведь уже и не так молода… Однако же я не хочу причитать. Я сижу каждый день за стеклодувной трубкой (я все еще так называю свое рабочее место, хотя работаю сейчас только с паяльными лампами). Ванда, если бы ты могла увидеть картины, которые я выполнила в последние дни! Эти сочные цвета, это свечение, которое исходит от самого стекла! Не подобает художнику нахваливать свои работы, но моя серия «In vigneto»[18] – это лучшее из того, что я сделала за все время. Собственно, я намеревалась подарить эти три картины Франко на Рождество, но мне не хватило времени. Когда я вчера показала их ему, у него на глаза навернулись слезы. Он был очень тронут тем, что меня вдохновили виноградники. Он хочет повесить эти стеклянные картины на окна в своем кабинете. Наверное, было бы неплохо воспользоваться его хорошим настроением и сообщить о своих планах… Следующим летом я хочу открыть небольшую галерею, я тебе уже писала об этом. Но самой свежей идеей стало то, что я хочу пригласить на открытие Пандору и Шерлейн, чтобы, так сказать, объединить стеклянные картины, танцы и стихи. Жду не дождусь, что на это скажет Франко.

Дорогая Ванда, я уже исписала все пальцы в кровь и теперь буду заканчивать. Отправлюсь искать своего любимого в кабинет, а это почти целое путешествие по палаццо! Ах, если бы в этом громадном доме коридоры не были такими длинными!

Поприветствуй всех от меня сердечно и скажи, что я по всем ужасно скучаю!

С любовью, Мария

Мария устало отложила перьевую ручку. Ее взгляд упал на круглые часы, которые болтались у нее на шейной цепочке. Уже десять! На что же ушло столько времени? Ответ лежал перед ней: письмо на целых десяти страницах. Она не могла припомнить, чтобы когда-то писала такие длинные письма! Хотя ее желудок уже урчал от голода, Мария перечитала все еще раз, кое-что подчеркнула и сделала на полях пометки. В конце она задумалась на мгновение. Срочное письмо Ванды было таким проникновенным и исполненным надежды! Но в то же время Мария прочла между строк, что племянница боится собственной смелости и страстно желает получить подтверждение и одобрение своих планов. Но Мария не могла и не хотела этого делать, ведь новости из Лауши были еще слишком свежими. Она не до конца осознала их, а также то, как к ним относиться. Сильное желание не должно исчезнуть в ближайшее время.

Мария, улыбаясь, свернула листки пополам и вложила в конверт, который предусмотрительно взяла с собой. Она еще раз обмакнула перо в чернильницу и подписала письмо. Его должны были отправить уже завтра утром.

Когда Мария распрямилась, в спине что-то хрустнуло от долгого согбенного сидения. Она немного размяла затекшие мышцы и почувствовала, как мурашки пробежали вверх по спине.

Вокруг нее была кромешная тьма и холод. Лишь маленькая лампа, висевшая над диваном, давала немного света. Днем оранжерея была теплой, душистой и веселой, но сейчас она казалась Марии жуткой. При солнечном свете ее обступали пальмы и лимонные деревья, но теперь к ней тянулись лишь мрачные неясные тени. Стеклянные окна, через которые днем открывался чудесный вид, теперь вселяли в Марию чувство беззащитности.

Она вдруг заторопилась к теплу и свету, подхватила писчие принадлежности и встала.

Снаружи, в коридоре и в ее спальне, горел свет. Франко! Мария зашагала быстрее. Может быть, он уже ждет ее. Вдруг он уже в хорошем настроении и не слишком устал? Иначе он не одобрит ее новый план просто от усталости.

– Франко, любимый! Ты уже поужинал? Если нет, то мы могли бы…

Мария замерла, держась за ручку открытой двери. Улыбка испарилась с ее лица. При виде идеально застеленной кровати в ее душе закипела злость. Да сколько же будет эксплуатировать сына старый граф сегодня вечером? Она яростно захлопнула комод с вещами и уже хотела развязать ленту, которой подбирала волосы, чтобы те не спадали на лоб, как вдруг остановилась.

Собственно, у нее не было никакого желания сидеть здесь и ждать! В конце концов, она заснет от смертельной скуки, а ее новостям придется ждать до завтра. А может, и завтра у Франко снова не найдется на нее времени?

Как там дома говорят? Если пророк не идет к горе, тогда придется горе идти к пророку! Мария набросила на плечи шерстяную накидку и снова вышла из комнаты. Письмо Ванде она взяла с собой. Если она оставит его на буфетном столике у входа, тогда посыльный заберет его прямо следующим утром и отнесет на почту.

Где-то на половине пути длинного коридора ее охватило легкое головокружение, но Мария с яростной решимостью продолжала двигаться в сторону кабинета.

Глава шестнадцатая

Дубовая дверь в кабинет уже виднелась впереди, а Мария все еще раздумывала, выказывать Франко свое раздражение или использовать обаяние и отвлечь от работы. С одной стороны, было бы разумнее, если бы она…

– Telefono… dodici uomini… Firenze…

За закрытой дверью послышался громкий голос Франко, он отвлек Марию от раздумий. Неужели эти двое еще не закончили? Мария хотела было постучать, как снова донесся голос мужа. В этот раз он почти кричал:

– Questo e colpa nostra!

Уже взявшись за ручку, Мария озадаченно остановилась перед дверью. Она еще никогда не слышала, чтобы муж так кричал. Внезапно ее обуяли сомнения: может, это плохая идея, не стоит ему сейчас ничего решать? Франко упоминал, что в эти дни корабль «Фиренца» с грузом вина семьи де Лукка отправляется в Нью-Йорк. Что с ним случилось? За что он винит себя?

– Annegati?

Утонули? Короткий вопрос графа прозвучал как удар плетью.

– No, soffocati!.. Firenze… una mancanza d’aria nel con-tenitore!

Мария нахмурилась. Кто же утонул? Слишком мало воздуха в грузовом ящике… В каком грузовом ящике?!

– …una morte misera! …dodici uomini soffocati, ca-pisci?!..

…Ужасная смерть? Двенадцать мужчин во время путешествия… задохнулись? Правильно ли она поняла, а может, слабое знание итальянского языка сыграло с ней злую шутку? О господи, должно быть, случилось что-то ужасное!

Мария сглотнула. У нее в горле встал ком, Мария ощущала грозящую опасность, как зверь чует надвигающееся ненастье. «Беги в свою комнату как можно скорее!» – кричал ей внутренний голос, предупреждая. Но вместо этого женщина, остолбенев, стояла, продолжая прислушиваться.

– Ci costeräuna barca di soldi!

«Старый граф, как обычно, волнуется из-за денег, а сын на грани нервного срыва?» – У Марии все вдруг прояснилось в голове.

– …una morte misera… questo & colpa nostra! – снова закричал Франко. Наверное, он стоял прямо за дверью, так отчетливо слышался его голос.

– Я проклинаю тот день, когда я дал себя втравить в это дело! Сколько раз я умолял тебя положить всему этому конец? Деньги, деньги, деньги! Ты из-за них готов пойти на любой риск. И теперь это стоило жизни двенадцати человек!

Мария невольно зажала ладонью рот. Голова наполнилась назойливым жужжанием, теперь она была абсолютно уверена: людей перевозили вместе с грузом вина и во время путешествия они погибли.

– Siamo assassini! – теперь кричал Франко.

Мы убийцы…

В тот же миг дверь распахнулась, и Франко налетел на Марию.

– Мария!

Он в ужасе уставился на нее. Он был бледен как полотно, белки глаз покраснели. Потные пряди волос прилипли ко лбу.

От его вида страх, сжимавший сердце Марии, стал еще сильнее. Письмо к Ванде упало на пол, а она схватилась за живот в надежде, что боль, которая внезапно обрушилась, не сожрет ее. Контрабанда людей…

– Я… я… искала тебя.

Она смотрела на Франко распахнутыми от ужаса глазами. В его глазах она видела вину. Siamo assassini!

– Я не понимаю… Франко… Кто погиб? И какое отношение ты имеешь к… контрабанде людей? Франко!

Она потянула его за руку. «Это все не может быть правдой, – в панике подумала Мария. – Это кошмар, от которого я сейчас очнусь».

Франко смотрел в пол, его глаза были переполнены слезами. Он был не в состоянии ответить, а в это время за его спиной приближалась тень отца.

– Ты шпионила за нами? – с убийственным спокойствием спросил граф.

Мария лихорадочно переводила взгляд с мужа на свекра.

– Я хочу знать, что здесь происходит! – пронзительно вскрикнула она.

В тот же миг она подумала о ребенке в животе, которого могла испугать.

– Произошел несчастный случай… Но я позабочусь об этом… Я все исправлю и… – Слова изо рта Франко вырывались искаженными, словно он был пьян. – Я могу… тебе все… объяснить…

– Ничего ты объяснять не будешь! – вмешался отец и, посмотрев на Марию, сказал: – Все, что мы обсуждали, тебя не касается. Тебе не стыдно стоять под дверью и подслушивать через замочную скважину? Немцы все себя так ведут? Уходи в комнату, pronto! Мы с Франко здесь еще не закончили. И не вздумай хоть слово сболтнуть о том, что тебе здесь привиделось.

Он грубо схватил ее за плечи и хотел оттолкнуть, но Мария вырвалась.

– Не трогайте меня! – закричала она. – Если вы думаете, что можете запугать меня, то ошибаетесь! Я не совершила ничего противозаконного, в отличие от вас!

Она заметила удивление в глазах свекра: старик точно не ожидал, что она станет возражать ему. Она с отвращением отвернулась и взглянула на Франко. Почему он допускает, чтобы отец так обращался с ним?

– И что? Как долго ты еще собираешься мне врать? Рассказывать мне басни про виноградники? – холодно спросила она.

– Мария… я… – Он запнулся.

Удары сердца отдавались в ее животе. Она так рассердилась на него! Еще немного, и Мария бросилась бы на него с кулаками. Все сделала бы, чтобы вывести Франко из беспомощной неподвижности. Но нужно думать о ребенке! Мария ощутила боль, когда попыталась глубоко вдохнуть.

– Если ты мне сейчас же не скажешь правду, я пойду в полицию. Она и эмиграционная служба точно заинтересуются, привиделось мне или нет. Особенно если я им сообщу название корабля, на котором вы…

Мария не стала произносить предложение до конца.

Это была длинная ночь. В своей спальне, закрывшись на засов, чтобы граф не смог помешать, Франко во всем признался Марии. Лишь первые два предложения он произнес, запинаясь, а потом все полилось потоком.

Началось все это пять лет назад, когда один из их соседей обратился к ним с необычной просьбой: его сына разыскивала полиция из-за нелегальных ставок, и парню нужно было спрятаться. Он спросил, не может ли синьор де Лукка помочь парню сбежать из страны, чтобы из-за досадной ошибки его жизнь не была погубленной. Разумеется, речь шла и о соответствующем вознаграждении, весьма немалом. Времена настали тяжелые, хозяева итальянских ресторанчиков в Нью-Йорке отличались разборчивостью, так что конкуренция виноделов из Венеции, Фриули и Тосканы была большой. Почему бы доход от оптовой торговли не увеличить за счет дополнительных услуг? Отец Франко согласился. «Превратность судьбы, не больше, улыбка богов», – так пояснял тогда свое согласие граф.

А потом все завертелось. То, что когда-то начиналось с помощи отчаявшемуся отцу, вскоре превратилось в незаконную перевозку людей. Дело приобретало все возрастающий размах. Молодые парни, у которых были проблемы с законом, люди, которые не могли получить от американских чиновников эмиграционные визы из-за болезни, – для всех земля обетованная стала вдруг ближе и доступнее вместе с грузом вина от семьи де Лукка. Конечно, все это могло функционировать, только если таможенные работники с обеих сторон получали «плату за перевозку груза». За перевозку одного человека семья должна была заплатить 400 долларов, за незаконную перевозку – сумму, за которую оставшиеся в Италии родственники зачастую были вынуждены работать на графа несколько лет. Двадцать процентов от этих денег уходило на «портовые сборы» в Нью-Йорке и Генуе. Одним из заданий Франко было найти среди служащих, таможенных офицеров и грузчиков тех, кто поможет в отправке. Тех, кто смог бы в нужный момент закрыть глаза на происходящее.

Но за перевозку одними деньгами незаконные пассажиры не могли отделаться: после прибытия в Америку Франко заботился о том, чтобы эти мужчины попадали в итальянские ресторанчики или на стройки небоскребов в качестве дешевой рабочей силы и получали жалованье, на которое не согласился бы ни один работник с документами. По этой причине семья де Лукка отбирала мужчин не старше сорока лет. Другие едва ли смогли бы вынести тяготы путешествия и последующие рабские условия.

– Наша система продумана до мелочей, – устало улыбнулся Франко и заплакал.

Плата за перевозку, портовые сборы, наемные рабочие – за всем этим были имена живых людей. Мария содрогнулась. Она прислонилась к спинке дивана и, дрожа всем телом, укуталась в одеяло. Она не могла сейчас никого утешить. Ни Франко, ни себя саму. Франко вытер слезы и продолжил разговор.

Каждый раз случались незначительные происшествия. Однажды нелегальный пассажир чуть не умер от поноса. В следующий раз между пассажирами возник спор, и один другому сломал руку. Но смертельная опасность все годы не угрожала никому. И вдруг – нынешний рейс «Фиренцы». Что привело к этому несчастному случаю, пока оставалось неясным. Но факт остается фактом: при разгрузке обнаружили двенадцать тел. Судя по всему, все мужчины задохнулись.

Мария не отставала, пока не выспросила о каждой детали. Кем были погибшие мужчины? Знал ли Франко их семьи? Известно ли властям Нью-Йорка о случившейся драме? Куда дели трупы? Каждый ответ был мучительнее предыдущего, и Мария ненавидела его за это.

Наконец она поняла горькую правду: она вышла замуж за лгуна. Торговца людьми. И убийцу.

Если бы кто-то спросил, что она чувствует в этот момент, Мария бы не знала, что ответить. Там, где у нее было сердце, теперь зияла огромная дыра. Все обесценилось, все потеряло смысл в этой жизни, все было совсем не таким, каким должно было быть. Мария испугалась, что сойдет с ума. Ее охватил страх за ребенка, который беспокоился в животе и словно закрывал уши, чтобы не слышать ужасной правды.

– И что теперь? – усталый голос Франко заставил ее поднять глаза.

– Ты меня спрашиваешь об этом? – безграничное разочарование смешалось с ненавистью и болезненным осознанием того, что все потеряно. Напрасно она сопротивлялась этому. «Почему ты так со мной поступил?» – мысленно кричала Мария. А потом взглянула на Франко.

– Я должна сказать тебе, как теперь будет дальше? – Мария горько рассмеялась. – Я знаю лишь одно: я, глупая корова, поверила тебе, когда ты говорил о чести семьи де Лукка. О ваших традициях и о любви к вину. А ты все время лгал мне!

Она закрыла лицо ладонями. Произнести бы какое-нибудь заклинание, чтобы все снова стало хорошо! Но когда она подняла взгляд, Франко все еще сидел перед ней, растерянный и молчаливый. Внезапно он стал ей отвратителен!

– Когда я подарила тебе книгу о селекции сортов виноградной лозы, ты, наверное, в душе чуть не умер от смеха! Конечно, вы ведь знаете более легкие способы увеличения своего богатства.

– Мария, пожалуйста…

– Ах, неужели правда причиняет боль? – Только из-за ребенка она не набросилась на мужа с кулаками. Вместо этого она присела на край дивана и обула домашние туфли. Мария обвела взглядом комнату, словно ей нужно было сориентироваться. Потом она подошла к платяному шкафу.

– Что ты делаешь? Мария! Что мне нужно сказать? Мне бесконечно жаль! Я не хотел всего этого. Ты представить не можешь, как я был против всей этой истории! Я тысячу раз пытался образумить отца, поверь мне. Но ты же знаешь его упрямство. Что мне оставалось делать, если не согласиться?

Его плаксивый голос разозлил Марию еще больше. Ну, разумеется! Вот сейчас он в отчаянии! Но как было все предыдущие месяцы и годы?

– Мне нужно воспринимать твою трусость как раскаяние? Чего ты ждешь от меня, Франко?

Ее руки дрожали, когда Мария вынула из шкафа стопку блузок. Она не хотела оставаться в этом доме ни минутой дольше. Даже если придется бежать одной ночью по Генуе! Никакого брака, никакого отца для ребенка, никакой любви, никакого дома, никакой мастерской – все было потеряно этой ночью. Франко оказался преступником. Она подошла к комоду и стала без разбору открывать ящики.

– Я понимаю, что ты мне больше не веришь. Но я тебе скажу, что после этого рейса я собирался покончить с перевозками, так я решил в новогоднюю ночь. Это правда, – послышался его голос. – Я бы сделал все, чтобы избежать трагедии.

Франко поднялся и попытался обнять Марию.

– Пожалуйста, Мария, не уходи. Не поступай со мной так. Все снова будет хорошо, я обещаю. Подумай о нашем ребенке. И о твоей галерее, которую мы хотели открыть. Я поеду в Америку и позабочусь о том, чтобы…

Она отмахнулась от него, как от надоедливого насекомого. Ее чемоданы лежали на шкафу, но она не хотела просить о помощи Франко, поэтому нижнее белье запихнула в тюк, в который обычно складывались вещи для стирки. Сверху пошли блузки, а потом еще две юбки.

– Мария, я тебя умоляю! Если ты сейчас уйдешь, я этого не переживу. Пожалуйста, ты не можешь бросить меня. Ты нужна мне…

Она взглянула на него пустыми глазами.

«А если я выполню твою просьбу, то не переживу я!» – могла бы ответить она. Но вместо этого Мария лишь произнесла:

– Ты все уничтожил.

Мария, спотыкаясь, брела по длинным коридорам палаццо, волоча за собой тюки с вещами. «Прочь, прочь отсюда!» – других мыслей в голове у нее не было.

Она издалека заметила, что у входной двери стоит граф, а рядом с ним Патриция.

– Ты уходишь в никуда.

Мария растерянно взглянула на свекра. Как самоуверенно он выглядит! Никаких «Мария, мне очень жаль» или «Я сожалею о своих грехах».

– И что ты сделаешь? Запрешь меня в грузовом ящике для вина, как бедных парней? – Ее грубый ответ прозвучал не очень убедительно. Что-то сломалось в ней, силы постепенно покидали Марию. «Пожалуйста, отпусти меня, чтобы я могла подумать», – умоляла она мысленно.

– Мария, не уходи без меня! Пожалуйста, я умоляю! Если ты хочешь уйти, забери меня с собой.

Франко шел вслед за ней и теперь повис у нее на руке, как ребенок на матери.

– Ti amo, – шептал он. – Я люблю тебя больше собственной жизни!

Внезапная волна жалости накатила на Марию. Но она решительно ответила:

– Что эти слова значат в отношении такой жалкой жизни, как твоя? – Марии было так больно произнести эти слова, что она схватилась за живот. Она прищурилась от боли, от которой закружилась голова.

Франко отпрянул, словно его ударили.

– Мария, любимая, будь благоразумна! Мы не хотим поступать опрометчиво, мы хотим сплотиться и помочь друг другу в эти нелегкие времена. Una famiglia, si?

Патриция сделала материнский жест, театрально положив руку на плечо Марии.

– В радости и в горе – разве ты не это обещала моему сыну? В Асконе, во время вашей свадебной церемонии. Разве не ты рассказывала, как тебе было хорошо на этой горе? Это было особенно счастливое время для вас, а теперь наступило плохое, но и оно пройдет обязательно, понимаешь? Все еще будет хорошо, как раньше.

Ее голос звучал так убедительно, будто она изгоняла демонов.

Аскона, свадьба… Назойливый гул заполнил голову Марии. Какое отношение ко всему этому имеет Монте-Верита? Гора правды, свободы и любви… Как Патриция могла решиться упомянуть ее название вместе со всей этой грязью, которая здесь… Веки Марии задрожали, но пелена перед глазами стала еще темнее и гуще. Если бы только голова так не кружилась… Она подняла руку к виску, желая избавиться от головокружения, но мыслить становилось все труднее.

Что она натворила? Она ведь просто хотела рассказать Франко о новой идее – пригласить Шерлейн и Пандору с Монте-Верита в Геную! На открытие своей галереи. А потом она услышала это – Siamo assassini.

Завязки льняного мешка передавили ей руку. Так тяжело. Все было так тяжело…

Отдохнуть хотя бы минутку, хотя бы секундочку, а тогда… Внезапно в голове разразилась дикая колющая боль.

Мария потеряла сознание.

– Что это?

Патриция подобрала письмо кончиками пальцев, словно это было нечто отвратительное. Оно лежало там, где Мария его выронила.

Граф задумчиво посмотрел в сторону спальни, куда Франко отнес потерявшую сознание жену.

– Отправь его, – рассеянно произнес он.

– Ты уверен? – Графиня редко вмешивалась в дела мужа, но сейчас они не могли позволить себе принять неправильное решение.

– Да, конечно! – в раздражении ответил он. – Когда она его писала, то еще ничего не знала.

Он взял у Патриции из рук письмо и просмотрел его.

– Как всегда, американской племяннице. Бессмысленная болтовня, больше ничего.

Он положил письмо на полку к остальной почте, подготовленной к отправке, и вернулся в свой кабинет.

– Мне нужно подготовить все для отъезда Франко. Дорог каждый час, корабль отходит завтра утром!

Патриция последовала за ним.

– Ты действительно хочешь отправить Франко в Нью-Йорк? В пасть ко львам? – Голос ее дрожал.

Страх отразился на обычно строгом и невозмутимом лице Патриции, в морщинах вокруг дрожащего рта, в испуганных глазах. Теперь графиня выглядела как старая женщина:

– Это не опасно для него?

Граф покачал головой.

– Будет опаснее сейчас сидеть и ничего не делать. Пока еще никто не успел связать трупы с нами: они всплыли севернее Гудзонова залива. Франко должен позаботиться о том, чтобы так все и осталось. Это будет стоить нам уйму денег, но что поделаешь?

Он поднял руки, как бы примиряясь с судьбой. Графиня не стала возражать и вместо этого спросила:

– Что ты будешь делать с Марией? Ты считаешь, она спокойно воспримет то, что Франко сейчас уедет? Ты же видел, какая она безрассудная. Она представляет для нас большую опасность! А что, если она побежит в полицию? Или в следующем письме напишет обо всем родственникам? Ты просто будешь смотреть, как она начнет разрушать нашу семью?

Патриция шептала, но ее голос казался пронзительным.

Граф бегло просмотрел бумаги, которые сортировал.

– Не будет никакого следующего письма.

Глава семнадцатая

Когда утром Мария проснулась, снаружи было еще темно. В левой части головы ощущалась пульсирующая боль. Моментально вернулся ужас прошедшей ночи и окутал ее темным туманом.

Мария не смотрела на другую половину кровати, она знала, что одна: Франко уже наверняка давно сидит с отцом в кабинете.

Подавленная, она хотела приподняться, как вдруг ее взгляд упал на подушку рядом.

Послание от Франко. Дрожащей рукой она взяла листок:

«Mia cara, если ты читаешь эти строки, я уже по дороге в Нью-Йорк. Я должен попытаться во имя погибших исправить случившееся, если это вообще возможно. Я понимаю, что это самый неподходящий момент для поездки, но не могу иначе. Пожалуйста, не поступай легкомысленно, пока меня нет рядом. Если не ради меня, то хотя бы ради нашего ребенка. Я умоляю, дождись меня. Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Пожалуйста, останься! Дай мне еще один шанс. Если ты покинешь меня после моего возвращения, я не стану тебя удерживать. Вечно любящий, твой муж Франко».

Мария опустила листок. Попытка что-то спасти, когда уже ничего спасти нельзя. Как он мог оставить ее в такой момент?

В горе и в радости… Сколько же она еще должна Франко после всего этого?

Бледные лучи зимнего солнца освещали комнату. Мария выглянула наружу, взгляд ее был пуст. Пальмы, кусты лавра, самшитовые деревья – все выглядело как раньше. От мысли, что она не простилась с Франко, отчаяние лишь возросло.

Воздух! Она должна встать и выйти на свежий воздух. Может, тогда ей удастся упорядочить неразбериху в голове.

Мария, босая, прошла в мастерскую и хотела открыть двойную дверь в сад, но что-то в двери заело. Как сильно она ни трясла железную ручку, дверь не подавалась. Странно, только на прошлой неделе по ее указанию садовник смазал замок и дверные петли: скрип во время сквозняка действовал на нервы.

Значит, не в сад. Но куда? Может, стоило упаковать вещи и выйти из дома?

Вдруг Франко еще здесь? Было ведь только семь часов утра. Взглянуть бы на него еще раз! Может, это поможет ей все понять. Она бы объяснила ему, почему обязана уйти. По крайней мере, это Мария должна сделать для него. Мария набросила на себя халат. Она вдруг заторопилась. Но когда она хотела открыть дверь в коридор, та тоже не открывалась.

Мария нахмурилась. Неужели все дело в том, что она сегодня с утра особенно неловкая? Женщина подергала ручку – напрасно. Высокая дверь не подалась ни на миллиметр. Это невозможно!

Она всем телом навалилась на дверь. Ничего не произошло. Что все это означает?

– Франко! – закричала она. – Франко, открой дверь!

В душе Марии нарастала паника. Она, будто спрут, обволакивала щупальцами тело женщины.

– Черт побери, что же это такое? Меня никто не слышит?

Ничего не произошло.

Марию заперли.

Глава восемнадцатая

– Господи, Ванда! Я ведь стеклодув, а не рабочий на фабрике! У тебя такие идеи!

Томас Хаймер ударил по столу кулаком и изнуренно помотал головой.

– Когда ты заявила, что хочешь помогать в мастерской, я думал, ты имеешь в виду генеральную уборку или вытирание пыли. А о том, что ты поставишь все с ног на голову, речи не было!

Ванда на какой-то миг замолчала. От ярости она сильно сжала губы.

– Вытирание пыли – о такой помощи точно не было речи! Или ты считаешь, что мать согласилась бы отпустить меня, если бы знала, что я тут в горничные пойду? – сказала она после того, как внутренне немного успокоилась.

Только два дня назад пришло письмо из Нью-Йорка на пяти листах, в котором Рут четко дала понять, что не одобряет внезапно проснувшуюся любовь к отцу. Со вчерашнего дня Ванда раздумывала, как помягче сформулировать ответ, который наверняка серьезно обескуражит Рут. Но пока ничего не получалось.

– Да, для грязной работы эта барышня слишком утонченная! Как ее мамаша когда-то, – съязвила Ева, стоявшая у плиты.

– Я бы давно мог производить стеклянную продукцию для технического применения, если бы хотел, – ответил Хаймер подчеркнуто равнодушно и указал на пустую пивную кружку, ожидая добавки.

– Стеклянные колбы и пробирки. Что общего это имеет со стеклодувным ремеслом?

Ева со стуком поставила перед Томасом на стол еще одну бутылку пива. Потом она вернулась к плите и помешала какой-то непонятный суп.

– Кроме того, уже есть достаточно стеклодувов, которые зарабатывают этим на хлеб.

– Я все время слышу о ремесле! – не выдержав, воскликнула Ванда. – Но факт остается фактом: ремесленное искусство само по себе прокормить не может, правда? Какие же из этого следует сделать логические выводы? Подыскать то, что сможет тебя прокормить! Я и не пытаюсь добиться большего, я была бы рада, если бы вы тоже немного напряглись, вместо того чтобы ругать мои идеи. И пожалуйста, Ева, открывай хотя бы окно, если варишь что-то в кастрюле без крышки! От этого пара может сделаться дурно, – выругалась Ванда. Постепенно вся эта затея стала казаться ей слишком глупой!

Она быстро подметила, что в доме Хаймеров не церемонятся. Вежливые обороты речи, внимание к чувствам другого или тактичность – ничего из этого и в грош не ставилось. Каждый говорил то, что думал, весьма прямолинейно, в том числе и Ванда. И все же каждый раз, когда Томас резко отметал следующее предложение, это задевало Ванду. Она была уверена, что какое-то из ее предложений действительно хорошее! Разумеется, девушка не была экспертом по экономическому консультированию, но она сама удивлялась тому, сколько информации ей удалось узнать о стекле и о Лауше за последние недели. Однажды она даже сидела за стеклодувной трубкой и пыталась выдуть стекло под руководством Томаса Хаймера. В этом Ванда не проявила достаточной ловкости и вспомнила ненавистные занятия по рукоделию в Нью-Йорке.

Ева сначала накрыла кастрюлю крышкой, а потом захлопнула за собой дверь. Но уже в следующий миг она просунула голову обратно в кухню:

– Не забывай, что тебя никто об этом не просил! Являешься сюда и воображаешь, что мы только и ждем твоих идиотских советов! Если бы тебя услышал Вильгельм, то не был бы в таком восторге от твоих визитов!

Дверь хлопнула во второй раз.

За столом воцарилось молчание.

Томас Хаймер заговорил первый:

– Техническая посуда, стеклянные пуговицы, витые стеклянные бусы – к этому нельзя приспособить сегодняшнее производство, чтобы начать работать по-новому, для всего есть специалисты. А потом эта твоя сумасбродная мысль о стеклянных витринах на домах! Это все не так просто, как ты себе представляешь, Ванда, – произнес он, смягчившись, словно ему самому стало неловко от собственного взрыва ярости.

