Симоновская Лариса Васильевна.

Великая крестьянская война в Китае 1628–1645 гг.

Редактор А. М. Филиппов

Художник Ю. М. Сигов

Художественный редактор М. Л. Фрам

Технический редактор М. И. Натапов

[3] – конец страницы.

Постраничная нумерация сносок заменена поглавной.

Государственное учебно-педагогическое издательство министерства просвещения РСФСР

Москва

1958

Тираж 10000 экз.

Введение

Китайский народ, одержав блестящую победу в своей революционной борьбе, стал теперь свободным и независимым, создал свое самостоятельное и сильное государство, смело и твердо вступил на путь строительства социализма.

За несколько тысяч лет своей истории китайский народ освоил и обработал обширные пространства земли азиатского континента, создал самобытную многогранную и богатую культуру, внес крупный вклад в развитие человеческой цивилизации. Китайские трудящиеся даже в столетия глухого средневековья, совершенствуя свои трудовые навыки, достигли редкостных успехов в земледелии, ремесле, мореплавании. В Китае были изобретены шелк, бумага, компас, порох и многое другое. Однако создатель всех этих материальных и культурных ценностей — народ веками жил в условиях тяжкой нищеты, под гнетом помещиков и чиновников.

Но народ никогда не мирился с несправедливостью, с социальным неравенством: отрываясь от любимого, хотя подчас и горького труда, он брал в руки оружие, объединялся и восставал против вековечных своих угнетателей. Доведенные до крайности, трудящиеся не раз бросались в кровавую сечу, иногда добиваясь ценой отчаянных усилий временных, частичных побед.

С древнейших времен в истории Китая отмечено множество массовых народных восстаний. Повстанцы — рабы, [3] крестьяне, горожане — свергали императорские династии, истребляли жесточайших своих угнетателей, брали города и занимали целые области, добиваясь установления на земле нового, счастливого порядка. С подобными требованиями выступали повстанцы в III в. до н.э. и в I в. н.э., повстанцы, руководимые обществом «желтых повязок», и крестьяне Шаньдуна в VII в. Множество участников крестьянской войны IX в. совершили далекие походы через всю страну вслед за своим полководцем Хуан Чао. Еще резче и отчетливей прозвучал лозунг уравнения имущества богатых и бедных в крестьянской войне в Сычуани в конце X и начале XI вв. Он повторился в городских восстаниях северо-востока, в борьбе повстанцев в Чжэцзяне и Фуцзяни, в опоэтизированном, овеянном легендами восстании Сун Цзяна (XII в.), которое стало темой общеизвестного романа «Речные заводи».

К социальным требованиям присоединились требования национального освобождения, когда в Китай вторглись полчища чжурчжэней и монголов. На свержение монгольского ига были направлены мощные народные движения XIV в. На севере ими руководили тайные религиозные братства, в центральных районах — преимущественно люди, вышедшие из крестьянской среды. Власть монгольских феодалов была свергнута, и они вместе с императором Китая, потомком Чингис-хана, бежали в степи Монголии. Новая государственная власть династии Мин была вынуждена временно закрепить часть народных побед. Китайское общество пережило новый период экономического и культурного подъема.

Однако своекорыстная политика феодалов, добивавшихся укрепления своего положения, уже через несколько десятилетий вызвала новые крестьянские восстания, особенно усилившиеся в начале XVI в. Приблизительно через столетие, в первой половине XVII в., вспыхнула крестьянская война столь массовая, столь мощная по размаху, длительности и напряжению, что ее по справедливости можно называть великой крестьянской войной в Китае. Хотя она и достигла редкостных успехов, но в конечном счете все же потерпела поражение от объединенных сил китайских и маньчжурских феодалов.

Эти события всколыхнули массы народа, увлекли за собой передовые слои деревни и города. В ходе великой крестьянской войны народ выдвинул талантливых [4] вождей, мудрых политиков и искусных полководцев. А между тем все это оставило лишь незначительные следы в народных песнях и преданиях, почти не нашло отражения в поэзии и прозе, не стяжало широкой известности, не привлекло внимания исследователей. Разгадка этого кроется в свирепом торжестве феодальной реакции, укрепленной чужеземным завоеванием, в безудержном терроре, которым ответили народу победители, в преследовании даже самой памяти о повстанческом движении. Маньчжурские императоры проводили жестокие гонения против всех казавшихся опасными для безраздельного господства маньчжурских феодалов в Китае сочинений. Авторов хватали, подвергали пыткам, казнили, а их сочинения сжигали. Преследованиям подвергались и те, кто хранил запрещенные книги. В XVIII в. в течение 15 лет специальные комиссии пересматривали всю литературу, вытравляя в ней патриотические настроения, малейшие признаки свободолюбия и протеста, даже отражение чувства национального достоинства.

Шли годы, а в Китае, где господствовал свирепый феодальный режим маньчжурской монархии, в Китае, ставшем полуколонией мирового империализма, где продажные политиканы, реакционеры всякой масти продолжали угнетать трудовой народ, ученые избегали тем, связанных с историей великой крестьянской войны XVII в.

Между тем неугасимая традиция крестьянской вооруженной борьбы передавалась из поколения в поколение. Она проявлялась в частых восстаниях тайных обществ, в великой крестьянской войне XIX в., возглавленной Тайпинами, она все крепла и развивалась, пока, наконец, не слилась с широким революционным движением. Подъем революционного движения в Китае после Великой Октябрьской социалистической революции побудил прогрессивных историков Китай обратиться к изучению великих народных движений прошлого, в частности, и крестьянской войны XVII в. Так, к трехсотлетию взятия повстанцами Пекина выдающийся китайский ученый Го Мо-жо, находясь на гоминдановской территории, написал небольшое исследование, напечатанное сначала в коммунистической газете Синьхуажибао в Чунцине, а затем изданное в г. Яньани — центре революционного Китая.

В настоящее время эта тема заслуженно привлекает все большее и большее внимание и в Китае, и у нас. В [5] китайских журналах все чаще появляются статьи, которые посвящены изучению проблем крестьянской войны XVII в., истории отдельных восстании и их вождей, исследованию социально-экономической обстановки того времени, идеологической борьбе. Несмотря на жестокие преследования, сохранилось немало материалов, документов, свидетельств и мемуаров очевидцев событий, наконец, свидетельств европейцев, посещавших тогда Китай. Все это проливает свет на один из интереснейших периодов в жизни и борьбе китайского народа в прошедшие века.

Глава I. Китай в конце правления династии Мин

Китай издревле славился своим сельским хозяйством. Китайские труженики провели каналы и канавки, оросив безводные пространства; склоны гор и возвышенностей, которыми покрыта большая часть Китая, они превратили в возделанные для посевов террасы, покрыли землю тучными полями, цветущими садами и огородами, осушили много болот, возвели крепкие дамбы, защищая поля от грозных и гибельных разливов Хуанхэ, Янцзы и других рек. Они умели выращивать разнообразные культуры — от проса и гаоляна до риса, хлопка и сахарного тростника, выкармливали шелковичных червей, разводили чай, ценнейшие сорта деревьев и бесчисленные цветы. Крестьяне умели добиться высоких урожаев, а в некоторых районах страны снимали жатву по 2 и 3 раза в год. Для этого они работали от зари до зари, а иногда и ночами, хлопотливо подготовляя семена к посеву, тщательнейшим образом обрабатывали почву, высаживали рассаду, пололи посевы, в определенные сроки заливая их водой. Они придумали специальные поливные колеса, бесконечные ленты с черпаками, водопроводные трубы из бамбука. Ни непогода, ни жара, ни холод не могли ослабить их внимание и кропотливый труд, от которого зависела жизнь многочисленного населения страны. Они работали и под дождем, и под палящими лучами солнца, стоя по колено в воде, целый день не раз- [7]

Полевые работы. С рисунка на шелку. [8-9]

гибая спины. Помимо земледелия и домашнего хозяйства, крестьяне занимались ткачеством или иными промыслами. Высококачественные ремесленные изделия, отмеченные высоким мастерством и вкусом, изготовлялись в городах. Здесь ткали прекрасные шелка — от узорчатой парчи, бархата и атласа до тончайших воздушных тканей, ковры, панно — «кэсы», вытканные особым способом из разноцветных шелковых и золотых нитей. Труд горожан был вложен в книгопечатание, в приготовление бумаги, пороха, туши, разнообразных лекарств. Месяцы и даже годы работали городские умельцы над уникальными произведениями художественного ремесла; подлинно виртуозны китайская резьба по дереву, кости, камню, тонкие ювелирные изделия, сложная инкрустация. Китайские мастера шили и разукрашивали одежду, готовили украшения для жилищ, для паланкинов и лодок. Резной или разрисованный лак, фарфор разных сортов и окраски достигали, выходя из их рук, изумительного совершенства.

Китайские строители не только умело использовали камень для возведения мостов, стен, домов и дворцов, но и богато отделывали постройки резным мрамором, лакированным деревом, цветной глазурованной и золоченой черепицей. Дворцы и здания, воздвигнутые при династии Мин, и поныне украшают столицу Китайской Народной Республики и другие города страны. Замечательный памятник средневекового зодчества — храм Неба в Пекине — в основном сохранился в том виде, каким был построен. Его главное трехъярусное здание — круглое, крытое синей черепицей, с золотой маковкой сооружено в 1420 г. Белый мраморный алтарь, также из трехступенчатых ярусов, и небольшой круглый, крытый синей черепицей храм, где хранилась таблица неба, были сооружены в 1530 г. Замечательные дворцы «Запретного города» минских императоров в Пекине остались вечным памятником китайским средневековым мастерам. В XVII в. в нашей стране уже знали об искусстве китайских строителей, и русские цари даже давали наказ своим послам пригласить их на службу в Москву.

Китай обладал многочисленным флотом. Судостроители умели сооружать большие корабли с несколькими палубами и мачтами, обладавшие значительной грузоподъемностью, оснащенные прямыми парусами. Эти корабли были устойчивы и крепки и не боялись океанских [10] штормов. Капитаны вели их в далекие плавания, ориентируясь при помощи магнитной стрелки.

Кузнецы и оружейники изготовляли орудия труда и предмету обихода, холодное оружие, кольчуги и шлемы, мушкеты, отливали пушки. В ту пору в Китае повысилась добыча серебра, различных руд, каменного угля и соли. Китайские шахтеры, проводя почти всю свою жизнь в примитивных шахтах-ямах, выдавали на-гора в плетеных корзинах продукцию, которая должна была обслужить нужды страны и вывозилась в далекие края. Средневековые металлурги усовершенствовали маленькие плавильные печи, издревле использовавшиеся в стране, добившись повышения качества выплавки железа.

Делались попытки применить примитивные машины в виде своего рода лебедок для подъема камня, прессов для выжимания растительных масел и пр., но в основном повсюду применялся ручной труд, использовались несравненная ловкость и искусство мастеров.

Китайское государство в XV—XVII вв. охватывало огромное пространство, его сухопутная граница протянулась от берегов Тихого океана через Дунбэй (Маньчжурию), пересекала край степей Внутренней Монголии, сворачивала за современной провинцией Ганьсу на юг к Тибету и, минуя Бирму и Вьетнам, вновь достигала океана. Крупные острова Тайвань, Хайнань и многие мелкие острова входили в состав империи. На этой обширной и разнообразной по природным условиям территории обитало многомиллионное китайское население и малые местные народности. В вассальной зависимости от Китая находилась тогда Корея, маньчжурские племена, Вьетнам. Другие соседние государства, как, например, Бирма, присылали китайскому императору дань в установленные сроки.

Со многими странами Китай связывали торговые отношения. Чай, шелк, железные изделия и некоторые другие продукты вывозились в Сибирь, Западный Китай и Корею в обмен на скот, шерсть, жемчуг, целебный корень жэньшэнь и пр. Через Западный Китай и Сибирь товары иногда попадали в далекую Русь. Наиболее обширные внешние связи Китай имел с Индокитаем и странами Южных морей, а отчасти и Индией. Однако этот оживленный обмен значительно сократился после открытия морского пути из Западной Европы на Восток, [11] когда португальцы захватили Малакку, а несколько позже голландцы стали обосновываться на Зондских островах, где раньше находились богатые торговые фактории китайских купцов. Вслед за португальскими и голландскими в Индийском океане появились английские и французские корабли. Страны Востока начали подвергаться колониальному ограблению, а великая морская держава того времени — Китай — не пришла на помощь своим бывшим вассалам и постепенно потеряла былое господство на морских путях Юго-Восточной Азии. Охраняя страну от открытого грабежа и вооруженного вторжения, минское правительство ограничило доступ иностранцев в страну и не завязало с ними сколько-нибудь значительных торговых отношений. Проникновение европейцев на Восток парализовало сравнительно налаженный торговый обмен Китая с другими народами и усилило замкнутость хозяйства страны.

Значительное развитие при Минах имела внутренняя торговля, которая связывала между собой различные, иногда очень отдаленные районы империи. В лодках, на верблюдах и ослах развозили купцы и их поверенные по стране свои товары. Мелкие разносчики с коромыслом на плечах проникали в самые глухие уголки страны, громким криком оповещая о своем приближении. Особенно оживленной была торговля в долине Янцзы, в столице, на юго-восточном побережье и в районах наиболее, крупных городов.

Деньги были преимущественно медные, круглые, с квадратным отверстием посередине для нанизывания монет на шелковые нити. Имело хождения и серебро, однако не в виде монет, а слитками определенного веса.

Китай уже в ту пору был страной многолюдной, богатой и культурной. Более того, в течение сотен лет он служил мощным центром цивилизации для дальневосточных народов. Однако система жестокой эксплуатации, общественный строй, государственное управление, этические и бытовые нормы — все это как бы сковывало могучего исполина — китайский народ, ставило непреодолимые преграды для свободного развития хозяйства, культуры, личной инициативы.

Над страной тяготела деспотичная власть минской династии, выражавшей интересы крупных феодалов. Династия эта установилась еще в конце XIV в., и ее родоначальник [12] Чжу Юань-чжан, в прошлом простой крестьянин, пришел к власти в результате антимонгольского восстания. Однако за два с лишним столетия следы народных завоеваний давным-давно исчезли, а феодалы очень быстро отказались от уступок крестьянам, которые они некогда вынуждены были им сделать. Минские феодалы надежно обеспечили и охраняли свои интересы и общественный и государственный строй, всеми мерами препятствовали возникновению новых общественных сил как в городе, так и в деревне.

В распоряжении феодалов и императорского правительства были многообразные способы воздействия на народ. Установившиеся формы собственности и система эксплуатации, строгое соблюдение классовых, сословных, ранговых, национальных различий, семейное право — все это охраняло их интересы. Более того, на страже прав и привилегий господствующего класса стоял бесчисленный бюрократический аппарат от высших учреждений и первых в государстве сановников до старост деревенских общин-десятидворок. Действенными средствами угнетения были идеологический нажим, религиозные предрассудки и, наконец, свирепый, иногда массовый террор. Специальное секретное учреждение, своеобразная охранка того времени, неусыпно следило за порядком, искало и выслеживало крамолу, хватало людей тайно и без суда. Власти без счета прибегали к арестам, судебным преследованиям, тяжелым штрафам и наказаниям, изощренным пыткам, мучительным казням. Минская власть утопала в крови своих подданных. Тягостна и безрадостна была жизнь угнетенного крестьянства и бесправных городских слоев. Угроза мук и смерти вставала перед каждым, кто осмеливался поднять голос в их защиту или высказывался против мероприятий правительства и своеволия феодалов.

Так в стране, где были осуществлены многие полезные для человечества изобретения, в стране, богатой массой вырабатываемых трудом людей продуктов, в стране, в которой подвергались разложению старые формы хозяйства и вызревали новые, искусственно поддерживалось господство устарелых средневековых порядков.

Сколько бы в ту пору в Китае ни трудился крестьянин, какие улучшения и усовершенствования ни придумывал, он всегда был едва сыт, а то и полуголоден, жил в убогой, перенаселенной хижине, одевался в простую хлопчатобумажную [13] или холщевую одежду. Выращивая шелковичных червей, разматывая коконы, изготовляя шелковые ткани, сам он не смел носить шелковую одежду, пить из фарфоровой чашки, украшать сверх положенного свой дом и двор. Впрочем, в последние десятилетия минского правления крестьянину явно было не до этого, так как в хозяйстве своем он едва сводил концы с концами.

Пахотные земли Срединной Империи находились в ту пору в руках различных более или менее крупных собственников, и крестьяне в подавляющем большинстве выступали в качестве временных держателей, или арендаторов, которые обрабатывали землю якобы по милости хозяина, предоставившего им участок. Количество крестьян-собственников, или наследственных держателей государственной земли, оставалось самым незначительным. В наиболее хозяйственно развитых районах, как например в нижнем течении реки Янцзы, около 9/10 всего числа крестьян арендовали землю.

На юге страны собственниками земли были помещики из числа привилегированных феодалов, или шэньши, т.е. китайского дворянства, а также богатые купцы и горожане, иногда же более мелкий служилый люд и зажиточные крестьяне. На севере и в центральном Китае лучшие земли захватили члены царствующей фамилии с самим императором во главе, княжеские дома, аристократы и влиятельные сановники. Они владели десятками и сотнями тысяч му[1] земли. Впрочем, бывали лица, владевшие и несколькими миллионами му.

Один из минских чиновников в своем докладе правительству сообщал: «Если земли не пожалованы княжеским управлениям, то обманным путем перешли к хитрым людям, а в Гуандуне, где нет ни пожалованных земель, ни утаенных путем обмана, их захватили разбойники». По-видимому, он хотел выделить три категории захватов государственных и крестьянских земель: а) захват в собственность земель частными лицами, действовавшими путем обмана, которых он называл хитрыми людьми; б) получение дарений и пожалований крупными феодалами, титулованной знатью и, наконец, в) захват земли «разбойниками». Под последней категорией подразумевались главным образом богатые купцы и купеческие компании, [14] или пираты, которые вели крупную заморскую торговлю. Они обладали большими, средствами, многими землями, мастерскими, верфями, но правительство объявило их вне закона, именовало разбойниками, а покорить их не имело сил.

Помещик и крестьянин. С картины XVIII в.

Среди собственников частных земель нередко встречались и мелкопоместные. Их земли, как и крестьянские держания, стали объектом поглощения со стороны богатых землевладельцев. Китайские исторические источники редко упоминают о размерах землевладений частных собственников. Судить об этом можно по косвенным данным, например по рассказам о родовых наследственных владениях, куда удалялись ученые и опальные сановники, изгнанные из столицы или навлекшие на себя гнев императорского двора. Об этом свидетельствуют также сведения о количестве уплачиваемых налогов. Случалось, что одна семья платила налог с половины земель целого уезда, да еще в плодородном районе. Все это свидетельствует [15] о концентрации земли в руках богатых собственников за счет мелких владельцев.

Пожалования и дарения крупных площадей земли, которые осуществлялись в XVI—XVII вв. от лица императора, были так многочисленны, что иногда становилось невозможным подыскать во всей провинции столько пахотной земли, сколько ее пожаловали. То, что многие из жалуемых земель вовсе не числились казенными, а принадлежали частным лицам, не смущало ни дарителей, ни одариваемых. В истории минской династии по этому поводу отмечено, что «... князья, императорские родственники по женской линии, придворные евнухи захватывают казенные и частные земли, а сами обращаются к властям и доносят, что ее захватили частные лица из народа». На севере страны их жадных рук не могли избежать ни пахотные поля, ни луга и пастбища, ни озера, леса и горы; даже города часто причислялись к их владениям. При этом они разоряли крестьянские общины и средних и мелких помещиков, лишенных возможности им сопротивляться. Если же это сопротивление возникало хотя бы в самой слабой форме, то на непокорных сыпались репрессии. Люди умирали под палками или в далекой ссылке, заживо гнили в тюрьмах.

Если частные собственники земли платили государству налог, феодальные владыки его не платили, наоборот, собранный налог попадал в их собственную казну. Получение налога и было их основной заботой, а вопросами хозяйства они не занимались, предоставляя беспокоиться о хозяйственных делах самим крестьянам-арендаторам. Китайские крестьяне в основном не были лично зависимыми, но формы прикрепления их к земле отличались своеобразными чертами. Строжайший учет, детально разработанный еще в отдаленные века, густо опутывал их своей сетью и как бы накрепко прикреплял к родовым хижинам.

В особых реестрах — назывались они по-разному: «желтые», «рыбьечешуйчатые» или местные реестры — находилась подробная опись земельного, пахотного и огородного или садового участка, его размера и качества почвы, усадебной земли, числа обитателей двора с указанием их возраста и пола и всего имущества. Все это облагалось податями, которые также были подробно занесены в списки. Реестры ежегодно подвергались проверке. [16]

Организация деревни была хорошо приспособлена для такого двойного учета земли, прочего имущества и рабочей силы. Дворы, где обитали большие семьи, состоявшие из трех, а иногда и четырех поколений родственников, объединялись в десятидворки, которые и составляли мельчайшую административную единицу феодального государства, а вместе с тем и общинную организацию. 110 дворов составляли более крупное объединение. При этом к десяти десятидворкам крестьян прибавлялись еще 10 дворов зажиточных, на которых возлагались административные функции. Это были дворы-хозяйства старост общин, богатых крестьян или помещиков. В их руках концентрировалась значительная власть, крепкое хозяйство, они же занимались ростовщичеством. В связи с начавшимся в деревне процессом дифференциации количество богатых дворов и дворов старост значительно возросло, и часто в общине вместо одного старосты с помощником появлялось несколько должностных лиц, которые, пользуясь своей властью, жестоко обирали крестьян. Это явно свидетельствовало о распаде старого общинного устройства деревни. Сельские старосты бдительно следили за выполнением всех правил и распоряжений начальства, за своевременной уплатой налогов, долгов, процентов, за отбыванием трудовой повинности и, естественно, широко использовали свои полномочия в собственных интересах. Старшины семей и десятидворок были ответственны перед ними, как сами они, в свою очередь отвечали перед чиновниками. Помощниками в бдительном надзоре за крестьянами были также и служители культов, в том числе и учителя конфуцианских школ. В районах военных поселений функции фиска и надзора выполняли военные, а среди народностей юго-запада — старейшины родов и представители местной власти. В обязанность сельской администрации официально вменялось следить за состоянием местного хозяйства, посевов и урожаев, исправностью ирригационной системы, за наличием запасов зерна на случай недорода, запасов, которые накапливались годами из хлебных взносов крестьян в специальные зернохранилища. Но эти общественные функции деревенская верхушка систематически игнорировала, предоставляя сельское хозяйство и крестьян своей участи и стремясь только к личному обогащению. [17]

По исстари сложившейся в Китае традиции десятидворки и стодворки связывала круговая порука, т.е. вся община отвечала за недоимки одного двора или одного земледельца и обязана была заплатить их долги своими силами. Этим злоупотребляли старосты, помещики и чиновники, а сама община жестоко страдала от подобной обязанности. Разорение одного из крестьянских хозяйств влекло за собой серьезные затруднения, даже разорение остальных, а в конечном счете потерю крестьянами земли, переходившей в руки богатых дворов.

