Сергей Александрович Шавель

Общественная миссия социологии

Рецензенты:

доктор экономических наук, профессор А. А. Раков, доктор экономических наук, профессор А. В. Рубанов

Издание подготовлено при содействии Аналитического центра EcooM

К читателю

Мне давно хотелось написать о Сергее Александровиче Шавеле – ученом и человеке, которого многие искренне уважают и называют своим учителем. В канун юбилея – 70-летия со дня рождения я счастлив представить читателю новую книгу известного белорусского ученого, доктора социологических наук Сергея Александровича Шавеля.

Среди белорусских социологов С. А. Шавель – человек-легенда, как говорится, неформальный лидер. Безусловно, талантливый. Природа наделила его сполна и умом, и статью. Но при этом Сергей Александрович скромен, как мне кажется, до застенчивости. Любит социологию самозабвенно. Готов часами напролет спорить и доказывать свое понимание этой науки. Уважает иную точку зрения, с неподдельным вниманием умеет выслушать другого. Мыслитель от Бога, которому, как мало кому из нас, дано так ярко и глубоко излагать свои мысли.

Родился Сергей Александрович в деревне Герутево Свислочского района Гродненской области в крестьянской семье накануне войны, 17 октября 1940 года. Отец расстрелян как участник партизанского отряда. Мама с малолетним сыном вывезена в рабство в Германию, где вплоть до освобождения ее войсками Красной армии прошла не один лагерь смерти вместе с маленьким Сережей. Затем возвращение в родную деревню, школа, работа по дому, полуголодное послевоенное детство. Уже во время учебы в Порозовской средней школе у Сергея проявился интерес к истории и математике. В те годы многие молодые люди тянулись в авиацию. Не избежал этого увлечения и Сергей Александрович. В 1958 году он поступил в Выборгское авиационное училище, после окончания которого в 1961 году начал свою трудовую биографию техником Кременчугского вертолетного училища. Однако любовь к философии взяла свое и привела его в 1964 году на философский факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

1960-е годы в СССР – время сложное, но чрезвычайно интересное. После Великой Победы всем казалось, что нет ничего невозможного для советского человека. Энтузиазм победителей чувствовался во всем: на глазах поднимались из руин города и села; молодежь бросилась учиться, осваивать новые профессии; активное развитие получили образование, наука, культура. Поэтому вполне закономерно, что годы учебы в ведущем вузе великой страны, где преподавали лучшие специалисты, запомнились Сергею Александровичу на всю жизнь как самые яркие и интересные. Здесь он жил, учился, работал и отдыхал. На все хватало времени, и главное ничто не было в тягость. Наступила пора взросления – молодость, после такого трудного детства. Вполне закономерно для того времени, что в период учебы в МГУ студенты и аспиранты ежегодно выезжали на ударные комсомольские стройки в составе студенческих строительных отрядов. С. А. Шавель и здесь был в первых рядах: строил жилье в Целиноградской области, обустраивал жизнь варкутян, в городе Иланске Красноярского края возводил городскую типографию, строил школу на Сахалине, вместе со своими друзьями-философами П. А. Водопьяновым и С. А. Слемневым в составе московского аспирантского отряда сплавлял лес на Печоре.

По окончании университета С. А. Шавель вернулся в родную Беларусь и в 1969 году начал свою научную деятельность – младшим научным сотрудником в секторе диалектического материализма Института философии и права АН БССР. В те годы профессор Г. П. Давидюк создает в институте отдел социальных исследований, в который и переходит Сергей Александрович. Это был период возрождения социологической науки, создавались новые отделы и секторы, развивалась заводская социология, стали активно проводиться прикладные социологические исследования на крупных промышленных предприятиях республики. Некоторое время С. А. Шавель работал старшим инженером-социологом в Институте Белорг-монтажспецстрой при Министерстве спецмонтажстроя БССР, а с 1974 по 1981 год – научным сотрудником Белорусского государственного университета имени В. И. Ленина, где впоследствии возглавил сектор прикладной социологии при кафедре философии гуманитарных факультетов БГУ. В 1977 году С. А. Шавель защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата философских наук по специальности 09.00.09 – прикладная социология на тему «Управление развитием социальной структуры общества».

В Белгосуниверситете Сергей Александрович раскрылся как незаурядный ученый, очень тонкий и внимательный педагог. Он, как никто другой, чувствовал время и хорошо понимал, что будущее за социологической наукой. Поэтому никогда ничего не делал только ради того, что это положено по форме. Его увлекало будущее социологии, он стремился раскрыть ее потенциал и наглядно показать, что без фундаментальных знаний сами по себе колонки цифр ничего не значат. Расколдовать это обилие цифр, заставить их решать реальные проблемы общества, интерпретировать полученные результаты мог только профессионал-мыслитель с богатым воображением. Такой С. А. Шавель и сейчас…

Как сама наука социология в нашей стране, так и ее будущие классики были молоды. Да и время-то какое. Наука удивляла, и буквально шага нельзя было ступить без ее обоснования. Как важно вовремя понять – чтобы добиться чего-то особенного в жизни, быть полезным людям, необходимо практически постоянно учиться. И после окончания университета молодые специалисты, аспиранты, преподаватели – вчерашние студенты организовывали семинары, учились, спорили, проводили исследования, получали результаты и радовались, что занимаются серьезным делом – наукой. Рядом с Сергеем Александровичем в секторе прикладной социологии БГУ работали ныне широко известные социологи – Ж. М. Грищенко, Д. Г. Ротман, Л. А. Соглаева и другие. Авторитет Сергея Александровича Шавеля среди социологов непререкаем! Отличная образовательная база (Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова), разносторонняя эрудиция, выраженная профессиональная мотивация, сильный характер, не позволяющий относиться к делу поверхностно, очевидный творческий и интеллектуальный потенциал и просто человеческая порядочность позволили С. А. Шавелю занять лидирующую позицию среди коллег. И авторитет этот прошел испытание временем потому, что основан не на формальной значимости должностного статуса (достойных масштабу своей личности должностей он никогда не занимал), а на сущностном содержании того, что связывается с профессиональным достоинством.