– Я об этом и не говорю, правда? – воскликнула Ванда. – Но что-то ведь нужно делать, это же ясно.

– Может быть. А может, и нет. За плохими временами всегда наступают хорошие и наоборот. Нужно бороться с этим и не переставлять в мастерской все с ног на голову. Это простые законы природы, так было всегда, – вздохнул Хаймер. – Но что об этом может знать городской человек?

– Ты и твои природные законы! Вот мне интересно, почему эти законы природы не затронули всех стеклодувов, а лишь тех, кто не успел приспособиться к новым временам? Мода, которая сменилась, вернется нескоро, люди уже просто насмотрелись на старое. Тут уж можешь поверить мне как городскому человеку! А ведь в города по большей части поступают товары из Лауши, правда? Людям нужна новизна! Современные изделия, которые облегчают их повседневность. Новые красивые вещи, которыми можно украсить дом. И большие фабрики, которые забирают у вас работу, просто так не исчезнут!

Ванда устало откинулась назад. Сколько же раз ей придется разжевывать ему эту простую истину? Она сама себе казалась заезженной пластинкой, которая проигрывает одно и то же место.

На этот раз оба упрямо молчали.

Они просто не могли прийти к общему знаменателю. До сих пор отец противился каждой новой идее. Если ему что-то не нравилось, он отказывался даже думать об этом. Ванда упрекала его, и с каждым ее приходом на нагорье споры становились все ожесточеннее.

Теперь он сидел и кривился, как школьник-переросток! При этом он дул губы точно так же, как дед, когда отказывался от еды Евы. «Если я сейчас ему выскажу еще одну идею про разноцветные стеклянные шарики, он тоже наверняка от нее откажется», – подумала Ванда.

Она встала.

– Мне нужно идти. Я пообещала Рихарду, что загляну к нему.

Хаймер напряженно смотрел на свою пустую кружку.

Ванда, как и Ева до этого, сунула еще раз голову в кухню.

– Иногда мне кажется, что ты согласился, чтобы я приходила, только потому, что знаешь, как это рассердит Йоханну.

– Что ты сделала?

Рихард от удивления выпустил из рук стеклянную заготовку, над которой работал, и уставился на Ванду.

– Я предложила ему сделать перед домом витрину, в которой бы он мог разместить товары, которые производит: чтобы можно было выбрать. А еще сделать вывеску, что люди могут зайти в мастерскую и посмотреть, как он работает. Кто никогда не видел, как выдувается стекло, наверняка решит, что это невероятно интересно. Такое бы точно привлекло покупателей, я уверена. Но он отказался подумать над моим предложением даже минуту. «Я же не зверь в зоопарке!» – накричал он на меня.

Ванда с досадой пригладила пряди волос на затылке.

Рихар безудержно расхохотался, а потом махнул рукой, приглашая девушку подойти к нему.

– Подойди ближе, чтобы я мог тебя поцеловать! – крикнул он, все еще смеясь.

– Мне хотелось бы знать, что в этом такого смешного, – ответила Ванда, продолжая сидеть. Ее взгляд упал на ледяные узоры в окне перед ними. «Как только Рихард выдерживает весь день на таком холоде?»

– Городские покупатели ушли именно без витрин. Что-то же должно привлекать людей в магазин!

– Конечно, но не у нас! Ванда, ты в деревне! Знаешь, как у нас раньше говорили о горожанах? Они бьют баклуши за семью горами.

Ванда взглянула на него сквозь слезы.

– Ты еще ударь меня в спину!

Горелка Рихарда в последний раз вспыхнула и погасла. Табурет заскрежетал по деревянному полу. Потом Рихард подошел к Ванде, сел за стол, взял ее окоченевшие руки в свои и поцеловал ладони.

Ванду охватила дрожь, как и всякий раз, когда он ее касался.

– Кто будет смотреть в такую витрину? Несколько путешественников, которые заплутали в Лауше, но таких ты сможешь пересчитать по пальцам. Мы живем за счет контактов, которые выходят за пределы деревни.

В голосе Рихарда слышалось легкое нетерпение.

– Да, я знаю! – проворчала Ванда. Ей было неприятно, оттого что она выставила себя на посмешище.

– И таких контактов у моего отца нет. Их больше нет. Он получил один смехотворный заказ на прошлой неделе. Пятьдесят стеклянных чаш с ножками – просто грандиозно! Он давно разорился, мастерская на последнем издыхании, и ты думаешь, он это осознает?

Она тяжело вздохнула.

– Эта покорность судьбе! Как мне его убедить, что нужно брать дело в свои руки? Можно всего достичь, если только захотеть! По крайней мере, нужно хотя бы знать, чего хочешь…

Ее ярость отступила – на смену ей пришла задумчивость.

– Мне кажется, я как рыбак, который забрасывает леску в мутный пруд, не зная, что, собственно, хочет поймать. Что бы я ни предложила, отец отметает. Между нами это превратилось в какое-то состязание. По крайней мере, в этом мы преуспеваем!

Ванда осеклась.

– Почему я разрешила втянуть себя во все это? – выдавила она наконец сквозь слезы.

Почему Рихард просто не подошел, не взял ее за руку и погладил так, как он умел, и…

– Не сердись на меня, но, честно говоря, я считаю иначе. Ты бы подошла к этому делу… как-то организованнее.

Рихард поглядывал на нее с веселым огоньком в глазах.

– Что?

Ванда прекратила хныкать. Она вдруг почувствовала, как в душе вскипает необузданная ярость.

– Неужели я появилась и стала всем рассказывать, что я мудрость ведром черпаю? Ты втянул меня в это дело!

Несмотря на такой выпад, Ванде все еще хотелось притянуть Рихарда к себе и поцеловать, хотя внутри ширилась злоба.

Он усмехнулся.

– Твое сравнение с рыбаком прозвучало очень неплохо, только я вот что вижу: тебе, американке с коммерческим образованием, наверняка удастся вытащить на берег большую рыбу. Может быть, ты просто пока использовала не ту удочку. Или рыбачила не в том пруду. Но все изменится.

В животе у Ванды разлилось неприятное чувство. О каком коммерческом образовании идет речь? Если бы она знала, что Рихард воспримет каждое ее слово за чистую монету…

Что бы на все это сказал Стивен? Ответ лежал на поверхности: он бы согласился с Рихардом. «Без организации и стратегического планирования любое предприятие превращается в бессмысленную затею!» – сколько раз Ванда вместе с матерью слышали за ужином такие речи. В большинстве случаев, когда их конкуренты терпели коммерческое фиаско. Может, ей тоже составить какой-то план? Чтобы в нем были пункты, которые можно прорабатывать один за другим. Эта мысль несколько утешила девушку.

Рихард опустился рядом с ней на узкую лавку.

– Прекращай корить себя, завтра будет новый день. Уж поверь мне.

Множество поцелуев усеяли светлые волосы Ванды, так что все ее мысли снова перепутались.

Несколько блаженных минут Ванда наслаждалась нежностями Рихарда, но потом высвободилась из его объятий. Сейчас она не могла просто так переключиться.

Она чихнула и потом спросила, кивнув в сторону его стеклодувной трубки:

– А как ты зарабатываешь себе на жизнь, собственно?

Ее слова вылетели белыми облачками и застыли в холодном воздухе.

Рихард нахмурился от такой резкой перемены темы.

– Я выдуваю стекло по венецианскому способу, ты же знаешь об этом.

– Да, конечно, но кто его у тебя покупает?

Ванда понимала, что неприлично с таким нахальством спрашивать о делах, так вести себя девушкам не полагалось. Но дамские манеры ей сейчас явно не помогут.

– Мне повезло. Некоторое время назад я познакомился с галеристом из Веймара. Довольно странный тип, считает, что он один обладает художественным вкусом, и всем об этом говорит. От него ты никогда не услышишь: «Это я считаю красивым, а это уродливым». Он все время говорит какими-то -измами. Ну, ты знаешь: сюрреализм, импрессионизм…

Ванда усмехнулась.

– Натурализм, символизм. О да, об этом можешь мне не рассказывать! Среди художников Нью-Йорка есть типы, которые жонглируют этими понятиями, как шарами. Мария могла часами горячо говорить об этом, смакуя каждое направление. Рассказывай дальше, как вы обо всем договорились?

«Особо выгодным это сотрудничество явно не было, иначе Рихард не хватался бы за мелкие заказы у Йоханны», – подумала Ванда. И все же у него было достаточно дров, чтобы топить хотя бы пару часов в день…

– Ну да, он у меня периодически покупает некоторые вещицы, и притом за хорошие деньги. Либо приезжает сюда, в Лаушу, либо я еду в Веймар, если у меня есть что-то особенное. Во время моего последнего визита он даже подарил мне каталог с художественной выставки в Венеции. Вот, взгляни! – Рихард стащил каталог с полки и поднял вверх, как трофей.

– Биеннале, – прочла Ванда на потрепанном, но все еще роскошном переплете.

– Готтхильф Тойбер говорит, что охотно будет поддерживать меня в творческой работе. Он считает, что у меня есть все шансы организовать собственную выставку, если мне удастся еще лучше освоить венецианскую технику. В его галерее, понимаешь? Там будут только мои работы! – страстно произнес он последние слова.

Рихард вскочил и схватил заготовку возле стеклодувной трубки.

– Он говорит, что люди просто сходят с ума по итальянской моде. Посмотри, это я сделал недавно. Итальянцы называют эту технику «Aurato». Здесь добавляют сусальное золото на горячий стеклянный пузырь. Золотые листы во время дутья не растягиваются, в отличие от стекла, вот и получаются такие трещины. Именно такой эффект и нужен. Неплохо, правда?

– Это чудесно! – Ванда взяла бокал за тонкую ножку и, подняв его, посмотрела на свет. Золотые разрывы, словно тысячи солнечных лучей, поднимались от ножки бокала к чаше и придавали изделию причудливый переливчатый блеск.

Рихард взял из рук девушки бокал и вместо него дал высокий кубок.

– А как тебе нравится этот?

Кубок был очень прозрачный, тонкостенный. Цветные стеклянные нити протянулись по его поверхности, и благодаря этому создавалось впечатление, что он покрыт филигранной сеткой. Голубые оттенки переходили в лиловые, светло-зеленые тона сменялись темно-зелеными, а между ними попадались розовые нити.

– Я такого еще никогда не видела, даже на выставке стекла в Нью-Йорке, о которой рассказывала.

Ванда покачала головой. Она еще при первой встрече поняла, что Рихард отлично владеет ремеслом. Даже бокалы, которые он показывал ей в первый раз, выглядели совершенно особенными. Но то, что сейчас стояло перед ней на столе, было просто неповторимо. Девушка влюбленно взглянула на Рихарда. Он был настоящим художником! Об этом она ему и сказала.

Его глаза гордо заблестели.

– Для этой техники, которая называется «Pennelate», стекло должно быть еще горячим. Чтобы получить такие линии, нужно недолго потереть сверху цветной заготовкой.

Лицо Рихарда внезапно омрачилось.

– Я уже давно освоил то, что можно делать с горячим стеклом. Но вот с холодными техниками я все никак не могу продвинуться дальше. Здесь мне не хватает не только инструментов. Готтхильф Тойбер считает, что техники с применением травления тоже тяжелы. Я непременно должен найти кого-нибудь, кто разбирается в химии и подобных вещах. Он хочет мне в этом помочь и написал по этому поводу знакомому галеристу в Венецию. Посмотрим, что из этого выйдет…

Ванда кивнула. Тойбер, казалось, серьезно взялся за Рихарда. Она еще раз посмотрела на отливающий золотом бокал.

– Глядя на это, я вспоминаю скачущих оленей на бокалах Хаймера…

– Тебе не стоит недооценивать умение отца! Технику с листовым золотом здесь, наверное, никто не знает, кроме меня. Но я видел на венецианских бокалах и некоторые наши техники. Техника накладного стекла, вделанные стеклянные нити, резное стекло – все это нам знакомо уже несколько веков. Каким бы красивым ни было муранское стекло… Большая часть выполняется в каком-нибудь новом стиле, но это, так сказать, холодный кофе, который разогрели еще раз. Через некоторое время я понял, как это делается, и пришел к убеждению, что из взаимодействия старого и нового может получиться нечто особенное и своеобразное.

Глаза Рихарда заблестели.

– Я также уверен, что на этом можно заработать хорошие деньги.

Ванда рассмеялась, увидев его воодушевление.

– Ну, хотя бы у кого-то из нас есть уверенность в чем-то! – сухо произнесла она и искренне поцеловала его в губы.

Было уже начало девятого вечера, когда Ванда наконец рассталась с Рихардом. Девушка издалека заметила, что газовые горелки в мастерской «Штайнманн-Майенбаум» по-прежнему светятся. Йоханна еще утром сообщила, что сегодня предстоит много работы. Ванда с удовольствием восприняла спокойствие в доме, потому что ей нужно было подумать. И все же девушка сначала заглянула на кухню: нет ли чего-нибудь для нее. Она увидела, что суп только что кипел, хлеб уже порезан. Ванда села за кухонный стол, открыла ящик и нашла блокнот, в котором Йоханна составляла свои списки. Она решительно взяла карандаш и стала писать:

Бизнес-план для мастерской Хаймера

Ванда с удовольствием посмотрела на заглавие. Вот как нужно это сделать! И следующие предложения ее рука писала сама собой:

1. Что можно сделать, чтобы снова получать больше заказов?

– Выяснить, что нужно закупщикам в Зонненберге, как писала Мария в своем письме. Необходимо срочно отправиться в Зонненберг!

– Может быть, удастся найти новых клиентов в близлежащих городах? Например, в Кобурге, Майнингене, Зуле, Байройте и Клумбахе. Обсудить идею с Рихардом!

– Написать, какими техниками владеет отец, и подумать вместе с ним, что он может сделать нового из старого, как Рихард.

С каждым пунктом, появлявшимся на бумаге, уверенность Ванды росла. «Ты бы подходила к этому делу… как-то организованнее», – казалось, упрек Рихарда придал ей энергии. У нее, конечно, нет образования секретаря, или работницы конторы, или что там еще нужно в экономике, но ведь она выросла на фирме! Можно даже сказать, что Ванда впитала в себя коммерческий образ мысли с молоком матери. Она вспомнила тот день, когда Пандора сидела со всеми пожитками во дворе дома, в котором снимала квартиру. Тогда Ванда, так сказать, сразу разработала спасательный план: успокоила заупрямившегося арендодателя и организовала представление у матери дома. «Нужно просто захотеть», – внезапно в ушах зазвучали собственные слова.

Неожиданно все стало ясно: она одна не сможет вытащить этот воз из болота. Для этого ей нужны помощники. И снова карандаш взлетел над грубой бумагой:

2. Кто может мне помочь с предприятием?

– Что может делать Михель? Заниматься записями? Мне нужно непременно поговорить с ним!

– Что может делать Ева? Как заставить ее помогать мне?

– Мне нужно попытаться перетащить деда на свою сторону».

У Ванды тут же родилась блестящая мысль. И она записала:

– Рихард! Возможна ли совместная работа между ним и отцом?

Рихард все время жаловался на оснащение своей мастерской. Если бы он работал вместе с отцом, то мог бы пользоваться инструментами из мастерской Хаймеров. От этой мысли Ванду охватила эйфория. Таким аргументом она может попытаться заманить Томаса Хаймера. Почему она раньше об этом не подумала! Тогда бы отец не был в доме единственным стеклодувом и работа распределялась на несколько пар плеч. И большая производственная мощность в глазах заказчика точно стала бы преимуществом и способствовала бы новым заказам. В фантазии Ванды рождались такие красивые, такие многообещающие картины, что становилось даже немного страшно: Рихард и Томас Хаймер вместе выдувают стекло, Ева и Михель упаковывают готовые товары, а сама она заносит в блокнот списки адресов для отправки продукции – мастерская Хаймеров снова наполняется жизнью, как в старые времена, о которых рассказывала Мария. Надежда – и даже больше, уверенность – воспылала в душе Ванды, как пламя стеклодувной газовой горелки.

Когда ее усталые и голодные родственники пришли на кухню час спустя, она исписала уже четыре страницы из блокнота. Анна вновь бросала на нее враждебные взгляды, но сердце Ванды билось легко как никогда. Она точно знала, что будет делать в следующие дни!

Глава девятнадцатая

– Это точно самая глупая идея, на которую меня когда-либо уговаривали! – прогнусавила Ева из-под длинного шерстяного шарфа, который она несколько раз обмотала вокруг головы, спасаясь от холода. – Пешком в Зонненберг! Да еще посреди зимы! Даже цыгане так не поступают, а если поступают, то сидят в повозках и их укачивают дорожные ухабы.

Ева кивнула в сторону небольшого каравана обшарпанных телег, который только что обогнал их. В тот же момент она пнула лохматую собачонку, которая бежала за повозкой на веревке.

– Видишь, как опасно сейчас бродить по дороге? Могут даже дикие звери напасть.

Ванда нахмурилась.

– Послушай, Ева, собака тебе ровным счетом ничего не сделала!

– Конечно, все потому, что я защищалась!

– Прекрати уже ворчать, – ответила Ванда, терпение которой подходило к концу. – Ты же знаешь, почему я хочу пройти этот путь пешком. Для тебя эта местность не представляет ничего удивительного, но просто подумай, что я всю жизнь провела в городе! Я впервые вижу эту зимнюю роскошь.

Ванда обвела рукой окружающие горные склоны с елями и пихтами. Потом она остановилась и сделала вид, что хочет получше рассмотреть окрестности. Они шли по главной улице, где снег был прикатан повозками, но тем не менее их марш оказался утомительнее, чем она предполагала. Пот стекал у Ванды по рукам и между грудей. Чтобы показаться взрослее и элегантнее, она выбрала из чемоданов, которые хранились на одном из складов, черный костюм с опушенными мехом лацканами и рукавами. Если бы она знала, что на участках дороги, не затененных деревьями, солнце уже изрядно пригревало, то остановила бы выбор на чем-нибудь более легком.

– Кроме того, я хочу попробовать на себе, что ощущала моя мать, отправившись в Зонненберг, когда они с Марией решили отнести первые шары оптовому торговцу.

Ева переступала с ноги на ногу.

– Какая ерунда! Если я правильно помню, тогда стояла середина лета. И Рут, скорее всего, ощущала только солнечные ожоги! Кроме того, у нас нет за спинами наплечных корзин с товарами. Мы идем как нищенки! Одно мне ясно: я, конечно, доведу тебя до дома оптового закупщика, но внутрь не пойду. Да лучше пусть у меня ноги отпадут или я замерзну до смерти, чем сама полезу к этим головорезам в пасть!

Какая подходящая установка! Ванда, вздохнув, побрела дальше. Постепенно она начала сомневаться в том, что прихватить с собой Еву было хорошей идеей.

«Зная всех оптовых закупщиков в Зонненберге, ты бы мне очень помогла», – льстиво произнесла она, но Ева не выказала интереса. Ванда еще раз повторила это Вильгельму и добавила: «Если мы придем туда вдвоем, то впечатление будет солиднее, чем когда я, молодая и неопытная, появлюсь там одна!»

Вильгельм попросту приказал Еве сопровождать Ванду, и девушка мысленно поздравила себя с блестящей шахматной комбинацией: с одной стороны, она показала, насколько ей важно мнение Вильгельма, а с другой – получила в провожатые Еву…

Некоторое время они шли молча, погруженные в свои мысли.

Томас Хаймер и Вильгельм согласились на то, чтобы Ванда обошла закупщиков и выяснила, на какие товары сейчас особенный спрос. Ванда не упомянула, что изначально эта идея возникла благодаря Марии.

Мария… Мысли Ванды невольно переключились на тетку. Понравились ли ей детские вещи, которые Йоханна, получив письмо от сестры, в тот же день упаковала в коробку и отправила в Геную? Они специально ездили за покупками в Зонненберг, и это притом что у Йоханны висел срочный большой заказ! Они выбирали только лучшее и самое роскошное: одежду из тончайшего плауэнского кружева, а также серебряное детское кольцо и трещотку из белоснежного рога. Собственно, Ванда ожидала, что Мария возьмется за бумагу и перо сразу, как только получит подарки.

Не зная, почему так долго не приходит ответ от Марии, Ванда заставила себя задуматься о своем бизнес-плане, который сегодня вел ее в Зонненберг. Все по порядку, пункт за пунктом перебирала она задания в ритме шагов.

К счастью, она могла вычеркнуть еще один пункт плана – разговор с Михелем. Пришлось потратить на это немного усилий и заставить себя зайти к дяде в плохо проветриваемую комнату. Ей так было жаль его, что она не могла произнести ни слова. Сначала Ванда медлила, затем поинтересовалась его здоровьем. Пришлось выслушать долгие причитания, но в конце концов она его перебила:

– Не поспоришь, потеря ноги – это тяжелый жизненный удар. И боли, которые тебе приходится терпеть, должно быть, действительно ужасны, – сказала она ему. – Но все же в ближайшее время тебе придется взять себя в руки. Мне нужна твоя помощь! – В душе она не чувствовала такой же решительности, как в своих словах. «Чем мне может помочь этот несчастный человек?» – думала Ванда, внимательно глядя на Михеля. От внезапного страха он вдруг захотел справить естественные потребности и позвал Еву с ночным горшком. Это не упрощало ситуацию, Ванде пришлось спешно ретироваться из комнаты. Как неловко! Девушка, смутившись, зашла сначала в кухню, где ее с кислой миной поджидала Ева.

Ванда сомневалась, стоит ли вообще возвращаться в комнату Михеля, как вдруг из коридора послышались шаркающие звуки и стук. Вскоре после этого в дверном проеме кухни на двух костылях показался Михель. Ева не могла поверить своим глазам. Она была уже готова бросить что-то язвительное, но Ванда умоляюще посмотрела на нее, вовремя заставив замолчать.

Михель уперся дрожащими руками в стол и сел напротив Ванды. Таким же дрожащим голосом он спросил, как и чем он, калека, может помочь племяннице. Именно в этот момент Томас, поработав немного в мастерской, поднялся по лестнице. Завидев брата, он сначала вытащил из шкафа бутылку шнапса. Они чокнулись вчетвером рюмками с горькой травяной настойкой, которая ужасно обожгла весь пищевод Ванды. Когда в животе разлилась приятная теплота, девушка рассказала Михелю, что он может помочь ей с «делопроизводством». Как и ожидалось, серьезное незнакомое слово весьма впечатлило остальных. Ванда использовала этот момент, чтобы объяснить Михелю, что они хотят записать все техники, которыми владеет Томас. Следующим этапом работы станет сбор образцов всех узоров, которые когда-либо были сделаны и хранились в какой-нибудь припорошенной пылью посуде в шкафах. Это была своего рода инвентаризация. Ева предложила взять эту задачу на себя, потому что лучше всех знала, где все хранится. Сердце Ванды радостно дрогнуло. Это был успех!

Прежде чем отец успел привести какие-либо пессимистические доводы и уничтожить едва проклюнувшиеся семена надежды, Ванда повторила слова Рихарда: стеклодувные техники Лауши должны перекликаться с техниками венецианского производства стекла! И поэтому имеет смысл взяться за старое ремесло, но сделать что-то новое. Ева незаметно вышла из кухни еще во время этой речи и теперь принесла первые образцы: кубок из молочно-белого стекла, разрисованный эмалевыми красками и произведенный в 1900 году. Глубокая чаша из прозрачного стекла с вделанными разноцветными нитями – того же времени. Одна миска была значительно старше, с толстыми, как у жабы, бородавками.

Ванде нравилось не все, но все же она старалась постоянно выражать восторг. Ее энтузиазм был заразителен: внезапно Томас вспомнил об украшении стола, которое он изготовил много лет назад для одной гостиницы в Зуле. Он убежал в мастерскую и вернулся несколько минут спустя с двумя блюдами, скомбинированными из тщательно подобранных по цвету кусочков стекла. Ванда была в самом деле поражена: искусство изготовления стекла высочайшего уровня – так она это назвала, и оба брата просияли. Неожиданно они начали соревноваться друг с другом, наперебой рассказывая, где еще могут храниться изделия. Ева или Томас постоянно выбегали из кухни, чтобы вскоре вернуться, держа в руках старые сокровища, пока кухонный стол не стал ломиться от всевозможной посуды. Ванда едва не пищала от невероятного восхищения.

– Если бы я только знал, куда подевались те флаконы, которые мы когда-то делали для французского парфюмера!

Томас почесал затылок и добавил, что они очень нравились матери Ванды.

В тот вечер Ванда вернулась домой так поздно, что получила от Йоханны серьезный нагоняй. Тетка даже пообещала написать в Нью-Йорк и пожаловаться Рут.

– Мы же не гостиница, куда порядочные дамы могут входить и выходить, когда им вздумается, – ругалась она.

Ванду накрыла горячая волна стыда и угрызений совести, когда она взглянула в уставшие глаза тетки, которой из-за нее пришлось не спать. И она решила впредь вести себя осмотрительнее.

«И все же этот вечер на нагорье стоил гнева Йоханны», – подумала Ванда, проходя широкий поворот дороги.

Впервые в семье Хаймеров все захотели действовать, причем даже старый Вильгельм внес свою лепту.

– Ты хорошо делаешь, что слушаешь дочку. Девушка унаследовала не только хитрость Хаймеров, но и предприимчивость гулены Рут! Подарок для Хаймеров, что Ванда объявилась здесь, – сказал он Томасу, прерываясь на приступы кашля.

Ванда как раз стояла у двери в дом, застегивая пальто, и, к сожалению, не разобрала, что ответил на это отец.

«Не затрагивать тему совместной работы с Рихардом было верным решением в тот “непринужденный” вечер, – подумала она и за следующим поворотом заметила домá: – Штайнах, слава богу!»

– Может, нам стоит преодолеть остаток пути на поезде?

Одна мысль о теплом сиденье заставила Ванду быстрее шагать закоченевшими от холода ногами.

Ева рассмеялась.

– Сейчас делать крюк к вокзалу? А потом ждать неизвестно сколько, пока поезд придет? Нет, я этого точно не хочу.

Она наклонила голову и обогнала Ванду.

– Давай быстрее пройдем дальше, а то еще встретимся с моими сестрами, придется объяснять, чего это вдруг мы отправились в путь пешком. Они точно подумают, что у нас нет денег на билет.

Она еще плотнее укуталась в шарф. Ванде ничего не оставалось, как семенить за Евой, но все же она старалась рассмотреть родную деревушку Евы даже через полузакрытые веки. Несколько десятков домов жались друг к другу на плоской возвышенности. Здесь были покрыты кровельным сланцем не только крыши, но и обшиты стены, причем разных оттенков, которые отливали серым на солнце.

– Как красиво!

Ванда указала на дом, фронтальная стена которого была облицована особенно искусной мозаикой. Когда Ванда заметила чью-то голову в одном из окон, то быстро отвернулась. Но уже через несколько метров ее ждало новое удивление: цветочный орнамент перебивался ромбовидным рисунком, который украшал стену дома. Природная расцветка сланца была при этом так искусно подобрана, что рисунок казался почти трехмерным.

– Все это выглядит таким… родным!

Казалось, не только жители Лауши, но и жители Штайнаха обладали творческой жилкой. Ванда решила, что, как только сойдет снег, она снова отправится в Штайнах, уже вместе с Рихардом.

Едва они миновали последние дома деревни, как Ева вновь приободрилась.

– Как же! Родным! – перекривила она Ванду и убрала шарф с головы. – Так могут говорить только те, кто еще никогда в жизни не голодал и не мерз! Поверь мне, если бы у тебя было такое же детство, как у меня, тогда…

Заметные вокруг рта морщины стали еще глубже.

Ванда вдруг показалась сама себе глупой. Она подхватила Еву под руку. Спина той сразу окаменела. Девушка не думала, что ее прикосновение может быть так неприятно Еве. Но Ванда сделала вид, будто ничего не заметила. Свободной рукой она поправила шаль Евы, которая угрожала вот-вот упасть с плеч.

– Почему ты не расскажешь, как тогда все было? – осторожно спросила она.

– Чтобы ты потом смогла вдоволь посмеяться надо мной? – недоверчиво посмотрела на Ванду Ева.

– Я так не поступлю, клянусь.

Но Ева поджала губы еще сильнее. Они молча пошли дальше.

Спустя несколько минут, когда Ванда уже и не надеялась, Ева все-таки заговорила о своих семерых братьях и сестрах, об отце, который работал на добыче сланца, как и большинство жителей деревни. О тысячах грифелей, которые неделя за неделей им приходилось шлифовать и упаковывать в своей лачуге.

– День за днем, до самой ночи. Как только мы возвращались из школы домой, нам сразу приходилось садиться за стол. Как у меня болела спина спустя несколько часов! Но отец ничего не хотел слышать об этом, только ругался, когда кто-то из нас начинал плакать от боли. Даже сегодня, когда я слышу звук шлифовального станка, мне становится не по себе! – вздрогнула она. – Повсюду слоем лежала сланцевая пыль: на волосах, на коже, на наших лохмотьях. Вещами эту ветошь и назвать нельзя было. Жалкое существование! И на здоровье это влияло!