Развитие товарных отношений, затронувшее деревню, денежные поборы, задолженность ростовщикам, со своей стороны, подрывали крестьянский бюджет и ускоряли процесс обезземеливания. Немалую роль в этом играла и система налогообложения.

Государственными налогами облагалось население и земля, а взимались они по установленным правилам дважды в году. В основном налоги носили натуральный характер, но в XVI в. значительно распространились денежная рента и сбор налогов деньгами взамен продуктов и трудовой повинности.

Список предметов, включенных в государственный налог, был крайне обширным. Основное место в нем занимали рис и пшеница, затем следовали многие виды проса, гречи, бобовых и технических культур. В последнее столетие минской династии особенно распространилось разведение хлопчатника, поэтому в налоги включались разные сорта хлопка; облагались налогом сахарный тростник, чай, конопля и пр. Поскольку крестьянское хозяйство продолжало сочетать земледелие с домашней промышленностью, в состав налога входили пряжа, шелковая вата, ткани разных родов, а если в деревне занимались каким-нибудь особым промыслом (жгли уголь, выращивали масличные деревья, держали пасеку), то все его виды также облагались налогом.

С годами ставки государственных налогов все более возрастали. Когда японские войска под водительством Хидэёси вторглись в Корею и минское правительство послало на полуостров вспомогательные части, оно дважды за время этой войны повысило налоги. В 1618 г. в Дунбэе началась война с маньчжурами, и правительство вновь поспешило повысить налоги. Так, под предлогом военных расходов и иных причин Мины вновь и вновь увеличи- [18]

Домашние промыслы. С рисунка XVII в. [19]

Империя Мин в начале XVII в.

вали налогообложение на каждое му земли или изобретали новые виды поборов.

Замена продуктовых взносов деньгами служила дополнительным способом грабить крестьян при переводе продуктов и медных монет на серебро, в котором казна вела свои расчеты. Кроме того, и различные повинности, в том числе перевозку зерна, чаще стали исчислять на деньги, что помогало чиновникам обсчитывать [20] крестьян. Многообразное и крайне дробное налогообложение вместе с пересчетами на рис, пшеницу или на деньги открывали обширные возможности для всяких злоупотреблений. Предпринятая в конце XVI в. попытка объединить эти бесчисленные поборы одним налогом и заменить трудовую повинность денежным взносом по существу не удалась. Мера эта дала повод к усилению спекуляции.

Ассигнация времен Хунъу. Династия Мин.

Тяжелым бременем для крестьян были пошлины на торговые сделки, при получении наследства и оформлении [21] различных документов. Большие экономические затруднения вызывала монополия государства на добычу соли и металлов, обложение отходников, разнообразные запреты и бюрократическое вмешательство в хозяйственные дела частных лиц. При Минской династии частные и казенные земли облагались неодинаково, но власти не раз пробовали уничтожить это различие и приравнять налог с частных полей к более высокому обложению государственной земли. Государственными налогами облагались помещики и крестьяне-собственники, но они перекладывали всю их тяжесть на плечи крестьян-арендаторов. Эти последние платили ренту владельцу земли, но они же по существу вносили все подати вместо своего хозяина. Помещики из привилегированных и непривилегированных взимали с крестьян-держателей от 50% до 80% урожая и получали ткани, вату и пряжу; сверх того, они вымогали у крестьян «подарки», часто вызывали крестьян и членов их семей на различные работы по дому и хозяйству помещика, нисколько не считаясь ни с временем года, ни с интересами крестьянского двора. Стихийные бедствия, хозяйственные затруднения, длительные неурожаи, дополнительные казенные налоги — все это ложилось всей своей тяжестью на крестьянское хозяйство, и все требования обязан был выполнить крестьянин. Поэтому чрезвычайный рост государственного обложения в первую очередь разорял крестьянский двор. Долги крестьянина — а от своих долгов ростовщику, помещику, казне он никак не мог освободиться — все более возрастали. Шаг за шагом приближалось разорение. Крестьянин постепенно терял имущество, пытался сохранить его остатки продажей своих детей, наконец, окончательно лишался земли; после этого он в лучшем случае мог стать временным арендатором или поденщиком, но чаще всего его ждала участь бездомного бродяги.

Разорялись не только крестьяне, работавшие у частных владельцев. Управления княжеских, императорских владений и земель прочих крупных феодалов огромными налогами, взысканием недоимок и процентов грабили крестьянские хозяйства в еще более широких масштабах. Самостоятельные и относительно зажиточные крестьяне — исконные держатели государственной земли — их отнюдь не устраивали. Стоило произойти [22] очередному «дарению», как приказчики и надсмотрщики появлялись в пожалованной округе, рыская повсюду, высматривая наиболее плодородные поля и зажиточные дворы и измышляя способы, как отнять землю, ограбить дом, как создать невыносимые условия для прежних хозяев. Они писали ложные доносы, подделывали документы, совершали бандитские нападения. Всеми способами они старались согнать наследственных держателей и заменить их временными арендаторами, которых легко было обложить чудовищными повинностями, а разорив, заменить другими.

Потеря земли крестьянами и сгон их с насиженных мест были массовым явлением в минском Китае и в отличие от более раннего времени исторические источники не содержат сообщений о попытках вернуть беглых. Наоборот, страна наполнялась этими бывшими земледельцами, которые рады были получить любую работу и не находили ее. Некоторые из них превращались в нищих и бездомных бродяг, другие пристраивались, где это им удавалось, третьи, скрываясь в оврагах и лесах, в горах и болотах, составляли шайки разбойников или отряды воителей, поклявшихся бороться за справедливость. Восстания обездоленных крестьян почти не прекращались, вспыхивая то в одном, то в другом районе огромной страны.

Но не только деревня переживала тяжелое время, не только крестьяне поднимали оружие для решительной схватки: положение в городах было также напряженным, и в них вспыхивали ожесточенные восстания. Так, в течение первых десятилетий XVII в. восставали рудокопы и литейщики, работники главного в стране фарфорового центра в провинции Цзянси, торговцы и ремесленники. Чаще других поднимались на открытую борьбу ткачи казенных и частных мастерских и мануфактур. В основных центрах ткачества скапливалось много работников этой cпециальности, и их выступления становились подчас грозными и опасными для властей. Восстания вспыхивали в таких многолюдных городах, как Учан и Ханькоу, Сучжоу и Ханчжоу.

Города были крупными центрами торговли, куда стекались разнообразные товары и где находились многочисленные лавки, мастерские и мануфактурные предприятия. Обычно каждая лавка имела свое название. Иногда эти названия показывали, что товар привезен издалека [23] или из какого-нибудь прославленного центра производства данного предмета. Даже шелк продавали в разных лавках в зависимости от того, был ли он привезен из Нанкина, из Ханчжоу или из другого города. Целые кварталы и улицы занимали лавки и мастерские, принадлежавшие определенному цеху или гильдии. В одном месте изготовляли и торговали металлоизделиями, в другом — косметикой и свечами, отдельно располагались кожевники, башмачники, продавцы ковров, мебели, зонтиков, занавесей из бамбука, луков и стрел, туши и бумаги, книг, мастерские столярного дела, парчи, атласа, крепа, тафты и пр. Отдельно шла торговля рыбой, рисом, овощами, засахаренными фруктами, цветами. Много было винных и чайных заведений.

В мастерских и на мануфактурах осуществлялась [24] такая детализация процесса производства, что каждый работник был занят определенным делом. Прядильщики только пряли нити установленного качества и образца, ткачи специализировались по сортам материи; для окраски ткань отдавали в красильни. На частных, а иногда и казенных мануфактурах мастеров и работников нанимали. В таком крупном городе, как Нанкин, существовало нечто подобное рынку труда. Утром можно было видеть, как работники определенной специальности собираются в установленных пунктах города, ожидая найма. Известно, что оплата на казенных мануфактурах была чаще всего поденной и очень низкой, хотя именно казенные мануфактуры достигали значительных размеров, обладая несколькими сотнями станков. Частные предприятия были меньшими по размеру, но лучше организованными, бы-[25]

Жизнь города. С картины-свитка XVI в. [24-25]

стрее совершенствовали технику, сокращали процесс изготовления товаров, и оплата труда в них была более высокой.

Развитие городского производства встречало множество препятствий. Одним из серьезных тормозов была государственная монополия на горные промыслы. Природные богатства Китая велики. В Фуцзяни, Чжэцзяне, Юньнани и Шэньси добывали серебро, в Гуйчжоу — золото; по всей стране в значительных размерах добывали медь, олово, железные и свинцовые руды. Существовали плавильные и литейные предприятия, которые использовали каменный уголь. Но высокие налоги, казенные закупки по принудительным ценам, придирчивый контроль и бюрократическая регламентация препятствовали расширению производства металлов, искусственно создавали высокие цены на металл, затрудняли сбыт. А это не могло не отразиться на деятельности ремесел и мануфактур в целом. Недаром Иоганн Нэйхоф — член миссии Ост-Индской компании, которая посетила Китай в 1655—1657 гг., объяснял общее отставание китайской техники именно таким состоянием металлургического дела.

Серьезно препятствовало развитию мануфактурного и ремесленного производства и торговли господство средневековых способов контроля и управления. Специальные государственные учреждения следили за производственной деятельностью горожан, каждый предприниматель, мастер и подмастерья были обложены особым налогом, а их продукция подвергалась строгому учету. На дорогах, у проходов в горных ущельях, на мостах и у бродов стояли заставы, которые требовали от проезжавших с товарами купцов уплаты особой пошлины за проезд.

Особенно препятствовали налоги и регламентация развитию частных мануфактур. Каждый цех, вступление в который было обязательным как для ремесленников, так и для предпринимателей, контролировался чиновниками, которые строго следили за продукцией, за качеством сырья и за тем, чтобы количество станков и мастеров не превышало установленного властью числа. При открытии нового предприятия требовалось особое разрешение, получить которое было исключительно трудно, и обходилась вся эта процедура очень дорого. Правительство зачастую так повышало налоги, что продолжение производства становилось просто невыгодным. Чиновники [26] из соответствующих управлений без конца вмешивались в дела хозяев и вымогали взятки.

Ткачиха. Старинная гравюра.

Все это возбуждало недовольство зажиточных горожан и вызывало их протест. Они закрывали мастерские, поддерживали прогрессивных деятелей и чиновников, которые выступали как сторонники [27] реформ, а иногда даже поддерживали выступления городских низов. Впрочем, последнее имело место крайне редко, так как антагонизм между зарождавшимися буржуазией и пролетариатом был уже достаточно силен. Поэтому богатые горожане часто сами искали помощи у феодальных властей и старались приобщиться к среде привилегированных путем покупки чинов, выдвижения на посты старшин цеховых и гильдейских организаций, приобретения земли и усадеб, обучения своих сыновей, подготовки их к государственным экзаменам[2] и пр. Такое сближение бюргерской верхушки с феодалами и бюрократическим аппаратом власти предопределило политическую умеренность и колебания в среде предшественников китайской буржуазии, которые слишком часто предпочитали оставаться на стороне феодалов и не рисковали возглавить народные движения. Минские власти, со своей стороны, внимательно наблюдали за горожанами, облагали штрафами предпринимателей, объявляли разбойниками или пиратами богатейших купцов, не стеснялись прибегать к методам открытого террора. Стоило кому-нибудь нарушить жесткие правила регламентации, как карающая рука власти хватала его, а чиновники пользовались случаем, чтобы собрать взятку. Зажиточные горожане так или иначе терпели все это.

Острые противоречия в китайском обществе вызывали не только мощные восстания крестьян и городских низов, но и породили напряженную политическую борьбу и столкновение противоположных мировоззрений. В минской империи против идеализма, религиозной мистики, против схоластики и господствовавшей неоконфуцианской[3] идеологии, против старинной, косной системы просвещения и застывших, официально признанных форм в искусстве выступили многие ученые, писатели, философы и даже чиновники.

Если еще в начале XVI в. единственным способом выразить общественное мнение служила система подачи [28] письменных докладов на имя императора, то за сто протекших с тех пор лет положение значительно изменилось хотя бы уж потому, что невиданное дотоле развитие получило издательское дело.

В столице и любых мало-мальски крупных городах появились частные издательства. В типографиях, где изготовлялись ксилографы, т.е. книги, напечатанные с текста, искуснейшим образом вырезанного на специально обработанных торцовых досках, стал использоваться также и наборный шрифт. В одном Пекине тогда существовало 11 частных издательств, которые выпускали только периодические сборники наподобие газет. Можно предположить, что число выходивших в свет произведений было по тому времени очень значительным. Имена некоторых книгоиздателей, как например Фэн Мэн-луна (1574—1646), приобрели повсеместную известность.

Все это способствовало развитию науки, искусства, а также оживлению политической борьбы.

Фарфоровая ваза годов правления Чжэндэ (эпоха Мин) с арабской надписью.

Китайские ученые создали произведения, служившие распространению практических и научных знаний в самых различных областях. От конца минской эпохи остались географические труды, содержащие ценные [29] описания городов и провинций со статистическими сведениями, картами; сохранились целые атласы Китая и стран, известных тогда китайцам. Карты эти содержат интереснейший материал, хотя не имеют еще градусной сети. Дошло до наших дней и много работ технического содержания. Особое место среди них занимают сочинения по технике возведения дамб и оросительных сооружений. Особенно подробно и с соответствующими чертежами и расчетами представлены сведения о мерах борьбы с разливами Хуанхэ. Даже в настоящее время не утратила значение своеобразная энциклопедия по фармакологии, биологии и медицине, составленная в ту пору. Имеются труды, посвященные сельскому хозяйству, строительному делу и архитектуре, производству фарфора и пр. Отдельные работы объединялись в обширные сборники, составлялись энциклопедии, писались дополнения к произведениям прошлых эпох.

Историки в противовес официальной историографии создавали так называемые «частные истории», собирали материалы, писали мемуары, зачастую отражая в этих трудах передовые воззрения и исподволь вкладывая в них критические мысли.

Философы в своих сочинениях нередко высказывали материалистические взгляды, подвергали критике философские принципы конфуцианского идеализма, выдвигали утопические идеи решения социальных проблем, призывали к установлению равенства. В вопросах образования они отстаивали организацию занятий, которые бы имели практическое назначение.

Писатели сочиняли романы, новеллы и драмы, где подвергали осмеянию пороки феодального общества и старозаветную мораль, прославляли героизм прежних воителей, гений ученых и поэтов, призывали к смелым поступкам, рассказывали о человеческих чувствах, страстях и страданиях. Впрочем, фантастический элемент, как и влияние религиозных настроений, также находил себе место в художественной литературе. Такие романы, как «Цзин, Пин, Мэй», драмы, как «Пионовая беседка», сборники новелл, как «Удивительные истории нашего времени и древности» живо отражают эти черты. Вместе с тем эти произведения резко противостояли традиционным вкусам феодально-бюрократической верхушки, так как были написаны понятным и простым, хотя и образным языком и [30]

Иллюстрация к драме об Ин Ин. [31]

могли быть доступными для более широких слоев читателей.

Даже изобразительное искусство, вопреки старым закостенелым и официально установленным формам, широко отразило новые, прогрессивные тенденции, выдвинув новые жанры и направления. Огромное впечатление на читателя производили романы и сборники новелл, богато иллюстрированные художниками, которые, со своей стороны, стремились подчеркнуть явные или тайные мысли писателей.

Так различные по своему характеру работы отражали зарождение прогрессивных идей в китайском обществе и социальный протест против старого феодального режима. В них все чаще стали звучать идеи об уравнении имуществ, об уничтожении противоречий между богатыми и бедными, философское обоснование требования передела земли.

Завязавшаяся идейная борьба оказала воздействие и на политическую жизнь. Не удовлетворяясь примитивной формой протеста — подачей докладов на имя императора, — сторонники преобразований сделали попытку создать политическое объединение единомышленников. Их организация возникла приблизительно в 1595 г., существовала и действовала до 1625 г. Она возникла в г. Уси, расположенном в нижнем течении Янцзы, при академии, от которой и получила свое название — Дунлинь. Требования Дунлинь затрагивали проблемы организации государственной власти, реформы госаппарата и пересмотра законодательства, снижения налогов и реорганизации системы налогообложения, поощрения развития земледелия, частного предпринимательства, ликвидации государственного контроля над промышленными предприятиями и казенными мануфактурами. Различных изменений требовали дунлиньцы в области просвещения и господствующей идеологии. Поскольку по всей стране многие в одиночку или группами боролись за те же цели, у Дунлинь оказалось немало сторонников.

Все это всерьез встревожило правящий слой феодалов, которые обладали еще достаточными средствами, чтобы разгромить своих противников. И им это удалось. Тайные приказы, лживые наговоры, оружие минских войск, тюрьмы, армия чиновников и ищеек, суды, застенки и пытки — все было пущено в ход, чтобы пресечь рост [32] оппозиции. Сторонники Дунлинь погибли на плахе, а те, кто хоть немного сочувствовал им, подверглись жестоким гонениям. Академии и училища, как рассадники опасной крамолы, были закрыты. Террор принял массовый размах, и железная рука минской охранки шарила повсюду, захватывая каждого, на кого ложилась тень подозрения в свободомыслии.

С усилением реакции положение в стране еще более ухудшилось. Феодалы и временщики хозяйничали, как хотели, устроив бессовестный дележ богатств страны. Алчность и безрассудство их при этом не имели предела. А ведь экономика Китая и без того переживала серьезные затруднения, так как ослабление и разорение крестьянства вызвало рост стихийных бедствий. Ведь крестьянин не успевал уследить за дамбами, канавами и водоемами, часто сеял не вовремя и не вовремя убирал хлеб, ему недоставало удобрений для своего поля, не было сил помочь общине в борьбе с саранчой. Дворы и деревни пустели, люди переживали жестокую нужду, часто лишавшую их даже надежды сохранить семью и жизнь. Недаром доклады некоторых чиновников, главным образом из Северного Китая, описывают жуткие картины массового вымирания населения и потрясающих бедствий народа.

Затруднения минской империи усиливались тем, что она вела долголетнюю войну, защищая северо-восточные территории от нашествий маньчжур, своих недавних вассалов. Маньчжуры начали вторжения в 1618 г. и уже вскоре захватили часть китайской территории в южной части Дунбэя (Маньчжурия). Несмотря на воинственные замыслы маньчжурских феодалов, превосходные качества конницы их восьмизнаменного войска,[4] крепкую организацию молодой государственной власти, им вряд ли удалось бы достигнуть успехов, если бы не политика китайских реакционеров. Минские временщики и феодалы боялись создания большого и сильного войска (конечно, оно могло состоять лишь из крестьян), жалели средства на продовольствие и вооружение, страшились роста авторитета талантливых военачальников и создания оппозиционных политических группировок. Поэтому маньчжурам и не был дан настоящий отпор. А восьмизнаменные [33] войска вторглись в Ляодун и Ляохэ (Южная Маньчжурия), приближались к Великой стене и время от времени устраивали набеги в глубь китайских земель, угрожая столице. Эффект этих неожиданных вторжений бывал настолько велик, что завоеватели часто не встречали сопротивления и, захватив большую добычу, почти без помехи возвращались восвояси. При этом они грабили города и деревни, уводили в плен население, разрушали, жгли и убивали. Минское правительство пыталось каждый раз пополнить убытки, измышляя новые виды налогов, которыми оно облагало население.

В 1628 г. произошел дворцовый переворот, и к власти пришли более умеренные правители, однако крупнейшие феодалы в большей или меньшей степени все равно диктовали им свои требования. А это не способствовало ни укреплению экономики, ни смягчению социальных противоречий. Так в Китае все более назревал взрыв классовой борьбы огромной силы.

[34]

Глава II. Крестьянские восстания и развитие повстанческого движения в 20–30-х годах XVII в.

В различных районах Китая часто вспыхивали восстания: некоторые оставались местными, и власти довольно быстро подавляли их; другие перерастали в массовые движения, охватывали большие территории и достигали значительных, хотя и временных успехов.

В правление императора Чжу Ю-цзяо (1621—1627 гг.), когда усилились наиболее реакционные группировки и у власти стал всесильный временщик Вэй Чжун-сян со своей кликой, почти одновременно произошли три больших восстания: на юго-западе, на северо-западе и на северо-востоке страны.

Первое, весьма крупное и длительное, было восстание ь народности мяо и местного китайского населения в Гуйчжоу, Гуанси и Сычуани. Центром борьбы стала территория провинции Гуйчжоу, упорные бои велись за центр провинции — город Гуйян. Позже движение охватило и часть соседней провинции Юньнань. Правительство стянуло много войск из прилежащих областей и после нескольких лет напряженной войны подавило восстание. Однако часть повстанцев ушла в горы, где продолжала сопротивление.