Ж. М. Грищенко вспоминает: «Мне довелось бок о бок работать с Сергеем Александровичем на самом начальном этапе вхождения в профессиональное поле деятельности в Белгосуниверситете (сектор прикладной социологии). Помню, с каким неподдельным энтузиазмом он организовал для нас семинар по освоению математических и статистических методов анализа эмпирической базы данных. Поначалу эта идея была принята многими в штыки: зачем нам, только что получившим диплом о высшем образовании со специализацией «прикладная социология» и прошедшим курс высшей математики с ее интегральными и дифференциальными лабиринтами, этот семинарский ликбез?

Однако процесс обучения тонкостям матстатистики под руководством С. А. Шавеля был настолько захватывающе интересным и увлекательным, что сомнения в его целесообразности улетучились практически сразу. Решение практических задач с подсчетом средних величин, дисперсий, коэффициентов корреляции (в отсутствие компьютеров это было логически оправдано), визуальное знакомство с таблицей больших чисел, таблицей Х^2, матрицей факторных нагрузок (все это было представлено как наглядное пособие на стенах нашей лаборатории) и, наконец, самое главное – получение навыков оперирования всеми этими данными, где внимание было сфокусировано не на том, как вывести дисперсию (в конечном итоге, ее величину выдаст математик), а на том, что она значит для социолога и как ее интерпретировать в контексте анализа социологической информации. И когда сегодняшние студенты в буквальном смысле цепенеют перед проблемой социологической интерпретации конкретных критериев и показателей матстатистики, я сожалею, что у них не было школы С. А. Шавеля. Огромное ему спасибо за тот обязательный ликбез, без которого мы вряд ли состоялись бы как практикующие социологи, а если бы и состоялись, то не так уверенно».

В 1981 году С. А. Шавель переходит в Институт философии и права АН БССР на должность старшего научного сотрудника, а после образования в 1990 году Института социологии он возглавил один из ведущих отделов института – отдел теории, методологии и методики социологических исследований, работал заместителем директора института. Здесь в полной мере раскрылся его многогранный талант ученого и исследователя. Основное направление научной деятельности С. А. Шавеля – теория и методология социологических исследований, социальная мотивация, ее истоки и направленность. В 1990 году он одним из первых в республике успешно защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора социологических наук на тему «Социальная сфера и мотивация труда».

Все, кто хоть однажды встречался с Сергеем Александровичем, навсегда попадают под влияние его интеллекта, редкой доброты и интеллигентности. Иногда кажется, что с возрастом он становится еще мягче, но это только видимость. Мысль зрелого ученого с каждым годом набирает силу, философскую глубину и социологическую точность. В чем собственно и убеждает новая книга Сергея Александровича, которую я с большим удовольствием представляю читателям. Книга включает статьи, опубликованные С. А. Шавелем в теоретико-методологическом журнале Белорусского государственного университета «Социология» со времени основания этого издания в конце 1997 года. Это не просто случайный перечень научных статей, написанных автором специально для журнала, а прежде всего результат напряженной работы ученого за последние десять лет. В каждой из статей затрагиваются важнейшие проблемы современного общественного развития, которые предстоит решать в новых социально-экономических условиях, когда в мире бушует финансовый кризис, то тут, то там вспыхивают «цветные революции», идет непростое строительство белорусской государственности. На многие вызовы времени наука не дает пока однозначных ответов.

В своей новой работе С. А. Шавель рассматривает широкий круг проблем: устойчивое развитие современного общества, социальной дифференциации, социальный капитал, социальный порядок, мотивационные стратегии потребления, социальные инновации как источник развития общества и инновационные установки населения, потребление и стабильность, консенсус, образ устойчивого социума и метод его конструирования, парсонсовская модель устойчивости и воспроизводства социального действия и многие другие. Кроме того, в ряде статей

С. А. Шавеля рассматривается развитие социологической науки в современных условиях, поднимаются вопросы о высокой общественной миссии социологической науки, реальности общественного мнения, методологических императивах социологии, концепции и алгоритме построения республиканской социологической репрезентативной выборки, методологических принципах «отнесение к ценности» и «свобода от оценки» в программе социологического исследования, методологических основах оценки кадров и др.