Без особого сожаления Ева рассказала об умерших братьях и сестрах: пыль забила их легкие.

– «Люди сюда приходят разные, а конец у всех один», – так постоянно говорила мать. Но детей в доме всегда было много, а я была вроде няньки, которой приходилось мыть детские задницы, – горько рассмеялась Ева. – А когда я сама вышла замуж, то до собственного ребенка дело так и не дошло.

Ванда беспомощно молчала. Мария рассказывала, что Ева очень страдала из-за своего бесплодия.

– И все же я не хотела бы ни с кем из родственников поменяться судьбой. Повезло, что мне встретился Себастиан! Даже если все потом пошло не так, – упрямо ухмыльнулась Ева. – Любовь зла, так ведь и в Америке говорят, да?

Ванда закивала, согласившись, и они обе рассмеялись.

Глава двадцатая

Когда они добрели до Зонненберга, Ванда так вымоталась, что решила прежде подкрепиться в одной гостинице. За тюрингскими жареными колбасками и пивом, на которое уговорила ее Ева, они решили обговорить дальнейший маршрут. Вначале Ева собиралась повести Ванду к тем закупщикам, с которыми они уже работали в прошлом. Если же у Ванды после этого еще останется желание, то она сама отправится к другим, новым закупщикам. Несмотря на возникшее между ними взаимопонимание, Ева не согласилась сопровождать Ванду во время разговоров с закупщиками. И вот Ванда, подкрасив губы красной помадой, отправилась одна с твердым желанием узнать что-то полезное.

Карл-Хайнц Браунингер сложил руки и вытянул их, словно его мучили какие-то ревматические боли.

– Я понимаю, конечно, что кто-то верен подобным убеждениям и руководствуется лозунгом «Искусство – для всех», ибо он весьма привлекателен. И выгоден… И все же я отказываюсь запрыгнуть в уже уходящий поезд массового производства, который приводит к тому, что в каждой квартире будут пылиться одинаковые изделия! Пусть кто хочет продает статуэтки с развевающимися юбками – это его право. Но в моем ассортименте такого не будет! – И он скривился с отвращением.

– Но что тогда находится в ваших книгах с образцами? – с любопытством спросила Ванда.

И она услышала совершенно новые интонации!

– Книги с образцами – это еще один инструмент массового производства. Моя клиентура шарахается от них, как черт от ладана, поверьте мне! Мои стеклянные товары абсолютно уникальны. Они как хрупкая поэзия, они отображают чувственный мир художника. Каждый бокал превращается в рог изобилия, наполненный вдохновением, любая чаша становится воплощением бесконечной творческой силы человеческой души! Они отображают моменты в жизни художника – может ли кто-нибудь повторить такой момент?

Ванда тяжело, но искренне вздохнула.

– Вы даже не представляете, какое наслаждение – слушать ваши слова! Все прежние попытки приводили меня к закупщикам, которые хотели продавать дешевые товары по самым низким ценам. Именно от этого хочет уйти наша стеклодувная мастерская.

Ванда взглянула на Браунингера с улыбкой, под влиянием которой в переполненном бруклинском баре у Мики новая порция напитка не заставляла себя долго ждать. Она незаметно подвинулась на стуле вперед.

– Знаете, чего я совершенно не понимаю? Именно эти закупщики ведут себя так, словно их товары – вершина стиля «модерн»! Но при этом они торгуют исключительно фабричными товарами, да?

Ванда тайком радовалась, примечая понимающий блеск в глазах собеседника. Может, она уже была у цели?

Если бы все случилось так, как хотела Ева, то Ванда, наверное, и не отыскала бы Браунингера. Хаймеры поставляли продукцию много лет назад не ему, а его отцу. С тех пор заказов не было.

– И старик вел себя весьма надменно, а уж сын точно будет еще лучше! – сказала Ева.

Но Ванду нельзя было отговорить от ее плана. Она не хотела возвращаться домой, не испробовав все возможности. Глядишь, ее усердие и хватка не пропадут даром.

– Мне точно так же отвратительна эта бесчестность, достопочтенная фрейлейн! – ответил Браунингер. – Эти революционные борцы за пролетариат вытягивают деньги из карманов несчастных работников за никчемные безделушки! Я же, напротив, честно говорю, что мои предметы искусства доступны не каждому!

Его высокомерие, возможно, отпугнуло бы многих других, но Ванда чувствовала, что в этом был ее шанс, если… Да, если она правильно себя поведет!

Она склонила голову набок и сказала:

– Вы знаете, что ваш подход к ведению дел очень напоминает американский? Это, собственно, комплимент, – быстро добавила девушка.

– Ну, я не могу об этом судить, – закупщик покраснел от смущения, – но если достопочтенная дама так считает…

Он протянул Ванде воду в высоком блестящем стакане, не спрашивая у нее.

Она поблагодарила, слегка кивнув. При этом в голове стремительно проносились мысли. Карл-Хайнц Браунингер ненавидел массовые товары, и в этом был ее шанс. Все другие закупщики, к которым она заходила, отказали ей! Вопрос был только в том, как завязать с ним сотрудничество. Ванда отпила воды.

Вопреки опасению Ванды и благодаря элегантному виду и тому факту, что она прибыла из Америки, девушку приветливо принимали во всех домах. Едва ей предлагали присесть, Ванда тут же говорила, что она не представительница «Майлз Энтерпрайзис», а развивает современную стеклодувную мастерскую в Лауше. И у каждого закупщика Ванда спрашивала о нынешних предпочтениях клиентов. Но все, что она узнавала, мало грело душу: по большей части закупщики заказывали товар на фабриках; другие заявляли, что у них уже достаточно договоров со стеклодувами.

– Предполагаю, что вашими клиентами в основном являются галереи, – спросила Ванда, опустошив стакан наполовину.

– Ко мне ходят и несколько галеристов, но и они, кажется, теперь предпочитают цену качеству, – отмахнулся Браунингер. – Основную деятельность я веду на больших художественных выставках. Я знаю, что мои уважаемые коллеги посмеиваются над этим обстоятельством. Для них я не больше чем обычный рыночный зазывала. Но что они могут знать? Париж, Мадрид, Осло – по всему миру есть поклонники искусства, которые готовы платить деньги за настоящее искусство. Индийские махараджи, оперные певцы, крупные банкиры – сливки общества покупают предметы у меня и…

Браунингер осекся, будто осознав, что наговорил больше, чем собирался.

Ванда сглотнула. Махараджи и оперные певцы – она и представить не могла, что те могут купить бокалы с бородавками и оленями из мастерской Хаймера…

– Уважаемый господин Браунингер, вы меня не только впечатлили, но и почти… испугали, – ответила она и обезоруживающе улыбнулась. – Мастерская, для которой я провожу исследование рынка, может как раз кое-что предложить в области искусства, но… – Она взяла театральную паузу. – Если позволите мне один нескромный вопрос: у кого вы закупаете товары? Или еще точнее: есть ли вообще среди жителей Лауши стеклодувы-художники?

– Вы же понимаете, что я не могу назвать вам конкретные имена, – поторопился ответить Браунингер, будто сожалея о предыдущих откровенных словах. – Пара стеклодувов из Лауши действительно работают на меня. Но сотрудничество… Я бы так сказал, дается с трудом, – добавил он.

Ванда нахмурилась.

– Их ремесленные умения не отвечают вашим требованиям?

– Совсем напротив, там выдувать стекло умеют! – кивнул он в сторону, где примерно находилась Лауша. – Но они такие немногословные! Когда я интересуюсь, какие образы рождались у них в голове во время работы над предметом, мне приходится тянуть из них клещами каждое слово! Вот совсем недавно один поставил мне комплект из четырех синих чаш. Выполнены они на высшем художественном уровне, понимаете? Я сразу понял, что чаши, если их составить вместе, напоминают цветок незабудки, который будет привлекать зрителей, как цветок пчел. Это впечатление еще больше усиливалось от светло-голубых донышек этих чаш.

Ванда восторженно кивнула.

– Я так себе это и представляю: аллегорическая попытка человека представить Эдемский сад!

«Моника Демуа и прочие избалованные клиенты “Шрафтс” были бы в восхищении от такого внезапного приступа остроумия», – весело подумала Ванда. Она и вообразить не могла, что будет благодарна когда-нибудь нью-йоркскому декадансу.

Браунингер одобрительно кивнул.

– Достойное сравнение, достопочтенная дама! Я спросил мастера: какой душевный порыв вдохновил его на такую работу? Как вы думаете, что я услышал в ответ? Оказывается, все четыре чаши практично становятся одна в другую, чтобы занимать меньше места в шкафу!

Ванда не могла не рассмеяться. Таких слов можно было бы вполне ожидать от ее отца!

Браунингер тоже рассмеялся, а потом сказал:

– Насколько чувственнее в этом плане французские мастера! У них просто нюх на эмоции! Может быть, вам знакомо такое имя – Эмиль Галло?

Ванда кивнула.

– Моя мать – страстная поклонница этого французского стеклодува. Она живет в Нью-Йорке и, естественно, также обожает «Тиффани», – добавила девушка, чтобы еще раз доказать, что разбирается в искусстве. – А что вы думаете о венецианском стекольном искусстве? – спросила она как бы между прочим.

Браунингер скривил губы.

– Я знаю, что весь мир следит за Мурано, но, честно говоря, островное стекло кажется мне неискренним. – Он надменно взмахнул рукой.

Ванда озабоченно кивнула.

– Ретростиль, я понимаю.

Ванда вздохнула, словно она сама уже достаточно занималась муранским стеклом и пришла к такому же выводу, что и Браунингер.

Закупщик откашлялся.

– Не хотел бы показаться невежливым, достопочтенная дама… Но, к сожалению, у меня осталось совсем мало времени до следующей встречи. – Он смущенно моргнул. – Как бы ни радовал меня наш разговор, но я все же не понял, чем же я могу быть вам полезен.

Ванда тщательно подобрала юбку.

– Вы и без того мне уже помогли больше, чем можете себе представить, дорогой господин Браунингер, – произнесла она, поднимаясь. И в ту же секунду продолжила: – Рада, что еще остались такие закупщики, как вы. Это меня укрепляет в стремлении сделать стекло из Лауши символом высшего стеклодельного искусства. Да, можно даже сказать, что вы вернули мне веру в человечество!

Браунингер нахмурился, и Ванда поняла, что несколько переусердствовала, поэтому постаралась в тот же момент вести себя по-деловому. Она протянула ему руку и, набрав побольше воздуха в легкие, произнесла:

– Предположим, мне в ближайшие недели или месяцы попадет в руки предмет стеклодельного искусства, который, по моему мнению, будет отвечать вашим требованиям, могу я вам тогда его показать?

Карл-Хайнц Браунингер просиял.

– В любое время, достопочтенная госпожа! В любое время! Уже с радостью предвкушаю нашу первую сделку.

Почти смеркалось, когда Ванда снова вышла на улицу. Снег блестел – верный признак того, что ночь опять выдастся морозной.

– Ну наконец-то! Я уж думала, ты решишь там переночевать!

Силуэт Евы выделялся на фоне дверей соседнего дома.

– Если мы не поторопимся, то пропустим последний поезд в Лаушу!

– Мне очень жаль. Я совершенно не заметила, как пролетело время, – виновато ответила Ванда, когда они поспешили к вокзалу.

Ева взглянула на нее.

– У тебя такой вид… Это стоило того, чтобы мой зад так промерз на улице? Скажи, мы получили заказ? – Неожиданно в глазах Евы появился по-юношески азартный блеск.

Ванда подхватила ее под руку, и на этот раз Ева не сопротивлялась.

– Заказ – нет, но вместо этого я узнала кое-что важное, и это изменит все наше будущее!

Блеск в глазах Евы померк. Но зато Ванда просияла ярче рождественской елки. Она остановилась и повернулась к Еве, которая дрожала всем телом то ли от холода, то ли от волнения – трудно было сказать.

– Сегодня уже недостаточно просто делать красивую посуду. Это умеют делать слишком многие. Чтобы добиться успеха, нужно делать кое-что совсем другое!

– И что же это должно быть, скажите, пожалуйста? – На посиневшем от холода лице читалось сомнение.

Ванда с наслаждением закрыла глаза, смакуя слова, как сахарную вату на языке:

– Настоящее искусство заключается в том, чтобы продавать истории!

Глава двадцать первая

Первые дни оказались самыми тяжелыми. Дыра, которая внезапно стала зиять в жизни Марии, была такой большой, что она не понимала, как теперь закрыть ее.

Франко был в Америке, а ее заточили. Собственно, все было просто. Но ее разум отказывался понимать это даже спустя недели. Основное время дня голова ее была пустой. И только тогда можно было все терпеть. Тишину. Одиночество. Заключение. Кинжал в сердце.

Мария стояла у зарешеченной стеклянной двери, прислонившись лбом к стеклу. Легкий ветерок качал цветущие миндальные деревья, розовый снег лепестков кружился в воздухе, покрывая нежной пелериной сад. Только это и положение солнца говорило Марии о том, что пришла весна. В саду Патриции времена года перетекали одно в другое, как пятна туши на мокрой бумаге.

«В Лауше зима, наверное, все еще держит людей крепкой хваткой, – эта мысль пришла в голову Марии так неожиданно, что она не успела прогнать ее вовремя. – Может, они уже иногда по утрам слышат пение весенних птиц, которое помогает людям продержаться. Но, скорее всего, каждый день разгребают лопатами снег, посыпают лозой осиротевшие улицы и ждут».

Горячие слезы покатились по щекам Марии и упали на пол.

Снег. Услышит ли она когда-нибудь знакомый хруст взявшегося коркой снега под ногами?

Она так сильно потерла лицо, что разболелась кожа. Не плакать. Не пугать ребенка. Продержаться, это не может длиться вечно. Она каждый день надеялась на возвращение Франко. И тогда…

Она не останется здесь ни на минуту!

Мария твердо решила, что ребенок – ее путеводная нить к будущей жизни: она покинет Франко и заберет малыша с собой.

Больше никаких дискуссий, никаких «почему», на которые нет ответа. Нет больше и чувств к Франко. Все остальное она загнала в угол сознания, запретив себе рыться в нем. Разве не говорят, что время лечит раны?

Для Марии уже не имело значения, знает ли Франко, что ее заперли, как преступницу, или он ни о чем не подозревает. Она читала его прощальное письмо тысячу раз, повторяла каждое слово. «Я умоляю, дождись меня. Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждалась». Вот славно! Но из Патриции ничего было не выжать.

– Франко в Америке, а ты здесь, – звучал ее равнодушный ответ на все вопросы Марии. И в какой-то момент Мария смирилась. Также смирилась и с тем, что бежать не было никакой возможности. Для ее тюрьмы не нужны были решетки, запертые двери и окна, достаточно было глаз и ушей повсюду.

– Скоро это все кончится, скоро, скоро… – постоянно твердила она себе под нос. – Хоть бы Патриция сказала, каким кораблем прибудет Франко…

Ее рука скользнула по округлившемуся животу. Без ребенка она бы давно сошла с ума. Именно по этой причине Мария терпела дни, которые тянулись, как улитки, ползущие по выжженной солнцем траве и оставлявшие после себя лишь блеклый след слизи.

– Скоро все кончится, скоро, скоро…

Мария отошла от стеклянной двери и села у роскошного секретера, на котором лежала лишь стопка листов бумаги.

Она начала писать маленькую книжицу. Помогало и это. Когда-нибудь ребенок повзрослеет достаточно, чтобы все понять, и тогда Мария, возможно, прочитает ему свой дневник. Сначала ее очень мучила эта писанина. Было тяжело вспомнить то время, когда она девчонкой по ночам выдувала стекло в мастерской. Но ее история началась именно тогда, поэтому Мария должна была начать записи с того времени.

Было тяжело: никого не было рядом, с кем она могла бы поговорить, вспомнить прошлое. О тех временах, когда она с сестрами строила собственную стеклодувную мастерскую. И о ее долгой поездке в Нью-Йорк. Встреча с Рут. Сестра выглядела так элегантно, совсем иначе, чем в прошлом, когда она была той, которую Мария бесконечно любила. А потом большие чувства, когда она познакомилась с Франко! Воспоминания всегда переплетались с болезненным осознанием нынешнего одиночества, но Мария научилась не обращать внимания на эту боль и научилась выживать даже в темнице.

После того как все старые истории были записаны в маленькую книжицу, Мария довольствовалась тем, что записывала ежедневно по нескольку строк для будущего ребенка. Она не писала о том, что происходит с ней сейчас или что она чувствует. Ее ребенок не должен узнать, какой несчастной была его мать во время беременности. Вместо этого она писала о новом начале, которое наступит, как только вернется Франко, ведь ему придется выпустить ее из темницы.

Ее и ребенка. Новое начало как чистый лист бумаги. Где это случится, будет видно. Может, Монте-Верита станет им родиной на некоторое время. Но что потом? Все равно… Только бы убраться отсюда. Прочь, прочь…

Мария вздохнула и, как обычно, спрятала книжицу в изголовье кровати. Потом она взглянула на часы, которые болтались на нашейной цепочке. Четыре часа дня.

Она прошла в мастерскую. Утром она уже скоротала два избавительных часа заключения у горелки и стеклодувной трубки. Мария чувствовала себя лучше, когда голова была занята яркими образами. У стен стояли стеклянные мозаики, которые она сделала за последние недели, – причудливые, почти абстрактные изображения, значение которых она даже сама не могла объяснить, потому что они родились в ее голове сами собой. Теперь ее пальцы скользили по чашам с разноцветными кусками стекла, а она ничего не чувствовала при этом.

Время с полудня и до вечера было самым трудным: утренний запал уже прошел, а вечерняя усталость еще не навалилась.

Мария стала выкладывать плоские кусочки стекла различных оттенков зеленого цвета.

За несколько недель установился некий распорядок, ежедневная рутина, определявшая структуру этого сумасшествия: встать около девяти часов утра, когда Клара приносила завтрак. Только Клара, другие горничные не появлялись. Два кусочка белого хлеба, сливочное масло, мед и фрукты. Около десяти часов утра Марии давали воспользоваться туалетными принадлежностями, которые Клара забирала вместе с подносом от завтрака. В палаццо было пять туалетов с водопроводом – приятная неожиданность, которая очень понравилась Марии сразу после ее приезда сюда. Но теперь Патриция не выпускала ее даже в коридор, ведущий к туалету.

– Нехорошо, что ты так много бегаешь. Ты должна поберечься ради ребенка, – оправдывалась она.

Лицемерная тюремщица! Остальное время утра Мария проводила в мастерской, пока в час дня дверь вновь не распахивалась. Иногда обед ей приносила сама Патриция и оставалась с ней несколько минут. Несмотря на всю ненависть к свекрови, Мария парадоксальным образом полюбила эти моменты. В конце концов, Патриция была ее единственной связью с внешним миром. Но все же чаще приходила Клара, которая с опаской поглядывала на нее. Мария не представляла, что Патриция наплела о ней служанке, может, что ее невестка заболела какой-то заразной болезнью или помешалась рассудком. Скорее, последнее, потому что Клара не реагировала ни на какие настойчивые просьбы Марии о помощи, лишь растерянно косилась на узницу.

После обеда было время дневного сна. Как бы Мария хотела посидеть в плетеном кресле в оранжерее! Насладиться запахом цветов в окружении пальмовых листьев, которые покачивались от притока воздуха из вентиляционных прорезей… Но было бесполезно умолять: Патриция не согласилась открыть для Марии дверь в оранжерею. Наверное, она опасалась, что невестка разобьет окно и вылезет оттуда! Мария, несомненно, так и поступила бы. Стекла в оранжерее были тоньше, чем в комнате или мастерской, и не зарешечены. Тогда бы Мария бежала, бежала, бежала. Только бы оказаться подальше от этой стеклянной тюрьмы.

Первые дни она только и делала, что ломала голову, как бы выбраться отсюда. Один раз она даже оттолкнула Клару вместе с подносом и со всех ног понеслась к входной двери, но, добежав, обнаружила, что и та заперта. Женщина зарыдала и сломалась. Какое это было унижение, когда Патриция и граф снова отвели ее в комнату, как опасную преступницу! При этом Патриция плакала и делала вид, будто Мария глубоко обидела ее.

Можно было проститься с жизнью, отказаться от пищи – это еще одна возможность, но в животе у Марии был ребенок.

Помощь извне? Едва ли. Когда за окном появлялся садовник, Мария словно сумасшедшая била кулаками по стеклу, пытаясь объяснить, что ее заперли против воли. Никто не реагировал. Что же о ней наговорила Патриция?

Мария со злостью протерла стеклодувную трубку. Сотни кусочков стекла отлетели от нее, брызнули радужными каплями на пол. Они злорадно поблескивали там, безобидно красивые, и Мария едва не закричала от боли. С тех пор как она стала мысленно погружаться в себя, стекло было единственным материалом, с которым ей хотелось работать. В стекле проявлялись все слабости мастера, все ошибки человеческой руки – именно это больше всего привлекало Марию. Чувствительный материал много раз вызывал у нее приступы гнева, но потом женщина снова призывала себя к терпению и смирению, подстегиваемая честолюбием. Мария никогда бы не смогла вообразить ситуацию, когда стекло стало бы ее врагом.

Ровно в пять часов в замкé провернулся ключ. Мария сидела на кровати. С удивлением она обнаружила, что это Патриция, которая принесла на подносе чашку мокко и кусок сливочного пирога. Вот ее-то Мария точно не ожидала увидеть: в обеденное время она умоляла свекровь, чтобы та позвала для нее врача – у нее были боли в спине.

– Я клянусь, что ничего ему не расскажу! – уверяла она и думала точно так же.

Да и куда бы она сейчас сбежала с таким громадным животом? Если бы не беременность, Мария каждый день искала бы новые возможности для бегства, но приходилось думать и о не родившемся пока ребенке. И она сказала:

– Эти боли меня пугают! Если что-то не в порядке…

Но и эта дискуссия, как и все прежние, кончилась тем, что Патриция вышла из комнаты, поджав губы. Обычно после такого «поведения» она наказывала Марию, не появляясь у нее несколько дней.

Может быть, она как-то узнала, что у Марии сегодня день рождения?

Патриция поставила поднос на маленький столик перед кроватью, не глядя на Марию. Ее руки дрожали, а глаза покраснели, словно она плакала.

– Ты можешь попросить Клару, чтобы она нагрела мне воды для купания?

Мария указала на ванну, которую Патриция велела поставить в комнату в первый же день заключения.

– Может, спине станет лучше от горячей воды? – добавила она.

Патриция молча кивнула. Она уже почти дошла до двери, как вдруг остановилась и обернулась. Нерешительно переложив поднос из одной руки в другую, графиня почти неслышно вздохнула.

– Что случилось? Франко наконец-то объявился? – Огонек надежды загорелся в глазах Марии, и она не успела этому помешать. Она уже несколько недель ждала звонка Франко…

Патриция покачала головой.

– В Нью-Йорке возникли проблемы…

Каменная маска соскочила с ее лица, и она жалобно всхлипнула, быстро зажав рот ладонью.

Марию словно ударили в живот. Она резко подскочила, несмотря на свою неповоротливость.

– Что? Говорите уже!

– Один из таможенных чиновников, которые были в курсе, не удержал язык за зубами… – Нижняя губа Патриции задрожала. – Франко арестован.

Глава двадцать вторая

Несколько дней назад снег начал таять. Первыми оттаяли дороги, потом снежные шапки соскользнули с крыш домов, потом и ветви деревьев на склонах окрестных гор стали избавляться от ледяных покровов. В конце марта ландшафт выглядел таким пестрым, словно собака во время линьки. Ванда не могла привыкнуть, что теперь вокруг нет ничего белого. Повсюду журчали большие и маленькие ручьи, луга в низинах превратились в небольшие озера, в переулках вода начала собираться в лужи. Чтобы не промочить ноги, нужно было идти вперед, широко ступая, как по снегу. Но люди не только безропотно встретили новые трудности, но и весело приветствовали их, ведь это значило, что земля вскоре избавится от снежного кокона и весна не за горами.

Голова Ванды была полна идей и планов. От ее внимания не ускользнуло беспокойство, которое охватило людей вокруг. Внезапно у каждого появились какие-то заботы: сосед отправился в Нойхаус, чтобы купить пару поросят, Анна с Йоханнесом строили планы на поездку в Кобург, не спросив Ванду, хочет ли она поехать с ними. Грациелла, итальянская горничная, напевала песни и при этом томно поглядывала на Магнуса, чего тот совершенно не замечал.

Да и сама Ванда вскоре ощутила беспокойство: ей хотелось целовать Рихарда при каждой возможности. Она всем телом жаждала своего мужчину, но и боялась этого не меньше. Она была благодарна, что он относился ко всему с холодной головой, особенно когда объятия становились слишком пылкими.

В деловом отношении Лауша тоже очнулась от зимней спячки: стали чаще ездить повозки, давя остатки снега, не то что в предыдущие месяцы. Среди знакомых лиц больше стало мелькать чужих. Галерист Федерер Готтхильф Тойбер приехал навестить Рихарда и купил все товары, которые тот изготовил. После этого Рихард взялся за дело с еще большей одержимостью: всякий раз, когда Ванда заглядывала к нему, он делал какую-то новую вещь или изучал каталог, который оставил ему Тойбер.

В доме Штайнманнов-Майенбаумов тоже царило оживление. Йоханна отправляла клиентам письма с золоченым тиснением, приглашая их посетить весеннюю выставку-продажу, и Ванда в который раз подивилась предприимчивости тетки.

Но для Ванды все это не шло ни в какое сравнение с пробуждением мастерской отца: между Карлом-Хайнцем Браунингером и мастерской Хаймеров развивались деловые отношения. Торговец закупил у них целую серию товаров и проявил заинтересованность в новых работах.

Семена этого успешного сотрудничества странным образом были посеяны во время Масленицы, в дни, когда Ванда и Рихард не могли особо отвлекаться ни на праздники, ни на танцы, ни на карнавал.

Костюмы, маски и общее веселье – с Вандой еще никогда не случалось ничего подобного. Она наслаждалась каждой минутой. А потом, в Пепельную среду, все закончилось. «Ах, как было бы здорово, если бы можно было законсервировать хоть часть этого веселья на оставшийся год! – промелькнула мысль у Ванды, голова которой была забита заботами. – Но где, если не в Лауше, воплотить это в стекле?» Так родилась идея серии под звучным названием «Карнавал». Как и ожидалось, отец сначала воспринял задумку дочери с большим сомнением. Он заявил, что способ украшения, который «намечтала» себе Ванда, требует больших затрат времени. Но в конце концов он сдался – и на свет появились разнообразные большие чаши и кубки. К ним еще полагалось блюдо и стеклянные кольца для салфеток – это была идея Ванды. Все выполнено из бесцветных заготовок и украшено тысячами разноцветных стеклянных капель, которые выглядели как конфетти. По окончании работы Томас сам признался, что усилия окупились: каждый предмет излучал жизнерадостность, порождая образ элегантного праздничного стола с веселым звоном бокалов и радостными тостами. Наверное, к такой мысли пришел и Карл-Хайнц Браунингер, потому что предложил цену бóльшую, чем та, на которую рассчитывала Ванда. Начало было положено, и предстояло налаживать контакты и дальше!

– Пожалуйста, тетя Йоханна, давай перенесем телефонный разговор с Нью-Йорком еще на недельку! Мне кажется, мы могли бы отправиться на почтамт в Зонненберг в следующий понедельник, но только не сегодня!

Мольба Ванды выглядела несколько комично. Она с опаской смотрела на Йоханну через кухонный стол.

Сегодня был особенный день.

Все остальные уже давно были в мастерской, да и Ванда тоже собиралась к Хаймерам, но Йоханна попросила ее остаться на минутку.

Йоханна покачала головой.

– Я на самом деле не знаю, как ты себе это представляешь! До твоего запланированного отъезда остается еще четыре недели. Ты же знаешь, что, несмотря ни на что, ты… ты у нас желанная гостья. Но если ты хочешь остаться в Лауше дольше, то как минимум должна попросить у родителей разрешения! Или они, по-твоему, не хотят от тебя услышать ни словечка? – сердито нахмурилась Йоханна. – Своим поведением ты и меня ставишь в неудобное положение, – вздохнула она. – Во время каждого телефонного разговора и в каждом письме твоя мать требует, чтобы я больше заботилась о тебе и не разрешала, чтобы ты каждый день бегала к отцу.

– Но я ведь ей написала, почему я…

Йоханна перебила Ванду нетерпеливым жестом.

– А потом еще твой поклонник… Мне также не следовало бы допускать, чтобы ты встречалась с Рихардом каждый день. Хотя ты клянешься, что у вас с ним приличные и подобающие отношения…

– Ах, тетя Йоханна! – Ванду охватили угрызения совести. – Я знаю, что усложняю вам жизнь. Но Рихард – человек чести, и тебе действительно не стоит так переживать из-за меня. А что касается дел с моим отцом… – Девушка беспомощно подняла руки. – Пожалуйста, попробуй понять и меня! Впервые в жизни у меня появилось чувство, что я занимаюсь действительно чем-то стоящим! Я знаю, мать желает мне только добра, но что поделаешь, если я, очевидно, ничего не могу достичь в жизни, где преобладают коктейльные приемы и игра в теннис! Мне доставляет невероятное удовольствие наблюдать, как все меняется к лучшему, когда что-то делаешь для этого! Ты же должна сама это хорошо понимать. Ты, мама и Мария – вас троих тоже нельзя было сбить с правильного пути. Вы пошли своей дорогой!