В начале 1622 г. в Шаньдуне возникло второе массовое движение, которое долго подготовлялось религиозной тайной сектой Байляньцзяо (Белого лотоса). Эта тайная [35] организация прославила себя борьбой против монгольского владычества в Китае в XIV в. и своими восстаниями против маньчжур в XVIII в.

Великий канал.

На призыв Белого лотоса откликнулись крестьяне и горожане. Множество народа стало под знамена главного вождя движения Сюй Хун-жу. Им удалось установить свою власть в нескольких уездах и городах. Минское правительство не могло не отнестись с серьезностью к событиям в Шаньдуне хотя бы уже потому, что все это происходило слишком близко от столицы. Против повстанцев были брошены отборные и хорошо вооруженные части столичной армии. Однако понадобилось полгода напряженных боев с переменным успехом, прежде чем минские правительственные войска и гвардия нанесли решительный удар повстанцам. Ограниченность сектантского руководства сыграла отрицательную роль в судьбе движения, а местные органы власти и землевладельцы жесточайшим образом расправились с его участниками. Меры террора в Шаньдуне были столь страшными, что даже тогда, когда расширилась крестьянская война, шаньдунцы оказались не в силах оказать ей поддержку.

Третьим крупным очагом борьбы была территория современных провинций Шэньси и Ганьсу. Здесь значительные крестьянские движения начались в 1625—1626 гг. Власти усилили военные соединения округа Яньсуй на [36] севере Шэньси и двинули против повстанцев военные части из Сычуани, которым и удалось добиться частичного и недолговременного успеха. Все это показывает, что уже в то время борьба здесь развернулась в значительных масштабах.

Кроме того, в империи происходили частые местные выступления. Официальная летопись отмечает их в промежуток времени между 1620—1628 гг. неоднократно. В ней сообщается, что то тут, то там взбунтовались крестьяне, горожане или солдаты. Солдатский мятеж произошел даже в таком крупном городе, как Ханчжоу. Неоднократно восставшие крестьяне вступали в сражения с карательными частями, занимали небольшие городки, убивали различных должностных лиц, в их числе и многих уездных начальников.

Наиболее упорными и длительными оказались движения на северо-западе Китайской империи. Здесь в районе лёссовых почв находился древний земледельческий центр бассейна р. Вэй и Хуанхэ. Однако можно предположить, что уже тогда начала сказываться эрозия почвы, так как огромные массивы земель распахивались непрерывно несколько тысячелетий. Очевидно поэтому в Шэньси-Ганьсу часто были неурожаи, приносившие населению голод и вымирание. В сочетании с высокой рентой и высокими налогами, при хозяйничании жадных сподвижников временщика Вэй Чжун-сяна, страшные стихийные бедствия, поражавшие население, становились хроническими и непоправимыми. Деревня все более и более беднела, а разоренные дотла крестьяне принуждены были искать себе пропитание и заработок на чужбине.

Часть населения, на севере и западе от р. Вэй, занималась скотоводством. Здесь выделывались шерстяные ткани и ковры, которые купцы вывозили в центральные провинции, в то время как в Шэньси они привозили рис. Но и скотоводы, работники и ремесленники, занимавшиеся шерстяным производством, разорялись в связи с резким ростом цен на продовольствие и затруднениями, которые местные правители умышленно создавали купцам. Рост налогов, казенная монополия на добычу золота и других металлов уничтожали местное производство.

В то время войска из северо-западного района, хотя он был пограничным, вывели на маньчжурский фронт, а те, которые остались, находились в самом жалком [37] состоянии, так как почти не получали ни необходимого снабжения, ни вооружения. Поэтому солдаты часто дезертировали, а власти не имели возможности ловить их. К тому же правительство закрыло почтовые станции, обслуживавшие провинцию, и лишило заработка многочисленный штат почтовой службы.

На реке Янцзы.

Горные ущелья, овраги и лессовые пещеры служили надежным укрытием для обездоленного люда, оторванного от своих деревень или принужденного бежать из города или из воинских частей. Поэтому там создавались лагери, собирались шайки, постепенно складывались целые отряды. Остатки прежних повстанческих войск находили себе в них прибежище после поражений, и их станы притягивали к себе новых недовольных и бездомных. Повстанцы, то внезапно появляясь, то исчезая, помогали крестьянам в трудные минуты, расправлялись с их мучителями. Деревня поддерживала тайные убежища повстанцев.

В основном отряды повстанцев концентрировались в районе современного г. Яньань, в ущелье реки Хань и в районе между г. Ланьчжоу и долиною р. Вэй. В последнем, наиболее западном районе действовали «конные [38] разбойники» (как их называют средневековые летописи), так как здесь находились животноводческие районы. Значительно активизировались эти тайные отряды повстанцев в 1628 г., когда в северо-западном Китае был сильный неурожай. К этому времени в полной мере сказались результаты хищнической деятельности местного начальства, назначенного и ободряемого в своих грабительских делах Вэй Чжун-сяном: повышение налогов под предлогом военных нужд, рост цен на привозной рис, закрытие почтовых станций и рудников и головокружительное увеличение процентов на ссуды, отпускаемые ростовщиками.

К повстанцам хлынуло такое пополнение, что отряды их стали быстро расти и старые лагери не могли вместить всех недовольных положением вещей. Но повстанцам незачем было продолжать прежнюю тактику, настало время использовать изменившиеся условия и переходить к более широкой борьбе. И действительно, в том же 1628 г. повстанческие отряды совершили несколько смелых нападений в районе города Ханьчжуна (ныне Наньчжэн) в Южной Шэньси, на западе и даже в центре провинции, вблизи ее столицы г. Сиань.

Можно предположить, что силы повстанцев были в ту пору уже довольно многочисленны, так как они занимали небольшие города, вступая в сражения с правительственными гарнизонами. Кроме того, повстанцы сделали попытку, вероятно, первую во время крестьянской войны XVII в., организовать свои силы. Собравшись в горах, они решили создать 10 отрядов, выбрали начальников для каждого из них, выбрали и главного начальника и всех их назвали ванами, т.е. князьями. Это не значило, что они собирались создать единое войско, но, во всяком случае, они пытались хоть отчасти координировать свои действия. То обстоятельство, что все десять предводителей отрядов получили от своих приверженцев титулы ванов-князей, свидетельствует об их участии в боевых операциях далеко не впервые, а также и о том, что отряды обладали значительной численностью.

Источники называют среди других атамана Ло Жу-цая. который носил прозвище Цао Цао,[1] т.е. имя [39] исторического лица, которое феодальная традиция заклеймила как цареубийцу, а конфуцианцы считали примером отрицательной личности. Упоминалось также и имя мусульманина Ма Шоу-ина, который возглавил отряд восставших дунган (китайцев, принявших ислам). Главным атаманом был избран Гао Ин-сян, который уже давно участвовал в повстанческой борьбе в Ганьсу и руководил конным отрядом. Именно к Гао Ин-сяну, который получил прозвище чуанского князя, пришел юноша Ли Цзы-чэн, сыгравший впоследствии видную роль в движении. Из различных вариантов биографии Ли Цзы-чэна известно, что он родился в 1606 г. в уезде Мичжи, что находится в северо-восточной части Шэньси, в семье крестьянина. Отец занимался земледелием, сын же в малолетстве пас скот у местного феодала по фамилии Ай. Ли Цзы-чэн получил какие-то элементы первоначального образования и немного обучался военному делу, т.е. владению оружием. Воспитывался он вместе со своим племянником Ли Го, сыном рано умершего старшего брата. Неизвестно, что именно помешало ему продолжать пахать поле своих предков, но Ли Цзы-чэн, покинув деревню, вступил на службу конным курьером почтовой станции, одной из тех, которые были ликвидированы в 1628 г. Столкновение, возникшее между ним и одним из отпрысков фамилии Ай, привело к аресту Ли Цзы-чэна. Однако он бежал из заключения и затем присоединился к повстанцам. Гао Ин-сян принял его самым лучшим образом, сделал побратимом и назвал чуанским полководцем. Дальнейшие события показывают, что настоящая дружба и преданность тесно связывали этих людей. Ли Цзы-чэн и Ли Го в течение долгого времени находились под начальством Гао Ин-сяна.

Движение разрасталось быстро и включало все новые и новые отряды, а с ними и новых вождей. О некоторых из них, как, например, о Ван Цзы-юне, нам почти ничего не известно, о других, как о Чжан Сянь-чжуне, упоминается, что он был солдатом, бежал из-под ареста и, присоединившись к одному из отрядов, вскоре стал самостоятельным атаманом.

К осени 1628 г. значительная территория Шэньси-Ганьсу была занята повстанцами, которые угрожали крупным крепостям и городам — цитаделям феодального владычества. Положение стало таким опасным, что [40] минское правительство в Пекине, несмотря на свое стесненное из-за войны с маньчжурами положение, решило принять против повстанцев действенные меры. На северо-запад были посланы регулярные правительственные войска и опытные командиры довольно высокого ранга. Тревога правительства обнаружилась и в том, что были призваны на военную службу отставные офицеры. Кроме того, весной 1629 г. в южную Шэньси были вызваны войска из Сычуани, которым пришлось совершить тяжелый переход по горным тропам. Однако все эти меры не дали феодалам желанных результатов: восстание продолжало расширяться, а его вооруженные силы возрастали. Солдаты правительственных войск, посланные на усмирение, дезертировали и переходили к повстанцам.

Обезземеленные и голодавшие всю зиму 1628—29 гг. крестьяне, бездомные бродяги, беглые мастеровые и ремесленники приставали к повстанческим отрядам все в большем и большем количестве. Враждебное перо официальных историков записало, что повстанцы «поднимались, подобно роям ос». Учитывая роль, которую играли в усилении движения частые неурожаи и свирепствовавший из года в год голод, шэньсийские власти просили у императорского двора денежной помощи, но получили отказ, что было естественно, так как минское правительство не располагало средствами, однако оно потребовало применения самых суровых мер и подавления восстания в кратчайший срок. Вскоре ему пришлось раскаяться в своем решении.

Восстание стало принимать все более обширные масштабы и, по донесениям с мест (они могли быть и преувеличенными), в отрядах повстанцев, которые теперь возникали чуть ли не на всей территории провинции, насчитывалось до 200 тысяч человек.

Повстанцы владели целыми уездами. Чжан Сянь-чжун установил власть восставшего народа одновременно в 18 городках и крепостцах. Восставшие, одержав победу, расправлялись с наиболее свирепыми угнетателями народа, казнили ростовщиков-кровопийц, сборщиков податей, чиновников и начальников карательных войск, если они попадались им в руки. Вместе с населением, которое их поддерживало, они захватывали и делили между собой имущество богачей, уничтожали бумаги в казенных учреждениях, выпускали узников, томившихся в тюрьмах. [41]

Уничтожение записей, содержавших учет населения и земель, а также размеры ставок и недоимок по налогам, уничтожение долговых расписок у ростовщиков — все это приносило огромное облегчение крестьянам и городским низам, которые, со своей стороны, горячо поддерживали повстанцев. В целом движение было стихийным, весьма мало организованным. По имеющимся материалам чрезвычайно трудно судить об его идеологическом уровне и главных целях. Восставшие крестьяне боролись ради избавления от тяжелого гнета феодалов, за улучшение своего терпевшего жестокие затруднения хозяйства, а для осуществления своих надежд пытались создать новую власть, провозглашая повстанческих главарей ванами (князьями).

Опасаясь полного отпадения Шэньси, правительство минской династии погнало в 1630 г. на запад новые соединения войск, послало значительную сумму серебра, чтобы оказать помощь пострадавшим от голода, и приказ об амнистии всем, кто согласится капитулировать. Правительственные войска заняли важнейшие стратегические пункты, препятствуя передвижению повстанческих отрядов, начали окружать и уничтожать более слабые из них, оттеснять более значительные отряды в районы, лишенные продовольствия. Война в Шэньси становилась все более жестокой и напряженной. Новый главнокомандующий Хун Чэн-чоу прибег к массовым казням и террору.

Большим отрядам повстанцев было трудно ускользать и скрываться от преследователей и находить себе необходимое пропитание. Малые отряды, более маневренные, не могли думать о сражениях с силами правительственных войск. Крестьянская война в Шэньси переживала критическое положение и терпела неудачи. Один за другим гибли отряды мятежных крестьян вместе с их руководителями. Но даже в этих, крайне трудных обстоятельствах шэньсийским крестьянам и всем труженикам не оставалось выбора. Лето и осень 1631 г. не принесли хорошей жатвы, голод усиливался, а зима наступила холодная, дул резкий, режущий ветер, стояли сильные морозы, валил снег. На земле выросли глубокие сугробы, мешавшие передвижению войск, а холод донимал легко одетых повстанцев. Особенно туго приходилось бездомным и бродягам, всем, потерявшим кров и работу: они замерзали [42]

Придворные дамы. С картины знаменитого художника Тан Иня (эпоха Мин). [43]

на дорогах, их заносило снегом в оврагах, массами они погибали от голода. Весна 1632 г. также не сулила ничего хорошего.

В этих условиях повстанцы задумали план объединения всех сил лагеря восстания. Один из видных атаманов Ван Цзы-юн по прозвищу «Золотой мост» был, как можно предположить, инициатором нового плана. Летом 1631 г. состоялось соглашение между 36 повстанческими главарями, которые признали Ван Цзы-юна своим главным вождем и приняли решение перебазировать свои войска на восток в соседнюю провинцию Шаньси.

Покинув родные места, восставшие крестьяне отдельными группами форсировали бурную в этих местах Хуанхэ и в мае 1632 г. завершили переход на левый берег реки. Всего в Шаньси пришло 24 отряда. Они встретили здесь горячую поддержку, и уже в ближайшее время численность их значительно возросла.

Но и правительство приняло свои меры. Юго-западный край провинции, охваченный восстанием, они окружили двойной линией войск, которые заняли крепости, населенные пункты, дороги и горные проходы, стремясь воспрепятствовать продвижению противника. А у повстанцев в тылу находилась река Хуанхэ, поворачивающая здесь почти под прямым углом на восток, и провинция Шэньси, наполненная войсками карателей.

Между тем повстанцы нашли надежную помощь у местного населения, поэтому без особого труда им удалось прорвать первую линию правительственных войск в ее южной части. Вскоре отряды Ван Цзы-юна и Чжан Сянь-чжуна, шедшие в авангарде, оказались в тылу у минских вооруженных сил, вызвали среди них панику, что способствовало углублению прорыва фронта. Но повстанцы не пошли на север, где расположился главный штаб карательных войск, а, пересекая горный район, устремились далее на восток в направлении к столице. К этому времени они делились уже на 32 отряда и, по свидетельству современников, каждый из них состоял не менее чем из 10 тысяч воинов. Решительная поддержка крестьян, а также рудокопов и жителей небольших городов способствовала такому значительному успеху.

Однако повстанцы, у юго-западной окраины столичной области были встречены многочисленными минскими войсками, которые преградили им дорогу к столице. Некоторые [44] части, преследовавшие их в Шэньси и Шаньси, войска из Сычуани, с маньчжурского фронта, из столичных лагерей и гвардия были стянуты для обороны Пекина. Некоторые правительственные части имели на вооружении огнестрельное оружие. Завязались тяжелые бои. Повстанцы неоднократно терпели поражения и несли большие потери. Некоторые отряды, попавшие под огонь мушкетов, были истреблены. Пали многие из видных атаманов, а среди них и главный вождь Ван Цзы-юн. Повстанцам пришлось отступить и, разделясь на небольшие отряды, скрыться в горах Тайхан. Получив подкрепление, отдохнув, пополнив запасы оружия, они вновь перешли к активным действиям. Теперь восстание охватило 33 округа северной Хэнани и южной части Шаньси; повстанцы снова рвались к столице. Но и на этот раз попытки их не увенчались успехом. Минские войска нанесли повстанцам несколько тяжелых ударов. Кроме того, метод безжалостного террора возымел свое действие. По приказу минских военачальников рубили головы без разбора всем, кого подозревали в сочувствии восставшим. Деревни пустели, а горожане были запуганы. Сильно поредевшие отряды повстанцев начали отходить на юг.

Здесь произошло событие, о котором повествуется даже в официальной истории. В конце 1633 г., в пору, когда Хуанхэ полноводна и бурна, повстанцы оказались окруженными и прижатыми к ее северному берегу. Началось систематическое истребление крестьянских отрядов. В этот трудный момент повстанческие полководцы проявили редкую выдержку и, дождавшись, когда река стала, по первому, еще некрепкому льду ночью перевели все свои отряды на южный берег. Правительственные части не осмелились их преследовать. Их начальники сообщили, что «разбойники» исчезли, что нужно было понимать, как полную победу.

Пекинское правительство охотно внимало этим радостным для класса феодалов известиям. Успехи карателей раздувались чуть ли не как окончательная победа над крестьянами. Эта победа и успокоение влиятельнейших в империи лиц, имущество и самая жизнь которых подвергались опасности, были для Минов крайне необходимы, так как империя и без того переживала жестокие потрясения.

На северо-западе и на востоке, даже в столичной [45] провинции, сельское хозяйство испытывало постоянные недороды. То мороз, то ливень и наводнения, то иссушающая жара, то саранча губили посевы. Крестьяне беднели, их хозяйство приходило в упадок, а недоимки по налогам росли, достигая почти астрономических цифр.

Среди феодалов и чиновников не было единства. Господствующий класс все более раскалывался на враждебные группы, интересы которых не совпадали. Если могущественные властители страны думали лишь о том, как захватить побольше земель, подчинить себе побольше городов, усилить личную власть и увеличить доходы, добиваясь своей цели любой ценой и ни с чем не считаясь, то в среде менее влиятельной, но более многочисленной прослойки господствующего класса часто зрела открытая измена. Измена своему правительству стала для некоторых, особенно военных, чиновников формой протеста против политики минских властей и крупных феодалов. Любое столкновение с представителями власти могло толкнуть их на переход в лагерь маньчжур, военных противников Китая. Этим объясняется, например, мятеж Кун Ю-дэ в Шаньдуне в 1631—1632 гг. Кун Ю-дэ, командир одной из частей, сражавшихся на Ляодуне с маньчжурами, подвергся опале в связи с казнью своего начальника, кары, совершенной правительством на скорую руку и, возможно, по ложному обвинению. Кун Ю-дэ и другие офицеры с частями кавалерии, отозванными с фронта, были посланы в тыл, на полуостров Шаньдун. Здесь они и подняли мятеж, завладели несколькими портовыми городами, сражались с минским войском, избивали и грабили местное население. Разбитые и прижатые к морскому побережью, Кун Ю-дэ и его сторонники в конце концов бежали. Угнав китайские суда и переплыв на них Бохайский залив, они сдались маньчжурам, поступили к ним на службу и в дальнейшем сражались против китайцев. Из этих изменников цинское[2] командование даже создало особые привилегированные воинские соединения, сыгравшие немалую роль в завоевании Китая маньчжурами.

Что касается маньчжур, то они временно приостановили осаду сильных китайских крепостей в районе Ляо, [46]

Прием у феодала. Картина Цзю Ина (эпоха Мин). [47]

которые они не могли взять, и начали совершать внезапные вторжения в Поднебесную, обходя линию фронта. Так, в 1634 г. 4 колонны восьмизнаменных войск тайно прошли через проходы в Великой стене и приблизились к столице империи — Пекину. Переполох они подняли огромный, но не решились осадить город, а, пограбив его окрестности, вернулись за линию фронта. Такие налеты очень ослабляли минскую империю и истощали ее силы. А правители, не в силах справиться со своими бывшими вассалами-маньчжурами, чаще всего прибегали к такому испытанному средству, как повышение налогов на население Поднебесной, чтобы пополнить казну и покрыть военные расходы. Мины своей политикой оказались способны разрушить даже районы богатого полеводства.

В провинциях, лежащих к северу от Янцзы, создалось крайне напряженное положение, а классовые противоречия достигли такой остроты, что, казалось, достаточно малейшего повода, чтобы вспыхнуло восстание, способное привлечь широчайшие массы народа. Действительно сразу же после переправы через Хуанхэ и вступления шэньсийско-шаньсийских отрядов в Хэнань крестьянское движение здесь приняло огромный территориальный размах. Крестьяне провинции Хэнань сами поднимали восстания, присоединялись к пришедшим. Они посылали деревенскую молодежь в войско повстанцев, по мере возможности снабжали его продовольствием и фуражом, указывали пути и тропы, укрывали в трудную минуту. И все же большой успех повстанцев в Хэнани не вызвал общего восстания; обычно оно вспыхивало там, где появлялись их отряды. Местные крестьяне вместе с пришлыми повстанцами совершали нападения на усадьбы помещиков, на мелкие города, на ямыни[3] местных властей, уничтожая все, что закрепляло над ними власть угнетателей. Однако сельское хозяйство и в этом районе было слишком истощено, чтобы обеспечить продовольствием многочисленные войска восстания. Повстанцы пользовались запасами феодалов и казенных складов, а затем уходили дальше, чтобы не стать обременительным грузом для крестьян. Именно в этом кроется главная причина постоянных передвижений повстанческих отрядов. Казалось, они не стремились укрепиться в заранее [48] избранной местности, создать себе постоянный опорный пункт. Возможно, они и не помышляли в то время о создании настоящей власти на определенной территории, но нельзя не учитывать и того, что их многочисленные отряды, непрерывно получавшие подкрепления и возраставшие в числе, не могли найти нужных для существования и обороны средств. Кроме того, в условиях постоянного преследования и угрозы окружения со стороны правительственных армий, местных войск и сил самообороны феодалов организация постоянной базы для обороны была исключительно трудной и даже рискованной задачей. В их действиях ясно виден характер «разбойной вольницы», по словам Мао Цзэ-дуна.[4]

В это же время произошел раздел повстанческих сил на отдельные отряды. Атаманы номинально признали авторитет Гао Ин-сяна как старшего из вождей, но это нисколько не мешало им считать себя самостоятельными предводителями отрядов и действовать по своему усмотрению. Движение лишилось какого бы то ни было общего плана борьбы, все совершалось стихийно. По выражению современников и очевидцев событий, отряды то появлялись, то скрывались в зависимости от обстоятельств, и не заботились друг о друге, не приходили друг другу на помощь. Минские военачальники часто не умели уследить за тем, куда исчезли повстанцы, преследовали незначительные отряды, теряя из виду главные силы, и зачастую не знали, за кем они собственно гонятся. Но в этих показаниях не все точно. Можно предположить, что повстанцы сочли более целесообразной тактику действий сравнительно мелкими, очень подвижными партизанскими отрядами. Кроме того, во главе нескольких отрядов по-прежнему стоял Гао Ин-сян (чуанский ван), которому подчинялись такие военачальники, как Ли Цзы-чэн. Очевидно, группа Гао Ин-сяна была довольно многочисленной и согласовывала свои действия, а дружба, связывавшая Гао Ин-сяна с Ли Цзы-чэном, Ли Го и еще несколькими повстанческими вождями, была очень тесной, а в этой опасной обстановке еще более укрепилась. Невозможно поверить в правдивость свидетельства о том, что якобы отряды обоих Ли и Гао Ин-сяна «заботились только о себе», «не приходили друг другу на помощь». Факты [49] решительно опровергают подобные утверждения. Что касается остальных атаманов, то многие из них начали группироваться вокруг Чжан Сянь-чжуна как главного руководителя. В связи с ним часто действовали даже такие известные и опытные повстанцы, как Ло Жу-цай и Мао Шоу-ин. Однако единого лагеря, как в группе Гао Ин-сяна, они не составили, и объединение их мероприятий было временным и зачастую случайным.