Читатель, безусловно, получит большое удовольствие, читая новую книгу С. А. Шавеля, которая вводит его в лабораторию ученого, совершенно открытого к любому диалогу и смело обозначившего свою позицию относительно самых злободневных проблем развития современного общества. В заключение мне остается только поздравить Сергея Александровича со славным юбилеем и сказать, что он сделал хороший подарок всем почитателям своего таланта, подготовив столь масштабную и интересную книгу. За это Вам, дорогой Сергей Александрович, особая благодарность…

А. Н. Данилов, член-корреспондент НАН Беларуси

Предисловие

Сыновьям Сергею и Александру, внукам Никите, Данилке и Павлику

Главный редактор журнала «Социология», член-корреспондент НАН Беларуси, профессор, доктор социологических наук А. Н. Данилов предложил мне подготовить книгу по опубликованным в журнале материалам. Предложение из тех, от которых не принято отказываться. Во-первых, как член редколлегии я искренне озабочен судьбой журнала и очень рад, что «Социология» стала знаковым событием не только для социологов, но и для всего социогуманитарного сообщества Беларуси, а также является символом социально ориентированного научно обоснованного инновационного курса развития страны. За короткое время журнал приобрел большой авторитет и вышел на академический уровень. Во-вторых, я достаточно активно участвую в жизни журнала и опубликовал, как выясняется, немало статей. Все они – плод исследовательской работы по плановым темам Института социологии НАН Беларуси. Так, в статье первого номера «Социологии» (сентябрь 1997 г.) рассматривались концепция и алгоритм построения республиканской репрезентативной выборки. Известно, что социологическая наука внесла значительный вклад в теорию выборки, но практика эмпирических исследований ставит все новые задачи и требует творческого подхода к использованию выборочных методов, в том числе и расчета выборки. Позже мы с коллегами – кандидатом физико-математических наук Н. Н. Леоновым и заведующей сектором

Е. М. Бородачевой подготовили и издали отдельную работу по данной теме[1], без которой, думаю, сегодня не обходится ни один социолог страны. Некоторые другие журнальные публикации стали началом коллективных монографий отдела[2].

Однажды на требование руководства увеличить число плановых индивидуальных монографий я полушутливо-полусерьезно сказал, что являюсь убежденным сторонником «малых форм». Действительно, что такое научная статья? Конечно, это основная форма публикаций, коей она была и пребудет всегда. Существует, однако, распространенное мнение, что по трудо– и интеллектоемкости статья уступает более крупным жанрам: брошюре, монографии, книге, учебнику. Вместе с тем в статье должна быть не только поставлена проблема, но и раскрыта затронутая тема. Она должна быть композиционно и содержательно цельной работой, к чему и стремится каждый автор. Безусловно, в статье можно опустить (скажем, из-за ограниченного объема) историю вопроса, описание методов, терминологическую полемику, отдельные аспекты и импликации. Да, можно. Но в авторском тезаурусе все то, что не вошло в текст, должно быть – имеется в виду уровень необходимых знаний, именно поэтому подготовительные материалы – заготовки, варианты, экскурсы, расчеты и пр. – значительно превосходят объем публикаций, иначе говоря, каждую толковую статью можно превратить в монографию, а вот переложить монографию в серию статей далеко не всегда возможно. Э. Кассирер приводит слова Лессинга: «Большая книга – большое зло», выражая сожаление, что ранее он «забыл этот афоризм, пренебрег им. Зато теперь я охотно подписываюсь под словами Лессинга»[3]. Разумеется, мода на толстые книги как самоцель или показатель IQ неоправдана. Но в конечном счете дело не в объеме, а в содержании. У самого Лессинга «Лаокоон» и другие работы далеко не брошюры, и таких примеров можно приводить много. Вместе с тем вполне справедливым является требование ВАКа к докторским монографиям: они должны опираться и обобщать уже опубликованные в рецензируемых изданиях статьи. Такую же задачу поставил перед собой и я, в надежде удачно структурировать материал в соответствии с данным требованием. Работа посвящена одной теме – роли социологии в современном белорусском обществе в соответствии с известным наказом О. Конта: знать, чтобы предвидеть, предвидеть, чтобы правильно ставить цели, намечать приоритеты и эффективно добиваться намеченного.

Горькое признание-предсказание Ю. В. Андропова, как раз накануне перестройки, что мы плохо знаем общество, в котором живем, не должно повториться.

Хочу выразить глубокую признательность А. Н. Данилову и С. Г. Мусиенко – руководителю Аналитического центра EcooM, без инициативы которых я бы не взялся за эту работу. Искренне благодарен своим коллегам – В. Р. Шухатович, Г. П. Коршунову, Н. Н. Леонову, С. Н. Кройтор, М. Н. Хурсу, Е. М. Бородачевой, Д. В. Назаровой, В. М. Зразиковой и особенно Л. П. Гилевской, оказавшей неоценимую помощь в подготовке рукописи.

Творческая атмосфера в Институте социологии создана и поддерживается прежде всего усилиями ведущих сотрудников, высоких профессионалов – академиком НАН Беларуси Е. М. Бабосовым, докторами наук Г. Н. Соколовой, Р. А. Смирновой, В. И. Русецкой, Н. А. Барановским, руководителем Центра миграции научных кадров М. И. Артюхиным, зав. секторами Л. И. Науменко, И. Н. Шарым, И. В. Лашук; руководством института: директором И. В. Котляровым, зам. директора В. Л. Абушенко, ученым секретарем И. А. Лисовской, сотрудниками и аспирантами. Всем им мое уважение и слова благодарности. А если говорить о становлении, то как не вспомнить сектор прикладной социологии Белгосуниверситета, ставший в свое время инкубатором социологических кадров, как не поклониться его отцу-основателю и моему научному руководителю Г. П. Давыдюку, И. Г. Писаренко, не выразить признательность за сотворчество университетским коллегам Ж. М. Грищенко, А. В. Рубанову, Д. Г. Ротману, А. Н. Елсукову, О. Т. Манаеву, О. В. Терещенко, П. П. Украинец, Л. А. Гуцаленко, С. Д. Лаптенку, А. П. Лимаренко, С. В. Лапиной, а также бывшим сотрудникам Института социологии, ныне работающим в других учреждениях профессорам А. А. Ракову, В. В. Бущику, В. П. Оргишу, В. А. Клименко. С глубоким уважением, искренней симпатией и готовностью к сотрудничеству со всеми, кто в разных регионах нашей далеко не маленькой страны участвует в осуществлении высокой общественной миссии социологии.