Произнеся эти слова, Ванда тут же осознала свою тактическую ошибку: не следовало говорить о Марии.

Лицо Йоханны мгновенно помрачнело.

– И не упоминай при мне о Марии! К ней у меня особые претензии, беременная она или нет! – фыркнула тетка. – Я, черт возьми, не жду от нее километровых писем, но хоть весточку отправить, написать, что все хорошо! Разве я требую слишком многого?

Ванда молчала. Она тоже не могла объяснить поведение Марии. На три последних письма та не ответила, проигнорировав даже новость об успехе серии посуды «Карнавал». Но этим Мария явно бы заинтересовалась!

– Может, она себя плохо чувствует… – пробормотала девушка, нетерпеливо заерзав на лавке. Собственно, сейчас у нее не было времени разговаривать еще и о Марии.

– Не говори так! – воскликнула Йоханна. У нее вдруг на глаза навернулись слезы. – Иногда я ночью уснуть не могу, так за нее переживаю! Мне мерещится, что она в итальянской больнице, что потеряла ребенка…

Она втянула голову в плечи. Ее гнев перешел в отчаяние.

– Может, она ужасно несчастна в этом палаццо.

Ванда перегнулась через стол и взяла тетку за руку.

– Я так не думаю, иначе она давно уже написала бы! Мария знает, чего хочет. Может, от беременности у нее пропала вся работоспособность и она теперь весь день думает только о работе, а вечером слишком устает, чтобы писать.

Йоханна взглянула на нее с сомнением.

Ванда вскочила и крепко обняла тетку.

– Ты не волнуйся, наверняка у Марии все великолепно! А в понедельник я позвоню матери, торжественно обещаю тебе.

Ванда тут же бросилась к входной двери, где накинула на себя пальто и шарф, прежде чем Йоханна успела что-то возразить.

Вскоре Ванда уже была на пути к нагорью.

Сердце сильно стучало. То ли от быстрого шага, то ли от волнения, которое вздымалось в душе, как закипевшее молоко, она не знала. Сегодня был особенный день: об этом Йоханна, конечно, не могла знать. Сегодня Томас и Рихард будут впервые работать вместе. Ванда применила все свое ораторское искусство, чтобы убедить их. Вначале Томас наотрез отказывался даже думать о совместной работе с другим стеклодувом.

– Все это обречено на провал, – проворчал он и поучающе заметил: – Посмотри, что стало с союзом ремесленников! Там все рассорились, потому что у каждого были свои идеи и цели, они просто не смогли объединиться!

И только когда Рихард сам поговорил с ее отцом и привел аргумент, что четыре руки выполнят более сложную работу, чем две, Томас Хаймер наконец согласился попробовать. А Рихард подыскал весьма сложный проект!

«Надеюсь, все пойдет хорошо», – боязливо думала Ванда. Она еще не дошла до половины горы, как вдруг испуганно вскрикнула: вода налилась в ее ботинки и промочила чулки. Слишком поздно она подхватила подол юбки, который тоже оказался в луже.

– Что, молодая фрейлейн, не уследили? Наверное, в Америке снег так не тает.

Ванда обернулась и узнала жену аптекаря.

– В Америке такое бывает, а вот в Нью-Йорке – нет, – вздохнула она, разглядывая испорченные ботинки. – И именно сегодня, когда мой отец и Рихард вместе ждут материал, который я заказала у вашего мужа! Я ведь не могу вернуться и надеть сухую обувь. Заказ ведь уже наверняка тут? – Девушка не могла скрыть нетерпения в голосе, поскольку серебряная фольга и химические растворы, название которых она не могла запомнить, должны были прийти еще на прошлой неделе.

– Посыльный принес ваш пакет вчера, – кивнула женщина. – А к своим ногам отнеситесь серьезно. Если заболеете, то отцу уж помогать не сможете, – осторожно поучала Ванду аптекарша, провожая ее внутрь.

– Вы бы его слышали! – усмехнулась Ванда. – По его мнению, я делаю намного больше, чем просто помогаю ему. Я поднимаю столько же пыли, как и проходящее стадо коров, – так он мне вчера заявил, – откровенно ответила девушка. Но она уже привыкла не обращать внимания на каждое отцовское слово.

Жена аптекаря осуждающе прищелкнула языком.

– Ох уж этот глупец. Ему бы радоваться, что ты у него есть! Он должен быть счастлив!

Ванда только рассмеялась.

Глава двадцать третья

В мастерской было лишь слышно, как гудела горелка Томаса, в пламени которой он разогревал кусок стеклянной трубки.

– Еще немного, – пробормотал Рихард, стоявший рядом с Томасом. Он держал в руке приготовленный авантюрин, который блестел, как настоящее листовое золото. В тот же миг он крикнул: – Стоп! Сейчас хватит!

Томас протянул ему вазу.

Рихард растопил маленький, отливающий золотом кусочек авантюрина на разогретом куске стеклянной трубки, которую Томас вертел и переворачивал по его указаниям.

После того как Томас приплавил один конец к трубке, свободный конец ее он поднес ко рту и подул в нее, как в флейту.

Ванда завороженно наблюдала, как простая стеклянная трубка превращается в толстобокий полый предмет. Когда ей показалось, что стекло вот-вот лопнет, Томас прекратил дуть и развернул заготовку с помощью щипцов. Потом он разогрел запаянный конец и наплавил на него стеклянную ножку. Как только стекло схватилось, он снова развернул заготовку, подержал открытый край над огнем и одновременно взял в руки щипцы.

Умелыми щипками он сформировал волнистый край, медленно превращая заготовку в вазу.

Ева решила заглянуть в мастерскую по дороге на кухню и теперь на цыпочках подошла к стеклодувной печи. Увидев, чем занимаются мужчины, она схватила Ванду за рукав, словно еще никогда не видела стеклодувной работы.

– Вот теперь то, что надо!

После того как Томас снова подержал вазу над огнем, он оттянул щипцами волнистый край еще больше. Авантюрин начал покрываться мелкими трещинами.

«Господи, пусть все пройдет хорошо!» – молча молилась Ванда, затаив дыхание. Авантюрин в некоторых местах стал светлеть, а в других выглядел как чистое золото.

На лбу у Томаса серебрились бисеринки пота, он отложил щипцы в сторону и помахал вазой из стороны в сторону, немного охлаждая стекло. Он впервые поднял глаза с того момента, как сел за стеклодувную трубку.

– Вроде бы у нас получилось!

В этот момент Ванда отважилась выдохнуть.

– Слава богу! – воскликнула Ева. – По крайней мере, не зря были куплены дорогие материалы!

Вздохнув, она подхватила поднос с остатками еды Вильгельма, который поставила у двери, и только теперь вышла из мастерской.

– Ну, как вам это нравится? Для первой попытки неплохо, правда? – в голосе Томаса явно слышалась гордость.

У Ванды в горле встал ком, который пришлось проглотить, прежде чем что-то ответить.

– Она получилась чудесной! – произнесла она сдавленным голосом. – Это мерцание… словно тысячи капель росы на белом цветке лилии заблестели в первых лучах восходящего солнца!

Девушка переводила взгляд с Рихарда на отца, ее глаза сияли.

Она знала это!

Она с самого начала знала, что, если они станут работать вдвоем, получится что-то хорошее!

Рихард поднял вазу и, прищурившись, осмотрел ее, направив на нее слабый свет масляной лампы.

– Соотношение стекла и авантюрина можно сделать еще более гармоничным. Во время работы над следующей я постараюсь поставить накладку немного глубже. Я, собственно, и сейчас уже намеревался это сделать, но побоялся, что не смогу добраться до конца глубоких канавок. А тогда бы все было испорчено, – сказал Томас.

– Старый ворчун! – съязвила Ванда.

Но Томас кивнул.

– Да, опасность в этом. – Он прикусил нижнюю губу. – А ты уверен, что мы сейчас должны добавлять кислоту? Собственно, ваза и так получилась очень красивая, разве нет?

Рихард рассмеялся.

– Тебя снова покинуло мужество? Я бы попросил, чтобы ты проявлял бóльшую страсть к экспериментам! В этом был весь смысл упражнения! Зачем мы тогда заказывали эти дорогие штуки?

– А сейчас подождите немного!

Ванда взяла записную книжку и поспешила встать между двумя мужчинами.

– Прежде чем вы возьметесь за кислоту, я хочу узнать, что вы прямо сейчас чувствуете.

Взяв карандаш наизготовку, она посмотрела сначала на одного, потом на другого. Эти записи будут важны, когда она захочет описать Карлу-Хайнцу Браунингеру новую серию предметов. С «карнавальной» серией было проще, она смогла описать собственные впечатления. Сейчас все иначе.

Мужчины уставились на нее. Рихард растерянно почесал затылок.

– Ты, в общем-то, должна спрашивать об этом самого стеклодува…

Томас раздраженно фыркнул.

– Если ты хочешь точно знать, то я чувствовал тяжесть в мочевом пузыре. Я уже давненько хочу в туалет.

Оба мужчины рассмеялись. Потом Томас вышел на улицу.

Ванда посмотрела ему вслед. Она чувствовала себя так, словно ей на голову вылили ведро воды.

– Этот… – От волнения ее рот вдруг переполнился слюной, и ей пришлось сначала сглотнуть, а потом говорить дальше: – Этот изверг!

– Не воспринимай все так серьезно. Кислоту мы и завтра нанесем, – потом он прижал Ванду к себе, быстро поцеловал в губы и был таков.

Ванда остолбенело смотрела на стеклянную вазу, ожидая, что Томас скоро вернется из-за дома.

– Ты все еще здесь, – приветствовал ее Томас, войдя в дом. – Я думал, ты пойдешь с Рихардом.

– А я думала, что мы поработаем вместе. Но, кажется, я ошиблась! – горько ответила она.

Томас простонал.

– Ну, что тебе опять нужно? Ты на самом деле можешь свести с ума любого! Прямо как твоя мать в прошлом! – воскликнул он, скрестив руки на груди.

– А ты ничего не можешь, только ноешь! – крикнула Ванда и вскочила.

Господи, он же ее отец, как он мог ее так обидеть?! Неужели он совершенно ничего не чувствует по отношению к ней?

– Неудивительно, что мама тогда ушла от тебя! И неудивительно, что ты сводишь все старания на нет! – бросила она ему в лицо.

Ванда подошла к нему так близко, что едва не коснулась его лица.

– Что я такого от тебя потребовала? Ровным счетом ничего! Захотела, чтобы ты просто поделился своими ощущениями!

К ее собственному ужасу, у нее в этот момент на глаза навернулись слезы. Она отвернулась к окну, прежде чем Томас успел это увидеть.

Воцарилось долгое молчание. Томас снова сел за стеклодувную трубку.

– Что я чувствую… Об этом меня еще никто никогда не спрашивал, – наконец произнес он.

Томас уставился на рабочую доску, которая за многие годы почернела от огня. Морщина между его глубоко посаженных глаз стала еще виднее, чем обычно.

– С детства я сижу здесь, в этой мастерской, у этой стеклодувной трубки. Каждый день. Раньше, когда мы еще работали здесь втроем и отец выполнял заказы, приходилось батрачить с утра до вечера, если нужно было выдуть тысячу мисок или сотню парфюмерных флакончиков. Я тогда часто думал, что если изготовлю хотя бы еще одну миску, то точно сойду с ума. Всегда одно и то же, никакого разнообразия! Но это никого не интересовало. Никому не были нужны мои собственные идеи! А у меня за все время родилась целая куча идей.

Он поднял глаза, но Ванда все еще смотрела в окно.

– Но об этом отец и слышать ничего не хотел. Он даже не смотрел на мои работы, только повторял, чтобы я не тратил время понапрасну: мы с заказами и так едва справляемся. У других мальчиков в деревне было иначе: у них было время на то, чтобы изготовлять свои изделия, а у меня с братьями – нет. А потом объявилась Мария со своими проектами, и старик вдруг загорелся энтузиазмом!

Слова Томаса звучали так, словно он до сих пор не мог в это поверить.

– Тогда я чуть не лопнул от зависти. Говорю совершенно честно. Но кого это интересовало? – безрадостно рассмеялся он. – Конечно, он недолго восхищался ее необычными штуками, и вскоре все вернулось на круги своя. Мы это забросили, а вот Мария – нет. Она это превратила в нечто! В отличие от нас.

Ванде было тяжело это слышать. Она еще никогда не видела отца таким. Она не решалась обернуться, опасаясь, что Томас перестанет говорить. В то же время при упоминании имени Марии ее охватило нехорошее чувство. «Если бы только знать, что все наши волнения напрасны», – промелькнула в ее голове мысль.

– А потом, когда ушел Себастиан, мне и Михелю пришлось делать работу за троих. И тогда меня тоже никто не спрашивал, что я чувствую. А я уходил от печи, проработав четырнадцать часов подряд! После несчастного случая с Михелем я остался один, но заказы нужно было выполнять, иначе не заработаешь на хлеб. За все эти годы я понял лишь одно: самое лучшее, когда не думаешь и не слышишь, а просто делаешь, что должен делать.

Он поднялся с табурета, подошел к Ванде, стоящей у окна, и тоже посмотрел наружу. Внезапно у девушки появилось ощущение, что они близки не только телесно.

– А потом ты приходишь сюда и задаешь мне такие вопросы! – тихо произнес он.

– Времена меняются. И можешь верить или не верить, но иногда к лучшему, – хрипло проворчала под нос Ванда.

– Это было… хорошее чувство, – так тихо произнес Томас, что Ванде показалось, что эти слова ей почудились. Ее сердце неистово забилось. «Дальше. Пожалуйста, говори дальше».

– Я уже почти позабыл, каким тягучим может быть стекло. Но сегодня… я снова ощутил: у стекла нет границ, они есть только у нас, стеклодувов, – смущенно рассмеялся он. – Что за ерунду я тут болтаю!

– Нет! – воскликнула Ванда. Она обернулась к нему и рассказала о своих страхах, что стекло может лопнуть от раздутия.

Улыбка отца была почти нежной.

– В этом и состоит искусство: знать, когда остановиться.

Он неловко погладил Ванду по руке и вышел из мастерской.

Глава двадцать четвертая

– Твоей матери она тоже ничего не писала, – сказала племяннице Йоханна, как только они вышли из почтамта.

Она покачала головой.

– Я ее просто не понимаю! Я уж не говорю, что вот уже много месяцев жду от нее новых проектов, но она ведь должна понимать, что мы волнуемся за нее. Это так похоже на Марию!

Йоханна резко остановилась.

– А Франко, мне кажется, ничуть не лучше! Это просто недопустимое поведение! Что такое, ты меня вообще не слушаешь? – Она на ходу дернула Ванду за рукав.

– Что ты сказала? – испуганно вздрогнула Ванда. Она попыталась сморгнуть навернувшиеся на глаза слезы.

– Ты только посмотри на себя! – нахмурившись, воскликнула Йоханна. – К чему тут реветь?

Движение, которым она схватила Ванду за плечо, придало ее словам резкости.

Теперь Ванда действительно разрыдалась.

– Как она могла так со мной поступить? Мама такая подлая!

Она с такой осторожностью подбирала слова, пытаясь донести до матери, что она подумывает остаться в Лауше насовсем! Она ночами раздумывала над каждой формулировкой, но на том конце ничего не было слышно, кроме помех на линии и молчания Рут. Она рассчитывала на все, что угодно, только не на это. Ванда еще никогда не слышала, чтобы мать так запиналась и лепетала, но после нескольких минут она снова овладела собой. И тут уж не помогли никакие просьбы и мольбы. Рут была непреклонна: Ванда могла задержаться еще на четыре недели, но потом тут же вернуться в Нью-Йорк. В конце концов, Ванда ведь не может вечно сидеть на шее у Йоханны!

Ванда слегка отвернулась от Йоханны, которая стояла рядом, и, понизив голос, заявила, что Томас Хаймер не против, если она переедет к нему. Рут холодно ответила, что этого никогда не будет, а если Ванда действительно хочет переехать в Тюрингию, против чего Рут категорически возражает, то нужно хотя бы подыскать соответствующее жилье. И сделать это, находясь в Нью-Йорке. Спокойно, обстоятельно, в присутствии Ванды.

«Может, это был всего лишь дешевой трюк, чтобы заманить меня домой, – подумала Ванда. – Вероятно, мать считает, что если я окажусь снова в Нью-Йорке, то моя эйфория от Лауши развеется, как дым в камине? Но тут она ошибается. Разумеется, раньше я металась из крайности в крайность, но в этот раз меня никто и ничто не собьет с пути истинного!» – эта мысль немного утешала Ванду.

– Именно сейчас, когда дела так хорошо идут, – сказала она, шмыгнув носом.

Ванде пришлось тут же отступить в сторону, чтобы не попасть под повозку.

– Если ты попадешь под колеса, эти хорошие дела пойдут прахом, – ответила Йоханна, а потом, ничего не спрашивая, потащила Ванду в ближайшую кофейню. Она заказала им по чашке кофе и куску орехового торта и после этого обратилась ко все еще расстроенной племяннице: – Ну, улыбнись, как прежде! Если я правильно поняла, то мать все же не категорически против, чтобы ты осталась жить в Тюрингии. Но такой шаг нужно тщательно спланировать, тут я полностью поддерживаю Рут. Как быть с Гарольдом, которого твоя мать называет женихом? Разве у него нет права узнать, что ты хочешь начать собственную жизнь? – В голосе Йоханны явственно слышался упрек.

– Гарольд! – презрительно бросила Ванда. – Наши отношения никогда не были официальными, эта помолвка была объявлена скорее в шутку. Я от него получила целых два письма с тех пор, как милостивый господин стал директором банка! Я при этом сначала писала ему каждую неделю! С глаз долой, из сердца вон – так говорят в Германии, да? – вздохнула она. – Но одно ты очень точно сформулировала: я действительно хочу начать свою жизнь! Я не обязана давать отчет перед Гарольдом, и матери не стоит фантазировать, что меня из-за него будут мучить угрызения совести.

Йоханна как раз набрала в легкие воздуха, чтобы ответить, но потом, заметив приближающегося официанта, промолчала. Долетел запах только что поджаренных кофейных зерен, и после первого глотка Ванда заметила, что Йоханна была права, заявляя, что кофе – это эликсир жизни. Девушка почувствовала себя уже немного лучше…

Йоханна посмотрела на кусок орехового торта.

– Еще раз вернусь к этой теме… Официально помолвлены или неофициально, я считаю, ты должна ясно и четко сказать ему, как обстоят дела. Или ты хочешь поступить так же, как Мария с Магнусом?

«Нет, такого я не хочу», – про себя призналась Мария. Молчаливые страдания Магнуса, его взгляд, по которому можно было сказать, что он все еще ничего не понимает, как любовь всей его жизни могла исчезнуть просто так. Эта картина совершенно не нравилась Ванде. Она не считала, что Гарольд будет страдать! Казалось, он уже сейчас смирился с ее потерей. И все же со своей стороны Ванда хотела подвести под этими отношениями черту. Но это ведь не требовало ее непременного возвращения в Америку, разве нет?

– И потом еще есть финансовые вопросы. Нужно обговорить, например, такие банальные вещи, как приобретение собственного жилья. Не пойми меня превратно, ты можешь оставаться у нас так долго, как сама того захочешь, – продолжала Йоханна. – Но ты же не будешь вечно жить на чемоданах. И наверняка дома есть вещи, по которым ты уже скучаешь.

– У меня с собой есть все, что нужно, – ворчливо ответила Ванда.

Девушка считала, что мать вообще может раздарить все ее оставшиеся вещи. Куда ей здесь надевать бальные платья и расшитые жемчугом сандалии?

– Рут в свое время тоже уехала с одним чемоданом в руке, никому ничего не сообщая. И Мария тоже все бросила, когда решила жить в Генуе вместе с Франко. И только в мои дела каждый должен вмешаться!

Она упрямо выпятила нижнюю губу. А что, если она просто здесь останется?

– Ах, Ванда… Почему тебе непременно нужно совершать ошибки взрослых? – вздохнула Йоханна и устало взглянула на племянницу. – Разве не умнее было бы хотя бы попытаться сделать все лучше?

– А почему ты не сказала матери, что мы поженимся? – спросил Рихард, насупившись. – Это бы ее наверняка переубедило.

– Поженимся? – пронзительно вскрикнула Ванда. – Об этом и речи не было еще…

– Что ты смотришь, как испуганная косуля? Ведь с первых дней было понятно, что мы будем жить вместе. Поэтому ясно и то, что когда-нибудь мы поженимся. Собственно, я хотел с этим еще повременить, пока… Ну, пока я смогу предложить тебе что-то большее.

Он сделал неопределенный широкий жест.

– Но если уж дошло до этого, то я сегодня же вечером отправлюсь на нагорье и попрошу у Томаса твоей руки. Раньше или позже – какая разница?

Рихард пожал плечами, словно это было уже решенное дело.

– А как насчет того, чтобы будущая госпожа Штемме поцеловала своего жениха?

Подмигнув, он протянул Ванде руку.

Госпожа Штемме… Искушение было велико, ей хотелось прильнуть к его груди и застыть в объятиях, наслаждаясь приятным чувством от его слов. Однако Ванда неожиданно отстранилась, а вместо радостного биения сердца и романтического настроения почувствовала раздражение и разозлилась.

– Собственно, я несколько иначе представляла себе предложение о замужестве… – холодно произнесла она.

Рихард часами говорил о новых стеклодувных техниках или о том, что рассказал ему Готтхильф Тойбер во время последнего визита, но информацию о такой важной вещи, как женитьба, он уместил в одно предложение! Да еще и ее не спросил. Ванда не думала, что мать придет в восторг от ее новых матримониальных планов. Скорее, напротив: вероятно, Рут положит все силы на то, чтобы помешать дочери выйти замуж за стеклодува! Именно это она и сказала Рихарду.

Оба долго молчали. Рихард нерешительно заговорил первым:

– Я понимаю… твои родители будут, конечно, возражать против моей кандидатуры. Поэтому я не совсем уверен в успехе этого дела. То есть… я хочу сказать… – Он яростно провел рукой по волосам, так что они растрепались. – Что я тебя люблю, в этом я, конечно, уверен. Но все остальное…

Он сделал беспомощный жест.

– Может, я осмелился говорить об этом, потому что иначе у меня голова лопнула бы от всяких раздумий. Получатся ли у нас нормальные отношения? Этот вопрос всплывает в моей голове, как громадное черное чудовище, и утром, и посреди ночи, и иногда даже за работой. И мне нелегко отогнать его прочь. Ты такая… образованная девушка! Такая опытная. И вдруг решила переехать из Нью-Йорка к нам в Лаушу…

– Но я… – перебила его Ванда, однако Рихард тут же снова заговорил:

– Сейчас, когда все в новинку, тебе, конечно, у нас нравится. Но наверняка наступит следующая зима. А потом еще одна. Как ты справишься, если Лаушу иногда будет заметать так, что она окажется отрезанной от внешнего мира? Не возненавидишь ли ты меня просто от скуки? И насколько тебе будет интересно работать в мастерской изо дня в день? Могу ли я надеяться, что ты справишься с этим? – Он вздохнул. – Порой это чудовище становится сильнее меня, и тогда я думаю: лучше б мы никогда не встречались. Но теперь я сделал тебе предложение и счастлив! Ванда, дорогая, у нас все получится! Я знаю это и приложу все силы, чтобы сделать тебя счастливой!

Его неуверенный взгляд резко контрастировал со своенравными нотками в голосе. Ванда еще никогда не видела Рихарда таким ранимым. Ее сердце затрепетало от любви к этому мужчине, который, очевидно, всегда делал то, что должен, и говорил то, что должен, и неважно, волновали его эти вещи или нет. Она взяла его руку и серьезно посмотрела в глаза.

– Меня все это тоже немного волнует. Но, как ты уже сказал, мы должны побороть в себе черное чудовище под названием «сомнение»! Любовь делает человека непобедимым, правда? – с пафосом добавила она.

Он неуверенно взглянул на нее.

– Что это значит: «да» или «нет»?

– Конечно да, ты, болван! – усмехнулась Ванда. – Да, да, да!

На этот раз она подалась, и он обнял ее. Рихард закружил ее по комнате, словно она весила не больше песчинки, а Ванда весело завизжала.

– Она станет моей женой, ура-а-а!

Ванда радостно смеялась. Она целовала губы Рихарда, мочки ушей, его шею под прядями волос.

В какой-то момент он отстранил Ванду от себя и состроил виноватую мину.

– Кроме того, что твои родители могут быть против, есть еще одна маленькая организационная проблема. Не то чтобы с этим нельзя было справиться. – Он подошел к шкафу. А когда вернулся, в руках у него было письмо. – От Тойбера, – объяснил он. – Свадьба может состояться только в июле, это самый ранний срок. Во вторую или третью неделю мая…

– Мы ведь еще совсем не говорили о сроках, – перебила его Ванда, и в ее глазах загорелись сердитые искорки.

Хоть она и согласилась на замужество, но это ведь не значит, что ей и словечка поперек нельзя сказать! И ее вопрос с поездкой в Нью-Йорк тоже еще не был решен.

– …я буду в Венеции. Ты помнишь о художественной выставке, о которой я тебе рассказывал? Это мое приглашение. Готтхильф Тойбер хочет представить меня на нескольких стекольных мануфактурах. Он говорит, что я мог бы использовать эту возможность, чтобы лучше познакомиться с итальянцами и…

– Ты уезжаешь? – глухо произнесла Ванда. – Но почему ты ничего об этом не рассказал?

– Я как раз тебе об этом и говорю, – ответил Рихард. – Кроме того, это же всего на две недели! Тойбер говорит, что я должен…

– Две недели! Тогда у нас остается еще меньше времени, чем я думала! – пробормотала Ванда. Если ей действительно нужно будет поехать в Нью-Йорк, то придется покинуть Лаушу до того, как Рихард вернется из Италии. А что, если он вдруг во время поездки влюбится в красивую итальянку? Как Мария влюбилась в этого Франко! Тогда она останется сидеть в Нью-Йорке одна и…

Она бросилась к Рихарду и обняла его.

– Пожалуйста, не уезжай!

Страх потерять Рихарда в одно мгновение затмил все остальное. Может, ей стоит просто пренебречь желанием родителей и остаться в Лауше? От этой мысли Ванде даже сделалось нехорошо.

Какое-то мгновение слышалась лишь весенняя капель таявшего снега, капли звонко падали в бочки для сбора дождевой воды позади дома.

– Почему бы тебе просто не поехать вместе со мной в Италию? – вдруг прошептал Рихард в волосы Ванды. – Выставка может быть полезна и для стеклодувной мастерской Хаймеров. Говорят, там можно завязать много деловых контактов. И это еще одна причина, по которой я хочу поехать туда, хотя я не стану говорить об этом Тойберу прямо в лицо. Но когда-нибудь моя мечта сбудется, и у меня будет много таких клиентов, как он. Я не желаю быть привязанным только к одному, ты понимаешь?

Ванда кивнула и положила голову ему на грудь. Она понимала это, да еще как! Хотя ей и удалось заинтересовать Карла-Хайнца Браунингера в продукции отцовской мастерской, в душе она все еще переживала. Первейшей задачей было найти новых клиентов. Только как это сделать? До сих пор это оставалось под большим вопросом.

– Мы вдвоем в Венеции…

Ванда горько вздохнула. Но прежде чем она успела влюбиться в картинку, которую нарисовало ей воображение, девушка отпрянула.

– Но Йоханна никогда не позволит мне такое! А мои родители и подавно! – произнесла она, не акцентируя внимания на том, кого имеет в виду: Рут и Стивена или Рут и Томаса Хаймера.

Рихард поцеловал ее в губы.

– И я могу понять их. Ты ведь еще несовершеннолетняя. И мы не женаты даже, иначе это дело выглядело бы совсем иначе…

В мечтах Ванда уже видела качающиеся в неярких солнечных лучах гондолы, как вдруг в голову ей пришла другая мысль:

– А далеко ли расположены Венеция и Генуя друг от друга?

Рихард пожал плечами.

– Понятия не имею. А почему ты спрашиваешь?

– Может, у тебя есть атлас, в котором мы могли бы это посмотреть? – спросила Ванда, заведомо зная ответ.

– Атлас? У меня? Как бы он у меня оказался? Но у твоей тетки он точно есть, Анна когда-то приносила его. Мы хотели узнать, далеко ли до Баварского Леса и до Шварцвальда, где тоже много стеклодувов. Мы собирались посетить их как-нибудь… – отмахнулся он. – Чего только не нафантазируешь во время длинной зимы. Но теперь расскажи, зачем тебе это?

Ванда тут же подавила приступ ревности, возникший после слов Рихарда.

– Ну, если я правильно помню, то Мария должна родить в мае. И вот я спрашиваю себя… Что, если я навещу ее как раз тогда? Если при родах будет помогать какой-нибудь член семьи, против этого ведь никто не станет возражать, правда?