Возможно, что причиной такого раздробления сил были и условия центральных провинций, густо заселенных, с обширными равнинными земледельческими районами, где возделывался каждый клочок земли, где продвижение большого войска не могло не повредить посевам, а последнее, если случалось, конечно не отвечало интересам крестьян. В центральных районах находились большие города с сильными гарнизонами и множеством мелких городков-крепостей. Насколько позволяют судить источники, в Хэнани связь повстанцев с горожанами была более слабой. Если в Шэньси и Шаньси жители мелких городов охотно помогали крестьянскому войску и сами восставали против феодальных властей, то в Хэнани и Хубэе противоречия между городом и деревней часто препятствовали такому объединению сил. Главной же причиной скорее всего следует считать меры, принимаемые феодальными властями в городах, за крепкими стенами которых содержались военные части и полиция, не спускавшая глаз с подозрительных им горожан. Это не значит, конечно, что при приближении повстанцев в некоторых маленьких городках не происходило восстаний или что жители крупных городов не оказывали им поддержки. Все же основным районом действий повстанцев оставалась деревня.

В 1633 г. в Хэнани в тех местах, где появлялись повстанцы, возникали крестьянские восстания, но они не были длительны и часто после крупных успехов атаманам приходилось уводить своих воинов в горы и некоторое время скрываться. Вместе с тем, собрав в Лушаньских горах на востоке провинции Хэнань все главные силы, они в конце года разделились на отряды и, пройдя незамеченными на юг, оказались внезапно у стен таких сравнительно крупных городов Хэнани, как, например, Наньян на реке Байхэ. Восстание охватило не только юго-западный край Хэнани, но перебросилось и в [50] провинцию Хубэй. В 1634 г. кровопролитные бои происходили у берегов реки Хань.

В горах провинции Шэньси.

По приказу императора к театру военных действий стянули множество войск, была учреждена особая должность главнокомандующего войсками пяти провинций (имелись в виду Хэнань, Хубэй, Сычуань, Шаньси и Шэньси). При главнокомандующем находилось множество офицеров, которые старательно вырабатывали план быстрого уничтожения всех «разбойников».

Повстанцы между тем попытались осадить г. Сяньян, сильную крепость и старинное феодальное гнездо. Потерпев неудачу, они двинулись на юго-запад, подошли к берегу р. Янцзы, вступили в провинцию Сычуань и осадили г. Куйчжоу. Однако прорваться в глубь Сычуани им не удалось, они повернули на север и опять вошли в [51] провинцию Хэнань. После этого похода произошло окончательное раздробление сил восстания, и атаманы перешли к самостоятельным действиям. По-видимому, это все, чего на данном этапе смогли добиться минские военачальники. Большое войско их противников распалось, но зато отдельные отряды стали положительно неуловимыми, и, нанося врагу сильные удары, сами оставались почти неуязвимыми.

Распад союза атаманов не мог не ухудшить положения в лагере восстания. Несмотря на неутомимую борьбу, на этот, часто успешный метод партизанских действий, приносивший значительный ущерб феодалам и минским войскам, самостоятельным повстанческим отрядам приходилось нелегко и даже более сильные из них оказывались иногда в весьма критическом положении. Так, повстанцы, руководимые Гао Ин-сяном и Ли Цзы-чэном, отступали, продвигаясь в южную Шэньси, вверх по течении реки Хань. Летом 1634 г. в горной местности этого района они попали в окружение и оказались запертыми в Чэсянском ущелье. Положение было крайне невыгодным, но воинов было много, и они не собирались сдаваться. Однако никакие попытки обмануть осаждающих, нанести им серьезный урон, прорвать кольцо окружения не удавались. Время шло. Повстанцы испытывали жестокий голод, запасы оружия истощились, кони уничтожили всю траву и пали или были съедены. Все, из чего можно было сделать стрелы, оказалось уже использованным, и луки и арбалеты лежали без употребления, а мечи и копья не всегда можно было пустить в ход против притаившихся противников.

Минские части также испытывали затруднения и истощили свои силы. Во время осады они истребили запасы продовольствия у местного населения, вызвали негодование своими грабежами и насилиями. Командиры опасались возмущения своих голодных солдат или нападения с тыла со стороны озлобленных крестьян или пришедших на помощь своим товарищам атаманов. Все это заставило их начать переговоры с Гао Ин-сяном и Ли Цзы-чэном. В конце концов, не видя иного выхода, последние согласились сдаться властям, сложить оружие при условии, что всех их воинов отпустят в родные деревни. Договор состоялся. Худые, измученные повстанцы выходили из ущелья, складывали свои луки, мечи и пр., сообщали свои [52]

Крестьянская война в 1631—1639 гг. [53]

имена и место рождения, после чего их включали в небольшие группы, конвоируемые минскими воинами. По официальным сведениям всего было учтено 36 тыс. повстанцев. Длинными вереницами потянулись шедшие под конвоем повстанцы на север, через трудные проходы Циньлинского хребта.

Когда же они вышли из безлюдных гор и подошли к деревням, местные крестьяне восстали и помогли повстанцам освободиться. Деревенские юноши в большом числе присоединялись к ним, даже бывшие конвоиры переходили на их сторону. Вчерашние измученные пленники превратились опять в грозных воителей, и под командой Гао Ин-сяна и Ли Цзы-чэна оказалось большое вдохновленное стремлением к борьбе за свои права крестьянское войско. Победоносно двигалось оно теперь дальше на северо-запад, все возрастая в числе. Переправившись через р. Вэй, они направились в Ганьсу, где нашли самую горячую поддержку. Восстание охватило обширную территорию между реками Вэй и Хуанхэ и ее притоком Цзиншуй-хэ и Таохэ. Повстанцы овладели многими городами, среди них было около десятка окружных центров. Вряд ли они могли бы взять эти города-крепости осадой, очевидно, горожане сами поднимали восстания, сами открывали ворота и присоединялись к повстанцам.

Класс феодалов был крайне обеспокоен блестящими победами Гао Ин-сяна и Ли Цзы-чэна. На запад выступили многочисленные войска. Бросив свои ставки в Хэнани, туда же тронулись штабы крупных военачальников. В районе нынешних провинций Шэньси—Ганьсу разгорелись кровопролитные бои. Ли Цзы-чэну удалось окружить и запереть значительный отряд правительственных войск в г. Лунчжоу (ныне Лунсянь в Шэньси), не дав им возможности приступить к военным и карательным действиям. Сражение продолжалось 40 дней.

Для подавления восстания правительство посылало и посылало подкрепления. Императорский эдикт повелевал отовсюду стянуть войска и, «объединив силы, уничтожить повстанцев». Минским военачальникам удалось занять все дороги и некоторые горные проходы, после чего началось наступление на мятежные центры. Положение повстанцев затруднялось тем, что в районе, где их столь восторженно встречали и поддерживали, недоставало продовольствия. Это был именно тот район, в котором без конца [54] продолжались недороды и население, обреченное на голодовки, не могло прокормить крестьянское войско. Привоз риса с юга после начала восстания прекратился, отчего страдало городское население. Животноводы Гань-су всячески помогали повстанцам, но зерна у них не было. Оставаться в этом районе было невозможно, и поэтому повстанцы, стянув свои отряды, перевалили через горы Циньлин и вновь спустились в долину реки Хань, направившись на восток в Хэнань.

Вынужденный уход с северо-запада был тяжелым ударом для повстанцев, но иного выхода они не видели. С другой стороны, их внезапное исчезновение обескуражило минских полководцев, которые не решались пуститься в преследование по неведомым им горным тропам. Зато они слали донесения в Пекин, что восстание подавлено. Повстанцы тем временем могли действовать более свободно в Хэнани, так как правительство отозвало оттуда свои войска.

Руководители восстания никогда не оставляли мысли объединить свои силы, действовать совместно по определенному, заранее намеченному плану, поэтому временную передышку, которую они получили, дезориентировав своим уходом из Шэньси правительственные войска, они использовали для заключения нового союза.

В феврале 1635 г. в Инъяне собрались повстанческие вожди. Самый факт такого совещания уже имеет большое значение. Ведь отряды давно разбрелись и действовали самостоятельно, и, чтобы их предводители согласились собраться для обсуждения .совместных действий, необходимо было серьезное стремление к координации сил, к организованности и плановым мероприятиям. Совещание проходило под руководством Гао Ин-сяна. На нем присутствовали 13 наиболее активных и влиятельных руководителей, кроме того, 72 крупных военачальника, отряды которых находились под общим начальствованием старших вождей из числа тринадцати. Происходило это собрание бурно, одни предлагали свои планы, другие оспаривали их. Однако не было прямых споров о необходимости объединить действия, подчиниться общему начальнику, выработать единый план. Вновь возникла мысль начать поход на столицу. Эту мысль в самой четкой форме высказал Ма Шоу-ин, но Чжан Сянь-чжун резко возразил и даже осмеял Ма Шоу-ина, так что [55] последний серьезно обиделся. Гао Ин-сяну удалось примирить вождей и предупредить их уход с совещания, но проект похода на Пекин не получил поддержки. В разгар яростных споров выступил Ли Цзы-чэн, побратим и помощник Гао Ин-сяна, который предложил детально разработанный им план военных действий. Он сказал в своей речи, что один человек, если он воодушевлен, уже представляет собой большую силу, если же их стотысячное войско, готовое служить великой цели, будет действовать совместно и организованно, оно станет непобедимым и никто не сможет ему противостоять. Он призвал повстанцев к объединению и убедительно показал, как по существу слаб правительственный лагерь и как мало боеспособны минские войска. По-видимому, целью предложенного им плана было измотать и уничтожить живые силы противника, разгромить их одновременно в разных местах и очистить себе дорогу на восток, а быть может, и к столице.

Предложение Ли Цзы-чэна, которому удалось убедить всех участников совещания, было принято. Было решено разделить силы повстанцев на 5 частей. Большой, объединенный из нескольких повстанческих групп отряд должен был вступить в сражение с сычуаньскими и хубэйскими войсками, в то время как второе повстанческое соединение удерживало войска, шедшие из Шэньси, а третье продвигалось у реки Хуанхэ, обороняя повстанческий тыл с севера. Гао Ин-сян, Ли Цзы-чэн и Чжан Сянь-чжун выступили на восток, а отряд Ма Шоу-ина получил задание поддерживать связь между повстанческими фронтами. Судя по этому расположению сил, повстанцы не ждали опасности с юга, но учитывали, что правительство еще недавно перебросило в Шэньси много войска и против него нужно было сосредоточить значительные силы.

На съезде атаманов в Инъяне обсуждался и еще один вопрос, также выдвинутый Ли Цзы-чэном. Было решено делить поровну захваченное имущество. Это постановление отражало уравнительные тенденции в крестьянском движении. Туманная идея уравнения имуществ воодушевляла повстанцев и раньше, но Ли Цзы-чэн провозгласил ее как основной принцип.

Предпринятые после совещания в Хэнани походы соответствовали принятому плану. Большое войско, имевшее в авангарде отряды Чжан Сянь-чжуна и выступившее на [56] восток, быстро пересекло великую равнину в районе реки Хуанхэ. В провинции Аньхуэй на южном берегу Хуай повстанцы заняли большой город Фынъян. Занят он был чрезвычайно быстро, что объясняется сочувствием восстанию горожан. Историки объясняют это тем, что повстанцы выслали вперед своих разведчиков, которые переоделись купцами, вошли в город, делали вид, что покупают повозки, а тем временем вели свою агитацию. Сочувствие широких слоев горожан выявилось и в торжествах, устроенных по поводу прихода крестьянских войск.

Однако не все слои городского населения были готовы поддерживать повстанцев. Крупные богачи, не говоря уже о чиновниках и уцелевших феодалах, пускали в ход всевозможные средства, чтобы умерить народный восторг. В Фынъяне находилась резиденция одного из минских князей, а потому было много чиновников, солдат, даже горожан, связанных с княжеским двором своими интересами. Пекинские центральные власти, почуяв опасность и учитывая, как падение Фынъяна подрывает их собственный авторитет, взялись провести решительные меры, чтобы окружить повстанцев и уничтожить их под Фынъяном.

Между тем у атаманов возникли разногласия. Чжан Сянь-чжун, как и раньше, возражал против похода на столицу и, порвав с Гао Ин-сяном, повел свои отряды на юг. Они пришли к Аньцину, безуспешно пытаясь по дороге осадить несколько крупных городов, переправились затем через Янцзы и повернули к Нанкину, а позже отступили, снова вернувшись в Хэнань. Поход этот не был удачным. Города передового в экономическом отношении восточного района не присоединились к повстанцам. Чжан Сянь-чжун повторно осаждал некоторые из них, но против него сражались не только войска, но и население. Кроме того, в распоряжении осажденных имелись пушки и мушкеты, бомбы, начиненные порохом, и глиняные кувшины с негашеной известью; на головы осаждавших со стен лили в изобилии ядовитую жидкость. Потери вынудили Чжан Сянь-чжуна вернуться в более северные районы. Связи с городами, расположенными по Янцзы, ему установить не удалось.

Гао Ин-сян и Ли Цзы-чэн от Фынъяна пошли, как, очевидно, было намечено еще в Инъяне, на север, заняли город Гуйдэ, соединились с частями, охранявшими долину Хуанхэ, но не решились наличными силами идти на [57] север, повернули в Шэньси и вскоре достигли северо-западных земель. Это была та самая территория, которую они недавно оставили. Тем не менее население их снова поддержало. На этот раз Ганьсу-Шэньсийский район до самой столицы провинции г. Сиани был охвачен восстанием. Но и правительство, не желая уступить эту территорию повстанцам, послало против них большие силы. Развернулись напряженные бои. О размерах их свидетельствует список имен погибших минских военачальников, перечень потерянных и вновь захваченных городов, сведения о многодневных боях. Несмотря на громадные потери, на неоднократное поражение, минские, войска все же стали теснить повстанцев, которые, как и раньше, терпели в разоренном крае жестокие лишения. Наконец им пришлось начать отступление отдельными отрядами, по неведомым тайным тропам, чтобы вновь вернуться в Хэнань, на место их долголетней борьбы.

Вторая попытка укрепиться на западе между долиной Вэй и Хуанхэ, неудача нового крупного восстания оказали губительное влияние на весь ход движения. После возращения в Хэнань началось новое дробление отрядов, их распадение, движение постепенно стало клониться к упадку. Поход в Хэнань не привел к объединению, наоборот, Чжан Сянь-чжун стал все более обособляться от группы, возглавленной Гао Ин-сяном. Казалось, отряды бродят по стране без цели, не находя себе ни приюта, ни сколько-нибудь надежного убежища. Сражения разгорались то в Хэнани и Хубее, то в Аньхуэй, то в Шаньси и Шэньси, но они не имели сколько-нибудь значительных результатов.

В первой половине 1636 г. на внешнем фронте минской империи наступило некоторое затишье. Маньчжурские феодалы сосредоточили в это время свое внимание на походе в Монголию. Стремясь закрепить свою власть над завоеванными территориями, они задумали совершить торжественную церемонию провозглашения своего князя императором — сыном неба, несмотря на то, что это провозглашение уже было осуществлено ими раньше. Теперь же все делалось гораздо величественнее, с большей помпой. Был пущен слух, что в Монголии захватили печать потомков Чингис-хана и бывших китайских императоров, что должно было доказать священное право маньчжурского дома на китайские владения, а может быть, и на [58] китайский престол. В торжественной обстановке произошло провозглашение новой маньчжурской династии Цин. Новые вассалы маньчжур обязаны были прислать своих представителей и лишний раз выразить свою покорность. Осенью 1636 г. маньчжурская конница совершила очередное вторжение в Китай; проскакав мимо Пекина и разграбив несколько городов и много селений, она поспешно вернулась на север. Маньчжурским князьям нужны были войска для очередного похода в Корею, который они и предприняли в ноябре того же года. Поход этот завершился поражением корейских войск из-за предательства многих корейских феодалов. Корейский король признал себя вассалом цинского императора, а Мины и не подумали прийти ему на помощь. Между тем для них потеря эта имела серьезное значение. Китай лишился своего давнего вассала и союзника. Корея и корейский народ уже не могли ни при каких обстоятельствах прийти на помощь Китаю в его оборонительной борьбе. Маньчжурам же окончательное подчинение корейского государства развязывало руки. Они не опасались больше за свой тыл, а поэтому могли решительней действовать против Китая.

Стены и городская башня в Пекине. [59]

Пекинское правительство видело в этих событиях лишь возможность передышки. Пока восьмизнаменные войска маньчжурских феодалов сражались в Монголии или ходили в поход на корейский полуостров, военные действия у р. Ляо и у Великой стены несколько приутихли, и Мины использовали ситуацию для подавления восстания в стране. Вместо того, чтобы ударить по маньчжурским тылам, пользуясь отсутствием главных сил противника, они снимали лучшие части с маньчжурского фронта и посылали их против повстанцев. Заискивая перед феодалами, минский император Чжу Ю-цзянь издавал покаянные манифесты, обещал делить с «гражданскими и военными чиновниками» бедствия, которые обрушились на них, и санкционировал принудительное взимание старых недоимок по налогам, невзирая на то, что население и так изнывало под тяжестью непосильной эксплуатации. В том же 1636 г. специальный указ, подписанный императором, обещал амнистию всем без изъятия повстанцам, которые пожелают сложить оружие и сдаться властям. Император повелевал местным чиновникам заботиться о сдавшихся, давать им возможность вернуться в родные деревни и заняться земледельческим трудом, ремесленникам обратиться к своему делу, а тех, кто желал сохранить профессию солдата, зачислить в войско и никогда не преследовать за прошлые деяния. О повстанческих вождях говорилось, что в случае капитуляции они получат командные должности в правительственных войсках. Этот императорский манифест повторялся много раз в приказах местных правителей и чиновников, которые старались довести его содержание до сведения широких масс и особенно повстанческих атаманов, как бы соблазняя их и подсказывая выход из затруднительного положения.

А положение действительно становилось все более трудным. Повстанцы не сумели закрепить определенной территории под своей властью, походы на север и особенно на юг не удавались, и вот им приходилось скитаться все по тем же разоренным войной землям. Крестьяне, некогда с восторгом встречавшие их, жестоко пострадали от карательных экспедиций, многие селения были разорены, а в городах стояли на страже военные гарнизоны. В деревнях помещикам также иногда удавалось создать охранные отряды, наблюдавшие за поведением крестьян. Города наглухо закрывали ворота при их [60] приближении. К тому же многим из крестьянской молодежи надоели бесконечные передвижения, и их утомили частые кровопролитные сражения. Эти причины вызвали уход из рядов повстанческих войск менее стойких элементов, привели к уменьшению численности отрядов и крайне затруднили их дальнейшие действия. Трудно стало им поддерживать между собой связь, трудно передвигаться большими группами. Отряды начали все больше и больше дробиться.

Расстались даже чуанские полководцы. Гао Ин-сян ушел в южную часть Шэньси, а Ли Цзы-чэн с Ли Го — в северную.

Славный атаман, испытавший много трудностей, вел свой небольшой отряд вверх по течению реки Хань, пробираясь в Ганьсу, в родные скотоводческие районы. Но чуанскому князю не удалось осуществить своих намерений. Здесь, в предгорьях Циньлина, его подстерегли враги и врасплох напали на его утомленных воинов. Завязалась битва, но силы оказались неравными, повстанцы падали один за другим. С кучкой отважных воинов сражался Гао Ин-сян, стараясь пробиться, вывести остатки своего отряда из-под удара и укрыть его в горах. Но тут его застигли враги и захватили в плен вместе с его помощниками и соратниками. Возможно, старый вождь был ранен, что облегчило его пленение. Эту ценную добычу под сильной охраной отправили в столицу. Гао Ин-сяна четвертовали в Пекине на рыночной площади в августе 1636 г.