Введение

Для того чтобы сделать общество – чрезвычайно сложное и многомерное образование – доступным пониманию и рациональному познанию, люди с давних пор прибегали к сравнительным образам («муравейник», «улей», «стадо» и т. д.) и аналогиям: общество как механизм, автомат, организм. В таком же ключе описываются и некоторые значимые периоды в жизни человечества: «золотой век» Гесиода как царство мира, гармонии, благополучия; «естественное состояние» как «война всех против всех», по Т. Гоббсу. «Это естественное состояние, – замечал Д. Юм, – нужно рассматривать как простую фикцию, подобную фикции о золотом веке, изобретенной поэтами»[4]. Долгое время в социальной науке доминирующими были идеи органицизма и эволюционизма, выдвинутые О. Контом и Г. Спенсером. Убедительную критику органицизма дал в свое время Л. Н. Толстой. Он писал: «Почему человечество – организм или подобно ему? Вы говорите, что общества подобны организмам по этим четырем признакам (развитие, усложнение структуры, дифференциация, преемственность. – С. Ш.), но ничего этого ведь нет. Вы только берете некоторые признаки организма и под них подводите человеческие общества. На таком же основании под признаки организма можно подвести что хотите»[5].

Только в середине ХХ в. общество стали понимать как систему, соотнося его прежде всего со страной-государством. Системный подход к обществу позволяет выделить, во-первых, его целостность, понимаемую как единство (холизм) частей и элементов, образующих неаддитивное множество (целое больше суммы частей); во-вторых, структуру как закон связи элементов между собой в рамках целостности; в-третьих, особую форму реагирования, когда воздействие на одну их подсистем передается на другие, побуждая к соответствующим изменениям все общество; в-четвертых, иерархичность в кибернетическом смысле, т. е. каналы прямой и обратной связи (восходящей и нисходящей информации), реализуемая как «вертикаль власти»; в-пятых, способность к самоорганизации и восстановлению устойчивого состояния (социального порядка) как необходимого условия инновационного развития. Социология не просто ассимилировала данные положения из общей теории систем, но и внесла заметный вклад в ее становление. Характерно, например, полемика о гомеостазе или эквилибриуме, как называл подвижное состояние В. Парето. Т. Парсонс считал самым важным признаком социальной системы ее способность к восстановлению нарушенного равновесия. Он подчеркивал: «Если не делать никакого различия между условиями, благоприятствующими стабильности, и условиями, толкающими к изменениям состояния в сторону, противоположную стабильности, то не может существовать такой вещи, как систематический эмпирический анализ»[6]. Социология вводит категорию социального действия, являющуюся источником подвижного равновесия (гомеостаза) и одновременно – целенаправленного инновационного развития (гетеростаза).

Однако действия людей могут быть разнонаправленными по отношению к социальному порядку и целям общества, в том числе и расшатывающими его. Просоциальную активность определяет мотивационно-стимулирующий механизм, который при правильной настройке действуют так, чтобы у акторов «не возникало желание к отклонению от выполнения ролевых ожиданий»[7]. Создание теоретической модели такого механизма – главная задача социологической науки, не исключая, конечно, социологическое образование, просвещение, информированность и др. Исходя из этого проведено структурирование содержания предлагаемой книги.

В первой главе изложено авторское понимание современного предназначения социологии, ее высокой общественной миссии. На наш взгляд, известная формула Конта «знать – предвидеть – регулировать» рефлексивна, ибо обращена не только к обществу, но и к самой науке. Социология должна развиваться, чтобы быть адекватной меняющимся условиям, историко-культурному, социально-экономическому и политическому контексту конкретного общества. Социология формирует стабилизационное сознание и соответствующее общественное мнение; социологическое образование, представляя картину социальной реальности, закладывает мировоззренческий фундамент убеждений, гражданской позиции, ответственности и т. д.

Во второй главе рассматриваются методологические императивы социологической науки. Особое внимание уделено мировоззренческим аспектам социологической методологии, ее основным принципам, консенсусу, социологическому оптимизму в связи с «номологическим расколом», а также обоснованию республиканской репрезентативной выборки.

Третья глава посвящена социальным ожиданиям (экспектациям) как ключевой категории в познании общества. Тот, кто недооценивает или вообще игнорирует этот вопрос, теряет информацию, которую невозможно восполнить другими способами. Ожидания людей субъективны по самой своей природе и весьма динамичны. В начале 1990-х годов круг ожиданий был ограничен: люди с большим напряжением ждали безопасности и общественного порядка, мечтали о преодолении тотального дефицита и если не изобилия, то хотя бы среднего уровня обеспечения. Возможность приобретения автомобиля казалась заоблачной, об Интернете и мобильной связи и речи не было. Сегодня все это есть, доступно для большинства населения, но ожидания не иссякли, они расширяются с подъемом уровня жизни. Конечно, есть и завышенные притязания, связанные как с переоценкой своих возможностей, так и с необоснованными запросами. Существуют и явно заниженные ожидания, рождаемые неверием в свои силы, в поступательное движение общества. Все это необходимо знать, причем по каждому классу ожиданий, а также в разрезе регионов, социальных групп, возрастных когорт и т. д.