Но и Йоханна, и Рут, и Стивен решительно возразили против этого. Даже Томас Хаймер смотрел на дочь еще мрачнее, чем обычно, когда Ванда рассказала ему о своем плане. Все заявляли, что молодой незамужней девушке не подобает путешествовать в компании мужчины, пусть даже их пути разойдутся сразу после пересечения итальянской границы. Ванда не упоминала, что после визита к Марии хочет приехать в Венецию к Рихарду. Она представляла, как придется самой покупать билет и путешествовать на поезде от Генуи в Венецию, и от этого ей становилось не по себе. О намерении пожениться тоже никто из них не упоминал. Ванда убедила Рихарда, что сообщать такую новость сейчас не стоит. Ее родители еще больше будут беспокоиться о непорочности дочери, если узнают о будущих планах Ванды. Она постоянно повторяла, как ужасно переживает за Марию, чтобы сосредоточить внимание родственников именно на ее желании посетить тетку. Ванду утешало то, что тут и врать-то особо не приходилось.

Провода от почтамта в Зонненберге до квартиры Рут в Нью-Йорке накалялись от телефонных разговоров. Мать уговорить не получалось, поэтому Ванда звонила даже Стивену в кабинет. Когда она услышала его голос, то чуть не разрыдалась. Потом она подробно рассказала, насколько ей жаль, что перед отъездом она его сильно обидела своим детским поведением. Стивену было тяжело ее успокоить. В конце концов Ванда все же смогла изложить ему свою просьбу: не сможет ли он замолвить за нее словечко перед матерью? Ей больше всего на свете хотелось навестить Марию. Стивен ответил, что вполне понимает беспокойство Ванды насчет тетки, но не был уверен, что вправе давать разрешение на такую поездку.

Ванда снова разревелась.

Спустя несколько дней в мастерской Штайнманнов-Майенбаумов появился посыльный. Из сумки он достал телеграмму, в получении которой должна была расписаться лично Ванда. Он не нашел ее на месте и, проклиная все на свете, поспешил по крутой дороге вверх до мастерской Хаймеров.

Ванда дрожащими руками взяла клочок бумаги и, затаив дыхание, развернула его. Девушка быстро прочла строчки и только после этого решилась выдохнуть.

Крик ликования пронесся по всему дому.

Рут и Стивен разрешили Ванде поехать в Италию, несмотря на сомнения. «Только ради Марии», – как они написали. Они также отправили значительную сумму денег почтовым переводом.

Глава двадцать пятая

– Врач сказал, что боли в спине могут означать ранние схватки.

Патриция расправила простыню под Марией, а потом так плотно подоткнула покрывало по бокам под матрац, что Мария с трудом могла пошевелиться. Патриция задернула занавески, но в комнате все равно было светло и очень тепло.

Мария испуганно заморгала. Ранние схватки?!

– А что это значит? – Она посмотрела сначала на свекровь, а потом на усатого врача, который стоял на почтительном расстоянии от ее постели. Осмотр заключался в том, что он тщательно ощупал живот и спину Марии через ночную рубашку. И спустя две минуты все закончилось. После этого он быстро заговорил на итальянском с Патрицией, и Мария уже не уловила сути. Она расслышала лишь слово «complicazione».

– О каких осложнениях он говорил? – спросила Мария, когда Патриция промолчала.

– Ни о каких, тебе послышалось, – ответила Патриция.

Она не сказала Марии, что врач намекал на возраст роженицы.

– Доктор ди Темпеста рекомендует строгий постельный режим прямо с сегодняшнего дня. Иначе может возникнуть опасность, что ребенок родится преждевременно.

– Но я…

– Никаких «но»! – сурово перебила ее Патриция и кивнула в сторону врача, закончившего осмотр.

Мария беспомощно смотрела на мужчину, который закрыл сумку и уже собирался выйти из комнаты. У нее было еще так много вопросов! Если она правильно рассчитала, то ребенок должен был появиться на свет в конце мая. Но вдруг он родится раньше? Не повредит ли это ему? Может, лучше пригласить на роды врача? Если он сам говорит… об осложнениях.

Но свекровь отказывалась выполнить ее пожелание, несмотря на то что в последние недели стала заметно сговорчивее.

– Несколько веков подряд все женщины семьи де Лукка рожали сами, без чьей-либо помощи, только на тяжелые роды приглашали повитуху, – заявила свекровь Марии, когда та в очередной раз выказала беспокойство. Очевидно, Патриция считала Марию слишком чувствительной. И все же она вняла просьбам Марии и пригласила доктора для консультации. Марии пришлось поклясться могилой матери, что она не станет говорить ничего «безрассудного» в присутствии мужчины. Но теперь она волновалась о том, что что-то не в порядке, и это было важнее любых клятв. Она сорвала простыню и резко привстала в кровати.

– Dottore, uno momento! – воскликнула она, когда врач уже ступил в коридор.

Патриция бросила на невестку предупреждающий взгляд.

Доктор повернулся.

– Да?..

– С моим ребенком все хорошо? – тихо спросила Мария.

Он помедлил лишь долю секунды, потом энергично кивнул и исчез в темном коридоре.

Мария смотрела ему вслед: «Слава Богу!»

Больше она ничего не хотела знать. Только это.

– Обязательно было так поступать? – спросила Патриция, вернувшись в комнату. – Разве мы не договаривались, что ты будешь молчать?

Она поставила кувшин с молоком и стакан на ночной столик Марии.

Мария с отвращением отвернулась.

– Ты же знаешь, что я уже несколько дней не переношу молоко. Мне хотелось бы холодного лимонада, – вздохнула она. – И хочется погулять. Воздух здесь такой затхлый, хоть топор вешай. Если сейчас здесь стоит такая невыносимая жара, то не хочется даже думать, как будет в летние месяцы.

Патриция вела себя так, словно не слышала последней фразы.

– Молоко не повредило еще ни одной женщине. И ребенку оно точно будет полезно, если выпьешь. Через пару недель ты уже сама должна вырабатывать молоко. – Она требовательно протянула Марии наполовину наполненный стакан.

Невестка, пересилив себя, сделала один глоток, пытаясь подавить подступающую тошноту. От благосклонности Патриции зависели условия ее заключения.

– Ну что? Какие новости? – По удивленно поднятым бровям Патриции Мария поняла, что, вероятно, на лице остались «усы» от молока. Невестка быстро вытерла губы тыльной стороной ладони.

Патриция покачала головой.

– Ничего. Вообще ничего. Я каждый день жду звонка доктора Лоренцо, увенчались ли его старания успехом. Но больше… ничего! – Ее голос сорвался.

Она вытащила из рукава накрахмаленный платок и промокнула невидимые капельки пота на лбу. Когда она вновь взяла себя в руки, голос зазвучал печально:

– Лоренцо десятилетиями получал от нас щедрые гонорары, но беда, когда действительно нужен адвокат!

– Я не понимаю этого! Как можно было бросить Франко за решетку, если нет никаких доказательств, что он причастен к этому случаю? – Отчаянию Марии не было предела.

Мария будет пребывать в заточении в палаццо, пока Франко будет находиться в тюрьме в Нью-Йорке! Мария все же лелеяла надежду, что его освободят: Патриция вскоре после ареста Франко сообщила, что семья отправила в Америку лучших итальянских адвокатов. Но надежда давно растаяла. Либо доктор Лоренцо ничего не смог сделать в Америке, либо местные власти тем временем накопали против Франко больше доказательств, чем просто высказывание подкупленного портового рабочего.

А может… и то, и другое.

– Если Франко вскоре не появится… – прошептала Мария захлебывающимся от слез голосом. Она давно снова легла в постель, но боли в спине возобновились. Она тихо простонала.

Патриция истолковала отчаяние Марии по-своему.

– Он непременно вернется к рождению своего ребенка! – Заметив сомнение в глазах Марии, она взяла ее за руку и крепко сжала. – Нам нужно просто держаться вместе. Una famiglia, si? Я всегда это говорила.

Мария молчала.

– Давай помолимся, – прошептала Патриция. – За нашего любимого сына и твоего мужа.

Глава двадцать шестая

После лихорадочных четырнадцати дней, которые пролетели в подготовке к путешествию, наконец пришло время уезжать. После всех увещеваний, пожеланий доброго пути и слез Рихард и Ванда распрощались с Лаушей. Йоханнес смотрел на кузину с неприкрытой завистью, он тайком признался ей, что страстно мечтает тоже когда-нибудь поездить по чужим странам, а вот Анна лишь холодно пожала Ванде руку на прощание, проворчала, что ее ждет срочная работа, и исчезла. С Рихардом она вообще не попрощалась, но в суматохе этого никто не заметил.

Йоханна не скрывала, что до самого конца сомневалась в целесообразности этого предприятия, и все же заставила себя улыбнуться. Петер сначала обнял Ванду, а потом Рихарда и протянул ему купюру, чтобы тот выпил вечером баварского пива за его счет.

– Но только одну кружку! – добавил он, строго пригрозив пальцем.

Томас Хаймер тоже не преминул прийти в назначенное место, к дому Марцена-Пауля, который должен был отвезти молодых людей в Кобург на своей повозке. Прощаясь, он долго тряс руку Ванды и передал пакет с едой в дорогу, который упаковала Ева.

От упаковочной бумаги шел густой дух хаймеровской кухни, но Ванда, растрогавшись, едва не разрыдалась. Томас сказал Йоханне:

– Кто бы мог подумать, что у нас когда-нибудь снова будут общие переживания?

И Ванда не смогла сдержать слез. Девушку утешало лишь то, что в ее отсутствие Хаймер будет заниматься большим заказом для Браунингера: к нему приехал помешанный на искусстве американец и заказал несколько десятков ваз, каждая из которых выполнена в одной из специальных техник. «Срез тюрингского стеклодувного искусства» – так назвал этот заказ Браунингер. Для отца это было то, что нужно! Ванда ликовала. Сначала Томас в это не мог поверить, подозревал, что Ванда зло разыграла его. Но потом взялся за работу с таким рвением, что Ванда его просто не узнавала: он словно помолодел за эти дни.

Ванда хотела озаботиться поиском новых клиентов после возвращения. В глубине души девушка надеялась, что и в Венеции ей удастся завязать новые контакты для стеклодувной мастерской Хаймеров.

Ах, как же тяжело прощаться с Лаушей!

– Эй, Ванда, ты корни здесь пустила, что ли? – нетерпеливо взял ее за руку Рихард.

Ванда со вздохом опустилась рядом с ним на твердую деревянную лавку повозки.

– Это же всего на две недели, – шепнул ей Рихард, увидев ее расстроенное лицо. Девушка кивнула.

А потом повозка уехала.

Когда они прибыли на вокзал в Кобург, их поезд уже подали к перрону. Заметив это, Рихард бросился бежать, испугавшись, что они опоздают. Ванда хихикнула и указала ему на то, что в паровоз только загружают уголь, то есть об отправлении еще совсем не идет речь!

Из Кобурга их путь лежал через Нюрнберг в Мюнхен, где они хотели переночевать в гостинице неподалеку от вокзала. На второй день путешествия они должны были прибыть в Больцано, где их пути разойдутся.

Ванда купила свой билет на вокзале в Лауше, а Рихарду билет приобрели в Веймаре – Готтхильф Тойбер оплатил ему не только участие в мероприятии и гостиницу в Венеции, но и отправил входной билет на художественную выставку. Билет из Веймара? Проводник удивленно поднял кустистые брови, проверяя проездной документ на подлинность и не обращая внимания на длинную очередь ворчащих пассажиров, которые собрались позади Рихарда и Ванды. Когда они наконец зашли в вагон, то поняли, что им повезло: купе оказалось занято лишь наполовину, так что лавка напротив них оставалась пустой. Ванда использовала это место, поставив туда багаж, который полагалось сдать в багажный вагон. Тут был целый чемодан вещей для ребенка, кроме всяких безделушек для самой Марии. Рихард тоже взял свой чемодан в купе. Рядом с чемоданом Ванды его багаж выглядел довольно жалко. Рихард заметил это и прикрыл его курткой, словно желая спрятать.

Это был ясный солнечный день. И через приоткрытое вагонное окно в купе залетал многообещающий весенний ветер. Казалось, что снаружи цветет весь мир. Куда ни кинь взор, везде белели расцветавшие яблони и вишни.

Сначала Ванда тайком держала Рихарда за руку и про себя наслаждалась мыслью, что в этой поездке ее мечта воплотится в жизнь. А еще несколько недель назад она даже подумать об этом не решалась. Но с каждым поворотом, который преодолевал поезд, реальность превосходила все мыслимые мечты. Каждые пять минут открывалась новая панорама, и Ванда больше не могла усидеть молча. Девушка взволнованно жестикулировала и указывала за окно, где проносились темные леса, потом обширные сады, а между ними были разбросаны маленькие деревушки с домами, покрытыми черепицей, – сланцевых крыш Ванда больше нигде не видела, как только они выехали из Тюрингии. Поезд часто проезжал мимо озер, водная гладь которых отливала темно-сапфировой синевой.

Прошло некоторое время, прежде чем Ванда заметила, что Рихард не вторит ее радостному восторгу, а безучастно смотрит в одну точку перед собой. Девушка спросила, в чем дело, и парень ответил:

– Ты заметила, что проводник прицепился только к моему билету? На других пассажиров он вообще не смотрел.

Сначала Ванда вообще ничего не поняла. Она уже давно позабыла недолгую задержку перед посадкой в вагон.

– Это так типично, – продолжал Рихард. – С нами, жителями лесов, можно и такое провернуть! Если и дальше так пойдет, то ничем хорошим это не кончится!

Вскоре Ванда заметила, что последние слова подтвердились. Чем дальше они отъезжали от Лауши, тем Рихард становился все ворчливее. Ванда понимала, что дурное настроение Рихарда не связано с ней, что это всего лишь выражение его нерешительности. Про себя она даже удивлялась тому, что ее самонадеянный Рихард больше не был уверен в своей затее, как только покинул Лаушу… Но она решила оставить его в покое и углубилась в путеводитель по Италии, который недавно купила в магазине старого друга Марии – Алоиса Завацки.

Время перевалило за полдень, и только тогда Рихард немного расслабился, завязался разговор. А когда вечером поезд прибыл в Мюнхен, Рихард стал почти прежним.

Гостиница рядом с мюнхенским вокзалом была простой, но чистой. Ванда и Рихард занесли багаж в комнату, а потом Рихард хотел спуститься в столовую гостиницы, чтобы заказать дежурное блюдо – чечевичную похлебку с сосисками. Но Ванда, пребывая в состоянии эйфории, убедила Рихарда отправиться вместе с ней на знаменитую Максимилианштрассе, о которой она слышала еще в Нью-Йорке. Солнце все еще слало золотые лучи, на улицах было полно народу, и все люди – в хорошем настроении. Хотя магазины уже давно были закрыты, они все же прошлись мимо витрин. Рихард держал Ванду под руку. Ему не хватало только прогулочной трости, а ей – зонтика. Они были бы похожи на пожилую семейную пару. Когда они проходили мимо большого зеркала в витрине, Ванда сказала об этом и рассмеялась. Но вот зажглись фонари, и молодые люди, не чувствуя ног, закончили свою прогулку.

Вместо столовой в своей гостинице они в результате очутились в одном швабском заведении, где пара цыган играла зажигательные мелодии. Рихард смотрел на остальных посетителей так, словно они прибыли с другой планеты. Он тайком показывал на мужчину в черном фраке и огненно-красном шарфе, сидящего за соседним столиком, а потом на другого, с бритой головой и окладистой бородой. Затем он заметил двух молодых женщин, которые при всех целовались в губы. От смущения Рихард больше не знал, куда девать глаза.

Ванда же сразу почувствовала себя как рыба в воде. Атмосфера напоминала ей о тех вечерах, которые они с Марией и Пандорой проводили в Гринвич-Виллидж.

– Это все творческие люди, – шепнула она Рихарду и посоветовала сразу привыкать к таким несколько экстравагантным личностям, которые наверняка в Венеции будут попадаться ему на каждом шагу. Ванда заметила, что мужчина за соседним столиком получил тарелку спагетти, и решила заказать такую же – прелюдию к итальянскому приключению.

– Женщины, которые целуются, мужчины, которые носят бороду длиной в конский хвост, и спагетти в городе белых сосисок – почему нет? – сухо прокомментировал Рихард, и Ванда неожиданно поцеловала его в губы.

Вечер был длинный, настроение у гостей все улучшалось. Под громкую музыку было тяжело вести разговор, поэтому Рихард и Ванда влюбленно смотрели друг другу в глаза и покачивались в такт мелодии.

И лишь когда музыканты сами присели за стол с бокалами вина, стало спокойнее – только жаркие политические дискуссии.

Ванда и Рихард завязали разговор, перескакивая с темы на тему. Было столько всего, о чем им хотелось поговорить друг с другом!

В какой-то момент Ванда рассказала ему о вечере, когда она узнала от Марии, что Стивен не ее настоящий отец.

– Всю свою юность мне казалось, что я… какая-то не такая. Ни рыба ни мясо, понимаешь? И все изменилось лишь в последние недели. Сегодня я знаю, что и Стивен, и мой настоящий отец – это часть моей жизни. Кажется, я снова постепенно врастаю в свою шкуру, становлюсь собой… – Она взглянула на Рихарда. Его взгляд был открыт и внимателен. Ванда продолжала: – Часть меня хочет остаться американкой, и все же я все больше ощущаю себя дочкой стеклодува! Какое-то сумасшествие, правда? – Неожиданно неуверенность прежнего времени вновь накатила на нее так сильно, что у Ванды по спине побежали мурашки. Как часто в ее жизни бывали многообещающие начала, чтобы вскоре превратиться в болезненные фиаско! Она сделала большой глоток вина.

Рихард задумчиво смотрел на нее.

– У меня все было намного проще. Я с детства знал, что я сын стеклодува. Мой отец был одним из лучших. Родители с самого начала давали понять, чего ждут от меня, что я должен пойти по стопам отца. Или, лучше сказать, что я добьюсь когда-нибудь чего-то большего. Жаль, что они так и не смогли увидеть, что их желание сбылось. Отцу наверняка не понравилось бы, что я копирую муранский стиль, ну а в остальном…

Он потянулся через стол и взял руку Ванды.

– Они бы гордились, что я женюсь на дочке Хаймера!

Ванде сначала показались его высказывания странными, но вскоре девушка поняла, что она в глазах Рихарда прежде всего дочь стеклодува. Он не мог или не хотел вникать в проблемы ее юности. Для него Ванда не была the little rich girl[19] с Пятой авеню, девушка со всяким вздором в голове, который ему придется из нее выбивать. Он смотрел на нее как на женщину, которую мог обнять, с которой хотел связать свое будущее. Теплая волна счастья охватила Ванду.

Ее глаза загорелись любовью, когда она подняла бокал, в котором был последний глоток вина, и чокнулась с Рихардом.

– А я горда тем, что выхожу за стеклодува. Как красиво иногда говорят? Кто женится на стеклодуве, у того брак будет стоять на золотой ножке! – такие слова или подобные им говорила ей когда-то Мария.

Рихард слегка нахмурился.

– Мне все же казалось, что эта поговорка звучит несколько иначе, но и так мне очень нравится!

Глава двадцать седьмая

Второй день путешествия прошел так же великолепно, как и первый. С каждым километром, который они оставляли за собой, ландшафт все больше напоминал картинки из детских книг, которые Йоханна в свое время отправляла в Америку: покрытые снегом альпийские вершины, ярко-голубое небо, украшенное облачками, словно сделанными из сладкой ваты, светло-коричневые коровы с большими и добрыми глазами. То слева, то справа от дороги на крутых склонах виднелись большие водопады. Ванда ликовала от ощущения, что по дороге к Бреннеру небо становится все ближе и ближе. Не проходило и пяти минут, чтобы девушка не вскрикивала от восхищения, чем веселила попутчиков.

Рихард был впечатлен ландшафтами по-своему. Он все время переводил взгляд от пейзажа за окном на блокнот для рисования. Он не мог подумать, что сама поездка станет серьезным воодушевляющим приключением, как он сам признался Ванде позже.

– Если так пойдет, то путешествия должны стать неотъемлемой частью нашей жизни, – ответила она на это.

Другие пассажиры принимали их за молодоженов и смотрели доброжелательно и завистливо. Они были так молоды и так влюблены друг в друга…

Гостиница в Больцано оказалась элегантнее, чем в Мюнхене. В ней был большой ресторанный зал, где были заняты почти все столики. Но в этот раз сам Рихард настоял на том, чтобы посмотреть город. После этого молодые люди вернулись в номер и освежились, а потом, взявшись за руки, пустились бродить по узким улочкам. Вечер был теплый, и, казалось, все жители Больцано решили провести его на улице: играли дети, женщины в фартуках сидели рядком и чистили овощи, мужчины вели беседы, пуская в воздух облачка сигаретного дыма. На перекрестках Ванда и Рихард с трудом протискивались сквозь толпу. В Лауше лишь недавно отступила зима, а здесь уже началось раннее лето.

– Я именно так себе и представляла Италию!

Ванда указала на длинный ряд цветочных горшков с ярко-красными геранями, перед которыми сидела черная кошка и тщательно вылизывала себя.

– Этот запах юга, лета и темно-синее море!

Рихард рассмеялся.

– Вот только моря я здесь не вижу.

– Ну ты и зануда! – пихнула его в бок Ванда. – У тебя просто нет фантазии!

Вскоре они вышли на площадь, и Рихард позабыл, что хотел ответить на подтрунивания Ванды. Перед ними возвышался красивейший фонтан, который они когда-либо видели в жизни. В сделанной из песчаника чаше находились бесчисленные скульптуры ангелов. Стоя в различных позах, они держали рога изобилия, из которых били струи воды.

– Ты когда-нибудь видел такую красоту? – Ванда в восхищении прижала ладонь к губам. – Этому фонтану, наверное, уже несколько сотен лет, правда?

– Мне кажется, он сохранился еще со времен Ренессанса, – ответил Рихард, голос которого тоже звучал благоговейно.

Когда они подошли ближе, то на дне чаши фонтана заметили под водой маленькие монетки.

– Это итальянский обычай, о котором я уже когда-то слышала. Нужно бросить монетку в воду, закрыть глаза и загадать желание. И оно потом исполнится. Черт побери, где-то же у меня должны быть мелкие деньги…

Ванда, взволнованная, рылась в кошельке.

Рихард схватил ее за руку и притянул к себе.

– Мое сокровенное желание уже давно исполнилось, – прошептал он и поцеловал ладонь девушки.

Позже они сидели в маленькой траттории и ели запеченные голубиные грудки и маленькие, щедро сдобренные чесноком поджаренные картофелины. Запивали они это кьянти, огонь которого передавался молодым людям с каждым глотком. Их смех, разговоры и прикосновения за столом – все было пронизано небывалой интимностью, любой взгляд имел особое значение, каждый жест был понятен лишь собеседнику и заключал в себе весь мир.

«Он – мой мужчина», – жизнерадостно думала Ванда, едва не лопаясь от гордости и счастья.

Они вышли из траттории вместе с последними посетителями и уже в гостинице остановились перед дверьми своих номеров, держа в руках ключи. Рихард поцеловал Ванду на прощание и крепко прижал ее к себе. Только бы не расставаться! Не отпускать друг друга, чувствовать друг друга, как никогда раньше!

Еще немного, и воздух вокруг них начал бы искриться. Очень просто было продлить часы совместного времяпрепровождения! Но, с одной стороны, были обещания, которые ей пришлось дать в Лауше, а с другой – ранний отъезд на следующий день: поезд Рихарда в Венецию и поезд Ванды в Милан отправлялись следующим утром в начале восьмого. Значит, сейчас самое время поспать несколько часов. Еще немного поцелуев и объятий – и Рихард с Вандой расстались.

Ванда сидела в комбинации перед старомодным туалетным столиком с зеркалом почти во всю стену ее маленькой комнаты. Она растерянно смотрела на свое отражение в зеркале. Девушка была не в состоянии рыться в чемодане в поисках ночной рубашки. Проклятье! Она уже сейчас скучала по Рихарду! Их отделяла друг от друга всего лишь стена.

С тех пор как он в новогоднюю ночь признался Ванде в своих чувствах и, так сказать, поставил ее перед свершившимся фактом, они не расставались ни на один день. Ее волнения и сомнения, вера Рихарда в ее способности – какими же пустыми будут все следующие дни! Она задумчиво провела рукой по груди. Она не чувствовала ничего. Когда Рихард касался ее, Ванда вздрагивала всем телом. Когда она снова насладится его ласками? Рихард…

Может быть, предвкушение встречи с Марией уменьшит ее тоску? В тот же миг Ванда представила, что несколько дней пробудет без Рихарда, и эта мысль стала совершенно невыносимой для нее.

Она так резко подскочила, что опрокинула табурет, покрытый шеллаком. Она непроизвольно втянула голову в плечи, подозревая, что такой громкий шум в поздний час вызовет недовольство других постояльцев. Потом она подошла к стеклянной двери, которая вела на балкон, и распахнула ее. Нужно вдохнуть свежего воздуха. Подумать о чем-то другом.

Только это.

Девушку не удивило, что на соседнем балконе она увидела Рихарда. И все же ее глаза расширились от удивления.

– Ты куришь?!

Она растерянно указала на тлеющую сигарету в его руке. Он был одним из немногих некурящих стеклодувов в Лауше. Он всегда заявлял, что не понимает этого, когда кто-нибудь из приятелей предлагал ему сигарету.

Рихард смущенно улыбнулся.

– Другие страны – другие обычаи.

Он сделал последнюю затяжку и затушил окурок ногой.

Ванда молча кивнула.

Какое-то время они молча стояли там, каждый облокотился о парапет. Они напряженно всматривались в дома напротив. В воздухе витал пряный аромат. Может, это застоявшийся запах еды с гостиничной кухни, который долетал до балкона? Напряжение между Рихардом и Вандой становилось все невыносимее.

Ванда сглотнула и медленно протянула.

– Другие страны – другие обычаи… – Сердце колотилось как сумасшедшее, и она услышала свой голос: – Может, это касается… и других вещей?

А после все случилось само собой. Она открыла Рихарду дверь, не раздумывая ни минуты. Ей хотелось в эту ночь стать женщиной. Так – и никак иначе.

Когда они встали друг напротив друга, она подняла руки и стащила комбинацию через голову. Та упала на пол, как белый парус. Потом девушка завела руки за спину. Прошло некоторое время, пока она дрожащими пальцами расстегивала все крючки бюстье. Оно упало рядом с комбинацией. После этого Ванда посчитала невозможным оставить на себе чулки и сняла и их. Все это девушка проделала без какой-либо спешки или стыда. Каким же волнующим было это напряжение! Каким сладким – ожидание!

Ванда знала, что красива. Женственность в ней проснулась пару лет назад, и с тех пор она ловила на себе восторженные взгляды мужчин и завистливые взгляды женщин, подтверждавшие это. Но она еще никогда себя так хорошо не чувствовала, как в тот момент, когда Рихард впервые увидел ее обнаженной.

Он смотрел на стройное тело Ванды с таким благоговением, которым не удостаивал даже свое любимое стекло. Она медленно покружилась перед Рихардом, как фигурка в курантах, словно он взглядом потребовал от нее этого. Она упивалась его восхищением точно так же, как он ее наготой. Ванда не могла дождаться, когда же он наконец коснется ее. Под ласкающим взглядом ее кожа разогревалась все сильнее и сильнее, пока не начала покалывать. Ванда подошла к Рихарду, расстегнула рубашку, но тот нежно, но уверенно отстранил ее. Не сводя с нее глаз, Рихард стал раздеваться сам. Ванда невольно задумалась, были ли у него до нее женщины, перед которыми он уже так раздевался. Когда-то, еще в самом начале, она спросила Рихарда, ухаживал ли он еще за кем-то до нее, не принимая во внимание ее кузину Анну. Но Рихард тогда так и не ответил. Ванда не сомневалась, что у него до нее уже был опыт в любовных делах: слишком умелыми были его ласки, едва ли на такое был способен неопытный мужчина. И он хорошо целовался.

Пока Рихард сбрасывал с ног ботинки, Ванда с нетерпением ждала прикосновения его губ. Дрожь в ее бедрах становилась все ощутимее, и Ванде пришлось присесть на край кровати. Рихард решительным движением расстегнул пояс. Штаны упали на пол.

Ванда невольно застонала. Можно ли мужчине говорить, что он красив? Девушка не решалась. Он был таким мускулистым, как она себе и представляла, но не выглядел тяжеловесно. Широкая грудь переходила в узкую талию, как у танцора нью-йоркского балета. Взгляд Ванды скользнул ниже. Ноги без штанов выглядели намного крепче, чем она представляла.

Когда он наконец полностью разделся, то Ванда даже немного испугалась. Но испугалась она не необычного зрелища, а своего желания, которое душило ее щупальцами, словно гигантский спрут. Она хотела притянуть парня к себе, положить его руки на свои груди, она хотела… Ванда заморгала, пытаясь прогнать возбуждающие картинки.

– Ты такой… мужественный, – прошептала она сдавленным голосом.

Рихард проследил за ее взглядом.

– Мускулы – от тяжелой работы со стеклодувной трубкой, – усмехнувшись, ответил он.

– А… вот это?