Между тем Ли Цзы-чэн добился определенного успеха в северных районах Шэньси. Его отряд занял несколько уездов, а среди них Мичжи — родину атамана. Здесь, как гласит предание, Ли Цзы-чэн пожертвовал деньги конфуцианскому храму-школе и потребовал от местной администрации, чтобы не притесняли его кровных родственников из-за того, что он и его племянник Ли Го — повстанцы. Когда же к Ли Цзы-чэну пришли вести о гибели его друга и начальника, он двинул свой отряд к месту катастрофы, а затем через горы Дабашань вступил в Сычуань. По-видимому, войско Ли Цзы-чэна, который теперь был провозглашен чуанским ваном, стало в Сычуани опять большим и сильным, иначе повстанцы не предприняли бы дерзкого похода в глубь провинции. Летом 1637 г. несколькими колоннами с разных сторон они подошли к провинциальному центру — городу Чэнду. Осада, судя по официальным данным, продолжалась семь дней. Встретив [61] серьезное сопротивление и узнав о приближении минских войск, повстанцы сняли осаду и ушли в Ганьсу.

Лессовые террасы в Хэнанн.

Приблизительно в это же время Чжан Сянь-чжун совершал поход по долине Янцзы. Собрав под своими знаменами едва ли не 200-тысячное войско, он подступил к Нанкину, но осаждать этот крупнейший в мире город не стал, а направился к Аньцину. Может быть, он хотел обосноваться за его крепкими городскими степами. Повстанцы окружили и отрезали город с суши, растянув свой фронт на много километров в виде полукольца. Осада продолжалась около двух месяцев. Решив во что бы то ни стало взять Аньцин, Чжан Сянь-чжун в течение 14 дней снова и снова штурмовал город. Но в это время с тыла на повстанцев ударили минские войска. Пришлось снять осаду и отступить, но и отход был крайне затруднен. Чжан Сянь-чжун, Ло Жу-цай, Ма Шоу-ин и др. во главе небольших соединений начали спешное отступление, пробираясь окольными путями в Хубэй и Хэиань, при этом они несли большие потери, оставляя на полях сражений тысячи трупов. Но и это не спасло их отряды от преследователей и от разгрома.

Сам Чжан Сянь-чжун, раненый в битве, оказался в столь безвыходном положении, что решился использовать [62] провозглашенную императором амнистию и сдаться властям. Он получил при этом должность начальника гарнизона в небольшом городе Гучэне в Хубэе. Оставшийся при нем отряд он привел с собой, заявив, что количество воинов в кем равно 100 тысячам. Власти вряд ли могли поверить этому, но, боясь Чжан Сянь-чжуна, не стали спорить. Вскоре капитулировал предводитель отряда дунган Ма Шоу-ин и другие атаманы. А в декабре 1638 г. их примеру последовал Ло Жу-цай, прозванный Цао Цао.

Этот год и особенно зима 1638—1639 гг. оказались очень тяжелыми для минской империи потому, что маньчжурские феодалы после своих удачных завоеваний вновь активизировали войну с Китаем. Большое, хорошо подобранное войско во главе с князем Доргунем, обойдя линию фронта, ворвалось в Китай, вступило в столичную провинцию Чжили (Хэбэй), проследовало невдалеке от Пекина и вторглось в провинцию Шаньдун.

Перепуганное правительство, забыв о преследовании повстанцев, вызвало множество войск к столице. Даже такой опытный начальник карательных экспедиций, как Хун Чэн-чоу, а с ним и многие другие отзывались на север. Император, отчасти пренебрегая этикетом, давал аудиенции недостаточно чиновным военачальникам, стараясь вдохновить их своим доверием на подвиги. Правительство как могло обеспечивало войска продовольствием, обмундированием, оружием. Маньчжуры с Доргунем во главе продвигались тем временем на юг, грабя и занимая города, нанося поражение растерянным китайским войскам, уничтожая их по частям. Маньчжуры заняли Цзинань, столицу провинции Шаньдун, и взяли в плен минского князя, местного феодального властителя. Захватив невероятное количество добычи, Доргунь отправился в обратный путь. По сведениям маньчжурских источников, маньчжуры захватили до 450 тыс. пленников — мужчин, женщин и детей, которых уводили с собой; обозы маньчжур, нагруженные ценнейшими изделиями китайских ремесленников и крестьян, нескончаемой вереницей растянулись на много километров. Этот поезд переправился через Юндинхэ и другие реки, проследовал через Тяньцзинь и другие города, проходил едва ли не в виду столицы, а китайские войска, претерпев ранее несколько поражений, не решались напасть на обремененных добычей неприятелей. Это не только позволило им в марте 1639 г. без [63] помехи уйти за пределы Поднебесной, но увести с собой сдавшихся им военачальников, которых они обласкали, приняли на службу и позже широко использовали против их родной страны.

Дворцовые ворота в Пекине.

Эти события отвлекли внимание правительства от борьбы с повстанцами и, что еще важнее, заставили его оголить внутренний фронт, но кризис, который переживало тогда восстание, не дал возможности использовать благоприятную ситуацию. Более того, восстание продолжало ослабевать. Если еще боролись в одиночку отдельные отряды, то и они один за другим терпели поражения. Сильнейший урон понесло войско Ли Цзы-чэна в ноябре 1638 г., когда оно старалось пробиться из Шэньси на зимовку в Хэнань. Многие сложили тогда свои головы на поле боя, другие бежали, скрываясь от преследования, немалое число попалось в плен. Весь обоз, семьи повстанцев, а среди них и семья Ли Цзы-чэна были захвачены правительственными солдатами. Если верить донесениям, то лишь 18 или 20 всадников, среди которых находились Ли Цзы-чэн и Ли Го, ускользнули от преследователей и [64] скрылись в горах. В течение следующего года они скрывались в тайных убежищах, не смея показаться на равнине. А однажды наступил момент, когда положение их стало безвыходным. Отряд был мал, люди истощены и плохо вооружены, а главное, они потеряли надежду на поддержку народа и на успех борьбы.

Источники и даже официальные летописцы старательно описали эту мрачную сцену в горах и отчаяние повстанцев, готовых наложить на себя руки. И вот, в самую трагическую минуту один из приемных сыновей Ли Цзы-чэна прибег к гаданиям и предсказал, что их вождю уготован блестящий жребий победителя. Все воодушевились. Молодой кузнец Лю Цзун-минь призвал товарищей оставить весь скарб, убить женщин в обозе и броситься в отчаянное по своей дерзости сражение, что, якобы, спасло повстанцев. По донесениям минских военачальников и чиновников, Ли Цзы-чэн был объявлен убитым еще до этого события (если оно имело место), и в Пекине поверили его смерти. Подобные желанные правительству вести появлялись нередко. В 1639 г. капитулировало 18 начальников довольно крупных отрядов, другие скрылись.

Многолетняя крестьянская война, временно сделавшая повстанцев хозяевами значительных территорий в северном Китае, крестьянская война, потрясшая феодальную минскую державу, терпела жестокие неудачи. Казалось, поражение крестьян было непоправимым, победные реляции начальников карательных отрядов неоднократно возвещали об этом. Но в глубине народных масс не истощились силы для борьбы, а временное поражение было лишь ступенью к новому этапу еще более решительных сражений и более совершенных форм движения.

[65]

Глава III. Победы восстания в 1640—1644 гг.

Частичное и еще слабое оживление движения можно наблюдать уже в 1639 г., но даже 1640 г. — это еще только время постепенного нарастания того высокого подъема, которым была охвачена большая часть страны немного спустя, в самый разгар крестьянской войны. Долгие годы постоянной борьбы, тяжелый кризис и временное поражение не прошли незамеченными для крестьянских масс, для птовстанцев и для их предводителей. Крестьянская война на новом этапе явила совсем новые черты.

Минский феодальный лагерь продолжал переживать еще большие трудности. Длительная война в центральных и северных провинциях привела к резкому сокращению налоговых поступлений в казначейство. Кроме того, южные районы оказывались временно отрезанными от столицы, что способствовало развитию в них сепаратистских тенденций. Даже местные власти не спешили с донесениями и пересылкой налога минскому двору. В источниках нет сведений, чтобы власти южной столицы — Нанкина — или других городов юга принимали меры по оказанию помощи Пекину. Если с развитием крестьянской войны на юге не происходило ответных восстаний, то и самостоятельных попыток выступить на защиту северных феодалов южане отнюдь не предпринимали. Хозяйственной деятельности благоприятствовало ослабление контроля со стороны центральной власти. Молодые частные мануфактуры и торговые предприятия могли только [66] выиграть от уменьшения числа лиц, вмешивавшихся в их дела, от того, что ослабела правительственная опека, от того, что взяточники из числа чиновников и приезжих контролеров несколько потеряли свою обычную самоуверенность.

Долина Янцзы и страна к югу от нее являлись основной базой рисосеяния, разведения чая, отчасти шелка и особенно различных редких и ценных культур, здесь концентрировались многие главные пункты изготовления промышленных изделий, фарфора, шелка, лаков и пр. Все это вывозилось в первую очередь на север страны. Крестьянская война затруднила дальние перевозки и оставила Пекин и другие центры без ценных привозных товаров, нарушив обычные условия жизни. И если на юге скапливались запасы продовольствия и продукты местного производства, то северные районы подолгу были всего этого лишены.

Однако едва ли не самым тяжелым был дальнейший подрыв сельского хозяйства. Какую страшную картину разрушения и вымирания представляли собой провинции, которые еще в самой седой древности были колыбелью китайской культуры. Достаточно перелистать страницы минской летописи последних лет, чтобы обнаружить записи о неурожаях, стихийных бедствиях, эпидемиях, страшной смертности населения, даже о людоедстве. На северо-западе города держали свои ворота под усиленной охраной, а горожане боялись в одиночку выходить за городскую стену, чтобы не быть съеденными. Чтобы убрать трупы, копали огромные ямы, но их никогда не хватало. Они стояли заполненными выше края, не засыпанные землей, распространяя смрад и зловоние по всей округе. Деревенские жители, исконные хлеборобы, питались травой, корой и листьями деревьев, кореньями диких растений или глиной. Из Хэнани и Шаньдуна, из Шэньси и Шаньси, Хубэя и Чжэцзяна, даже из прилегающих к самой столице областей приходили ко двору донесения о страшных бедствиях. Отражение несчастий, обрушившихся на страну, содержат правительственные документы и манифесты самого императора. В 1641 г. в императорском указе отмечалось, что ... «вследствие многих тяжелых бедствий и опасностей император жестоко упрекая себя, приостанавливает выполнение смертных приговоров и смягчает кары осужденным за преступления». [67]

Вопиющее зрелище опустошения деревни изобразил в своих стихах поэт-гуманист Ли Синь, известный также под именем Ли Янь. Стихи эти начинались так:

Годы приходят, принося с собою саранчу, засуху и беспрерывное горе.

Подточенные хлебные ростки из года в год не дают всходов.

Зато растут цены и дань[1] риса вздорожал во много, много раз.

Простой народ в отчаянии и потерял желание жить.

Травой, кореньями, древесиной иль листвой, только бы наполнить брюхо!

Дети плачут, рыдают женщины — и все оплакивают друг друга.

Котлы покрылись пылью, и дым не поднимается из погасших очагов…

Если правительство не могло уже оставаться безучастным, оно прибегало к таким мерам, как освобождение некоторых, особенно пострадавших районов от налогов, или от недоимок прошлых лет, заранее зная, что ни того, ни другого получить все равно невозможно никакими средствами. Изредка приходилось давать мелкие подачки или оказывать ничтожную помощь особенно жестоко пострадавшим, ассигнуя небольшие суммы денег или просо из казенных амбаров. О том, как незначительна была эта помощь, свидетельствует факт раздачи изношенной хлопчатобумажной одежды бедному люду в столице в холодную зиму 1640 г.

Не желая идти на уступки народу, феодалы и правительство усилили деятельность полиции и охранных органов, хватали и казнили без числа и без разбора. Начальники карательных экспедиций приказывали рубить головы, собирая их затем сотнями и тысячами в виде трофеев и памяти о своих «доблестных» победах и верной службе престолу. Методы свирепого террора служили действенным оружием правительству. Тюрьмы были, набиты до отказа заключенными.

Шаткое внутреннее положение империи становилось еще менее устойчивым из-за невозможности повлиять на ход войны с маньчжурами. Последние вновь развязали борьбу в южной части Дунбэя и возобновили в 1641—1642 гг. [68] осаду сильных китайских крепостей в этом районе. Им удалось учинить невиданный разгром китайскому войску, пленить некоторых из виднейших военачальников, заставить бежать без оглядки других. Если верить маньчжурским хроникам, китайцы потеряли несколько тысяч убитыми и пленными, оставив в руках неприятеля запасы продовольствия, лошадей и верблюдов, много оружия, в том числе и пушки, и, что еще хуже, мощные крепости, цитадели китайского владычества на северо-востоке. Земли за Великой стеной были для империи окончательно потеряны. А поскольку Мины не решились заключить позорный мир, маньчжурская конница еще раз предприняла глубокий рейд в Поднебесную в декабре 1642 г. Вновь прошли маньчжуры в виду столицы и углубились в земли Шаньдуна, спокойно расположившись здесь на зимовку. Только весной 1643 г. они пустились в обратный путь. Это был их последний грабительский рейд, так как ссоры, возникшие между князьями после смерти цинского императора осенью 1643 г., заставили их на время прекратить активные действия.

Обострение классовой борьбы в 40-х годах сказалось в воссоздании повстанческих отрядов, в оживлении прежнего движения, в многочисленных разрозненных выступлениях крестьян в деревне, в частых бунтах солдат и их дезертирстве из рядов правительственных войск, в волнениях городских низов, наконец, в углублении раскола внутри господствующего класса, в активизации передовых элементов города и деревни. Уже не только крестьяне, которые продолжали оставаться основной движущей силой, поднимались на восстание. Люди, которых в народе так или иначе считали «господами», «образованными» или «богатыми», примыкали к движению и сами вели агитацию среди народа, призывая к борьбе.

Минские чиновники, которые считали движение подавленным, а прежних вождей убитыми или изолированными, вскоре убедились в серьезности своей ошибки. Они узнали, что атаманы, выразившие несколько лет назад свою покорность, исподволь собирали крепкие отряды и восстали один за другим, возобновив борьбу. В донесениях опять замелькали имена Чжан Сянь-чжуна, Ло Жу-цая, Ма Шоу-ина и других. Из горной глуши на равнину спустился Ли Цзы-чэн со своей группой. Крестьяне еще восторженней, чем раньше, встречали прославленных вождей. [69]

Сначала, правда, повстанческим отрядам приходилось туго, силы их были незначительны, и они уклонялись от встречи с сильнейшим противником. Однако продолжалось такое положение недолго, ведь даже слух о появлении повстанцев действовал, как магнит.

В то время Чжан Сянь-чжун и связанные с ним атаманы партизанили в Хубэе и Сычуани, совершая нападения на крупные города.

В 1640 г. войску Ли Цзы-чэна, которое действовало в Хэнани, удалось совершить успешный поход к городу Лоян (тогда Хэнаньфу). Город этот был воздвигнут на месте столицы древних китайских империй, имел высокие стены, сильный гарнизон и служил резиденцией фуского князя, дяди царствовавшего императора и самого богатого и влиятельного в стране феодала. Народ изнывал под игом его власти и ненавидел лютой ненавистью. Фуский ван (князь), боясь повстанцев даже когда они были еще далеко, нанял много солдат для обороны, но и они вышли из гущи народа и ненавидели его. Поэтому, стоило отрядам Ли Цзы-чэна показаться в виду города, как солдаты и горожане отворили городские ворота и приветствовали их приход. Без помехи вступили повстанцы в город и в район княжеских дворцов. Фуского князя тут же схватили и разорвали на части возбужденные жители Лояна, а его сын и наследник, скинув свое роскошное платье, тайно бежал.

На следующий день после занятия города во дворце в торжественной обстановке повстанцы производили раздачу бедному населению и голодным крестьянам княжеских богатств. В строгом порядке каждый подходил, чтобы получить свою долю зерна или серебра, кусок шелка или другие ценные предметы. Весть о действиях повстанцев широко разнеслась по стране.

Об участии в движении горожан говорилось и ранее, но обычно речь шла об обитателях мелких городов, больше связанных своими интересами с деревней. О союзе с жителями крупных городов, где собственные классовые противоречия были более значительными, об осаде сильных цитаделей феодальных властителей и крупных административных центров сведения появляются не ранее 1640 г.

Но не всегда городские низы были в силах присоединиться к восстанию, даже если они этого желали всей [70] душой. Наиболее наглядно бессилие низов, умеренность зажиточной верхушки горожан, при решительном отказе феодалов и чиновников пойти на уступки и прекратить борьбу, выступает в истории осады повстанцами Кайфына. Город этот, являясь столицей провинции Хэнань, был крупным торговым и ремесленным центром и феодальной резиденцией одного из членов императорской фамилии — чжоуского князя, обладавшего в этом районе большими земельными владениями. Кайфын — старинный средневековый город, некогда столица династий Сун (X—XII вв.) и Цзинь (XII—XIII вв.), был многолюден, густо заселен и, как все города, обнесен высокой крепостной стеной. Впрочем, его стены были особенно основательно построены, так как город вырос в столицу империи в период жестоких междоусобных войн и нашествий кочевых соседей Китая.

Повстанцы, встретив радушный прием в Лояне, задумали овладеть Кайфыном. 23 марта 1641 г. воины Ли Цзы-чэна подошли к его стенам. Но город не открыл для них ворота. Чжоуский князь, военачальники и гражданские чины приняли твердое решение не попасть впросак и успели взять под охрану надежных войск городские ворота. В отряде Ли Цзы-чэна, по свидетельству очевидцев, насчитывалось не более 30 тысяч воинов, а перед ними возвышалась почти неприступная твердыня. Это не смутило повстанцев, и они начали штурм. Однако сотня осадных лестниц, пущенных ими в ход, не доставала и до половины стены; окопы, которые они начали рыть, враг обнаруживал, наблюдая с высот сторожевых башен, гарнизон оказал ожесточенное сопротивление.

Среди мемуаров XVII в. сохранилась запись событий, связанных с борьбой за Кайфын, запись почти изо дня в день, сделанная одним из тех, кто наблюдал оборону и отчасти участвовал в ней. К осаждающим автор этого произведения относился крайне враждебно, что и наложило свой отпечаток на весь труд. В записках рассказывается, как власти принялись спешно укреплять крепостную стену, создавали на ней брустверы и укрытия для солдат, как объявили высокую награду за убитого врага. Были даже обнародованы особые расценки: наивысшая награда полагалась за отрубленную и принесенную голову командира, более низкая — за убитого вражеского воина и наименьшая — за ранение кого-либо из атакующих. [71] Чтобы добыть награду, солдаты и жители стреляли из всех укрытий и даже свешивались вниз на веревках, чтобы отрубить и захватить головы неприятельских воинов. Бои разгорелись так жарко, что, по словам того же очевидца, стена от воткнувшихся в нее стрел стала походить на ежа. В разгар штурма Ли Цзы-чэн, который объезжал позиции, был ранен стрелой и лишился глаза. Повстанцы, желая предотвратить чрезмерные потери в людях, сняли осаду и ушли от Кайфына.

До конца года они совершили большой поход, взяли более полутора десятка городов и убили двух минских князей, а в январе 1642 г. снова подошли к Кайфыну. Началось с того, что 7 всадников подскакали к городским воротам и повесили на них воззвание к горожанам, в котором призывали не начинать военных действий и впустить повстанцев в город. Но власти Кайфына приготовились к обороне.

По сведениям минских историков, войско Ли Цзы-чэна за последний год очень выросло численно, достигнув едва ли не миллиона человек. Воины закалились в боях и приучились подчиняться твердому руководству и дисциплине. Поэтому у стен Кайфына оказался куда более сильный противник.

Расположившись лагерями, повстанцы приступили к осаде. В 36 местах воины стали рыть подкопы, частично с целью маскировки, чтобы дезориентировать противников, наблюдавших за всеми действиями осаждающих с высоты сторожевых башен и брустверов. Один из этих 36 подземных ходов был подлинным и подводился под самую стену. На высоких деревьях, которые росли у каналов, окружавших город, повстанцы стали сооружать помосты и устанавливать на них метательные машины. С этих помостов баллисты и катапульты забрасывали через стены в город камни, бревна и глиняные бомбы с порохом. Перед тем, как метнуть такую бомбу, зажигали фитиль. Современники называли этот обстрел «способом огненной атаки». Штурмы чаще всего проводились ночью.

Начальники обороны Кайфына со своей стороны бросали войска в сражения, обещали награды солдатам и добровольцам за убитых, карали нерадивых. В городе приготовили длинные железные крючья, которыми хватали штурмующих. Пленным рубили головы. Время от времени устраивались вылазки и охоты на повстанцев [72] отдельных лагерей. Из одной такой вылазки кайфынские солдаты приволокли более 700 отрубленных голов. Чтобы помешать подземным работам, осажденные забрасывали в норы горящий хворост, а когда осажденным казалось, что они обнаружили место, где ведется подкоп, то просверливали стену и вливали в щель ядовитую жидкость. Для защиты от стрел повстанцев были сделаны щиты из конфискованных одеял, войлока и ваты. Власти мобилизовали все мужское население, заставив его участвовать в обороне, ловили дезертиров, каждый день делали обыски, разыскивая укрывшихся от мобилизации. Хозяина дома, где обнаруживали спрятанного мужчину, немедленно казнили. Подкопы очень беспокоили кайфынских военачальников, поэтому они объявили награду за захват подземного хода, равную огромной сумме — 20 тысяч лян серебра.

Пока повстанцы штурмовали город, подземные работы пришли к концу и в подкоп под стеной заложили порох. 12 февраля войска Ли Цзы-чэна, конница, а за ней пехота выстроились у стен крепости, готовые ворваться в нее, и в это время внизу под землей подожгли порох. Но повстанческие инженеры плохо рассчитали или просто им не была известна крепость стены древнего Бяня (Кай-фына), выдерживавшего в прошлом не одну осаду. Поэтому брешь, которая образовалась в результате взрыва, оказалась недостаточно большой, обвалилась только часть стены. А земля и камни, взлетевшие в воздух, обрушились на повстанческую конницу, не причинив особого вреда кайфынцам. Этот просчет огорчил и обескуражил вождей восстания. Через 3 дня после неудачного взрыва они дали приказ об отступлении.