Четвертая глава вводит понятие социального порядка как основу жизнеспособности и устойчивости социума. Отношение к данному термину неоднозначное: одни видят в нем апологетику, другие – покушение на либеральные принципы, третьи – возврат к тоталитаризму и т. п. Мы исходим из того, что социальный порядок есть антипод, с одной стороны, хаосу, неопределенности, сумятице, с другой – волюнтаризму, анархизму и т. п. Последовательно отстаивал данную категорию Т. Парсонс. В его теоретической модели общества социальный порядок – один из краеугольных камней; отказ от него равносилен отрицанию самой социологической науки. Он неоднократно заявлял: «Поэтому в данном вопросе на меня не производит никакого впечатления заградительный огонь настойчивой критики»[8]. Социальный порядок начинается с регулирования дифференциации и уровня расслоения общества. Избыточное неоправданное расслоение (разница доходов богатых и бедных больше чем в пять раз) провоцирует зависть, рождает протестные настроения, потерю доверия, демотивацию и др.

В пятой главе очерчено, пусть и не во всех деталях, предметное поле анализа мотивационно-стимулирующего механизма. Высокая мотивация – залог успеха во всех видах деятельности – от производства до учебы, спорта и др. Но многие традиционные схемы оказались нерелевантными изменившимся условиям, растущим ожиданиям населения, особенно молодежной когорты. Необходимо искать новые формы повышения просоциальной активности, мобилизации человеческого потенциала. В теоретическом плане важно учитывать конкретную связь стимула и мотива. Общие для целых категорий населения материальные стимулы (повышение заработной платы, пенсий, стипендий, пособий) не всегда и не для всех становятся действенными личными побуждениями – мотивами. В сфере потребления наблюдается нестратегическое поведение, когда мотивация покупки случайна или неопределенна (импульсивный спрос). Растет объем престижного потребления, социальная и психологическая природа которого противоречива. Символический обмен резко повысил мотивационное значение разных видов номинаций, что также необходимо учитывать. Все это ставит перед социологической наукой новые задачи.

В шестой главе проводится социологическое обоснование инновационного курса развития белорусского общества. Выделено четыре наиболее важных, с нашей точки зрения, направления социологического анализа. Первое – это рассмотрение содержания понятия социальных инноваций, их отличия от технологических, экономических и других, классификация, этапы развития. Второе – раскрытие методологической основы оценки кадров, тестовых, системных и других методик диагностики в контексте инновационного развития. Третье – анализ социального капитала разного уровня общностей – диады, социальной сети, коллектива, общества в целом. Основа социального капитала – это интерактивное доверие между людьми, а также доверие населения социальным институтам, органам власти и управления. Социологические данные свидетельствуют о достаточно высоком уровне доверия в Беларуси, который сохранился и даже вырос в отношении к некоторым институтам и органам власти в период борьбы с кризисом. Четвертое – изучение инновационных установок населения, готовности людей к позитивному восприятию новшеств, личному участию в инновационном поиске и внедрении результатов.

Как мы отмечали, общий план исследований определялся направленностью научных работ Института социологии. Но инициатива коллектива отдела и его руководителя всегда учитывается. В этом смысле и тематика статей в журнале «Социология», и содержание данной книги – дело свободного выбора автора. Что касается прикладной стороны – конкретных рекомендаций, то они представлены в научных отчетах, информационных и аналитических записках по результатам исследования.

Глава 1

Социология как самопознание общества и основа социальных технологий

1.1. высокая общественная миссия социологической науки

Если ты говоришь, что социология лучше других наук,

то выдвигаешь серьезный аргумент против социологии;

если утверждаешь, что социология – хуже других наук,

то выдвигаешь решительный аргумент против самого себя.

Девиз сектора прикладной социологии БГУ 70-х годов

Опубликованный в «Колонке Главного редактора» (Социология. 2005. № 3) Протокол № 92 от 09 ноября 1965 г. заседания Президиума ЦК КПБ вернул нас ко времени реабилитации и возрождения отечественной социологии. Этот документ примечателен поразительным чувством времени и глубоким пониманием назревшей потребности создания научных основ руководства экономикой, политической и духовной жизнью общества. Именно поэтому подчеркнуто, что «особое значение приобретает глубокий анализ явлений и процессов, происходящих в нашем обществе». Эта спокойная и ясная констатация показывает, что высший орган республики в достаточной степени владел диалектикой целей и средств. Новые, более высокие цели и задачи объективно требовали расширения арсенала средств их достижения, прежде всего современных методов руководства и управления на основе обратной связи. Ситуация того времени отличалась тем, что на место хрущевского волюнтаризма и частых импульсивных реорганизаций, кампаний, вплоть до пересмотра территориально-административного деления и т. п., пришел некоторый консерватизм с акцентом на стабильность. Как известно, стабильность, устойчивость, целостность, социальный порядок – это основополагающие категории социологии, и неслучайно она в те годы привлекала все большее внимание ученых, политиков и населения. Но с теоретической точки зрения, стабильность, социальный порядок должны быть проникнуты динамическим началом, постоянным инновационным поиском. На практике же динамический подход был вскоре заглушен, и здоровый консерватизм обернулся «застоем».