Слегка прикрыв глаза, Ванда указала на его член, который вызывающе торчал вверх. Она покраснела от такого легкомыслия. Какое впечатление останется у Рихарда?!

– В этом виновата ты. Ты и только ты! – сдавленно произнес Рихард.

В тот же миг его руки обвили Ванду, а губы слились в поцелуе. Потом Рихард начал ласкать мочки ушей, перешел на шею. Его язык исследовал все бархатные углубления между ее плечами, потом снова вернулся к шее, где от его теплого дыхания встали дыбом крошечные волоски.

От каждого поцелуя дыхание Ванды все учащалось. И вскоре она тоже не могла сдерживаться, она ласкала Рихарда, касалась губами соленой кожи, вдыхала его запах. Они уже перешли на узкую кровать. Она скрипела под их весом, а Ванда и Рихард смеялись.

С каждым поцелуем они все больше обволакивали себя коконом страсти. Ничего вне кокона теперь больше не имело значения. Страстное дыхание, бархатная кожа, тихие стоны, биение сердец в такт, мягкие округлости в мужских объятиях, блаженная боль…

Готовность отдаться заполнила сознание Ванды и понесла ее по высоким волнам к страсти, которая затмила боль и оставила приятное желание.

Ванда давно перестала думать о других постояльцах гостиницы, самозабвенно вскрикнув:

– Держи меня крепко! Всегда…

* * *

– Помоги мне… Я больше не могу!

Пронзительные крики Марии заполняли комнату. Верхняя часть тела приподнималась, дергающая боль внизу живота стала еще сильнее. Все, что здесь происходило, было какой-то несправедливостью. Ей казалось, что от слишком сильной боли она разорвется пополам. Она…

– Ты должна лежать тихо! Элеонора, помоги же ей! Сейчас, уже вот-вот появится ребенок! – Пот тек по лицу Патриции, ее лицо так напряглось, словно она сама испытывала часть боли, причитавшейся Марии. Она нетерпеливо взглянула на акушерку, которая стояла между ног невестки. Почему все происходит так долго?

Правая рука акушерки скользнула внутрь Марии. Она сосредоточенно нащупывала ребенка, который не хотел выходить.

– Пусть она уйдет! Я не хочу этого. Это так больно… – Горячие слезы текли по лицу Марии. Новая волна боли накрыла ее, прежде чем она успела отойти от предыдущей. Мария взвыла.

Молодая акушерка, которая до этого помогала лишь при четырех родах, вытащила окровавленную руку, после чего стоны Марии несколько утихли. На лице Элеоноры читалась беспомощность, пока она отирала лоб Марии влажным полотенцем.

Теоретически она знала все приемы, которые нужно применить, если головка ребенка находилась в неправильном положении. Но в книге ничего не было написано о том, что делать, если роженица ведет себя, как взбесившаяся корова! Как только она начинала нащупывать маленькую головку, молодая графиня приподнималась и головка снова куда-то исчезала. Она училась у одной матроны, и у той все женщины лежали спокойно, выполняя все, что им велела пожилая акушерка.

– Пусть она кричит сколько хочет, – всегда объясняла ей наставница. – Крик помогает. – И вот теперь эта немка орала во все горло, только в родах это ей совершенно не помогало.

Если бы хоть не было так жарко! Элеонора попыталась отлепить от тела пропотевшую одежду. При этом она взглянула на настенные часы и испугалась. Уже так поздно!

Прошло целых шесть часов, а положение ребенка существенно не изменилось.

Элеонора впервые ощутила приступ паники. Нужно было что-то делать, жизнь ребенка находилась в опасности.

– Что такое, сколько ты еще собираешься возить мокрым полотенцем по лицу Марии? – прикрикнула графиня на молодую девушку. – Ты не видишь, что она едва не теряет сознание? Пульс все слабее… – Она выпустила запястье Марии. И рука той тотчас же упала на кровать, как у безжизненной куклы.

Элеонора еще раз глубоко вздохнула.

– Пока она не будет лежать спокойно, я не смогу нащупать головку ребенка, – акушерка старалась говорить как можно авторитетнее. То, что она собиралась сейчас произнести, наверняка не понравится ни роженице, ни графине, но выбора не оставалось: – Нам необходимо привязать синьору.

Глава двадцать восьмая

На следующее утро все случилось так быстро, что не осталось времени на боль разлуки. Рихард был страшно взволнован, считал, что с этой выставкой для него многое поставлено на карту. Но Ванда знала: ему не по себе от мысли, что остаток пути придется проделать в одиночестве.

На перроне – последний прощальный поцелуй украдкой и обещание, что через неделю, в воскресенье, они встретятся в гостинице у Рихарда. Потом Ванде ничего не оставалось, как помахать ему на прощание.

Поездку из Больцано в Милан и дальше, в Геную, Ванда не воспринимала так остро, как путешествие по Германии. Фруктовые сады здесь были редки. Постепенно они сменились пшеничными полями, где уже такой ранней весной густо зеленели первые побеги. Бóльшую часть пути дорога проходила по равнине. Ванда смотрела в окно, но почти не обращала внимания на то, как меняются за ним пейзажи. Блеск в ее глазах не был связан с красивой природой Италии, а со страстью последней ночи, которая пылала в ее душе.

– Теперь ты моя жена, – сказал ей Рихард, когда они удовлетворенно легли друг возле друга. А потом добавил: – Давай поженимся, как только вернемся из Италии.

По щекам Ванды катились горячие слезы. Она лишь молча кивнула. Девушка не могла подобрать правильные слова для такого искреннего момента.

И все же Ванда понимала одно: она ни на секунду не будет сожалеть о проведенной ночи, хоть и нарушила все обещания, данные Йоханне и родителям.

Рихард… ее муж… Что он делает в эту секунду?

Внезапно она ощутила бесконечную усталость. Скоро… скоро она сможет все это рассказать Марии, как женщина женщине. Это была последняя мысль Ванды, она устало прислонилась к окну и погрузилась в глубокий сон.

Вопреки опасениям Ванде быстро удалось подъехать от вокзала к палаццо семьи де Лукка. Когда она назвала адрес извозчику у вокзала и уже хотела сесть, тот раздраженно покачал головой. По его высказываниям и жестам Ванда поняла, что дом Марии находится всего в двух кварталах и такая короткая поездка извозчику невыгодна. Но Ванда настояла: у нее был большой багаж. Мужчина угрюмо тронул с места экипаж, и вскоре они остановились перед громадным четырехугольным строением, на портале которого висела скромная латунная табличка с надписью «Palazzo Delizioso».

Значит, это и было сооружение знаменитого итальянского архитектора Палладио! Из восторженных длинных писем Марии Ванда знала, что этот архитектор построил в Венеции десятки вилл, и девушка ожидала увидеть богато украшенный фасад. Разумеется, палаццо выглядел грандиозно, но одновременно чрезвычайно строго. В конце концов, она приехала в Италию не для того, чтобы изучать стили архитектуры! Ванда сильно потянула за шнур звонка с правой стороны портала.

– Scusi, синьорина, но графиня Мария… сегодня, к сожалению… не может поговорить!

Горничная Клара сделала книксен, но не отошла в сторону ни на шаг.

Не может поговорить? Что бы это значило? Ванда нахмурилась. Поняла ли девушка, что она приехала из Германии, чтобы навестить Марию? Она обвела взглядом гигантский фасад палаццо, словно ожидала, что в одном из окон увидит голову Марии.

Ванда еще раз попыталась объяснить и медленно, простыми фразами на немецком языке произнесла:

– Пожалуйста… передайте… моей тетке, что… приехала Ванда. Ванда! Скажите ей это, хорошо?

Может быть, Мария на поздних сроках беременности не хотела принимать посторонних, но это ведь не касалось ее племянницы!

Клара рассеянно расправила накрахмаленный фартук.

– Это… нельзя… – ответила она на ломаном немецком.

Ванда с грохотом поставила на землю багаж, который до сих пор держала в руках:

– Что это значит? Может, Мария вышла из дома? Если так, то она ведь должна когда-то вернуться? – в раздражении спросила она.

Неужели это такой вид итальянского гостеприимства – оставлять гостей после долгой дороги перед дверью? Девушка отступила чуть в сторону, чтобы стать в тень, потому что солнце пекло ей спину. Очутиться в прохладном месте и выпить стакан лимонада не помешало бы! Ванде вдруг пришла в голову мысль, что, возможно, телеграмма, в которой говорилось о ее приезде, потерялась. Неужели Мария даже не подозревала, что племянница собиралась навестить ее?

Клара оглянулась через плечо, словно надеялась в словесном поединке с Вандой на подкрепление. Но никого не было, и горничная подступила к Ванде.

– Молодая графиня… очень слаба после вчерашнего рождения дочери, – прошептала она, снова бросив взгляд вглубь палаццо. Она и не собиралась пропускать Ванду через портал.

– У Марии родилась дочка? Ребенок уже появился на свет? – недоверчиво спросила Ванда. Горничная нерешительно кивнула.

Вчера… Когда она ехала в поезде, Мария произвела на свет маленькую девочку! Прошло несколько секунд, прежде чем Ванде удалось переварить эту новость. Но потом ее сердце радостно забилось! У Марии родилась дочка! Ванде больше всего сейчас хотелось отпихнуть в сторону прислугу и броситься внутрь дома. Взглянуть хоть одним глазком на Марию! И на ребенка.

– Конечно, сегодня моей тетке нужен покой, это само собой разумеется! – произнесла она, глубоко вздохнув. Ванда улыбнулась горничной, которая восприняла эту фразу с заметным облегчением. – А где, собственно, Франко?

Ванде только сейчас пришел на ум этот вопрос. Почему она сразу об этом не догадалась! Сейчас следовало поздравить хотя бы отца с рождением дочери. Кроме того, Франко наверняка бы настоял на том, чтобы Ванда переночевала в палаццо, а не искала гостиницу, ожидая, пока Мария оправится после родов. Она бы мельком взглянула на малышку, поздоровалась бы с Марией, а тогда…

– Графа Франко… нет дома. И его матери, графини Патриции, тоже. Они вернутся завтра! – упрямо ответила Клара. И захлопнула дверь, прежде чем Ванда успела среагировать.

Ванда беспомощно уставилась на дубовый резной портал. Конечно, прекрасно, что прислуга так опекает молодую мать, но это уж точно чересчур! У Ванды было лишь одно объяснение для случившегося: домашняя прислуга не знала о ее приезде. Что наводило, в свою очередь, еще на две мысли: либо об этом позабыли в суматохе родов, либо ее телеграмма действительно не дошла.

Девушка озадаченно взвалила багаж на плечи и развернулась на каблуках. Мраморная крошка скрипнула под ногами, которые отекли после долгого путешествия и болели. Подойдя к началу въезда, Ванда еще раз обернулась. Палаццо действительно был большой и роскошный, но поведение его жителей вызывало недоумение!

Еще можно было понять, что Франко закатился с друзьями в какой-то бар и обмывал рождение дочери, но чтобы и его матери не было дома… Возможно, Мария страшно устала после родов, но ведь ее свекровь должна находиться поблизости, разве нет? Если бы Ванда сейчас могла рассказать об этом Йоханне! К возмущению Ванды примешалось глухое, недоброе чувство, но девушка была слишком взволнована, чтобы его осознать.

Дойдя до перекрестка, она остановилась, чтобы сориентироваться. Ванда больше не любовалась искусными строениями и красотами города. Она решила идти в сторону гавани, где, по ее предположению, находились все гостиницы города.

С каждым шагом ее чемоданы становились все тяжелее и она злилась на себя, что не догадалась оставить чемодан с подарками для Марии в палаццо, сейчас бы не пришлось тащить его с собой.

Ванда решила, что завтра возьмет экипаж от гостиницы до палаццо.

Глава двадцать девятая

Солнце висит низко и светит сквозь деревья. Они отбрасывают длинные тени, как пальцы, которые хотят схватить и…

Отпустите меня!

Мария пригибается под ветками. Прочь из темноты! Но тени быстрее, чем она, и скользят именно туда, куда ступает ее нога, шаг за шагом. Они уже здесь, от них не скрыться…

Игра, в которую играли близнецы Йоханны. Картинки всплывают в ее памяти… Круги, нарисованные мелом на булыжной мостовой, кружащиеся юбки, детские песни… Раз, два – оп! Тени подбирают слова, прежде чем она успевает их вспомнить.

– Мария, раздевайся наконец! Солнечные ванны нужно принимать голой.

Шерлейн, как всегда, недовольна тем, что Мария не придерживается в точности правил Монте-Верита. Руки начинают стягивать с нее платье, ткань прилипает к лицу, Мария хватает ртом воздух и не может вдохнуть. Так узко. Так узко, что она боится, но…

– Не раздевайте, нет!.. Мужчина с длинной бородой! Он хочет забрать меня… – Мысли расплываются, как чернила на мокрой бумаге. Что за мужчина?

– Piano, Мария! Никто не хочет тебя раздеть.

Чья-то рука снова прижимает ее к постели.

– Позволь мне положить полотенце тебе на лоб. Нам нужно сбить жар.

Мария подхватилась, мокрая от пота.

– Жар…

Какое-то мгновение она не узнавала женщину, которая намочила белое полотенце в фарфоровой миске и отжала. А потом память постепенно стала возвращаться: роды, адские муки и в какой-то миг благостная пустота, никаких чувств, никакой боли…

Мужчина с длинной бородой… Он снова здесь, он прячется в лесу среди зеленых и синих теней, и… Он подзывает ее, она его отчетливо видит…

Она что-то припоминала. Нечто важное, отчего она даже хотела подскочить на ноги, чтобы лучше думать. Она всеми силами пыталась превозмочь головокружение, которое тут же накатило на нее. Ясные моменты стали редкостью, она должна была использовать каждый.

– Мой ребенок. Где мой ребенок?

Как она могла позабыть о дочери? Она ведь должна позаботиться о малышке. О Сильвии.

Успокаивающие слова долетели до ее ушей, будто через слой ваты, отчего нарастающая паника сразу пропала.

С ребенком… все… хорошо… хорошо…

Глаза Марии закрылись сами собой, как она ни старалась противиться этому.

Сильвия и Мария. Короткое имя. А больше ее ребенку и не нужно. Хорошее имя. Сильвия Штайнманн… Головокружение усилилось, голова отяжелела…

Под закрытыми веками появились какие-то проблески, словно капли росы после весеннего дождя. Но это не капельки воды, а отшлифованные стеклянные призмы, которые улавливали солнечный свет и превращали его в разноцветную радугу.

Горги у постели Марии. Она держит перед ее лицом стеклянные бусы.

– Видишь, тени ушли! – Она смеется, ее кожа блестит всеми цветами радуги.

– Теперь мы можем развлечься… – Она помахивает бусами, призмы плавятся, соединяясь друг с другом, становятся все округлее и округлее, превращаются в шары.

– Это стеклянный рай… – пробормотала Мария.

* * *

– Поверьте мне, синьора Майлз, это самое плохое время для визита к вашей тетке! Роды были необычайно тяжелыми для нее, это связано с тем, что ребенок лежал неправильно. Нужны были… определенные мероприятия, чтобы спасти жизнь и матери, и ребенка.

Какие мероприятия? Ванда озабоченно нахмурилась. Она не могла ничего понять, но все звучало ужасно. Или графиня просто по ошибке упомянула неправильное слово, говоря на ломаном английском?

– А как обстоят дела у матери и ребенка сейчас? – спросила девушка скрепя сердце. Почему графиня выдавливает слова в час по чайной ложке? Как она могла так спокойно сидеть в кресле «Эмпайр», когда Ванда все еще не знала, как зовут дочку Марии?

Патриция пожала плечами, сделав ничего не значащий жест.

– Доктор был сегодня утром, осмотрел Марию и ребенка. С малышкой все хорошо, о ней заботится кормилица. Слава богу, что всего в нескольких домах от нас нашлась женщина, которая согласилась кормить вместе со своим ребенком и Сильвию.

Сильвия. Значит, так зовут дочку Марии.

– А что с Марией? – настаивала Ванда.

Патриция тяжело вздохнула.

– У нее инфекция и высокая температура. Она бредит во сне, похоже, ее мучают галлюцинации. При этом врач говорит, что сейчас самое важное – абсолютный покой.

– Жар в послеродовой период? Но это может быть смертельно опасно, разве нет? – Каждое слово отдавалось болью в сердце Ванды. Сколько раз после посещений больницы для бедняков в Нью-Йорке мать рассказывала ей о женщинах, которые рожали детей в ужасных санитарных условиях и вскоре умирали от родовой горячки!

У Ванды по спине побежали мурашки.

– Мне нужно непременно увидеть ее, хоть ненадолго!

Холодные пальцы Патриции легли на руку Ванды.

– Поверьте мне, для Марии делается все, что необходимо. Сейчас мы не должны ее волновать излишними визитами. Врач прописал покой, иначе…

Ванда убрала руку. Она редко чувствовала такое неприятное прикосновение. Иначе что?

Графиня молча встала. Все ее поведение говорило о том, что она хочет закончить разговор. Ни слова о том, когда Ванде прийти в следующий раз. И никакого приглашения пожить в палаццо, пока Мария не поправится.

Что же теперь? Ванда сама себе показалась актрисой в плохой пьесе. Абсурдность ситуации пугала ее: она приехала из Германии и теперь не может пробиться дальше этой ужасно декорированной комнаты для посетителей. Теперь свекровь Марии норовила отделаться от нее с помощью нелепых отговорок. Франко уехал по срочным делам, больше графиня ничего не сказала об отсутствии сына.

Что-то тут не так. Что-то тут совершенно не сходится.

Ванда обстоятельно рылась в кармане в поисках платка, чтобы потянуть время, и при этом наблюдала сквозь прикрытые веки за свекровью Марии, которая уже стояла у двери. Прямая спина, устремленный в никуда взгляд и притворная улыбка графини напомнили Ванде ее мать. Она всегда вела себя так, если нужно было общаться с людьми по-деловому и не проявлять лишних эмоций. Это маска, за которой можно спрятать все.

«Но что прячет графиня?» – спрашивала себя Ванда, промокая носовым платком несуществующие капли пота. Она лихорадочно пыталась привести в порядок мысли и не дать себя еще больше запугать женщине с холодными глазами.

Что-то не так с ребенком? Одна мысль об этом была столь чудовищна, что Ванда ее тут же отбросила. Или дела у Марии хуже, чем о них говорит графиня? Если это правда, то не будет ли лучше навестить Марию как можно скорее?

В этот момент Ванда больше всего хотела, чтобы рядом была Йоханна. Или мать.

Но она была одна, и Мария в ней нуждалась. Причем срочно.

Наконец девушка поднялась, прошла к двери и встала напротив Патриции, глядя глаза в глаза. Как же строго она смотрела!

Ванда хорошо могла представить, как большинство просителей от такого взгляда Патриции втягивали голову в плечи и, сгорбившись, уходили ни с чем. Но только не Ванда Майлз! Кто пережил переговоры с закупщиками из Зонненберга, тот не должен бояться какой-то графини! В ее голосе не было ни тени неуверенности, когда она произнесла:

– Я хочу, чтобы меня отвели к Марии немедленно. Если нет, тогда…

Девушка рассчитывала, что намека на угрозу окажется достаточно. Ведь в противном случае Ванда даже не представляла, чем может пригрозить.

* * *

Гул пламени стал сильнее. Сейчас у нее выйдет получить нужную температуру, чтобы выдуть шар. Большой шар. Переливчатый шар. С перламутровым блеском, как мыльные пузыри. Как мыльные пузыри, которые отец когда-то вместе с ней…

– Тетя Мария, ты не спишь?

Мария простонала.

Только не трясите! Иначе мыльный пузырь лопнет.

– Тетя Мария, ты меня слышишь? Я… подожду, пока ты выспишься.

– Пуфф! Пуфф! Пуфф! – лопнули пузыри один за другим.

– Ванда?

Руки Марии дрожали, когда она попыталась приподняться. Комната была затемнена, и Мария моргала.

– Это действительно ты?

– Да, это я, – ответила девушка.

Голос такой необычайно нежный… как у ангела… а не как у Ванды, такой живой и горячей…

Мария судорожно пыталась понять, действительно перед ее кроватью Ванда или это все галлюцинации, как и многое другое в ее голове. Но вот же она! Ее рука такая мягкая и теплая. Это точно должна быть Ванда.

– Ты… приехала. Такая долгая дорога. Как ты смогла…

Мария не знала, о чем спросить в первую очередь, и заплакала. «Как ты сюда попала? Все ли у тебя хорошо? Как дела у Йоханны?» – столько всего вертелось в голове. Целый клубок важных и неважных нитей, которые она не могла распутать.

– Мне нужно кое-что сказать тебе… – начала она тихо. – Я…

– Тс-с-с, тише. Мы поговорим позже. У нас еще много времени, – шепнула Ванда.

Она обняла Марию и стала укачивать, как ребенка. Марии казалось, что эти нежные объятия врежутся в память навсегда. Она была очень счастлива, но все же заплакала еще сильнее. Вскоре плечо Ванды сделалось мокрым от слез.

– Вот видите, она уже волнуется! – зашипела Патриция из-за двери.

– Это слезы радости! – ответила Ванда.

Потом она разняла руки, осторожно и уверенно прижав Марию обратно к подушкам.

– Тебе нужно отдохнуть, так говорит твоя свекровь. Мне нельзя тебя переутомлять, иначе она меня вышвырнет! – Девушка подмигнула по-заговорщически.

Патриция тут же подступила ближе. Хотя она и не понимала немецкого, но точно разобрала, что Ванда говорит Марии о ней.

«Ванда здесь – это подарок небес. Господи, спасибо! Мне нужно использовать это время, головокружение может вернуться в любой момент. Столько голосов в голове, которые…»

Мария смахнула слезы.

– Я… со мной все хорошо. Я просто немного ослабела.

Она попробовала улыбнуться. Хорошо, когда голова легкая. Ее вдруг наполнила надежда, что скоро все снова будет в порядке.

– Ты видела мою дочку? Сильвию? Ну, разве она не чудесна?

– И такая сильная! Кормилица говорит, что она большая, прямо как мальчик. Неудивительно, что роды отняли у тебя много сил.

«Позаботься о том, чтобы Патриция оставила нас наедине, – мысленно умоляла Ванду Мария. – Мне так много нужно тебе сказать. Но я не могу, когда меня сверлят эти строгие глаза».

– Сильвия де Лукка – какое красивое имя! Погоди, вот увидишь вещи, которые передала Йоханна со мной для ребенка! – слишком весело рассмеялась Ванда. – Там есть платьица и на тот случай, если бы родилась девочка. И штанишки, если бы родился мальчик…

«Не де Лукка, а Штайнманн!» – все кричало внутри Марии. Как же объяснить Ванде, пока Патриция в комнате? Она закрыла глаза. Нужно немного отдохнуть, а потом…

«Нет, не де Лукка. Ни за что. Сильвия Штайнманн – так будут звать девочку».

Когда Мария проснулась, Ванда все еще сидела у ее кровати. У нее на руках лежала Сильвия. Это было так прекрасно, что Мария снова расплакалась.

– Ну разве она не похожа на Штайнманн? – прошептала она сквозь слезы. – У нее такие же светлые волосы, как у моей матери. И как у тебя в детстве…

– Ты так считаешь? – смеясь, спросила Ванда. – Франко будет не в восторге, если ты будешь говорить, что ребенок полностью пошел в нашу семью… – Она нерешительно кивнула в сторону двери, где на страже стояла Патриция.

Мария рассмеялась; это вышло не очень хорошо. Ей пришлось взяться за край кровати, так у нее вдруг закружилась голова. Она тихо застонала.

«Только бы не потерять сознание. Мне нужно все объяснить Ванде. Нужно отправить Сильвию в безопасное место…»

– Разве вы не видите, что ваш визит вредит больной? – прошипела Патриция. – Мне очень жаль, синьорина Майлз, но, если вы сами не понимаете, что разумно, а что нет, мне придется позвать мужа.

– Нет! Ванда останется. Я не хочу быть одна! – Мария крепко сжала руку Ванды. – Ты не можешь ее вышвырнуть! Это и мой дом тоже! – истерично закричала она в сторону двери.

Ванда испуганно посмотрела в расширившиеся заплаканные глаза тетки и успокаивающе погладила ее, как испуганного ребенка.

– Не бойся, я останусь здесь, пока ты снова не поправишься. И никто меня отсюда не вышвырнет! – произнесла она, глядя на дверь.

Мария снова закрыла глаза. О нет, она очень боялась. Боялась, что ей не хватит времени.

Глава тридцатая

Следующие дни стали для Ванды худшими в жизни. Этот калейдоскоп из надежды, страха и глубочайшего отчаяния будет вертеться в ее памяти при одном воспоминании о Марии.

Когда девушка увидела, как плохо обращаются с Марией, она отказалась покидать тетку. Выходила из комнаты только в туалет. Она раздумывала, не отправить ли телеграмму Йоханне и рассказать о плохом состоянии Марии. Но для этого нужно было бы выйти из палаццо. Ванда решительно отказалась от этого. Чем поможет Марии то, что Йоханна будет убиваться от волнений и переживаний? Лучше было сообщать в Лаушу только хорошие новости.

Племянница день и ночь сидела у кровати Марии. И только когда тетка засыпала, Ванда немного дремала в кресле, которое придвигала к кровати. Когда Мария проваливалась в лихорадочное забытье, Ванда заставляла себя бодрствовать. Было тревожно смотреть на Марию в такие моменты. Тетка разговаривала с людьми, которых не было рядом, иногда кричала, но Ванда ничего не смогла разобрать, кроме нескольких имен и обрывков слов. За многие часы у постели Марии Ванда поняла, как много существует видов смеха: иногда тетка хихикала, как маленькая девочка, потом хохотала во все горло или гоготала, как старуха, которая потеряла рассудок. Она находилась в мире, доступном лишь ей. Особенно страшно было, когда она замирала с отсутствующей улыбкой на лице. Мария выглядела тогда такой одинокой, что Ванде просто необходимо было ее обнять и погладить. Она не могла ее отпустить.

Ванде удалось уговорить графиню перенести колыбель Сильвии в комнату Марии. Сначала Патриция бурно протестовала: крики ребенка помешают больной, а у кормилицы может пропасть молоко. А если эта женщина больше не придет в палаццо, что тогда? Ванда, конечно, тоже не хотела так рисковать. И все же она настояла на своем, потому что надеялась, что близость Сильвии ускорит выздоровление Марии.

Оказалось, что все лишь выиграли от такого решения: кормилице было все равно, где кормился ребенок, молока поступало много, как и раньше, девочка бóльшую часть времени спала, а Мария смогла брать дочку на руки, когда просыпалась и чувствовала в себе силы. Это были прелестные моменты, которые напитывали Ванду энергией и вселяли надежду на лучшее.

Сначала Патриция стояла у двери, как сторожевой пес, неусыпно наблюдая за постелью больной. И только после того, как Ванда в лицо заявила ей, что не уйдет отсюда, пока Мария не поправится, Патриция решилась оставлять их на некоторое время наедине, когда Мария спала или бредила. Ванде всегда казалось, что в отсутствие итальянки становилось свободнее дышать.

Поведение Патриции было очень странным. На первый взгляд она напоминала обеспокоенную женщину, которая заботится о матери внучки. Но Ванде все же казалось, что графиня хочет контролировать каждую секунду, когда Мария не спит: как только невестка открывала глаза и хотела поговорить, Патриция тут же появлялась в комнате, словно подслушивала за дверью сама или дала специальное приказание прислуге. И каждый раз она что-то приносила с собой для Марии: то кувшин лимонада, то свежую воду и полотенца для холодных компрессов, то чистое белье. И ничего для Ванды. Она словно вынуждала ее выйти перекусить на кухню. Ванда делала это крайне редко, потому что от страха за Марию почти не хотела есть.

Неоднократно у племянницы складывалось впечатление, что Мария хочет ей срочно что-то сообщить. Но все исчезало, как только Патриция входила в комнату. И только во взгляде Марии читалась… какая-то недосказанность. Но она ведь не могла выгнать Патрицию из комнаты, это же был ее собственный дом! Поэтому Ванде ничего не оставалось, как ожидать возможности поговорить с Марией с глазу на глаз. Ей и самой пришлось отложить множество вопросов, которые вертелись на языке: «Почему ты не писала мне столько месяцев? Дошел ли наш первый пакет с детскими вещами? Почему твоя свекровь, заходя в эту комнату, смотрит как змея, которая хочет съесть кролика? И почему, черт возьми, не объявляется отец ребенка? Патриция мне только сообщила, что он в Нью-Йорке. В Нью-Йорке? В то время как родился его первенец?»

Но как только Мария в моменты прояснения хотела что-либо сказать, Патриция перебивала ее:

– Разговоры очень перенапрягают, подумай о том, что говорил доктор!

А Ванде она сказала:

– Задавать вопросы Марии, когда та в лихорадочном бреду, – это верх безответственности! Разве вы не видите, что она всего лишь бредит?

Но у Ванды не сложилось подобного впечатления. Девушка хорошо различала моменты, когда тетка бредила, а когда пребывала в ясном сознании. Мысленно Ванда называла Патрицию драконом, охраняющим пещеру, в которой заточили Марию. Ей еще предстояло узнать, как близко этот образ соответствовал действительности.