Совершив новый поход через северо-восточный край Хэнани, повстанцы еще раз возвратились к Кайфыну 22 мая 1642 г. и в третий раз приступили к осаде. Теперь они решили взять крепость во что бы то ни стало и подготовили новый план действий. Прежде всего повстанческие военачальники позаботились о том, чтобы отрезать город от внешнего мира, чтобы его высокие стены стали ловушкой для самих осажденных. Ли Цзы-чэн расположил войска плотным кольцом и приказал углубить каналы и рвы и тщательно сторожить, чтобы никто не мог пробраться в город. [73]

Осажденные со своей стороны готовили гарнизон к сопротивлению. Мобилизованные на работы ремесленники уже отремонтировали стену, залепив брешь. Из солдат составляли отряды «храбрейших», которых всячески поощряли и вдохновляли для сражения. Специально для использования при вылазках соорудили 1200 крытых, как бы бронированных повозок. Солдаты, посаженные внутрь, могли стрелять во все стороны через амбразуры. В Пекин помчались гонцы с посланиями, молившими о помощи. Только минское правительство не в силах было помочь кайфынским феодалам. На севере наступали маньчжуры, расширилась и бушевала крестьянская война, в других районах происходили отдельные восстания. Так, в районе Нанкина восстали крестьяне, возмущение охватило и Шаньдун. Войска также не были надежны, и дезертирство принимало порой массовые масштабы. Таким образом, феодалы в Хэнани оказались предоставленными собственной участи.

Осада Кайфына затянулась, так как Ли Цзы-чэн решил взять его измором. Между тем в этом городе с многолюдным населением продовольствие катастрофически истощалось, и возник страшный голод. Феодальные власти насильственно скупали продукты, запретили свободную продажу, закрыли рынки, а затем стали просто конфисковывать продовольствие, делая обыски, ища запасы, шаря в домах и дворах, раскапывая ямы, где жители тайно прятали зерно. На третий и четвертый месяц осады голод среди населения Кайфына достиг потрясающих размеров. Люди ели кожу, кожаные латы и одежду, все снадобья и запасы лекарственных трав были поглощены, все, что можно было жевать, шло в пищу. Наконец началось людоедство и охота на людей. В дневнике обороны Кайфына рассказывается: «Случалось, что человека завлекали и убивали или толпа людей хватала кого-либо и, разорвав на части, тут же съедала. Каждому взятому в плен ломали ноги и бросали его под стеной, а солдаты и народ с опаской брали и съедали этих несчастных». Людоедство имело место даже в семьях.

Все это показывает, как жестоко страдал простой народ, горожане и воины Кайфына. Конечно, положение феодалов, военачальников и видных чиновников было совершенно другим. Если они и испытывали некоторые трудности и неудобства, вызванные длительной осадой, [74] то это не шло ни в какое сравнение с мучениями народа. Жизнь в Кайфыне была так военизирована, что возмутиться против своих угнетателей, захватить в городе власть население не смогло. Оно упустило для этого нужный момент. Награды и подкупы в начале борьбы вскружили многим голову, а осадное положение сковало руки. Открыть ворота было единственным спасением горожан, но именно на этот шаг у них уже не хватало сил. Оборона продолжалась. Повстанцы, правда, пытались оказать влияние на горожан, призвать их к борьбе против феодалов, но установить связи в городе даже с теми, кто сочувствовал восстанию, было почти невозможным. Повстанцы уговорили женщин, которых как-то выпустили из города собрать колосья, устно передать горожанам свой предложения, но в Кайфыне установилась такая слежка, что этих женщин немедленно схватили, как шпионок.

Руководители обороны Кайфына тщетно ожидали подкрепления, которое, как они надеялись, могло освободить их. Они не учитывали, что минские войска потеряли свою боеспособность, что солдаты не хотели воевать против своих, бунтовали, убивали командиров. Когда небольшое правительственное войско все же подошло на помощь к Кайфыну, солдаты не захотели сражаться с повстанцами и многие из них дезертировали. В этом положении их военачальник счел единственно возможным выходом затопить осаждающих, и, вероятно, по его приказу открыли плотину на Хуанхэ. Стояла осень, река была многоводной, ее уровень поднялся выше окрестной равнины, бурные воды Хуанхэ хлынули к Кайфыну и затопили город. Повстанцы почти полностью спаслись, успев отойти к холмам. Чжоуский князь и другие феодалы, военачальники и богачи бежали из города на лодках, а беднота, истощенная голодом, рабочий и торговый люд Кайфына погибали в собственных жилищах, тонули на улицах. Число спасшихся было незначительным. Повстанцы на лодках и плотах приплыли в Кайфын, чтобы увидеть мертвый, затопленный, полуразрушенный город и поскорее оставить его.

В течение некоторого времени войско Ли Цзы-чэна преследовало и наносило чувствительные удары карательным войскам и своим прежним преследователям, направляясь к Янцзы, но затем, вступив в долину реки Хань, [73] поднялось вверх по ее течению, подступило к городу Сяньяну и заняло его.

Между тем в Хубэе и Хунани действовали отряды Чжан Сянь-чжуна и других. Еще раньше, потеряв почти все свое войско, Чжан Сянь-чжун пришел к Ли Цзы-чэну, но оба вождя не сумели договориться. Ли Цзы-чэн дал ему отряд конников и условился оставить Чжан Сянь-чжуну свободу действий на юге и юго-западе. Что касается Ло Жу-цая, Ма Шоу-ина и других, то они присоединились к Ли Цзы-чэну.

Взяв Сяньян, повстанцы группы Ли Цзы-чэна решили сделать этот город в Хубэе своей опорной базой. В течение 8 месяцев, что они здесь находились, они были заняты серьезной реорганизацией своего войска и созданием государственной власти.

Эти перемены в движении произошли отчасти в результате вступления в лагерь восставшего крестьянства горожан, бывших чиновников, свободомыслящих ученых. Требования равенства, раздела имущества, уничтожения старой власти двигали поступками крестьян и воодушевляли их на борьбу с самого начала, но стремления эти были смутны, неясны, недостаточно четко выражены. Утопические идеи равенства в обществе и равенства имущества, высказываемые мыслителями еще в прошлые века, учение философов-материалистов XVI и XVII вв., требования передела земли, прямо сформулированные даже в докладах чиновников, — все эти идеи были занесены теперь в повстанческие станы. Мысли просветителей и гуманистов, современников крестьянской войны, пропагандировались в их лагере и нашли сочувствие у главных вожаков движения и в массе повстанцев и составили неписанную программу борьбы, которой и следовали повстанцы.

Ко времени вступления в Сяньян сложилось основное, руководящее ядро движения. Сам Ли Цзы-чэн чутко прислушивался и воспринимал принципы, принесенные его новыми соратниками. Этот человек глубокого ума и безмерной отваги был не только мстителем за страдания угнетенного народа, из среды которого он сам происходил. Принцип равенства давно занимал его мысли, о чем свидетельствует хотя бы его речь в Инъяне и регулярная раздача захваченных у феодалов богатств беднейшему населению. Ли высоко ставил знания. Когда в 1636 г. он пришел [76] с повстанцами в родные места, то внес значительную сумму, чтобы отстроили школу. Жестокий в кровавых битвах, подчас безжалостный, он бывал гуманен к побежденным. Немало случаев, описанных в биографиях, свидетельствуют об этом. При взятии одной из крепостей повстанцами начальник гарнизона покончил с собой, а Ли

Статуя на кладбище минских императоров. [77]

Цзы-чэн, найдя у трупа отца маленького беспомощного мальчика, его сына, захотел усыновить его. Отдавшись служению великому делу, которым руководил, он был чужд мелкого чувства личной мести; так, он пригласил и принял, как друга, повстанческого вождя, который перед тем нанес ему личное оскорбление. Верная и искренняя дружба связывала его со старшим вождем — Гао Ин-ся-ном — и с племянником Ли Го, с которым они росли вместе и вместе прошли через все превратности борьбы. Тесная дружба была у него и с другими вождями повстанцев, и лишь с Чжан Сян-чжуном не могли они найти общего языка.

Он сам участвовал в труднейших походах и штурмах крепостей, не уклоняясь от опасности. По словам биографов, Ли Цзы-чэн всегда, даже когда достиг высокой власти, вел суровый образ жизни, деля со своим войском «все радости и горе». Одевался Ли Цзы-чэн всегда очень скромно, питался самой простой и даже грубой пищей, не устраивал пиршеств, не пил вина, не возил за собой певиц. Когда один перебежчик привел в дар Ли Цзы-чэну красавицу, похищенную им у ее семьи, повстанческий вождь велел убить перебежчика, а женщину отпустить на свободу.

Крестьянин и солдат, своим проницательным умом Ли Цзы-чэн понял значение прихода к повстанцам людей иных классовых групп, принял их лучшим образом и, не стыдясь, учился у них. Однако наиболее близкими его соратниками оставались Ли Го, его приемные сыновья, некоторые старые атаманы и Лю Цзун-мынь. Последний примкнул к восстанию в период кризиса движения и вскоре стал играть ведущую роль в руководстве. О Лю Цзун-мыне известно, что происходил он из восточного района Шэньси, был кузнецом или работником железоделательной мастерской.

Одним из ближайших сподвижников Ли Цзы-чэна стал Ли Синь, пришедший к повстанцам в начале нового подъема движения. Ли Синь, известный под родовым своим именем Янь, происходил из помещиков, был сыном видного сановника, попавшего в опалу и кончившего свои дни в ссылке. Ли Синь был хорошо образован по тому времени, обладал ученой степенью, держался передовых взглядов. В стихах, которые только и сохранились из его художественных и философских произведений, этот поэт-[78] гуманист писал: «... Нужно убедить богатые семьи, объединясь, помогать всем нуждающимся. Поделитесь хоть зернышком ваших полных житниц, и то уж будет великим благодеянием, а страдальцы с иссохшими телами возвестят, что они получили новую жизнь…»

Китайский военный корабль.

Имя Ли Синя приобрело популярность на его родине в Хэнани, а его идеи насторожили начальство. Но вот голод все тяжелее мучил деревню, разрушалось сельское хозяйство, голодные, босые, полуодетые обездоленные крестьяне искали пропитания в городах, бродили по дорогам, как нищие. Ли Синь решил первым показать пример выполнения идей, которые сам проповедовал. Он велел раздать бедному люду запасы из своего амбара, зерно, которое привезли ему арендаторы из деревень. Какой шум поднялся тогда в тихом городе! Привилегированное общество, к которому принадлежал и Ли Синь, было возмущено и перепугано его действиями. Местный начальник приказал арестовать Ли Синя за подстрекательство к бунту и расхищение семейного имущества. Уважаемый ученый, отпрыск знатного рода оказался в грязной и зловонной тюрьме и подвергся тысячам оскорблений. Какая кара ждала его? Но городская беднота и население окрестных деревень, узнав о заключении Ли Синя, возмутились. Толпы голодных, предводительствуемые канатной плясуньей Хун Нянь-цзы, разбили тюрьму, извлекли из нее поэта, а сами устремились к управлению уездного начальника, убили его, разграбили несколько богатых домов. [79] После этого Ли Синь и пришел к Ли Цзы-чэну, который сердечно принял его и побратался с ним.

Влияние поэта в повстанческом стане стало очень большим. Вслед за Ли Синем явился его младший брат Ли Моу и некоторые из его друзей.

Между 1640 и 1643 гг. к Ли Цзы-чэну пришли и были им приняты как военачальники еще около 20 человек, некоторые из них были учеными.

Руководители движения, крепко связанные между собой идеями борьбы, приступили в Сяньяне к организации власти и армии и одновременно руководили военными действиями своих войск. Прежде всего они попытались создать правительство, которое в значительной степени носило военный характер. Всевозможные звания были присвоены атаманам и помощникам Ли Цзы-чэна, который считался князем; теперь он был переименован в Шунь вана. Это были просто военные наименования: «полководцы», «военачальники» и пр. Насколько можно судить по источникам, совет этих полководцев и стал верховным органом власти у повстанцев. Совету подчинялись и чиновники новой государственной организации.

Серьезной заботой, потребовавшей много внимания, явилось переустройство войска. Из отдельных партизанских отрядов еще раньше начала складываться единая армия, теперь ее организацию надо было довести до конца. Нужно было добиться, чтобы все подчинялись единому командованию, чтобы существовали подразделения, чтобы в войске окончательно установился дух строжайшей дисциплины. Никто не смел грабить. Ценности, захваченные при разгроме дворцов феодалов, правительственных учреждений и складов, частично распределялись между бедными, частично поступали в центральную повстанческую казну. Никто из повстанцев не смел хранить золото, серебро и другие ценности и обязан был сдавать свою военную добычу, за что получал установленную премию. Самая высокая награда полагалась за доставленных в штаб лошадей и мулов, затем за разного рода оружие и самая низшая — за золото, шелка и предметы роскоши. Воины постоянно жили в палатках и в свободное время занимались военными учениями, поднимаясь для маневров иногда даже ночью. Приказов начальства никто не смел ослушаться, за дезертирство сурово карали.

Естественно, что соблюдение строгих уставов и дисциплины [80] не могли нравиться старым, испытанным атаманам и их воинам, привыкшим к вольной партизанщине. Заставить подчиняться общим приказам по войску было чрезвычайно трудно, а в некоторых случаях и невозможно. Взять к примеру Ло Жу-цая, по прозвищу Цао Цао. Второе десятилетие участвовал он в движении, одержал много побед, был сердечно встречаем крестьянами и не слишком стремился к объединению с другими атаманами. Теперь он пристал к огромному войску Ли Цзы-чэна, но предпочитал действовать по-старому, выступать, когда и куда хотел, считать себя единственным командиром над

Походы повстанцев в 1640—1645 гг. [81]

своим отрядом. Воины его не прочь были пограбить и повеселиться. Сам Ло Жу-цай держал в обозе свой личный скарб и телеги, в которых ехали за ним певицы и танцовщицы. Такой пример не мог не иметь разлагающего действия, и повстанческому штабу пришлось прибегнуть к крутым мерам. Когда Ло Жу-цай категорически отказался подчиниться приказу и выступить на фронт, он был убит. Его участь разделили и некоторые другие атаманы. Воины их подняли сначала шум, но затем большинство их подчинилось и вступило в повстанческое войско.

Вся почти миллионная армия Ли Цзы-чэна была разделена на пять частей. Наибольшая из них считалась центральной и состояла из 100 подразделений. Кроме того, были части: авангардная, арьергардная, правофланговая, левофланговая; каждая из них состояла из 30 подразделений. В состав соединений входила и конница и пехота. Эти соединения в свою очередь делились на мелкие звенья. Внешним различием служили знамена и бунчуки. Центральное войско имело белые знамена и черные бунчуки, левофланговые имели знамена белые, правофланговые — темно-красные, авангард — черные, арьергард — желтые. Главное командование с Ли Цзы-чэном во главе отличалось среди других большим белым бунчуком из конской гривы и серебряной статуей будды.

Постоянные учения хорошо тренировали воинов и заставляли их тщательно следить за своим оружием (иногда оно было огнестрельным), ухаживать за своими лошадьми и в любое время быть готовыми к выполнению заданий. Историографы отмечают, что повстанческое командование разрабатывало заранее подробные планы военных операций и задачу каждой из частей, устанавливая возможно точное взаимодействие отдельных отрядов или родов войск.

Желая изобразить воинов-повстанцев как настоящих богатырей, современники писали, что их конные отряды, не боясь никаких препятствий, скакали по равнинам и возвышенностям, бесстрашно поднимались по крутизне горных склонов; они переправлялись через бурные реки, становясь на спины своих лошадей или плывя рядом с ними и держась за гривы и хвосты.

И действительно, крестьянское войско достигло необыкновенной быстроты передвижения и организованности в военных мероприятиях. [82]

Повстанческое движение не только выросло организационно, но значительно повысился и его идеологический уровень. Совет вождей гораздо четче, чем раньше, определил свои задачи и ставил себе далеко идущие цели. Политика в основном была направлена на улучшение положения крестьян, а также и горожан. Наиболее злостных представителей господствующего класса истребляли физически, оставляя жизнь тем, кто соглашался сотрудничать с восставшими. Более четко формулировали повстанцы свое отношение к минскому императору, сановникам, минскому правительству и властям в целом. В одной из прокламаций говорилось: «Гуны и хоу едят мясо и одеваются в шелка,[2] а император считает их своей надежной опорой. Евнухи все неразборчивы и глупы, а император использует их как уши и глаза. Число брошенных в тюрьмы все более увеличивается, а те, кто получил звания, и не помышляют исполнять свой долг. Выжимание податей становится все тяжелей. Народ ненавидит императора и готов погибнуть, чтобы и он погиб».

Среди других воззваний повстанцев это особенно привлекает внимание, т. к. в нем заключена целая программа и оценка феодальной аристократии, деятельности лиц, имевших полномочия правительства, какими тогда часто были сановники-евнухи, и, наконец, чиновников и лиц, обладавших званиями и ученостью. Особенно интересно то, что повстанцы сумели преодолеть свое патриархальное отношение к «отцу государства» и священной персоне «сына неба» — императору. В прокламации более или менее определенно говорится об уничтожении власти и династии Мин.

Определили свое отношение повстанцы к разным классовым группам в городе. В обращении к жителям городов четко намечено три категории: к первой относились «высшие чиновники», сюда включались и феодалы, ко второй — все зажиточные люди, в том числе и ученые, и, вероятно старшины цехов и гильдий, и богатые купцы, к третьей — простой народ, т.е. городские низы. Любопытно, что выражения покорности повстанцы прежде всего требовали от первой категории населения городов. Противоречия [83]

Уголок императорского города в Пекине.

между городом и деревней, столь свойственные феодальной эпохе, не находили в движении сколько-нибудь яркого выражения, особенно на последнем этапе. Горожане, во всяком случае чисто городская часть населения, восторженно встречали повстанцев и часто поддерживали. Эти последние со своей стороны относились к ним, как к союзникам. В призывах, которые они распространяли, говорилось: «Скорей, скорей открывайте большие ворота, встречайте чуанского князя!» Призыв «Отворяйте ворота!» повторялся во многих вариантах и в первую очередь направлялся к тем, которые с утра до вечера трудятся, чтобы заработать себе на рис, к тем бедным людям, которым так трудно поддерживать свое существование. Ясно, среди какой части городских слоев искали себе союзников восставшие крестьяне. В истории известны случаи, когда войска Ли Цзы-чэна после длительной осады города, наконец, взяв его, устраивали кровавую резню и разграбление. Но трудно по имеющимся материалам понять, вырезали ли и грабили только феодалов и служащих или всех без изъятия. Но не исключено, что рассерженные длительным сопротивлением и большими потерями, которые [84] они сами понесли, ворвавшись, наконец, в город, воины в ярости истребляли всех, кто встречался на пути. Повстанческие вожди санкционировали эту расправу. Однако справедливость требует отметить, что в летописях такие погромы отмечены исключительно редко.

Что касается политики в отношении деревни, то повстанцы объявляли ликвидированными долги крестьян, отменяли старые налоги, раздавали имущество феодалов и ростовщиков. Земля же, поскольку отсутствовало барщинное хозяйство, оставалась в руках крестьян и арендаторов. По-видимому, в первое время после победы восстания никаких налогов не собирали, а старшины в деревнях, если они не принадлежали к числу помещиков-деспотов и ростовщиков, и главы семей и дворов продолжали заниматься общей организацией сельского хозяйства. Только позже перед повстанцами стал вопрос о системе налогообложения. В их воззвании многократно звучало обещание, что народ будет освобожден от налогов: «Принимай чуанского вана, не будешь платить податей!» Однако позже в повстанческом совете дебатировался вопрос о том, возможно ли полное освобождение от государственных налогов и каким может быть их максимальный размер.

Несмотря на свои успехи, повстанцы не хотели добиваться победы только военными методами. Даже в начале крестьянской войны они использовали агитацию. Люди из лагеря восстания, переодетые бродячими торговцами и ремесленниками, проникали в города, вербовали сторонников, подготовляли восстания против властей. В деревни тоже приходили мнимые крестьяне-пешеходы, лотошники, бродячие подмастерья, призывавшие крестьян к восстанию. В 40-х годах этот метод использовался особенно широко. Кроме того, в повстанческом стане сочиняли песни, которые выучивали и распевали мальчики и подростки из специально созданных при войске отрядов. Повстанческие песни облетали деревни раньше, чем приходило повстанческое войско, они служили прекрасным способом вербовать сторонников.

Повстанцы старались показать путем агитации, воззваний и песен цели своей борьбы, превосходство принципов и устанавливаемых ими порядков над минскими, а также превосходство их войска над войском феодалов. В прокламациях говорилось, что армия их [85] «... человеколюбива и справедлива. Не насилует женщин, не убивает безвинных, не грабит имущества, не трогает даже мелочи (остенного пуха на колосе)...» И действительно, солдаты и командиры подвергались за самоуправство и насилие тяжелым наказаниям. Смертная кара грозила воину, который на коне проскакал по засеянному полю, потоптав всходы, а также и тому, кто украл у крестьянина хотя бы курицу. Повстанцы делили и раздавали имущество князей, но заставляли уважать и беречь собственность простого народа. Естественно, что лагерь восстания стал представлять собой непреодолимую силу.

Цинская конница.

В июне 1643 г. в Сяньяне состоялось большое совещание вождей, где обсуждался дальнейший план борьбы. В основном выявились три точки зрения. Некий Ню Цзинь-син, человек с ученым званием, недавно примкнувший к движению, предложил немедленно начать поход к столице, напрямик пересекая Хэнань. Второй проект заключался в том, чтобы идти на восток, овладеть районом [86] Великого канала, перерезать доступ продовольствия в столицу с юга, дождаться истощения запасов в Пекине, а затем двигаться к столице, обеспечив себя всем необходимым. Третий проект, который и был принят, выдвигал создание крепкой базы на северо-западе, укрепление тыла в районе, который был колыбелью восстания, а затем уже поход к Пекину. Любопытно, что конечной целью каждого плана было занятие столицы и свержение власти Мин. Значит, повстанцы уже тогда надеялись на переворот во всей стране.