Сегодня кажется удивительным, что впервые опубликованный документ, в котором не было даже намека на какие-либо государственные тайны и который заслуживает самой широкой популяризации, в то время шел под грифом «Совершенно секретно». По-видимому, таков был режим, нарушить который на республиканском уровне было невозможно.

Под эгидой ЦК КПБ белорусская социология быстро встала на ноги, в полном смысле слова возродилась. Сформировалось активное ядро исследователей, было восстановлено социологическое наследие – не только труды социологов 1920–1930-х годов, но и социологические идеи выдающихся дореволюционных философов, писателей, статистиков, юристов, демографов и др.; создавались новые подразделения, готовились кадры, возникла заводская социология – должности социологов были впервые введены в штатное расписание крупных предприятий, отраслевых институтов и органов управления. За пределами республики стали говорить о белорусской школе социологии, которую мы сегодня называем отечественной социологией. Серьезным достижением социологической науки стала разработка планов социального развития коллективов, регионов и республики в целом. План города Минска был отмечен золотой медалью ВДНХ, что в то время было высоким признанием. Заложенные в тот период традиции позволяют столице Беларуси сохранять высокий уровень не только в экономике, но и в социальной сфере, благоустройстве, развитии инфраструктуры и т. д.

После периода 90-х годов – растерянности, ухода части социологов в коммерческие структуры – белорусская социология все более активно привлекается к исследованию актуальных проблем государственного и региональных уровней. Приведем некоторые примеры. Так, по словам П. Прокоповича, Национальный банк Республики Беларусь проводит постоянный мониторинг мнений относительно курса белорусского рубля. «По данным последнего опроса, 60 % предприятий высказались за стабильный курс, а еще 20 % – за укрепление национальной валюты» (СБ, 06.02.2006 г.).

Интересные данные получены в ходе опроса населения о том, в какой сфере для белорусов и россиян наиболее важны равные права. На первом месте названо медицинское обслуживание, далее – социальное обеспечение (пенсии), трудоустройство, образование и др. (БТ, 01.02.2006 г.).

Институт приватизации и менеджмента выявил, что сегодня 40 % опрошенных хотели бы работать на государственных предприятиях, а 29 % – на частных (СБ, 16.02.2006 г.). Эти данные говорят о существенном изменении по сравнению с началом 90-х годов предпочтений в пользу государственных предприятий.

Министр внутренних дел Беларуси В. Наумов подчеркнул, что оценка результативности работы подразделений милиции опирается на данные социологических исследований.

Министерство энергетики провело крупное республиканское социологическое исследование, направленное на выявление общественного мнения и экспертных оценок о перспективах развития топливно-энергетического комплекса страны. Об этом исследовании, выполненном Институтом социологии НАН Беларуси, следовало бы рассказать подробно, учитывая первостепенную жизненную важность энергобезопасности страны, а также дискуссионность ряда вопросов энергообеспечения – использования местных и альтернативных источников, развития ядерной энергетики, кооперации и др. Но, во-первых, готовится публикация Минэнерго, во-вторых, мы приводим только примеры, показывающие белорусскую социологию в действии.

И все-таки востребованность социологии явно недостаточна, исходя из объективных потребностей общества. Некоторые из названных исследований проводятся собственными силами, в то время как часть выпускников социологических отделений уходит в другие сферы (нет заказов на специалистов); имеются определенные трудности в развитии социологического образования; не видно пока попыток восстановления заводской социологии; слишком робкие усилия прилагаются к поддержанию ростков социологии здравоохранения и медицины, социологии села, социологии спорта и туризма, военной социологии и др.

Все это побуждает еще раз обратиться к теме, которая профессионалам в любой области науки всегда кажется избыточной, а именно к обсуждению места и роли социологической науки в современном белорусском обществе. Понимая масштабность данной темы, остановимся лишь на тех аспектах, которые раскрывают потенциал социологии в плане формирования мировоззрения, информационного обеспечения и практического вклада в оптимизацию общественных отношений, повышение жизнеспособности общества.

Пионеры социологии о потребности в новой науке и ее предназначении. Каждая наука рождается дважды: первый раз в форме идеи, второй – в процессе институциализации. Идея или проект новой науки содержит обоснование общественной потребности в соответствующем знании, его функциональной направленности, методологических основаниях, а также доказательства невозможности получения знания из других источников – существующих научных дисциплин, жизненного опыта и др. Институциализация – это общественное признание и правовое закрепление статуса новой науки, после чего становится возможным ее преподавание, подготовка кадров, создание научных подразделений, финансирование исследований и пр.

Социология как проект зародилась во Франции в 1842 г., когда вышел из печати очередной том «Курса позитивной философии» О. Конта, в котором и содержалось оригинальное название новой науки, слово-гибрид – социология (от лат. societas – общество и греч. logos – учение). Процесс институционализации растянулся на 50 лет, его завершением можно считать основание в 1892 г. первого в мире социологического факультета в Чикагском университете, создание в Сорбонне кафедры социологии и присуждение Э. Дюркгейму первого в мире звания профессора социологии. Обратим внимание (об этом в литературе не упоминается), что великая плеяда пионеров социологии, включая признанных классиков – О. Конта, Г. Спенсера, К. Маркса, Г. Зиммеля,

М. Вебера, да и Э. Дюркгейма в первый период творчества, а также многих последователей и оппонентов социологии во многих странах (в России – П. Л. Лавров, Н. К. Михайловский, Н. И. Кареев, Н. М. Ковалевский и др.; в Беларуси – И. В. Канчевский), не могли зарабатывать на жизнь социологической работой. Уже один этот факт позволяет исключить какие-либо вненаучные мотивы, ангажированность и т. п. Эти люди строили здание социологии потому, что верили в ее потенциал, считали полезной и необходимой для общества, имея в виду не только свои страны, но и, как правило, судьбы человечества.