Антипатия к свекрови Марии росла у Ванды с каждым часом. Если бы «дракон» обращался с Марией плохо или небрежно, то Ванда уже наверняка смогла бы точно объяснить свое отвращение. Но каждое утро приносили свежее белье. Это Ванда уже замечала дважды. Подавали легкую, насыщенную витаминами еду, чайник у постели Марии всегда стоял со свежим чаем – Патрицию не в чем было упрекнуть. Она также позаботилась о том, чтобы врач осматривал Марию дважды в день. При этом Ванда вынуждена была выходить из комнаты. Она бы с удовольствием поговорила с мужчиной, но тот не говорил ни по-английски, ни по-немецки. А по-итальянски Ванда знала лишь несколько слов. Но когда этот человек выходил из комнаты, по его серьезному взгляду девушка сразу понимала: дела у ее тетки обстояли плохо. «Больше всего его беспокоит жар, – отвечала Патриция каждый раз, когда Ванда спрашивала, что сказал врач. – Во время родов возник разрыв, который нужно было бы зашить. Он воспалился, несмотря на обработку, и начал гноиться». Появившийся из-за инфекции жар не спадал.

Чувства молодой и старой женщин, заботящихся о Марии и переживающих за нее, объединились в этот момент.

* * *

Пламя, ярко-желтое и пылающее, прямо перед глазами. Словно в дымке, как через окно туманной ночью в Лауше. Она подходит ближе к огню. Или пламя приближается к ней? Все равно… Странно, пламя не такое уж горячее, как выглядит… Сердце его бледноватое. Губы Марии вытягиваются, она хочет вдуть воздух. «Ты должна сильно дуть, чтобы пламя запело!» Это голос ее отца! Мария улыбается. Она слышит его, но где сам отец? От радости она забывает о пламени и воздухе. Огонь угасает. И папа говорит: «Вот видишь, теперь он погас. Навсегда».

Ночная сорочка была мокрой от пота, когда Мария проснулась. Ей снился сон, такое случалось часто во время ее болезни. Она попыталась вспомнить его. Она должна вспомнить, это было важно!

Мария отпила чая, но вкуса не почувствовала.

В соседней комнате слышался голос Ванды. Кажется, она разговаривала с Сильвией или кормилицей. Но не с Патрицией. С ней она говорила не так приветливо. Мария невольно улыбнулась.

Преданная Ванда.

Любимая Ванда.

«Кровь не водица», – вдруг вспомнила она.

Это не был один из тех снов, в которых встречалось столько людей, что, когда она просыпалась, голова болела при каждом движении. Нет. В этот раз сон был совсем простой: она видела отца. И пламя, которое потухло. Но это был не прежний любимый огонь стеклодувной горелки, это был огонь ее жизни – осознание этого навалилось на нее с такой силой, что Мария едва могла дышать.

«Почему я? Я еще не хочу умирать!»

Она задыхалась от всхлипов под одеялом, пока никто этого не слышал. Слезы текли по ее щекам.

Она еще столько всего намеревалась сделать в этой жизни! Словно в одной из ее стеклянных картин не хватало самых важных частей.

«Йоханна и Рут… Неужели я их больше не увижу? Мы всегда были вместе. Три сестры Штайнманн, так их называли соседи в деревне… А потом я просто уехала, даже не обернувшись. Прости меня, Йоханна, прости!

Как вырастет мой ребенок, если я умру? Кто позаботится о Сильвии? Кто скажет ей, что в этой жизни возможно все? Что женщина может выбирать себе путь сама. Все имеет свою цену. Может, ее отец?»

Мысль о том, что Сильвия может остаться одна, оказалась для Марии просто невыносимой. Она вертелась, как раненый зверь, но ни одного звука не вырывалось из ее рта.

«Только бы не умереть… такой молодой… Так много нерешенного… На кого оставить дочь?»

Мария сложила руки в беспомощном молитвенном жесте, раздумывая, что говорят в такой момент.

Ни она, ни ее сестры не были особо набожными. Разумеется, они верили в Бога на небесах, но в их жизни он не играл особенной роли.

– Господи, умоляю тебя, сделай меня снова здоровой. Ради Сильвии, – голос Марии был сдавленный и словно чужой, да и вся молитва казалась ей чуждой. И все же она продолжала: – Но если уж ты захочешь меня прибрать, то скажи хотя бы, что я еще могу сделать для своего ребенка!

* * *

Наступил третий день после прибытия Ванды. Она только что вышла из ванной комнаты, располагавшейся рядом, где после очередной ночи у постели Марии приводила себя в порядок. Накануне горничную, которую встретила в первый день, Ванда отправила в гостиницу, чтобы забрать часть своих вещей. Разумеется, с разрешения Патриции. «Может, было бы разумнее забрать оттуда все вещи?» – подумала Ванда, перед тем как открыть дверь в комнату Марии. Но Ванда отказалась от этой идеи, потому что Патриция официально так и не пригласила ее пожить. Девушка все еще пользовалась небольшой дорожной сумкой, в которой было только самое необходимое – вещи, которые могли пригодиться в дороге.

– Мария! Ты уже проснулась!

Вид Марии, сидящей на кровати, обрадовал Ванду, как теплые солнечные лучи. Может, сегодняшний день станет переломным в течении болезни, этого все так горячо ждали…

Мария приложила к губам палец. Глаза были широко раскрытыми, но вполне ясными.

– Тут есть одна вещь, которую я тебе хочу отдать, пока она не пришла. Скорее, возьми и спрячь это. – В руках она держала маленькую растрепанную книжицу. Мария опасливо косилась на дверь, словно украла все столовое серебро в палаццо и тайком решила передать Ванде.

– Что это? – шепнула Ванда, прежде чем успела детально рассмотреть книжицу. Мария настояла, чтобы племянница спрятала ее. Беспокойство тетки оказалось заразным, Ванда тоже испуганно оглянулась на дверь. В любой момент «дракон» мог войти с подносом, неся завтрак. Просто чудо, что Патриция до сих пор не появилась.

– Это мой дневник, – прошептала Мария. – Я писала его с начала года. С тех пор как меня здесь заперли.

– Заперли? – нахмурилась Ванда. Неужели Мария снова бредит?

Мария подняла руки, защищаясь, словно желая отгородиться от других вопросов.

– Я знаю, что сейчас похожа на сумасшедшую. Но все, что ты прочтешь, страшно. Хотя это чистая правда, – быстро, почти задыхаясь, говорила она. – Мне очень хочется объяснить тебе все самой! Но сейчас я говорю столько глупых вещей, что, наверное, будет трудно поверить моим словам. Возможно, будет лучше, если ты сначала все прочтешь сама. Потом ты сможешь задать мне вопросы. Все, что здесь написано, – правда и ничего, кроме правды!

Последние слова Мария произнесла громче, ее грудь поднималась и опускалась, как после быстрого бега.

Ванде все это показалось чересчур. Нехорошо, что Мария сильно волновалась, так ее жар точно не спадет. Она предостерегающе указала на дверь.

– Подумай о «драконе»!

Где, черт побери, читать ей этот дневник? Если Ванда не хотела ждать сегодняшней ночи, ей ничего другого не оставалось, кроме как запереться в туалете.

Мария устало улыбнулась.

– У меня опять кружится голова…

Она обвела взглядом комнату. Ей стоило больших усилий снова сконцентрироваться на Ванде.

– Когда ты прочтешь обо всем, что здесь произошло, ты поймешь мою просьбу.

При этих словах ее нижняя губа задрожала.

– Что за просьба? – С каждой фразой Марии Ванде становилось не по себе. Настоящий кошмар. Она попала в какой-то кошмар. «Это море слишком глубоко для меня! – все кричало в ней. – Мне его не переплыть!»

– Что за просьба? – повторила она вопрос. Она не могла вынести взгляд Марии, он так мучил ее.

– Ты должна забрать Сильвию. В Лаушу. Ей ни при каких обстоятельствах нельзя оставаться здесь. Слышишь? Ни при каких обстоятельствах! Не позволяй, чтобы тебя кто-то удерживал!

Неужели она это слышала собственными ушами?

– Но как?.. – снова спросила Ванда.

В тот же миг дверь распахнулась. Когда Патриция заметила, как разволновалась Мария, то засыпала Ванду упреками. Но ни племянницу, ни Марию это не беспокоило: они старались понимать друг друга по глазам.

– Пообещаешь мне это? – настойчиво спросила Мария.

Ванда кивнула. Как она могла отказать в этом случае?

Когда Мария в очередной раз заснула, а Патриция вышла из комнаты, Ванда вытащила книжицу из лифчика. Она нагрелась от тепла ее тела, и девушка даже на миг испугалась, что чернила могли расплыться. Но когда она открыла первую страницу, то увидела ни с чем не сравнимый почерк Марии с размашистыми завитушками и чуть бóльшими, чем надо, заглавными буквами.

«Среда, 14 января. Неделю назад я покинула рай. Неделю назад я узнала, что мой муж, мой “любимый супруг” не человек чести, а убийца».

Ванда остолбенела.

Далее шло детальное описание того, что Мария узнала в ту злополучную ночь под дверью кабинета. Через несколько страниц она прочитала:

«Я все еще не могу осознать это. Все во мне противится этому знанию. Ночь за ночью я спала в одной постели с убийцей, наслаждалась его ласками. Вероятно, он был уже повинен в смерти каких-то людей, когда я в него влюбилась? Одна мысль об этом сводит меня с ума.

Как я могла так жестоко ошибиться в нем? Я снова и снова вспоминаю наше время в Нью-Йорке. Что он мне тогда говорил? И что я ему отвечала? Я представляю себя хирургом, который прикладывает скальпель с исключительной точностью и…»

Такая боль! Ванда с трудом могла вынести это. Девушка опустила дневник и несколько минут смотрела на лицо спящей Марии. С какими демонами ей приходится бороться, если она так дергается и стонет? Ванда даже не хотела себе это представлять. Она ни секунды не сомневалась в правдивости написанного. И все же она никак не могла осознать, что все это связано с людьми, которые были ей знакомы. Она снова взяла в руки книжицу.

«Возможно, если бы я тогда прислушалась, то смогла бы распознать, что темное и светлое у Франко совсем рядом. Но в своей влюбленности я не видела и не хотела слышать! Иначе я должна была бы заметить, что владельцы ресторанов смотрели на Франко со страхом и презрением. Но я, глупая корова, считала, что они раболепствуют перед его дворянским титулом! И поэтому я никогда не задавалась вопросом, почему он всегда ходит в порт исключительно без меня! А он, в свою очередь, ревновал меня каждую минуту, которую я проводила с другими людьми».

Потом следовали упреки в собственный адрес. К беспомощности Ванды примешались ярость и печаль. Что пришлось пережить Марии за месяцы своего заточения? Она ведь не виновата в этой драме! Никто не смог раскусить Франко, слишком коварными оказались он и его семья, чтобы кто-нибудь мог подумать, что за благородным фасадом скрываются грязные махинации!

Когда Ванда прочла о попытке Марии сбежать, у нее чуть не разорвалось сердце. Какими же варварами оказались граф с графиней!

«…несколько дней Патриция не показывалась. Она ко мне отправляла ужасную Клару. Это сумасшествие, но меня на самом деле стали мучить угрызения совести, оттого что я пыталась сбежать».

Старая ведьма! Ей недостаточно того, что она заперла Марию, так еще нужно было и давить на нее психологически! Ванда с ненавистью взглянула на дверь. Пусть только появится эта Патриция! Она, нахмурившись, читала дальше:

«Кричу или буйствую – Патриция не видит в своих поступках ничего плохого. Она уверена, что действует так исключительно ради сохранения семьи. При этом, по ее мнению, нужно потерпеть некоторые “неудобства”. Что за элегантное описание тюремного заключения и незаконного лишения свободы! Una famiglia – как часто мне приходилось это слышать! И все же: если мне представится возможность, я попытаюсь еще раз. Но только если при этом ребенку не будет угрожать опасность. Для Патриции превыше всего семья – для меня важнее всего ребенок. Может, у них и получилось лишить меня свободы на какое-то время, но только не ребенка!»

Ванда печально улыбнулась, несмотря на возмущение в душе.

«Понедельник, 14 февраля. Сегодня я поймала себя на том, что почти все утро смотрела на крошечный разрыв на обоях. Нужно следить за собой, чтобы не сойти с ума. Если бы я только могла собраться с духом и сесть за стеклодувную трубку! Патриция предложила достать для меня новый материал. Наверное, она считает, что таким образом я смогу успокоиться…»

– И как тебе? Ты уже все прочитала?

Ванда вздрогнула. Она не заметила, как проснулась Мария.

– Нет, – выдавила она из себя. – Но и того, что я прочла, мне уже достаточно! Хорошо, что ты все записала. Как думаешь, что скажет полиция, если я все это им отнесу?

Мария слабо покачала головой.

– Нет, никакой полиции.

– Но почему? Они ведь не могут просто так убивать людей, держать тебя здесь взаперти и…

Ванда запнулась, ощутив, как холодная ладонь Марии легла на ее руку.

– Пожалуйста, не надо, я умоляю тебя! Ты должна подумать о Сильвии. Ты должна использовать эту информацию с оглядкой на нее…

– Как ты себе это представляешь? Если все выяснится, разве это не пойдет на пользу Сильвии? – спросила Ванда, нахмурившись.

В тот же миг глаза Марии закрылись. Ее фазы бодрствования становились все короче. Осознание этого стало для Ванды подобно грому среди ясного неба. Нужно было смотреть правде в глаза: для выздоровления Марии Ванде нужно было что-то предпринять.

Мария спала. Но ее дыхание во сне было прерывистым, она беспокойно переворачивалась с боку на бок.

После последнего осмотра лицо врача стало еще озабоченней. Он взволнованно говорил в коридоре с Патрицией. Вскоре после этого итальянка собственноручно убрала колыбельку Сильвии из комнаты. Затем поставила рядом с кроватью Марии ночной столик со свечкой. Чуть позже пришел очень старый священник, одетый во все черное. Он читал на латыни отрывки из Святого Писания. Вскоре комнату наполнил запах ладана.

Ванда вместе с графом и Патрицией стояли у изножья кровати. Хотя Ванда еще никогда не присутствовала на подобных церемониях, она понимала, что все это значит. Это было соборование. Через помазание елеем Господь становится ближе к умирающей, а в молитве она должна найти утешение. Умирающая… Все в Ванде противилось осознанию этого.

– Мария, дорогая Мария, тебе нельзя умирать, – шептала она, когда священник вышел из комнаты вместе с Патрицией. Ее сердце сжалось от страха. – Останься с нами, пожалуйста. Мы любим тебя. И ты нужна нам. Я… не знаю, достаточно ли я сильна, как ты считаешь.

Ванда погладила Марию по щеке. Когда девушка наклонилась вперед, дневник уперся в живот: Ванда все еще носила его в своем корсаже. Знание того, как несправедливо поступили с Марией, ненадолго отошло на второй план.

Лицемерная Патриция стояла рядом со священником… Ванда изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Она должна думать о Марии. И о том, что та сказала ей: Ванда должна делать все, помня о Сильвии. Девушка со временем поняла, что тетка хотела этим сказать, хотя все внутри ее противилось этому предчувствию.

Мария открыла глаза. Они странно блестели, такими Ванда их еще не видела. Это было словно свечение изнутри.

– Ванда, дорогая… Мне хотелось бы тебе еще столько всего сказать. Но… такая слабость. Ты должна… отвезти Сильвию в Лаушу. Ты обещала мне. Моя дочь должна вырасти среди стеклодувов, а не… среди убийц.

– Она должна вырасти с тобой! – в отчаянии воскликнула Ванда. – Ты скоро выздоровеешь, вот только жар уйдет.

Мария едва заметно покачала головой.

– Жар не уйдет. Я уйду.

И она в последний раз закрыла глаза.

Глава тридцать первая

Похороны состоялись уже на следующий день. Для Италии это обычное дело, как объяснила графиня потрясенной, заплаканной Ванде.

Не было даже времени, чтобы сообщить в Лаушу. Не было времени, чтобы Йоханна, Петер и Магнус приехали на похороны Марии. Не было времени привыкнуть к мысли, что Мария умерла. Прекрасная Мария. Мария с блестками на лице.

На погребении присутствовала небольшая группа людей: граф с женой, Клара, еще одна горничная и Ванда. Сильвия осталась с кормилицей, Франко сидел в тюрьме в Америке, куда еще никто не смог передать весть о смерти его жены.

Кладбище выглядело совсем иначе, чем Ванда привыкла видеть в Нью-Йорке. И оно не было таким, как в Лауше. Ванда смотрела стеклянными глазами, как гроб с Марией задвигают в нишу громадной каменной стены. В нишу с надписью, высеченной на скорую руку. А рядом – бесконечная вереница ниш с умершими. Никаких цветов, никаких свечей, никаких «пепел к пеплу, прах к праху», никакого возврата в лоно матери земли. Почва была слишком каменистая, чтобы хоронить в ней покойников.

Нехорошо, что Марию похоронили здесь: ее дом был в Лауше. Эта мысль подспудно закралась Ванде в голову, но из-за спешки в тот день ей так и не удалось достучаться до сознания. Может… Если бы мать была рядом или Йоханна, они бы наверняка не допустили, чтобы Марию… Но рядом никого не было, и тело Марии теперь покоилось в каменной стене.

Прощание оказалось коротким и не особенно драматичным. Графиня и ее муж сухо пожали Ванде руку. К удивлению Ванды, граф прислал экипаж, который доставил девушку вместе с багажом и ребенком на вокзал. Вряд ли можно было подумать, что он этим выразил «готовность помочь». Он даже сопроводил Ванду лично. На вокзале он отыскал нужный поезд. Ванда с Сильвией расположилась в купе, где граф забронировал для них два места.

Девушка отсутствующим взглядом смотрела сквозь окно поезда. Состав двигался очень медленно, но она не замечала монументальной красоты Альп. После стольких злоключений последних дней Ванда была слишком измотана. Да и мучительное чувство, что она все делает не так, не проходило.

Как она могла допустить, чтобы Марию похоронили в Генуе? Разве она не должна была настоять, чтобы тело Марии сожгли, а пепел переправили в Лаушу? Сделать это, находясь в Германии, наверняка будет проблематично. Ванда ожидала еще больших упреков из-за того, что она не отправила телеграмму о смерти Марии родственникам. Но как ей было уместить эти ужасные события всего в двух предложениях?

Была еще и другая, очень острая проблема.

Несколько минут назад заходил проводник и предупредил пассажиров о предстоящем паспортном контроле на итало-австрийской границе.

Вдруг пограничники придерутся к документам Сильвии? Что, если все, что Ванда взяла на себя в последние дни, потерпит фиаско из-за упрямого чиновника, которого одолеют подозрения при виде молодой девушки с младенцем?

Ванда взглянула на ребенка, спящего в корзине, которая стояла рядом на сиденье. Девочка сжимала и разжимала маленькие кулачки, словно хотела защититься от всего зла этого мира! При этом не было никакой силы в мире, которая могла бы повлиять на ее судьбу…

Своенравная, прекрасная Мария мертва.

Ванда закрыла глаза и ждала, пока боль не стихнет. Если она сейчас станет скорбеть о Марии, то заплачет и не сможет остановиться. Ей нужно собраться, прогнать печаль или хотя бы попытаться это сделать. Она глубоко вздохнула. До нынешнего момента все шло хорошо, теперь Ванда должна была позаботиться, чтобы и дальше все продолжалось в том же духе.

Стоит ли будить Сильвию, когда чиновники войдут в купе? Мужчинам не нравится детский крик, может, таким образом паспортный контроль пройдет быстрее? Но, возможно, тогда молодая мать с ребенком точно привлечет внимание. Ванда попыталась рассмотреть свое отражение в окне, но бледный утренний свет мешал этому. Ванда понимала, что ни макияж, ни особенно строгий костюм не прибавят ей за одну ночь десять лет. Женщина постарше с ребенком на руках, наверное, не так бросалась бы в глаза. А вот она…

Люди на перроне вряд ли могли смотреть с бóльшим презрением. Как они таращили глаза! Никто из мужчин не помог ей занести в поезд тяжелую корзину с ребенком, чемодан и дорожную сумку. Немногие женщины, которые стояли на платформе, тоже косились на Ванду. Что они знали, эти люди?

Ванда наклонялась над корзиной каждые несколько минут. Малышка спала. Казалось, все в полном порядке: ее щечки были розовыми, но не слишком красными. Длинные ресницы, которые у младенца были удивительно густыми, казалось, касались маленьких светло-коричневых кругов под глазами – дочка Марии была необыкновенно красивым ребенком.

До сих пор Сильвия была идеальной попутчицей: как только поезд тронулся, она заснула. Когда девочка просыпалась, Ванда давала ей одну из бутылочек с молоком, которые наполнила кормилица. И смена пеленок происходила так, как кормилица описала Ванде. Девушка не знала, удастся ли ей успокоить ребенка, если тот начнет кричать.

Только бы поменьше думать. Но одна мысль следовала за другой. Пока все шло гладко.

Ванда дрожащей рукой достала из сумки свой паспорт и документы Сильвии. Сколько угроз понадобилось, чтобы получить эти документы!

При этом Ванде после похорон просто хотелось забиться в угол и реветь не переставая. Но вместо этого она угрожала графу, что предаст огласке записи Марии и донесет властям, пока он не согласился на ее требования. Ванда втайне даже удивилась этому. Почему он не попытался завладеть этой книжицей? Почему он не решился воздействовать на Ванду более решительно, чтобы заставить замолчать? Какими способами он мог этого добиться, девушка даже думать не хотела… В итоге у Ванды закралось подозрение, что в таких сложных обстоятельствах граф просто не хотел иметь дело еще и с новорожденным, наполовину осиротевшем ребенком.

Он предложил Ванде забрать Сильвию к чертовой матери, только взамен оставить дневник Марии – такова была сделка. Ванда быстро согласилась, а граф уехал в ратушу Генуи, чтобы надавить на чиновников и раздобыть документы для девочки. Возможно, и давления особого не понадобилось: если записи Марии точны, семьей де Лукка было подкуплено достаточно чиновников. Вскоре девушка уже держала в руках свидетельство о рождении, в котором говорилось, что Сильвия – ее дочь, родившаяся во время ее пребывания в доме графа. Ванда должна была отправиться в представительство органов власти в Лауше для дальнейшего узаконивания. Или стоило отправиться в Зонненберг? Она не знала этого. И что потом? Под какой фамилией должна расти Сильвия? Кто должен… Девушка недовольно покачала головой, словно желая отмахнуться от надоедливой мухи. Только бы думать поменьше.

Ванду не интересовало, что об этой подмене знали врач, священник и прислуга и заплатил ли им граф деньги за молчание. Семья де Лукка жила в паутине лжи и все больше впутывалась в нее – Ванда же, в конце концов, делала то, что должна была делать.

Шаг за шагом. Сначала ей нужно было доставить ребенка в Лаушу. И не было никого, кто бы мог помочь.

Как ни тосковала Ванда по Рихарду, по его широким плечам, которые ей хотелось обнять, она просто не могла думать о нем. Наверное, он забеспокоился, когда Ванда не появилась в Венеции в оговоренное время. Но и об этом девушка сейчас не думала. Она все объяснит Рихарду, когда они встретятся в Лауше снова.

Служащие паспортного контроля тем временем уже зашли в соседнее купе. Ванде казалось, что она слышит отрывки официального разговора. Сердце забилось чаще. Надо оставаться спокойной, думать о другом.

Поддался бы граф под воздействием ее угроз, если бы речь шла о новорожденном мальчике? Маленького графа он наверняка бы не отпустил. Он ведь настоял, чтобы Ванда подписала бумагу, что вместе с Сильвией отказывается от каких-либо претензий к семье де Лукка. Как только высохли чернила, девушке в голову пришла мысль, что она, возможно, поступила необдуманно. Своей подписью она лишила Сильвию всякого права на часть наследства – состояния де Лукка. Ванда беспокоилась о том, что скажет об этом в Лауше. Наверное, ей придется признать, что она дала графу обмануть себя. Но что случилось, то случилось. «Других людей ведь не было в тот момент, когда Мария умоляла меня», – оправдывала себя Ванда. Мария достаточно определенно высказалась, что не желает, чтобы ее дочь росла под влиянием семьи Франко. К этому относится и финансовая сторона, правда?

Патриция же сопротивлялась намного сильнее, чем ожидалось. Она все время умоляла Ванду оставить Сильвию у них. Как она объяснит Франко после его возвращения, что дочь будет расти в чужой стране? Ему невозможно даже сообщить о смерти жены! Как он их простит после такого?

Ну что за ужасная женщина! Ее не мучили угрызения совести даже после смерти Марии.

– Если бы Мария встала на сторону мужа, как и подобает делать жене, то такие грубые методы не понадобились бы. А когда Франко больше всего потребовалась ее поддержка, Мария решила покинуть его, – заявила графиня дрожащим голосом, и у Ванды сложилось впечатление, что она до сих пор не простила Марию.

«Вот Франко мне жаль, – подумала Ванда, раскрывая свой паспорт. – Франко стал жертвой чужого вранья. Ну конечно, он тоже был соучастником, против этого не поспоришь. Как можно было так ошибаться в человеке! “Мой красивый итальянец” – так его называла Мария».

– Добрый день, почтенная фрейлейн. Ваши документы, пожалуйста!

Перед Вандой стоял служащий в форме и протягивал руку. Когда его взгляд упал на корзину с ребенком, он нахмурился.

– Добрый день.

Ванда протянула ему паспорт, улыбаясь. «Только не дрожать и смотреть непринужденно, но не вызывающе, дышать ровно и спокойно», – мысленно уговаривала она себя, словно проходя курс для благородных девиц.

Мужчина дважды перелистал американский паспорт Ванды, при этом его больше всего заинтересовал въездной штамп.

Жилка слева на шее у Ванды билась все интенсивнее. Он не сможет ничего найти – этой мыслью она пыталась подавить нарастающую панику. Как подозрительно он на нее смотрит! Ванда откашлялась. Он видел в ней впавшую в грех девушку, у которой было откуда-то достаточно денег, чтобы разъезжать по Европе с внебрачным младенцем. Он также мог предположить, что семья отвергла ее. Или что она в бегах – и тут мужчина был не так далек от правды. Эта мысль почти развеселила Ванду.

Наконец служащий вернул документы назад.

– Вы, собственно, знаете, что мои коллеги из Германии поставили штемпель на третьей странице?

– На третьей странице?

– Вот здесь, разве вы не видите? – Резким движением мужчина вырвал у нее из рук паспорт и раскрыл его. – Это же страница для выездного американского штампа! – Он нетерпеливо размахивал документом перед лицом Ванды. – Если так все будут делать, то мы скоро перестанем разбираться в паспортах вообще!

– Да… теперь и я вижу. Действительно… Какая небрежность…

«Благодарю тебя тысячу раз, Господи».

Когда паспортный контроль закончился, Ванду стало трясти. Сначала начала дрожать правая рука. Потом левая. Когда девушка опустила взгляд, то заметила, что и колени беспокойно двигаются вверх и вниз. Она огляделась в купе. Может, кто-то это заметил? Нет, никто не обратил внимания. Также никто не сел рядом с ней. Словно Ванда была больна какой-то заразной болезнью!

Внезапно все это стало для Ванды невыносимым. Последние дни без сна у смертного одра Марии, похороны на пыльном кладбище в горах, борьба за Сильвию… Необузданные слезы потекли по ее лицу, она громко всхлипывала. Нос отек, Ванда уже не могла дышать.

Мария умерла. Заперта там, куда не попадает ни один луч света, там нет ни серебряного блеска, ни стеклянных блесток.

Это было так нечестно! Мария не обидела ни одной живой души! Всю жизнь она занималась только работой и не хотела ничего другого. А потом она пожелала сбежать, но судьба не позволила ей.

Почему?

Как ни старалась Ванда, она не могла найти какой-то смысл в смерти Марии. Она прижимала ее вязаную кофту к лицу.

Как мог умереть человек с такой жаждой жизни? Как такое могло случиться?

Легко умирают старые люди, и то не все, взять вот хотя бы Вильгельма Хаймера, который хватался за жизнь каждой жилкой изнуренного тела. Почему у Марии не хватило сил?

Жар… чертов жар. Почему он не спал? Каждый день понемногу, и Мария смогла бы выздороветь. Но вот просто так закрыть глаза и сказать: «Не жар уходит, я ухожу»? Это было непонятно.

Ванда дрожащими пальцами достала платок и высморкалась. Краем глаза она вдруг заметила движение. Сильвия шевелила маленькими ручками, словно хотела помахать ей. Ее голубые глаза под длинными ресницами неосмысленно смотрели то в одну сторону, то в другую.

– Ну-ка иди сюда, малышка!

Ванда осторожно вынула ребенка из корзины. К счастью, дрожь унялась и девушка могла крепко обхватить руками маленькое теплое тельце.

Это не сон, это – правда. Она положила головку Сильвии себе на плечо. Младенец, которому придется расти без матери.

– Нам всем будет ужасно не хватать твоей мамы…

Глава тридцать вторая

Ванда приехала в Больцано ранним вечером. Весь день солнце пряталось за тучами, жара была невыносимой. Птицы перестали беспрерывно щебетать – верный признак надвигающейся непогоды.