Поскольку оказался принятым третий проект, началась подготовка к походу в Шэньси. Но и правительственные войска готовились дать отпор. Естественное препятствие — узкий проход между Хуанхэ и горами, называемый Тунгуань, — они всячески укрепили. Сюда были привезены пушки и «огненные телеги» и стянуты полки из соседних провинций. Войска охраняли все дороги и подступы, а в окрестных деревнях и складах забрали продовольствие, чтобы повстанцы не могли им воспользоваться.

Подошедшие повстанцы наголову разбили правительственное войско, подступили к провинциальному центру г. Сиань и после трехдневной осады вступили в него в ноябре 1643 г.

В течение ближайших месяцев повстанцы установили свою власть в Шэньси-Ганьсуском_1 районе, вновь переформировали свое войско, увеличили численно за счет мобилизаций и укрепили- дисциплину в нем. Непосредственно после вступления в Сиань были произведены аресты представителей провинциальной власти и установлена контрибуция, взимаемая со всех богачей. Ли Цзы-чэна провозгласили императором в начале 1644 г., назвав его династию Дашунь, и организовали правительство, которое состояло из шести ведомств. В округи и уезды назначили новых начальников из среды повстанцев.

Закончив все приготовления, повстанческая армия, разделенная на 2 колонны, выступила в поход на столицу минской империи. Ли Цзы-чэн с частью войска двигался через южную Шаньси, часть Хэнани, южную территорию столичной области. Вторая колонна шла северным путем через Датун. На пути повстанцев встречались крупные города и крепости, служившие охранными пунктами при подступах к столице. Однако сопротивления они не [87] оказали, если не считать 2-3 городов и крепостей. Гораздо чаще случалось, что население и гарнизон открывали ворота и выходили встречать освободительное войско. Они увлекали за собой чиновников и командиров, которые приветствовали атаманов. В это время в лагерь восстания все чаще переходили представители господ, которые притворно демонстрировали свою приверженность восставшим крестьянам. Зато искренне и с большим подъемом присоединялись к Ли Цзы-чэну крестьяне, горячо поддерживая повстанцев и при их помощи разрешая свои самые наболевшие жизненные вопросы.

Почти торжественное шествие обеих колонн закончилось их соединением вблизи намеченной цели. 23 апреля повстанцы подошли к Пекину, предложили гарнизону сдаться и открыть ворота, но, получив отказ, начали осаду.

Между тем в столице господствовала полная растерянность. Непопулярное минское правительство, несмотря на все усилия, не получило помощи. На юге страны им не очень интересовались, твердыни феодалов на севере были разгромлены. Императорская казна давно истощилась, запасов продовольствия в Пекине не было. Что касается войск, то и они не внушали доверия. Пекин, который по числу населения достигал 6-7 млн., был громадным городом, и в нем, веками скапливались ценности, привезенные из всех концов страны. Было здесь великое множество богачей, минских князей, феодалов, сановников, генералов, купцов и ростовщиков, храмов и монастырей, но никто не хотел жертвовать ничем для поддержки минского правительства, все заботились только о себе. С огромным трудом удалось собрать войско, чтобы послать его навстречу повстанцам. Войско вооружили, обеспечили продовольствием, снабдили пушкой, к главному командиру прикрепили миссионера-европейца иезуита Адама Шааля для помощи в артиллерийском и инженерном деле. Но солдаты этого войска, как и солдаты столичных лагерей, разбежались при слухе о приближении неприятеля. Солдаты, расположенные на городской стене, не хотели сражаться с войском Ли Цзы-чэна, поэтому мушкеты и пушки гремели вхолостую или палили в воздух. После краткой обороны отворились городские ворота. Пекин сдавался. [88]

Город состоял из трех обнесенных стенами частей: внешнего города (южная часть) и внутреннего (к северу от него), посередине внутреннего находился запретный, императорский город, состоявший из парков и дворцов.

В дневнике, написанном свидетелем последних событий в столице (автором его считается известный книгоиздатель Фэн Мын-лун), есть запись о вступлении повстанцев 25 апреля во внутренний город Пекина: «Был пасмурный день и темные тучи охватывали весь горизонт. Дым застилал небо. Сеял мелкий дождь, внезапно начал падать снег». Гарнизон сдался, жители высыпали на улицу приветствовать повстанцев. «Народ и чиновники, стоя у своих ворот, держали в руках благовония, а когда разбойники проезжали мимо, встречали их приветствиями. Люди наклеивали на лица два иероглифа — «покорный народ», а на воротах писали большими знаками — «первый год Юнчэн».[3] Некоторые надписи гласили — «Да здравствует много, много тысячелетий князь Шуньтянь».[4] Сначала вступила конница, затем пехота. «В полдень Ли Цзы-чэн в войлочной шляпе и простой синей одежде, верхом на горячем вороном коне въехал в ворота Дэшэнь...»

В этом же произведении описана паника, охватившая всех причастных к центральной и столичной власти и феодалов. Они тоже писали на стенах и на лицах приветственные иероглифы, некоторые старались сбежать из города, другие, переодевшись в платье своих слуг, пытались скрыться или искали убежища у бедных людей, преданность которых они надеялись использовать. Не меньшая паника охватила Запретный город. Сам император Чжу Ю-цзянь велел, увести и укрыть своих сыновей, пытался зарубить свою дочь, приказал повеситься императрице и утопиться наложницам, а сам, удалясь во дворцовый парк, повесился на дереве на горе Мэйшань. Легенда гласит, что последний минский повелитель, боясь суда народа и решившись покончить с собой, написал кровью на поле своей шелковой одежды несколько слов, обвиняя во всех бедах чиновников. Впрочем, и во дворце он якобы оставил указ повстанцам беречь народ и карать чиновников. Это потрясающее лицемерие, если подобный [89] факт действительно имел место, было обычным приемом, вполне отвечающим духу этикета. Ведь и раньше, подписывая покаянные манифесты, император обвинял себя самого во всех несчастьях, обрушившихся на народ.

Заняв столицу и императорские дворцы, повстанцы приступили к наведению порядка и созданию новой власти. Первыми их мероприятиями были: приказ открыть тюрьмы и выпустить заключенных, аресты наиболее известных военачальников и размещение своего войска в городе. Первым актом было обращение к населению, в котором повстанцы призывали население к спокойствию и соблюдению порядка. В нем говорилось: «За то, что город сдан очень быстро, вы будете избавлены от угрозы резни и можете спокойно заниматься своими собственными делами. Лавки в городе не должны закрываться. Если кто-либо из солдат нашей великой армии станет бесчинствовать, он подвергается наказанию со всей строгостью военного закона».

В кратких словах повстанческое руководство определяло свое отношение к горожанам. Оно требовало, чтобы жизнь шла как обычно, чтобы купцы и ремесленники не боялись крестьянского войска и не устраивали паники, закрывая свои лавки и мастерские, прекращая коммерческие дела и пряча свои товары. Поддержание спокойствия и порядка, обещанных в воззваниях, было серьезной задачей, которую повстанцы решали тщательно и придирчиво. Вступление большого войска само по себе не могло не внести некоторого смятения, но командиры быстро справились с этим, установив четкий порядок размещения воинов. Каждое из крупных соединений располагалось в определенной части города, которая была ему предназначена. Старшины улиц должны были расквартировать солдат в основном так, чтобы каждые 5 семей содержали прикрепленного на постой. В сохранившихся свидетельствах очевидцев, а все они не были сторонниками восстания, отмечается порядок и спокойствие, которые господствовали в столице, и нет жалоб на грабежи или насилия со стороны солдат. Приученные к суровой и скромной жизни, они продолжали соблюдать обычный порядок после вступления в Пекин. Повстанческие вожди, хоть и поселились в сказочной по великолепию архитектуры и богатствам резиденции «сынов неба», также продолжали и жить и одеваться скромно, подавая пример войскам. [90]

Отношение повстанцев к жителям Пекина было дифференцированным и классово направленным. Созывая старшин улиц, кварталов и других городских организаций, они выясняли нужды беднейшей части населения и, как можно предположить, оказали воспомоществование беднякам и остро нуждающимся. Они поддерживали торгово-промышленные круги. Когда во дворец пришли представители ученых, повстанческие руководители велели им вернуться домой и мирно заниматься своим делом.

В Пекине, естественно, находилось много служащих, высших и низших чиновников. Все они оказались отстраненными от своих должностей, большинство скрывалось, некоторые бежали. Повстанцы издали приказ явиться во дворец и объявить свои имена, звания и должности. Все те, кто стал бы противиться приказу и не пожелал явиться, должны были подвергнуться осуждению и строгой каре, а члены семей скрывающихся придворных чиновников осуждались на казнь. Вместе с тем давалось обещание, что из числа явившихся будут отобраны более образованные и способные к работе и определены на новые должности. В назначенный день сановники и чиновники увились и, судя по мемуарам, страшно унижались и лебезили перед новыми властителями. Только 26 человек демонстративно покончили с жизнью, не желая подчиняться мятежникам. К их памяти повстанцы отнеслись с полным уважением и оберегали их семьи. Зато остальным пришлось претерпеть много унижений, публичного лишения чинов и званий и прочего.

Среди высших чинов повстанцы не нашли таких, которые могли бы занять место в новом правительстве, но зато все известные своими преступными действиями и притеснением народа были закованы в цепи и заточены в тюрьмы. 500 человек, среди которых находились ранее арестованные военачальники, феодалы, влиятельные сановники, вывели к городским воротам и отрубили им головы. Некоторое незначительное число чиновников низших рангов выбрали для назначения на должности, но по существу они не получили работы, так как им не доверяли. Феодалы, сановники и чиновники старались скрыться, уклониться от явки или бежать за пределы столицы, поэтому патрули, разъезжавшие по городу, задерживали подозрительных и арестовали немало влиятельных сторонников старого режима. [91]

Кроме того, повстанцы наложили контрибуцию на феодалов, сановников и некоторых чиновников. Все они всячески старались уклониться от выплаты своей доли контрибуции, поэтому пришлось применить угрозы и насилие. Сбором контрибуции ведали Лю Цзун-минь и Ли Моу. Как говорят источники, выкуп определялся ими не по размерам богатства, а в связи с тяжестью содеянных преступлений и с известностью как взяточника. Тем, чье имя было сильно опорочено, приходилось платить по нескольку десятков тысяч лян серебром, и они придумывали всякие ухищрения, чтобы этого избежать. Тогда Лю Цзун-минь и Ли Моу прибегли к арестам и пыткам, и, как записали современники, не было ни одного, кто бы не внес установленной суммы. Всех выплативших контрибуцию отпускали на волю и больше не преследовали.

Чиня классовый суд в Пекине, повстанцы приступили к организации новой власти. Главой государства считался Ли Цзы-чэн, которого провозгласили императором еще в Сиане, но новой коронации в Пекине не устроили. Ознакомление с историей народных восстаний и феодальных мятежей в средневековом Китае показывает, что всякий, кто занимал столицу, немедленно провозглашался императором своими сторонниками. Почему повстанцы не последовали этому примеру, — остается пока глубокой тайной. Ли Цзы-чэн продолжал стоять во главе нового правительства в силу своего прежнего избрания.

Со слов дворцовых евнухов современники событий записали, что все сколько-нибудь важные вопросы обсуждались на совете вождей всеми его участниками. Это, очевидно, удивило евнухов, знавших лишь приемы деспотической власти. Совет главных повстанческих руководителей состоял из 20 человек, возглавлялся Ли Цзы-чэном и служил высшим верховным органом власти как военной, так и гражданской. Государственный совет управлял делами при помощи ведомств. Это были те же шесть ведомств, которые создала феодальная государственная мудрость китайцев и которые существовали едва ли не при всех феодальных династиях. Их функции распределялись таким образом: 1) управление, ведавшее всем штатом государственных служащих, 2) управление по взиманию налогов, 3) по руководству вопросами идеологии, религий, обрядов, 4) военное ведомство, 5) юридическое и, наконец, 6) последнее — руководило организацией [92] работ по ирригационной сети, строительству и пр. Повстанцы сохранили это разделение функций власти, но перестроили и переименовали новые учреждения. Они восстановили, хотя тоже переименовав, палату инспекторов, старинный контрольный орган в стране, и академию. Таким образом, в основном сохранилась прежняя государственная структура управления, но в сокращенном и упрощенном виде. В этом, пожалуй, нет ничего удивительного, если припомнить, что даже Сунь Ят-сен, вырабатывая свой проект республиканского государственного правления, учитывал старый феодальный китайский опыт и к 3 функциям буржуазной государственной власти прибавлял старые китайские организации: контрольную (инспекция) и экзаменационную власти.

Сохранив структуру органов исполнительной власти, повстанцы ликвидировали множество дополнительных учреждений, дворцовых и полицейских управлений. Количество служащих в новых организациях подверглось резкому сокращению, а функции их уточнились. Было и еще одно обстоятельство, игравшее немаловажную роль: штат старых чиновников был сменен. В качестве новых служащих оказались повстанцы, многие из их рядов были бывшими минскими чиновниками низших рангов. Более высокие должности предназначались для вождей или для людей образованных, которые задолго до взятия Пекина присоединились к восстанию, наконец, для некоторых сановников, которые были выпущены повстанцами из тюрем, куда их заключило минское правительство за инакомыслие или вольнодумство. Таким образом, менялись не только названия государственных учреждений, но они создавались и комплектовались заново. Новые чиновники получали приказ «управлять справедливо». О взятках и самоуправстве нечего было и думать, учитывая, что за деятельностью новых чиновников пристально следили вожди, начальники отрядов и рядовые повстанцы.

Наиболее сложной проблемой оказалась организация управления на той обширной территории, которая находилась во власти восстания. Огромное пространство с многомиллионным населением провинций Хэнань, части Хубэя, Шэньси-Таньсуского района, Шаньси и столичной провинции Чжили было подвластно повстанцам. Здесь они сохранили деление на области, округа и уезды, но повсеместно ставили своих начальников и своих [93] уполномоченных. Кроме того, в крупных городах и важных крепостях они оставляли свои военные гарнизоны. Разбушевавшееся крестьянство, принимая участие в восстании на протяжении почти 15 лет, зорко следило за деятельностью местных властей, что заставляло даже и изменников помнить о крестьянских интересах и бояться городской бедноты. Отмена старых поборов, уничтожение минской налоговой системы, сопровождавшееся сожжением учетных записей и истреблением чиновников и крупных землевладельцев, открывали возможность более спокойного существования деревни. В районах, которыми повстанцы владели давно, они пытались установить налог очень незначительный по размерам, возможно, равный 5% минских поборов. Вопрос о налогах принадлежал к числу наиболее острых и без конца дебатировался в совете повстанческих вождей.

Было бы ошибкой предполагать, что повстанческому государству в Северном Китае удалось утвердиться и сколько-нибудь крепко установить свою власть. Конечно, нет. Молодое повстанческое государство раздиралось классовыми противоречиями, ослаблялось вмешательством заклятых врагов всего прогрессивного, его беспомощность порождалась и его социальным характером. Крестьяне сами не могли создать никакого крестьянского государства, и большое влияние на мероприятия повстанческих руководителей оказывали горожане, ученые, а также прогрессивно настроенные элементы из среды мелких представителей класса феодалов. Отсутствие в Китае сколько-нибудь сложившегося класса буржуазии ярко сказалось в событиях XVII в. И если элементы зарождающейся буржуазии все же оказали свое влияние на рост движения, на политику и попытки создать новое государство, то они были слишком слабы и незначительны, чтобы вопросы решались повстанцами с буржуазных позиций, чтобы удовлетворялись именно буржуазные интересы и возникали и созревали новые государственные формы. В этом заключалась роковая слабость крестьянской войны, наиболее остро выявившаяся в период блестящих побед восстания.

Господствующий класс, понеся жестокое поражение, нашел в себе силы для дальнейшей борьбы. Феодалы рассчитывали, видно, что повстанцы, вступив в Пекин, будут ослеплены его богатствами, а повстанческие вожди станут [94] пленниками великолепнейших императорских дворцов и быстро переменят свои взгляды, соблазненные могуществом власти и сказочной роскошью запретного города, который стал их местом пребывания. Но этого не случилось. Ли Цзы-чэн и другие предводители и военачальники продолжали жить и одеваться скромно, соблюдали строгую дисциплину в своем главном штабе и войске и следили за порядком в городе. Не существует даже намека на то, что они изменили своим принципам, смягчили классовую политику, пошли на примирение с феодалами, подверглись феодальному перерождению. Военный, даже боевой дух продолжал господствовать в лицзычэновском войске. В столице стояло много солдат, но это была только часть миллионной армии, достаточно сильная для несения охраны, но не слишком обременительная для населения. Остальные соединения были расквартированы в лагерях, а больше всего стояли в городах, особенно в крепостях северного пограничного района.

Чтобы предотвратить грабежи, спекуляцию и расхищение казенного имущества, повстанческое правительство провело в Пекине тщательную ревизию и опись запасов риса в государственных амбарах, а также всех видов продовольствия и ценностей. Эта мера осуществлялась и в других городах, которыми владели восставшие. Подобная предусмотрительность свидетельствовала и о суровой дисциплине и требовательности новых властей, и о том, что группа Ли Цзы-чэна продолжала осуществлять принцип централизации снабжения и обеспечения войск всем необходимым. В данном случае это являлось также мерой заботы о населении.

В условиях установления твердой власти и организованности феодалам приходилось искать помощи вне территории, занятой повстанцами. Бросая свои деревенские и городские феодальные гнезда-усадьбы, ускользая из своих столичных дворцов, они бежали на юг к Янцзы, или на север к маньчжурской границе; взывая о помощи и мести.

Повстанцы не считали, южный район опасным для себя, однако войска, стоявшие на северной границе, вызывали у них вполне обоснованную тревогу. Поэтому совет вождей решил завязать отношения с командующим минскими частями на маньчжурском фронте У Сань-гуем, чтобы убедить его поддержать новое [95] правительство. С этой целью обратились к отцу У Сань-гуя, жившему в столице, и просили написать отеческий совет заключить мир с Ли Цзы-чэном. У Сань-гуй ответил не сразу, очевидно, он колебался. Горькая участь минского генерала, которому опасно было побеждать и позорно терпеть поражения, заставила У Сань-гуя медлить, а может быть, и искать повода не обнаруживать подлинных своих намерений. Но призывы феодалов, их требования о помощи, появление беженцев, которые в ужасе рассказывали о непримиримой политике восставших и силе их организации, решили сомнения этого феодального полководца, и он занял враждебные по отношению к повстанцам позиции.

Войска У Сань-гуя, которых всячески берегли и поддерживали Мины, были довольно многочисленны и боеспособны. Прекращение военных действий маньчжурами дало У Сань-гую возможность умножить свои силы, не подвергаясь с их стороны вечной трепке и нападениям. Теперь эти свежие части правительственных войск готовились к обороне или наступлению.

Но и повстанцы не стали медлить. Получив сведения о подготовке У Сань-гуя, часть повстанческих отрядов под командованием Ли Цзы-чэна и Ли Цзун-миня, оставив Пекин, выступила на север. После быстрого перехода они достигли городов-крепостей, которые находились под властью У Сань-гуя, и заняли их, не встретив сопротивления.

У Сань-гуй, предвидя, что может оказаться между двух огней, еще раньше начал переговоры с маньчжурскими князьями. Последние не выказали особенной поспешности в соглашении с главнокомандующим неприятельским фронтом, очевидно, ожидая, когда он умерит свои желания и свою самоуверенность. Помимо этого, маньчжурские князья боялись У Сань-гуя и предпочитали осторожность, тем более, что в их собственном стане было не так уже спокойно. Князья, царские родственники и военачальники рвались к власти и враждовали между собой. Солдаты перестали получать свою долю добычи от грабежа во время походов в глубь Поднебесной, а долгое бездействие у границ великой империи тяготило их. Новые походы были необходимы, но цинские князья не сразу ответили У Сань-гую. Только тогда, когда войско Ли Цзы-чэна придвинулось к Шаньхайгуаню и разгромило [96] форпосты и авангардные части минских войск, У Сань-гуй не только возобновил призыв о помощи, но признал себя вассалом маньчжур, выказал всевозможные знаки покорности, согласно унизительным обычаям этикета, предписывающего их китайским подданным. Он даже обещал им огромную дань.

Пушка середины XVI в.

Маньчжурские князья, достаточно осведомленные через своих лазутчиков о событиях, происшедших в Китае, не имели более причин для сомнения и заключили с У Сань-гуем союз, пообещав ему действенную помощь и сообща разработав план борьбы. Войска их расположились в тылу китайских войск и должны были выжидать условного знака. Чтобы в разгаре сечи восьмизнаменные [97] конники не приняли правительственных солдат за повстанцев, У Сань-гуй приказал своим воинам пришить на рукава их одежды три белые полоски, чтобы это служило отличительным знаком.

24 мая состоялось генеральное сражение. Ли Цзы-чэн со своим штабом, наблюдая с холма за полем боя, руководил действием войск, находясь в полнейшей неизвестности о замыслах неприятеля и о заключенном договоре. Повстанцы, у которых всегда было много лазутчиков, впервые оказались в неведении и не предусмотрели событий. Битва сулила им победоносный конец, уже дрогнули смятые ряды неприятеля, уже многие обратились в бегство. Тогда-то, огибая правый фланг, на поле боя потекла маньчжурская конница и внезапно врезалась в ряды сражавшихся. В завязавшейся схватке дрогнули повстанческие отряды, не выдержали натиска конных сил неприятеля, отступили, обратились в бегство. Лю Цзун-минь, тяжело раненный, во главе небольшого арьергарда продолжал сражаться, прикрывая отход главных сил. Повстанческие части собрались в городе Юнпине. Ли Цзы-чэн начал переговоры с У Сань-гуем, согласился удовлетворить его требование, выдав ему плененного повстанцами сына последнего императора Чжу Ю-цзяня. Со стороны У Сань-гуя это был лишь прием, имевший целью выиграть время, пока подойдут вызванные из Маньчжурии свежие войска. Получив наследника минского престола, предатель продолжал наступление.