Можно, пожалуй, признать аксиоматичным, что новая наука утверждается только тогда, когда отвечает на актуальные общественные запросы, соответствует «духу времени» (М. Вебер) как устойчивой форме ценностного сознания социума. Если это так, то совсем не случайно социология возникла именно во Франции, в стране, пережившей на рубеже ХVIII – ХIХ вв. несколько тектонических потрясений: революцию с не виданным до того террором; взлеты и падения наполеоновского правления; реставрацию монархии с новой спиралью революционной ситуации. Уже Сен-Симон – свидетель и участник (на стороне якобинцев) революции пришел к выводу, что ничего, кроме хаоса и анархии, подобные перевороты не приносят, для преодоления возникающих кризисов «достаточно провести разумные перемены в правительстве и финансах». Но для этого нужны другие люди – не «вольтерьянцы» или «руссоисты», не те, кто готов пойти на подстрекательство и любые жестокости, а те, кто способен поставить во главу угла стабильность, индустриализм, модернизацию. Сен-Симон полагал, что это должны быть промышленники, проникнутые верой в прогресс наук, «новое христианство» и отдающие приоритет общему благу перед индивидуальным. В «Катехизисе промышленников» утверждалось, что главное – не просто рационализировать производство, а создать разумные, научно выверенные методы распределения.

О. Конт, развивая эту мысль, пришел к выводу, что такими людьми могут стать только социологи, точнее – социологически просвещенные промышленники, политики, управленцы, юристы и др. Чтобы такие люди появились, необходимо изменить систему образования, образ мышления и мировоззрение, для чего и нужна социология. Это и есть первая предпосылка необходимости и предназначения новой науки. Ее можно назвать образовательной. Социология нужна для того, чтобы вырастить специалистов, которые смогут грамотно разрешать классовые, трудовые, этнические, конфессиональные конфликты, предохраняя общество от революций, гражданских и религиозных войн, т. е. упреждая разрушение фундаментальных основ и нравственных устоев человеческого общежития. В начале ХХ в. именно социология, без преувеличения, спасла капитализм, предложив в лице тейлоризма, фордизма, теории человеческих отношений, социально ориентированных экономических учений (Маршалла, Кейнса и др.) принципиально новые подходы к пониманию источников классовых и других противоречий и инновационные варианты снижения социальной напряженности.

Вторая предпосылка – гносеологическая. Суть ее заключается в следующем вопросе: «Насколько при существующей системе наук и организации исследований общество способно к самопознанию, а значит, к грамотному решению возникающих проблем и упреждению социальных взрывов?» Классики социологии, анализируя ситуацию своего времени, давали отрицательный ответ на этот вопрос. По их оценкам, в ХIХ в., как и ранее, общественная мысль существовала и развивалась в форме высоких абстракций, в отрыве от повседневности. Наиболее жгучие проблемы, такие как оплата труда, жилищный вопрос, миграция, девиантное поведение, распределение и потребление и т. д., аналитически не затрагивались, только в некоторых странах собиралась статистика об этих явлениях. Общественное мнение не изучалось, более того, считалось, что его репрезентантом являются публикации в газетах и журналах. Общественные науки не имели методов для проникновения в социальную реальность, и в этом они существенно отставали от «наук о природе», успешно осваивающих экспериментальную технику познания. Высоко ценились личные наблюдения опытных людей, хотя их «объективность» оставалась сомнительной. Как результат, в ответ на все новые волны революции, прокатывающейся по Европе, правящие классы лишь усиливали репрессии, разжигая костер противоборства. Все это и отразилось в предложенном О. Контом кратком девизе новой науки: «Знать, чтобы предвидеть, предвидеть, чтобы регулировать». Трудно представить более жизненно важную потребность – как в то время, так и сегодня – для любого общества (страны-государства), заботящегося о своем будущем.

Несмотря на то что тезис Конта был скорее декларацией о намерениях и до их реализации нужно было еще доработаться, на что ушли десятилетия, тем не менее сама эта установка вызвала осуждение и «слева» и «справа». Левые осуждали социологию за ее «охранительские предрассудки», т. е. отрицание революционных преобразований в пользу научно обоснованного реформирования; правые – увидели в ней угрозу либерально-демократическим ценностям: индивидуализму, свободе предпринимательства, правам человека со стороны субъекта управления (государства), отстаивающего общие интересы и целостность общества. «Детская болезнь «левизны» проявилась и в ликвидации в СССР социологии как «буржуазной науки», хотя ее «буржуазность» можно усмотреть лишь в оправдании реформистского пути «спокойной модернизации» перед революционным катастрофизмом. Еще А. Токвиль писал, что объективные цели революции могут быть достигнуты реформаторскими методами при условии их осознания верхами, их гибкости и политической воли. Эти слова применимы ко всем революциям – великим и малым, славным и бесславным, «цветным» и «черно-белым», включая и ту, которая создала Советский Союз, и ту, которая завершила его существование. Одно лишь существенно: чтобы под объективными целями имелось в виду не завоевание власти, а благосостояние народа, сохранение целостности общества, новые перспективы развития. «Теория революции, – по словам П. Штомпки, – бессмысленна, ибо если она способна предсказать, то предсказания будут опровергаться, если же не способна, то это вовсе не теория»[9].