Ванда озабоченно посмотрела вверх. Гроза – это последнее, чего ей сейчас не хватало. Она переложила корзину из занемевшей правой руки в левую, потом повесила на плечо дорожную сумку и снова подняла чемодан. Но уже через несколько шагов девушка почувствовала, что силы покидают ее. Так дальше не пойдет, ей нужно отдохнуть. На противоположной стороне улицы она заметила пятнышко зеленой травы, на которое отбрасывали тень два гигантских каштана. Ванда направилась прямо к маленькой лужайке, посреди которой стоял мраморный памятник, а перед ним – скамейка. Там девушка опустила чемодан и сумку. Корзинку с ребенком Ванда поставила на лавку. Присела рядом. Отсутствующим взглядом она смотрела в пустоту перед собой.

Ровно неделю назад она бродила вместе с Рихардом по этим же улицам, коротая досуг, и была счастлива. Они ужинали недалеко от Вальтер-плац, целовались перед фонтаном, в котором плавали дикие утки. А потом, поздно ночью…

Ноги Ванды горели, словно она бегала по раскаленным углям. Рот и губы пересохли, а в животе так урчало от голода, что кружилась голова. К тому же это был лишь вопрос времени, сколько Сильвия еще будет мириться с тем, что ее таскают в корзинке по утомительной жаре. Но это была не самая большая проблема.

Вот уже два часа Ванда безрезультатно бродила по городу в поисках подходящего ночлега. Она побывала в трех гостиницах и двух небольших пансионах, и везде ей отказали. Непонятно, дело было в возрасте или в ее растрепанном, усталом виде после долгой и жаркой поездки на поезде. Неужели здесь не уважали женщин, которые путешествовали без сопровождения мужчин или родственников? Или дело было в корзине с ребенком? Девушка не знала. Она лишь слышала каждый раз один и тот же ответ: свободных номеров нет.

И что теперь? Никогда в жизни она еще так не тосковала по матери. И по тетке Йоханне. Эти две женщины всегда были так уверены в том, что делают! У них проблемы рассасывались, казалось, сами собой. Они бы точно не сидели тут, рыдая, с несчастным видом, а… А что бы они сделали? Ванда не знала, но очень хотела иметь образец для подражания.

Уставшими руками Ванда вынула Сильвию из корзины и дала ей последнюю бутылочку с молоком. Ребенок стал жадно сосать резиновую соску. Розовые щечки усердно задвигались, и от напряжения на лбу появилась складочка. Ванда улыбнулась. Интересно, это ей так казалось или дочка Марии действительно немного выросла за эти два дня? При виде голодного младенца девушка внезапно почувствовала новый прилив сил.

Долго здесь она не могла оставаться! Ей нужно отыскать аптеку и достать молочную смесь для Сильвии. И наконец найти какую-то комнату на ночь.

Пока Ванда кормила Сильвию, она мысленно перебирала содержимое багажа. В дорожной сумке находились преимущественно подарки – в основном детские вещи, которые она везла с собой из Лауши. От большей части Ванда могла смело отказаться, ведь некоторые вещи были еще малышке велики. Ей пригодятся лишь пеленки.

Сильвия, сытая, лежала в корзинке, а Ванда принялась за работу. Она методично рассортировала все вещи. Отобрала те, которые ей были необходимы в путешествии, не обращая внимания на прохожих. Когда Ванда закончила, ее дорожная сумка была туго набита, а чемодан был уже не нужен. Она собиралась оставить его просто на лавке. Может быть, случай приведет сюда человека, которому эти вещи пригодятся. Ванда отправилась в путь с легким багажом. Ноги ее немного отдохнули.

Уже спустя пять минут она нашла аптеку и едва не вскрикнула от облегчения. Ломающимся голосом, наполовину по-немецки, наполовину по-итальянски Ванда пыталась объяснить, что ей необходимо детское питание.

– Мне нужно сначала посмотреть на складе. Не может ли сударыня немного подождать… – ответил аптекарь на мелодичном австрийском и исчез за дверью.

Какое счастье, что мужчина был немецкоговорящим жителем Больцано!

Он вернулся с тремя жестяными банками, различными стеклянными колбочками с белыми маркировками и бутылочками с сосками. Осторожно выставив все на стойку, аптекарь объяснил Ванде, как готовить смесь для кормления ребенка.

У Ванды камень с души свалился. Она уже боялась, что в таком маленьком городке, как Больцано, невозможно будет купить детское питание. Сев в поезд в Генуе, она сразу стала упрекать себя, что не купила детское питание до отъезда. Когда аптекарь спросил девушку, чем еще может помочь, Ванда снова ощутила нарастающую волну паники. Что же еще нужно такому маленькому созданию? Аптекарь оказался первым человеком за всю ее поездку, который отнесся к ней дружелюбно, но такого она не могла у него спросить. Поэтому она купила у него еще одну жестяную баночку с мятными леденцами, поблагодарила за хорошее обслуживание и распрощалась.

Дверной звонок аптеки все еще звенел в ушах, а Ванда уже открыла коробку с конфетами и стала жадно совать их в рот. Прохладный вкус мяты перебил страшную жажду, которую она испытывала. Какое блаженство!

И в тот же миг ее осенила идея.

Идея насколько простая, настолько и великолепная!

Именно так поступила бы ее мать, а не стала бы обивать пороги, как нищенка. Шаг Ванды ускорился. Почему ей раньше не пришло это в голову?

Она добралась до парка «Гранд отеля» как раз вовремя: начали падать первые капли. Получая у стойки администратора ключ от безбожно дорогой комнаты, она подумала о щедрости родителей, которая позволила ей заночевать в таких роскошных апартаментах. Здесь останавливались представители светского общества разного масштаба, поэтому администратор за стойкой оказался весьма сдержанным и не спрашивал, в каком статусе находилась девушка, путешествующая с ребенком одна. И даже больше, в соответствии с политикой заведения, здесь были рады каждому гостю, если у того было достаточно средств и желания оплатить баснословно дорогой ночлег.

Парень-портье взял сумку и проводил Ванду до ее номера. Он отпер дверь, и девушка попросила его принести графин лимонада. Портье спросил, не желает ли гостья что-нибудь перекусить или спуститься в ресторан гостиницы «Belle Epoque», отчего желудок у Ванды стал неприлично урчать. Она заказала еду в номер и отмахнулась, когда портье начал перечислять, что может приготовить шеф-повар.

Едва за молодым человеком закрылась дверь, Ванда тут же достала Сильвию из корзинки. Девочка сразу задвигала ручками и ножками. Тихо разговаривая с ребенком, Ванда направилась в ванную. Там она с радостью обнаружила, что из крана течет и горячая, и холодная вода. Пока теплая вода набиралась в красивый умывальник, она засыпала туда щепотку розовой соли для ванны. Что используют светские дамы, наверняка подойдет и для маленькой принцессы!

– Думаю, теперь ты знаешь уже, что тебе нравится, а что нет, – сказала Ванда и принялась несколько неловко мыть малышку. – Нам придется каждый день топить зимой, чтобы маленькая принцесса могла купаться! Господи, нам понадобится много дров! Для этого Рихарду нужно будет продать на несколько ваз больше…

Рихард… При мысли о нем в ее сердце словно вонзилась стрела. Сегодня наступил день, когда они должны были встретиться в гостинице «Ривьера». Она представляла, как молодой человек беспокойно ходит туда-сюда, взволнованно посматривая на часы.

Деликатный стук в дверь заставил Ванду отвлечься от раздумий. Она завернула девочку в толстое полотенце и открыла.

– Сударыня, ваш ужин! Телячий шницель в лимонном соусе, а к нему сливочные макароны с…

При виде портье Ванду осенила спасительная идея. Она быстро впустила его в комнату вместе с подносом, а потом встала у двери, преградив ему обратный путь.

– Так вкусно пахнет, а у меня совсем аппетит пропал. Как жаль, такая чудесная еда… – виновато пожала плечами девушка. – Может быть, вы это съедите, чтобы не пропадало?

– Я?! Но… – Молодой человек растерянно взглянул на нее.

– Никаких но! Вы сядете сейчас за стол и спокойно поедите! Тем временем мне нужно сделать кое-что важное. Речь, так сказать, идет о жизни и смерти, – убеждала его Ванда. – Мне нужна ваша помощь, иначе… я пропала!

– Но…

Ванда решительно втянула портье в комнату, а затем начала рыться в сумке в поисках денег.

– Это, разумеется, останется между нами. Если начальник станет ругать вас из-за долгого отсутствия, смело направляйте его ко мне! А во время еды поглядывайте на мою дочь, хорошо? Она только что заснула и наверняка не доставит вам никаких проблем. Кроме того, я очень скоро вернусь.

– Но…

– Пожалуйста! Вы просто останетесь здесь и присмотрите за моим ребенком, ладно?

Не дожидаясь возражений, Ванда сунула в руку парню приличные чаевые. Потом она взяла сумочку и выбежала из комнаты.

– Это неотложный случай, клянусь вам! – спустя несколько минут уговаривала она мужчину за стойкой администрации гостиницы. – Мне нужно срочно связаться с отелем «Ривьера» в Венеции, неважно, сколько это будет стоить!

– Вопрос не в деньгах, сударыня, а в технической проблеме, – объяснил ей мужчина во второй раз. – Даже если бы вы знали телефонный номер гостиницы, который вам не известен, я не смог бы набрать его напрямую. Для этого мне нужно разрешение государственного лица. А они редко работают по воскресеньям.

Ванда умоляюще сложила руки.

– Но разве вы не можете хотя бы попробовать? Возможно… Если немного повезет… пожалуйста!

Она задействовала всю силу своего шарма. Улыбку из прошлой жизни.

Мужчина покорно пожал плечами и снял трубку.

Глава тридцать третья

– Ванда! Я жду тебя уже несколько часов! Всю вторую половину дня я не решался выйти из гостиницы: думал, что ты можешь объявиться раньше… Ты где? На вокзале? Мне тебя забрать? Не возникнет никаких трудностей, я уже знаю Венецию как свои пять пальцев, хотя тут много каналов…

Как же приятно было слышать его голос!

Рука Ванды, сжимающая телефонную трубку, задрожала. Еще немного – и она разрыдается.

– Рихард, помолчи минутку и выслушай меня! Я не в Венеции, и я не приеду. Я в Больцано.

– Где-где? Тут связь такая… Мне показалось, я неправильно услышал.

Ванда печально рассмеялась.

– Я в Больцано, – повторила она. – По пути в Лаушу. – И прежде чем он успел что-то сказать, девушка рассказала самое важное: Мария умерла, а она едет с младенцем в Лаушу. О Франко и заточении Марии Ванда не упомянула. Хотя ей очень хотелось рассказать в подробностях обо всех ужасных вещах! Но, в конце концов, она ведь была не одна в громадном холле гостиницы – каждое слово было отчетливо слышно. Ванда высморкалась, потому что от слез уже не могла дышать. Мужчина за стойкой внимательно следил за ней, но Ванда не обращала на него внимания.

– Я… я не знаю… что мне сказать… – Несколько секунд слышался лишь треск на линии. – Ванда, моя любимая Ванда, что только тебе пришлось пережить! Я не могу поверить, что Мария… Ужасно жаль…

Рихард умолк. Но его искреннее сочувствие помогало сильнее тысяч утешительных слов.

Потом он взял себя в руки и спросил, как дела у Ванды. И у Сильвии. Ванда благодарно заметила, что он спросил об имени малышки.

– Я сегодня же соберу вещи. Рано утром сяду на поезд в Больцано. Просто оставайся, где ты сейчас находишься, обратно в Лаушу мы поедем вместе. С этого момента я позабочусь обо всем, что тебе необходимо. Не бойся ничего, хорошо? Мы вдвоем справимся с этим.

Какой соблазн! Такое облегчение, такая простота! Ванда еще раз вздохнула.

– Нет, Рихард. Я хочу, чтобы ты остался в Венеции. Это действительно важно для тебя. Я справлялась как-то до этого, преодолею и остаток пути, – ответила она с большей уверенностью, чем ощущала.

– Забудь о выставке! Я уже познакомился с несколькими важными людьми. А через два года вся эта карусель повторится снова. Я ведь тебе нужен сейчас! Господи боже, как только подумаю, что ты там одна с Сильвией…

Он вдруг замолчал, но потом снова продолжил:

– Вполне вероятно, что у меня завтра утром не получится уехать, но послезавтра утром я точно буду у вас, и мы…

– Нет! – перебила его Ванда. – Пожалуйста, не говори больше. Я, конечно, скучаю по тебе! Но сейчас я хочу как можно быстрее добраться до Лауши. Там есть Йоханна и Ева, они обе помогут мне, понимаешь? Я не совсем уверена в обращении с малышкой. Что я вообще знаю о детях? – неловко рассмеялась она.

Казалось, Рихарду сначала нужно было переварить сказанное, а потом он тяжело вздохнул.

– Ну, если ты так считаешь… Честно сказать, на ближайшие дни запланировано еще несколько важных встреч с людьми, которые хотели взглянуть на мои работы. А сейчас, когда нас уже трое, нам понадобится каждая марка, правда?

– Еще как! – выдавила из себя Ванда сквозь слезы.

– Но до следующего воскресенья я тут точно не останусь. Как только обо всем договорюсь, отправлюсь в обратный путь. Я… я так по тебе скучаю! Бедная Ванда… Мне хотелось бы оказаться рядом и крепко обнять тебя. И не выпускать из объятий никогда.

Она тоже этого хотела.

– Я люблю тебя, – прошептала она в трубку.

– Я тоже тебя люблю, – послышалось сквозь треск.

На следующее утро под глазами у Ванды были красные круги. Разговор с Рихардом высвободил все запасы ее слез. Но в этот раз в ее истерике было нечто очищающее, а последующая усталость показалась странным образом даже приятной. Да и боль от потери Марии вроде бы перестала быть такой острой.

Рихард будет рядом с ней. Его любовь исцелит боль, это Ванда понимала. В этом не было ни малейшего сомнения. Мимо проносился тирольский пейзаж, а девушка благодарила судьбу за вчерашний телефонный разговор. И все же на нее наводила ужас мысль о том, что ей предстояло сообщить Йоханне и другим ужасное известие. У самой Ванды хотя бы была возможность проститься с Марией, как бы тяжело при этом ни было! Как воспримут эту утрату другие? И все же им нужно сообщить об этом как можно скорее. Это касалось и ее матери. Если представится такой случай, Ванда позвонит в Нью-Йорк уже сегодня вечером из Мюнхена.

Рихард сказал, что они будут заботиться о Сильвии как отец с матерью. Отец с матерью – эти его слова прозвучали так странно. «Не каждый мужчина согласился бы сразу принять чужого ребенка, – размышляла Ванда. – Как бы отреагировал на это Гарольд? Наверняка действовал бы нерешительно, сомневаясь и задавая тысячи вопросов». Но Рихард заявил в присущей ему практичной манере: «Сейчас, когда мы втроем, нам потребуется каждая марка». Ванда улыбнулась. Как хорошо, что он так практично относится ко всему. С ним можно уверенно смотреть в будущее.

Уверенность… Ванда ненадолго задумалась над этим словом. Да, именно так можно было назвать сейчас этот теплый огонек в ее душе, которого вчера еще не существовало.

Когда Ванда убедилась, что Сильвия крепко уснула в корзинке, она тоже закрыла глаза. Равномерный перестук колес поезда укачал девушку, и она впала в полудрему, от которой вскоре снова очнулась. Первым делом она взглянула на корзину – все в порядке.

В Мюнхене Ванда взяла экипаж и велела везти их в лучшую гостиницу города. Дорожных денег ей как раз хватило, чтобы снять роскошный номер на одну ночь. Когда портье провожал Ванду до номера, от мысли, что она проводит последнюю ночь в дороге, девушка ликовала. Краем глаза она заметила кобальтово-синие тяжелые шторы из шелка, громадную кровать, на которой могла бы переночевать целая семья, и роскошные персидские ковры на блестящем паркетном полу. Но у нее не было много времени, чтобы насладиться роскошью. Она поспешно рассортировала уменьшившийся багаж и пересчитала деньги. Потом она вымыла Сильвию. Девочка, сытая и довольная, лежала завернутая в тонкое полотенце посреди громадной кровати, а Ванда позвала горничную. С удивлением она заметила, что явилась весьма молодая женщина. Ванда изложила просьбу и уже через несколько минут отправилась на поиски ближайшего почтамта, радуясь, что оставила Сильвию в более надежных руках, чем у взволнованного портье.

Ванда бежала по оживленным улицам и мысленно подсчитывала: «В Нью-Йорке сейчас девять часов утра. Если повезет, мама будет еще сидеть за чашкой кофе».

Дозвониться до Америки оказалось делом не особенно сложным. Сотрудник почтамта лишь настаивал, чтобы девушка оплатила вперед пять минут разговора. Если бы связь не удалось установить, деньги, разумеется, ей вернули бы.

«Пять минут… Что, черт возьми, я смогу сказать матери за такое короткое время?» – спрашивала себя Ванда, пока служащий втыкал кабели, нажимал на какие-то кнопки и каждый раз прикладывался к телефонной трубке, проверяя, не появилась ли связь. С чего же ей начать?

– Сударыня, связь есть.

Ванда взяла трубку дрожащими руками. Сначала треск. Потом шипение.

– Hello, it’s Mrs. Miles here[20], – услышала Ванда в трубке холодный знакомый голос!

– Мама!

Ванда быстро сморгнула. Только не заплакать прямо сейчас. Пять минут пролетят так быстро…

– Ванда? – послышался удивленный ответ. – Ты уже вернулась из Италии? Мне казалось, сегодня только…

– Мама, случилось нечто очень ужасное! – тихо начала Ванда. Сердце выскакивало из груди. И прежде чем Рут успела как-то отреагировать, она сказала: – Марии больше нет. Она умерла после рождения дочери. Я держала ее за руку на смертном одре. Она была не одна, понимаешь? Ее похоронили два дня назад. Это было ужасно.

На другом конце провода было слышно, как мать тяжело дышит. Потом послышалось тихое всхлипывание. Ванда даже думать не хотела, какой это для Рут удар – услышать все в одном предложении.

– Сильвия, ее дочка, здорова. Последним желанием Марии было, чтобы я отвезла ее в Лаушу. И я это делаю прямо сейчас. Я в Мюнхене…

Как это ни странно, Ванда не знала, что еще сказать.

– Мама? – прошептала она, когда молчание Рут затянулось. – Ты еще там?

– Да. Я… прости меня, пожалуйста, я… – Послышался звук, словно мать сморкалась, потом она продолжила: – У меня это в голове не укладывается. Ей… она… сильно мучилась?

Ванда закусила губу. Сказать правду или…

– Нет. Она не страдала от боли, – ответила она. – Это была лихорадка, жар, понимаешь?

– Жар?.. Йоханна уже знает?..

Ванда покачала головой, потом сообразила, что мать ее не видит.

– Нет, как бы я ей сообщила? Она будет в шоке, когда я завтра утром приеду с ребенком на руках…

– Я тебя правильно поняла? С тобой сейчас дочка Марии? Ты одна преодолеваешь такое большое расстояние с младенцем… Как… как так получилось, что Франко согласился, чтобы ты взяла с собой его дочь?

– Франко! Его я вообще не видела. Но это долгая история. Мама, не переживай за меня, я справлюсь с этим. Когда я снова окажусь в Лауше, я непременно еще раз позвоню тебе. И напишу обязательно!

Чувство любви и горячей симпатии переполняло душу Ванды. Что бы только она сейчас ни отдала за то, чтобы облегчить боль матери!

Наконец Рут вновь обрела дар речи.

– Веришь или нет, но у меня всю последнюю неделю было такое… странное чувство, когда я думала о Марии. И все же… после рождения… мне тяжело поверить, что она… – всхлипнула мать. – Я рада, что в конце она была не одна. Твое присутствие наверняка ее утешало, – прошептала Рут.

– Ах, мама, в Генуе происходили такие вещи, что… я просто сейчас не могу об этом говорить! Но я постаралась уладить, как смогла, и я…

Ванда замялась. Не было времени разбрасываться на мелочи.

– Я еще хочу сказать тебе: я пообещала Марии, что буду заботиться о ее дочке. Рихард и я – мы займемся этим вместе. Я нужна Сильвии. Она такая милашка! Мария говорила, что она похожа на вашу мать… Мама, понимаешь, я не могу вернуться в Нью-Йорк!

Ванда затаила дыхание.

– Да, это… я… понимаю, – ответила Рут с металлическими нотками в голосе. В ту же секунду трубка наполнилась шуршанием и треском. – …все иначе…

Проклятье! Ну почему именно сейчас!

– Что ты сказала, мама? Связь плохая… Мама, мне нужно заканчивать разговор! – кричала Ванда в трубку.

– Я сказала, что если ты не приедешь сама, тогда мне придется собираться в путь!

Связь снова наладилась. И все же Ванда не верила своим ушам. Мать хотела приехать в Лаушу после стольких лет?

– После разговора я тут же подыщу свободную каюту на ближайшем пароходе. Может… и Стивен отправится со мной. Если нет, то поеду одна, – голос Рут прозвучал уже намного увереннее, чем раньше. – Нам, Штайнманнам, нужно держаться вместе, так ведь?

Глава тридцать четвертая

На единственном перроне провинциального вокзала не было видно ни души. Почему же они не едут дальше? Взгляд Ванды упал на вокзальные часы, подвешенные между двумя путями. Уже два часа дня! Если так и дальше пойдет, она попадет домой только ночью.

Наконец поезд дернулся, задрожал и пришел в движение. Еще немного, и Ванда собственноручно стала бы толкать тяжелый, громадный поезд.

После Нюрнберга они останавливались как минимум пять раз. Каждый раз Сильвия просыпалась и начинала плакать от пронзительного визга тормозов. Ванде с трудом удавалось успокоить ребенка. И каждый раз в купе попадал дым от сожженного угля, раздражая нос и глаза. Носовой платок Ванды совсем испачкался, да и она сама выглядела так, словно ночевала на угольном складе.

Девушка с облегчением наблюдала, как уменьшается здание вокзала и потом исчезает из виду.

Наконец-то! Ей очень хотелось домой.

Вскоре после этого открытую местность сменили густые леса. Теперь не видно было ни цветущих роз и лилий, а лишь разнотравье – растения, грациозно покачивавшиеся на ветру. Ванда задумчиво смотрела в окно, как вдруг, к своему удивлению, заметила две громадные сросшиеся пихты.

Сиамские близнецы!

На эти два дерева указал ей Рихард, когда они ехали в Италию и только отправились из Кобурга! «Вот такой должна быть и наша любовь, как эти деревья, которые тесно сплелись корнями и ветвями», – сказал он тогда Ванде. На ее губах заиграла улыбка.

Что скажет ее мать насчет Рихарда? Когда она познакомится с ним ближе, то наверняка простит ему то, что он стеклодув…

Мама в Лауше. Ванда все еще не могла осознать это. Может, Рут сказала так в состоянии шока? Может, она еще передумает? Но ее голос звучал очень решительно.

Сильвия стала тихо похныкивать. Ванда положила на руку одеяло и вынула девочку из корзинки. Она нежно пригладила тонкие, чуть взмокшие волосы на затылке Сильвии.

– Дорогая, любимая Сильвия, – тихо произнесла Ванда. – Скоро мы будем дома, скоро…

Малышка успокоилась и повернула головку к Ванде.

Ванда снова погрузилась в мысли. Как все-таки разговаривала с ней мать?! Как со взрослой. Совсем не так, как раньше.

«Я горжусь тобой», – сказала она дочери. Как же хорошо было от этих слов!

– Бедная маленькая девочка, ты еще ничего не знаешь о маме, и это хорошо…

Осознание этого пришло к Ванде так неожиданно, что она вздрогнула. Неужели она находилась в таком же положении, как и ее родная мать когда-то? Ванда путешествовала через пол-Европы с ребенком Марии на руках, который должен был носить фамилию де Лукка, но вырастет в Лауше. В прошлом Стивен заказал для Рут и Ванды поддельные документы – в ее случае это сделал отец Франко. Тогда Рут решила, что для дочери будет лучше ничего не знать о своем происхождении. А теперь Ванде предстояло уберечь девочку, чтобы та ничего не узнала о темных злодеяниях отца.

Ванда всхлипнула.

– Все будет хорошо, моя принцесса, – шептала она сдавленным голосом.

Словно откуда-то из ночи донеслись слова Йоханны: «Почему тебе непременно нужно совершать ошибки взрослых? Разве не умнее было хотя бы попытаться сделать все лучше?» Ванда не могла вспомнить, в отношении чего тетка говорила ей это. Эти фразы остались где-то в прошлом.

Скоро она будет дома. У Йоханны.

И скоро туда приедет ее мать. Должно было произойти ужасное несчастье, чтобы Рут снова решилась приехать на родину. Какая ирония судьбы! Ванда покачала головой. Они вместе будут скорбеть о Марии. Штайнманны. А Ванда была одной из них.

Внезапно ее душа наполнилась пламенем под названием «уверенность». И пламя это росло по мере того, как поезд подъезжал все ближе к месту назначения, расположенному среди пихтовых лесов.

Все будет хорошо.

До свадьбы она переберется с Сильвией в дом к отцу. Тогда мать сможет поселиться у Йоханны. Отличная идея! Еве наверняка понравится, если в доме появится ребенок и она сможет помогать Ванде с Сильвией. В конце концов, у нее ведь был большой опыт – она воспитывала братьев и сестер. На лице Ванды за долгое время мелькнула первая слабая улыбка. Горе, если Ева и Рут вспомнят старые ссоры! Тогда Ванда ясно выскажет им свою позицию по этому поводу.

Странно, но она была уверена, что ее настоящий отец и мать снова встретятся. И все же Ванде казалось, что визит Рут пройдет хорошо.

Малышка на ее руках зашевелилась.

Она передаст Сильвии всю любовь этого мира. Каждый вечер Ванда станет рассказывать девочке о ее красивой и гордой матери – грозе всех стеклодувов Лауши! Расскажет истории про стеклянные блестки и елочные шары… И Рихард возьмет ее на колени, так что она сможет наблюдать за его работой. Возможно, девочка даже унаследовала дар Марии?

А когда придет время, Ванда расскажет Сильвии о ее отце.

Несколько личных замечаний напоследок

Хочу высказать сердечную благодарность всем, прежде всего, конечно, стеклодувам и гражданам Лауши, некоторых из них упомяну здесь поименно: Лотар Бирт, Михаэль и Ангелика Хаберланд, Сабина Вагнер, Петер Мюллер-Шмос и Томас Мюллер-Литц. Если я все же допустила какие-то ошибки или неточности, несмотря на помощь, то ответственность целиком и полностью лежит на мне.

Хочу также поблагодарить своего редактора и подругу Гизелу. Она, как всегда, с любовью к тексту придавала последние штрихи моей рукописи.

Хочу сказать спасибо всем тем читателям, которые постоянно спрашивали меня, когда же можно будет прочитать продолжение истории о трех сестрах Штайнманн. Ваше нетерпение послужило мне хорошей мотивацией!

Если вы когда-нибудь лично захотите убедиться в гостеприимстве жителей Лауши, обратитесь в туристическое агентство, для начала подойдет и виртуальное посещение на сайте www.lauscha.de. Здесь вы точно найдете информацию о музее стекла, рынке елочных шаров и адреса стеклодувов, которых вы сможете наблюдать за работой.

Сегодня также возможно и посещение горы Монте-Верита: несколько хижин, в которых обитали Мария и Пандора, стоят и поныне. Там же есть и музей, в котором описана удивительная история этого мистического места, где более ста лет наслаждаются свободной любовью дети цветов и другие яркие люди.

Если вы хотите побольше узнать о стекле и его обработке, можете найти список вспомогательной литературы на сайте www.lesung@durst-benning.de.

Сноски

1

Petra – скала (лат.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Официальное название Шестой авеню.

3

Здравствуйте, меня зовут Лу-Энн. Я могу вам чем-то помочь? (англ.)

4

Фаршированная рыба.

5

Итальянский квартал Нью-Йорка.

6

Мы любим тебя (англ.).

7

Душенька (итал.).

8

«Влтава» – одна из шести симфонических поэм из цикла «Моя родина», написанного Бедржихом Сметаной в 1874–1879 годах.

9

«Коллекция дня и ночи» (англ.).

10

Тише, любимая… (итал.).

11

Конец декаданса (фр.).

12

Тебе нужно танцевать, чтобы слышать музыку в твоем сердце (англ.).

13

Ты должен танцевать, пока музыка не зазвучит в твоем сердце (англ.).

14

Ворпсведе получил известность в 1889 г., когда в нем стали селиться и работать художники так называемой «Ворпсведской колонии художников». В настоящее время благодаря многочисленным учреждениям культуры и галереям курортный Ворпсведе привлекает как художников, так и туристов.

15

Любовь моя (итал.).

16

Приятное безделье (итал.).

17

Старовата (итал.).

18

В винограднике (итал.).

19

Маленькая богатая девочка (англ.).

20

Алло, миссис Майлз слушает (англ.).

Content

Петра Дурст-Беннинг
Американская леди

О книге

Об авторе

Пролог

Книга первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Книга вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Несколько личных замечаний напоследок

Сноски