Повстанцы не стали оказывать сопротивления, они быстро отошли к Пекину. Было решено не защищать этого города. Сказались здесь давние противоречия между горожанами, да еще столичными, привыкшими пользоваться подачками двора и как бы жить за счет средств всей Поднебесной, и простыми крестьянами-повстанцами. К тому же Ли Цзы-чэн и другие атаманы боялись оказаться в окруженном городе, лишенном притока продовольствия, отрезанными от других частей повстанческих войск, от крестьянской массы — той деревенской периферии, которая неизменно поддерживала их в годы движения. Эти соображения заставили их быстро собраться в новый поход. Готовясь к эвакуации, переплавляли золотые и серебряные изделия, захваченные в минских дворцах и полученные в виде контрибуции, в слитки, которые могло вывезти повстанческое казначейство. [98]

Накануне выступления во дворце произошла церемония коронации Ли Цзы-чэна как китайского императора династии Дашунь. Этот акт имел далеко идущие цели и мог помочь повстанцам в предстоящей борьбе.

4 мая 1644 г. повстанческое войско оставило столицу страны. Оно уходило по западной дороге в полном боевом порядке под водительством своих командиров. Свидетели отметили, что Ли Цзы-чэн с группой военачальников уезжал верхом, облаченный в обычную свою скромную и грубую одежду, только один золотой знак императорского достоинства выделял его среди товарищей.

Повстанцы, отказавшись от мысли защищать Пекин, оставили горожан на произвол судьбы, но многие горожане, выйдя за ворота, еще долго провожали отходившее войско и всячески выражали свою глубокую скорбь.

[99]

Глава IV. Борьба повстанцев против союза китайских и маньчжурских феодалов

Летом 1644 г. в Китае возникла довольно сложная обстановка.

После оставления Пекина повстанцами город уже через день заняли маньчжуры. Восьмизнаменные маньчжурские части без помехи вступили в древнюю китайскую столицу, и проводниками и помощниками им служили У Сань-гуй и пекинские реакционеры. Первой заботой маньчжур было утвердиться в столице и обезопасить себя в этом городе. Подошедшие части их войска в огромном Китае могли показаться небольшой горсточкой, так как достигали приблизительно 80 тысяч воинов. Но сила их была в союзе с китайскими феодалами и в несвязанности повстанческих сил. Достаточно отметить, что никаких нападений на Пекин не было предпринято. Почувствовав себя более или менее уверенно за крепкими стенами столицы, маньчжуры провозгласили своего малолетнего правителя императором Китая и по наущению китайских советчиков начали организацию правительства цинской династии по испытанному образцу минской империи. Тогда под властью маньчжур находилась значительная территория северо-востока от Пекина до северного Дунбэя (Маньчжурии), а также Восточная Монголия и Корея.

Между тем и повстанцам, которых возглавлял Ли Цзы-чэн, принадлежала огромная территория.

На Западе возникло второе повстанческое государство. После того, как Ли Цзы-чэн и Чжан Сянь-чжун [100] разделили между собой районы действий, Чжан совершил большой поход на юг, переправился через реку Янцзы и занял Учан, откуда направился еще далее на юг в Хунань. После непродолжительных боев с правительственными войсками ему удалось овладеть городом Чанша — еще одной провинциальной столицей. Крестьяне с энтузиазмом поддержали повстанцев в Хунани, и это подало Чжан Сянь-чжуну мысль обосноваться в Чанша и сделать город своей центральной базой и столицей. Но вскоре он отказался от этой затеи и выступил для того, чтобы встретиться с войсками феодалов, которые сосредоточились у Хэнчжоу (ныне Хэньян). Совершив быстрый переход вверх по течению р. Сянцзян и разгромив противников, его войска, уже не останавливаясь, двинулись дальше и, держась восточного направления, вступили в Цзянси и приблизились к границе провинции Гуандун.

Поход Чжан Сянь-чжуна был обычным походом партизанских отрядов, поддержанных крестьянами, а иногда и городскими низами. Нигде после Чанша Чжан Сянь-чжун не делал попытки закрепиться. Найдя в этом краю незнакомые природные и бытовые условия, а также иной диалект, он быстро повернул на север. Весной 1644 г. Чжан Сянь-чжун уже направлялся по левому берегу вверх по Янцзы в Сычуань. Когда Ли Цзы-чэн оставлял столицу империи, Чжан Сянь-чжун вступал в Чэнду — главный город Сычуани. Здесь повстанцы под его главенством начали создавать свое государство, провозгласили Чжана правителем, а в декабре 1644 г. императором Великого Запада. Чэнду получил название Западной столицы. В Сычуани образовалось самостоятельное государство, началось формирование органов правительственной власти и административного аппарата.

Однако руководители Великой западной империи и не помышляли о том, чтобы выступить на помощь повстанцам Ли Цзы-чэна, которые истекали в это время кровью в битвах с врагами родной страны.

Южный Китай оставался под властью Минов. Летом того же года в Нанкине бежавшие с севера и местные феодалы провозгласили нового минского императора. Это был двоюродный брат покончившего с собой Чжу Ю-цзяня, известный под титулом фуского князя (Фу вана) Титул он наследовал от своего отца — властителя Хэнани убитого в 1640 г. при вступлении Ли Цзы-чэна в [101] Лоян. Молодому Фу вану удалось тогда спастись бегством нагишом. Став императором, он унаследовал всю ненависть народа, которую вызвал к себе его отец. В Нанкине и раньше при Минах было свое правительство и шесть ведомств южной столицы, что облегчило теперь феодалам восстановление минского государственного аппарата. Нанкин в ту пору был крупнейшим в стране городом и имел самое многочисленное население. Поскольку он являлся не только ремесленным и торговым центром, но и пунктом перевалочной торговли, здесь скапливались огромные ценности. Естественно, что и городские организации обладали в нем значительным влиянием, а укрепление северных феодалов в этой цитадели купцов и ремесленников вряд ли приходилось им по вкусу. Нанкин и раньше управлял южными провинциями, но сейчас самостоятельность некоторых городов и районов возросла. На побережье хозяйничали организации богатых купцов, занимавшиеся заморской торговлей или, скорее, пиратством, которые лишь номинально признали слабого императора. В некоторых городах востока страны феодалы делали попытку выставить своего кандидата на престол, выдвигая князей из минской фамилии. Сторонники Дунлинь, которые долго скрывали свои политические симпатии и передовые взгляды, попытались подать голос, говоря о необходимости реформ.

Именно в раздробленности сил, в том, что феодалам на юге удалось удержать власть, а повстанцы не сделали попытки объединить свои силы, заключалась роковая слабость защитников независимости Китая. Если бы Чжан Сянь-чжун пожелал действовать с Ли Цзы-чэном совместно или если бы он повел войска на Нанкин, где засели феодалы со своим Фу ваном, маньчжурам мог бы быть нанесен сильный удар. Ли Цзы-чэн со своей стороны не убедил сычуаньских повстанцев прийти ему на помощь. Правда, он пытался установить связь с У Сань-гуем, предлагая совместное выступление против «северных варваров», но У Сань-гуй решительно отверг его предложение и послал в Пекин донесение о своей верноподданнической преданности цинскому императору.

Маньчжурские феодалы и дальновидный регент мальчика-императора князь Доргунь воспользовались раздробленностью сил и многочисленностью лагерей в Китае. [102] Вслед за отступающим Ли Цзы-чэном Доргунь, не медля ни дня, послал У Сань-гуя с его войсками, подкрепленными частями восьмизнаменной конницы.

Ли Цзы-чэн вел свое войско по дороге, пересекавшей Чжили (Хэбэй) в юго-западном направлении. Не доходя Чжэндина, он дал преследователям бой, который продолжался 2 дня и должен был заставить У Сань-гуя прекратить преследование. По-видимому, это так и случилось, потому что Ли Цзы-чэн, переждав некоторое время после кровопролитного для обеих сторон сражения, ночью увел свои войска в направлении горного прохода Гугуань.

Уход повстанцев в Шаньси не прошел незамеченным. Он как бы послужил сигналом для сил феодальной реакции, которые внезапно активизировались и начали теснить своих врагов. Определенное значение в этом новом поражении имело создание феодальных правительств в Нанкине и в Пекине. Феодалы и помещики Хэнани осмелели и при помощи войск, посланных с юга, начали реставрацию прежних порядков и жестокое истребление участников восстаний. Вскоре вся Хэнань оказалась во власти нанкинских властей. Повстанцы потеряли эту территорию. В Шаньси положение также резко обострилось. Крестьянам было трудно содержать большое войско, и они старались поскорее выпроводить повстанцев из своих деревень.

В самом лагере восстания обнаружились противоречия. Совет вождей уже не был единым, и разногласия между предводителями становились все более резкими. Нашлись и такие, которые разжигали подозрительность и сеяли клевету. Один из влиятельных вождей движения Ли Синь был оклеветан и погиб во время похода через Шаньси. Некоторые атаманы предпочли потихоньку отделиться от главного войска и скрыться. Огромная повстанческая армия таяла с каждым днем. Крестьян, которые получили освобождение от налогов и долгов, фактически завладели землей, тянуло в родные деревни. Они знали, что злейшие их мучители уничтожены и что дома стало куда свободней дышать. Крестьяне, оставшиеся на своем хозяйстве в своих дворах, думали лишь о том, чтобы возможно успешней использовать создавшееся положение, и приход повстанческих сил, их попытки мобилизовать мужчин в ряды своих войск вызывали ропот и явное негодование. [103]

Китайское войско.

Политика маньчжур имела своей целью помешать борьбе повстанцев. Так, Цины оповещали об отмене всех налогов и недоимок минского времени и долгов, которые были сделаны за время существования повстанческой власти. Нет никакого сомнения в том, что собрать эти долги они не могли, а если бы только попробовали, то поплатились бы головой. Доргунь прекрасно учел значение такого рода деклараций и давал щедрые обещания крестьянам и горожанам. Был обнародован специальный манифест, где цинский император обещал не притеснять народ, быть милостивым, оказывать содействие и помощь. И уж, конечно, объявлялась широкая амнистия всем, кто уйдет из лагеря восстания.

Все это не могло не возыметь действия и вело к резкому уменьшению повстанческих сил. Остатки лицзычэновских войск отошли еще дальше на Запад, в Шэньсн, и сделали своей главной ставкой г. Сиань. Повстанческое руководство пыталось сохранить порядок в провинции, но слишком часто встречало противодействие. Не только феодалы, чиновники, военные, но и зажиточные горожане сделались их активными противниками. Положение становилось все более напряженным. [104]

А между тем сильная объединенная армия маньчжур и китайцев, под командованием У Сань-гуя неумолимо двигалась на запад, стараясь запереть повстанцев в Шэньси и загнать их в лишенный продовольствия западный край. В мае 1645 г. у Тунгуаня завязались жестокие бои. Повстанцы не хотели пропускать войско У Сань-гуя и старались истребить его в узком горном проходе, но не добились успеха. Они понесли тяжелое поражение со стороны превосходящих сил противника и оставили на поле боя груды тел убитых и искалеченных воинов.

Исторические примеры учили, что в чьих руках был Тунгуань, тот владел и Сианем. Кроме того, обороняться в этом городе с враждебным населением, в городе, лишенном запасов продовольствия и оружия, повстанцы сочли безумием. По приказу Ли Цзы-чэна они оставили Сиань, не дожидаясь приближения У Сань-гуя. Повстанческие отряды устремились на юг, прошли горными тропами в долину р. Хань, спустились к Сяньяну и далее по р. Хань к Янцзы. На непродолжительное время они заняли Учан. Преследователи, временно потерявшие их из виду, снова усилили нажим. Немалые затруднения повстанцам чинили самооборона местных помещиков и остатки минских войск. Уйдя от одного неприятеля, они как бы попали в лапы к другому. Отрядам Ли Цзы-чэна пришлось продолжать отступление на юг. В южной части провинции Хубэй, в горах Цзюгуншань, в октябре 1645 г. погиб знаменитый вождь крестьянской войны Ли Цзы-чэн.

В настоящее время в Китайской Народной Республике ученые попытались найти место гибели этого выдающегося борца за справедливость и счастье народа и соорудить ему памятник в Цзюгуншаньских горах. Президент Академии наук КНР известный историк Го Мо-жо составил надпись для этого памятника. Однако подлинное место гибели Ли Цзы-чэна установить трудно, недаром в различных источниках и даже в одном и том же официальном источнике приводится несколько противоречивых рассказов о его гибели. То оказывается, что он был убит во время стычки в горах, то покончил с собой, очутившись в совершенно безвыходном положении, то умер от болезни и его племянник Ли Го предал его труп земле с почестями, подобающими императору, то, наконец, на истлевшем трупе неизвестного правительственные войска обнаружили регалии императорской власти, которые мог [105] носить только Ли Цзы-чэн, и решили, что это он. Многочисленность вариантов лишь свидетельствуют об их недостоверности, а главное — о том, что народ не выдал своего любимого вождя ни живым, ни мертвым. Гибель Ли Цзы-чэна оказалась сокрытой от глаз неприятеля, никто не донес о его смерти, а труп вождя был тайно похоронен из боязни, чтобы враги не осквернили его, что по средневековым китайским верованиям считалось тяжелым несчастьем. Впрочем, народ оптимистичен, ему нелегко поверить в гибель своих защитников и героев, возможно, поэтому и возникла легенда о том, что Ли Цзы-чэн не погиб, а ушел в буддийский монастырь и скрылся в нем. В народном эпосе сложилось много вариантов трагической кончины Ли Цзы-чэна, но в устных сказах излюбленным был тот, который сообщал слушателям, что жив их вождь, что он еще придет сражаться с угнетателями народа. В этом также выразилась любовь народа к вождю и всем крестьянам-повстанцам.

Но Ли Цзы-чэн действительно погиб осенью 1645 г., а его соратники без него продолжали борьбу, умирая один за другим. Пал в яром сражении Лю Цзун-минь, были захвачены в плен и казнены приемные сыновья Ли Цзы-чэна. И только Ли Го с немногими продолжал борьбу. Лю Цзун-минь, как и другие испытанные в борьбе предводители повстанцев, погиб в борьбе с карательными войсками нанкинского правительства, которыми командовали многие из давних преследователей повстанцев, имевшие значительный опыт в борьбе и набившие руку в деле истребления населения.

Потеря Шаньси, Хэнани и Шэньси, разгром повстанческих сил в Хубэе за Янцзы положили конец крестьянской войне. Правда, в Сычуани еще держалось повстанческое государство, но оно не оказывало сколько-нибудь заметного влияния на судьбы китайского народа. В 1646 г. под натиском цинских войск это государство быстро распалось. Чжан Сянь-чжун погиб, а его соратники отошли на юг. У Сань-гуй вступил в Сычуань.

И все же это не было последним актом в великой драме антифеодальной борьбы крестьян в XVII в. Отдельные отряды продолжали сражаться повсюду на протяжении многих лет. Дело в том, что, нанеся смертельный удар повстанцам группы Ли Цзы-чэна, маньчжуры не только завладели северной частью страны, но [106] предприняли завоевательные походы все далее и далее на юг, преследуя цель стать властителями всей Поднебесной. В центральных и южных провинциях они встретили упорное сопротивление. Против объединенных реакционных маньчжурских и китайских сил выступил широкий антиманьчжурский фронт, крайне пестрый по своим движущим силам и полный противоречивых интересов. Однако с уверенностью можно сказать, что активнейшей силой в нем были повстанцы, участники крестьянской войны.

Именно под главенством Ли Го собралось большое войско добровольцев для борьбы с нашествием маньчжур. А центральную и руководящую группу составляли в нем прежние соратники Ли Цзы-чэна. Ли Го заключил союз с прежними минскими военачальниками и сообща оказывал отпор восьмизнаменным войскам, не пуская их в Хунань и Цзяньси. Когда в Наньчане, в тылу у маньчжур, началось восстание, а потом длительная оборона города, активную роль в этих событиях играл некий Ван, участник походов Ли Цзы-чэна. Таких примеров можно перечислить не мало. Повстанцы — соратники Чжан Сянь-чжуна — отступили в Гуйужоу и Юньнань, где сделали попытку основать свое государство. Один из видных вождей движения Ли Дин-го совершил ряд блестящих походов против маньчжур. Ли Дин-го пользовался широкой поддержкой крестьян, и память о его многолетней самоотверженной борьбе свято хранится в китайском народе.

Несмотря на свое поражение, повстанческое движение оставило заметный след в истории. Благодаря мужественной борьбе отрядов Ли Цзы-чэна, Чжан Сянь-чжуна и других крестьяне на сравнительно длительный срок освободились от тяжелого угнетения, могли вздохнуть свободно, заняться хозяйством, поправить свои дела. В разоренных деревнях, которые должны были бросать запутавшиеся в долгах крестьяне, вновь появлялись жители. Они выходили на поля, чтобы обработать их еще тщательней, чем обычно, любовно вырастить урожай, зная, что он не будет отнят за долги или в счет недоимок и налогов. Маньчжуры, завоевав Северный Китай, понимали всю непрочность, всю шаткость своего положения в Поднебесной и не могли немедленно приступить к восстановлению старой китайской системы феодальной эксплуатации. Самые [107]

Храм Неба в Пекине. [108]

влиятельные феодалы и члены минской императорской фамилии были почти все уничтожены или бежали в дальние уголки страны или за ее рубежи, а земли их долгое время оставались в руках крестьян. Новые цинские феодалы еще не скоро почувствовали себя так прочно среди разбушевавшейся крестьянской стихии, чтобы надеть тяжкое ярмо угнетения на шею земледельцев.

Все это привело к значительному подъему сельского хозяйства в Китае, обогащению крестьянского двора, расширению возделываемой площади полей, к росту общего количества добываемых человеческим трудом продуктов. Развитие сельского хозяйства оказало свое влияние и на городскую экономику, которая, хоть и жестоко пострадала от вторжения маньчжур, смогла все же оправиться, достигнув прежнего уровня. Конечно, победа феодальной реакции и утверждение власти иноземцев уже скоро оказали свое давящее влияние на экономику страны, на жизнь трудящихся масс, превратив великий и обширный Китай в страну слабую, а его общество — в застойное, со слабой экономикой и господствующим режимом, который подавлял всякую живую и новую мысль, преследовал сознание национальной гордости, уничтожал, насколько мог, простое чувство человеческого достоинства.

Поражение крестьянской войны и торжество феодальной реакции смяло зародыши новых производственных отношений, которые уже появились в Китае, а цинские порядки в дальнейшем затрудняли их рост.

Но крестьянская война, особенно героическая борьба и сознательная целеустремленная политика группы Ли Цзы-чэна, всколыхнула прогрессивные силы страны. Не мало даже самых далеких приверженцев Дунлинь вступили в антиманьчжурский и антифеодальный лагерь. Прежние чиновники и ученые возглавляли отряды, вдохновляли борцов. Горожане, а среди них и зажиточная верхушка, призывали к обороне городов, мужественно выдерживали осаду, жертвовали свое имущество ради общего дела и сами с оружием в руках вступали в бой. Именно под влиянием многолетней и самоотверженной борьбы повстанцев развивалась деятельность целой плеяды передовых ученых. Выдающийся историк, филолог и этнограф, острый политический деятель Гу Янь-у сам участвовал в национально-освободительной войне под руководством Чжэн Чэн-гуна, сражался с войсками китайских [109] реакционеров и маньчжур. Сражаться в ряды патриотов пошел и Хуан Цзун-си. Он был философом-материалистом и в трудах своих открыто излагал прогрессивные и демократические социальные взгляды. Под влиянием глубокого социального взрыва развивалось мировоззрение выдающегося философа-материалиста Ван Чуань-шаня. Произведения их оставили глубокий след в развитии китайской культуры.

Великие события крестьянской войны, образы ее героев и непреклонный дух вождей — все осталось жить в революционной традиции великого китайского народа.

1

Му — 1/10 га.

2

В средневековом Китае, чтобы вступить в ряды привилегированного сословия — шэньши — надо было сдать особый государственный экзамен. Основным требованием при этом было свободное знание древней классической литературы. Люди состоятельные часто попросту покупали себе соответствующий аттестат.

3

Неоконфуцианство — идеалистическая философская система, сформулированная в XI—XII вв. и освящавшая феодальный способ производства, феодальный гнет.

4

Вся маньчжурская армия делилась на восемь знамен — корпусов.

1

Цао Цао — один из исторических деятелей Китая III в. н.э., основатель царства Вэй. Он является одним из действующих лиц романа Ло Гуань-чжуна «Троецарствие».

2

Правящая династия маньчжуров приняла название Цин, что по-китайски значит «чистая».

3

Присутственные места.

4

Мао Цзэ-дун, Избранные произведения, т. I, 1952, стр. 187.

1

Дань — около 60 кг.

2

Гуны и хоу — феодальные титулы. Здесь имеется в виду феодальная аристократия, которую занимало одно стремление — жить в возможно большей роскоши.

3

Юнчэн — годы правления нового императора, т.е. Ли Цзы-чэна.

4

Князь Шуньтянь — Ли Цзы-чэн.

Content

Симоновская Лариса Васильевна.
Великая крестьянская война в Китае 1628–1645 гг.

Введение

Глава I. Китай в конце правления династии Мин

Глава II. Крестьянские восстания и развитие повстанческого движения в 20–30-х годах XVII в.

Глава III. Победы восстания в 1640—1644 гг.

Глава IV. Борьба повстанцев против союза китайских и маньчжурских феодалов

1