П. Сорокин, проанализировав 70 примеров возникновения революционной ситуации, пришел в «Социологии революций» к выводу: «Революции совершают не голодные люди, а те, кто не пообедал один раз». Эту мысль мы понимаем так: внутренним импульсом, формирующим у человека именно революционную установку, а не поиск, например, лучшей работы, путей миграции, возможностей повышения квалификации и переучивания и т. д., является осознание тщетности ожиданий перемен к лучшему.

Но с социологической точки зрения, столь же неприемлемы и либералистские преобразования в форме «шоковой терапии» или «цветных революций». Если последние происходят сегодня, то потому, что нарушается второе условие А. Токвиля: верхи не осознают реформаторские методы, им не хватает гибкости и политической воли. По крайней мере в первом можно видеть недостаток социологической грамотности.

Третья предпосылка – амелиористская (фр. amelioration – улучшение). Все в обществе – и то, что возникло стихийно (например, половозрастное разделение труда), и то, что создано в результате сознательной целеустремленной деятельности людей (социальные институты, формы общения, учреждения, нормы и т. д.), – со временем устаревает, перестает соответствовать новым условиям и нуждается в улучшении, усовершенствовании, обновлении в целом или в отдельных деталях и аспектах. Проблема в том, что «изношенность» общественных форм и структур заметить гораздо труднее, чем деформации вещественных компонентов. Накапливаясь и иррадиируя, подобные дефекты приводят к нарушению нормального хода социальных процессов, деструктивным явлениям в сфере отношений, институтов и общностей. И уж если мы каждодневно следим за состоянием трубопроводов, опор мостов, машин и механизмов, то мониторинг социальных устоев общества еще более важен.

Социология – наука о жизнеспособности социумов. Контовское определение социологии как науки об обществе представляет собой этимологическую расшифровку термина. Оно указывает на принадлежность социологии к классу общественных наук, однако в силу многозначности понятия «общество» (общество как часть материального мира, обособившаяся от природы; модель социальной системы; страна-государство; гражданское общество – олицетворение особенных интересов социальных групп и категорий населения; организация типа «общества рыболовов» и т. д.) ее предмет понимается или слишком широко (как синоним социальной науки в целом (О. Конт)), или слишком узко. Последнее характерно, например, для следующей дефиниции из британского социологического словаря: «Социологию можно определить как исследование основ участия людей в жизни общества»[10]. Причем авторы в отличие от традиционных интерпретаций полагают, что первый корень слова социология «социо» производен не от лат. «societas» – общество, а от лат. «socius» – товарищеский.

В силу этого до сих пор продолжаются дискуссии о предмете социологии, вносятся предложения о его пересмотре, уточнении, дополнении. Мы не будем анализировать многочисленные варианты понимания предмета социологии, обратим внимание лишь на два момента, которые, как правило, опускаются.

Первый: для чего необходимо более точное указание предмета науки? На первый взгляд кажется, исключительно для того, чтобы строго провести разделительные линии со смежными дисциплинами, ограничивая и конструируя собственное исследовательское поле. Это существенно, особенно в период бурного роста, дифференциации, появления все новых наук в рамках общего класса – в нашем случае социогуманитарных. Но более важным, на наш взгляд, следует признать иное, а именно стремление выявить и эксплицировать предназначение науки, ее эвристический потенциал и практическую значимость. С этой точки зрения, превышение возможностей социологии по своему предмету, – например представление, что она способна создавать проекты «идеального общества», переустраивать общество в масштабах человечества, стать «новой религией», автоматически обеспечивающей солидарность, симпатию, сплоченность, интеграцию и т. д. – не менее опасно, чем недооценка или игнорирование социологического знания. Эту позицию мы хотели зафиксировать в том девизе, который приведен в качестве эпиграфа. Исторически вычленение предмета социологии осуществляется по линии выделения определенных компонентов общества – структур, форм, функций, отношений, действий и т. д., в предположении, что, восходя от одного из них, можно понять и восстановить всю полноту многосложной общественной жизни в целом. Так, в качестве предмета социологии называются институты, коллективные представления, социальные отношения, общности, формы общения и участия людей в жизни общества, социальные процессы и явления, социальные действия и др. Попытку синтезировать разные подходы предпринял В. А. Ядов. Он пишет: «Социология – это наука о становлении, развитии, изменениях и преобразованиях, о функционировании социальных общностей и форм их самоорганизации: социальных систем, социальных структур и институтов. Это наука о социальных изменениях, вызываемых активностью социального субъекта; наука о социальных отношениях как механизмах взаимосвязи и взаимодействия между многообразными социальными общностями, между личностью и общностями; наука о закономерностях социальных действий и массового поведения»[11]. Но и в этом определении перечислено далеко не все, что достойно и доступно для социологического анализа, например мотивация, социальные настроения, образ жизни, структура потребления, в том числе престижного, отклоняющееся поведение и т. д. Более того, оно сводит социологию к описательной науке, к «археологии знаний» (М. Фуко), поскольку отсутствует аспект направленности исследований: ради чего? Создается невольное впечатление, что производство социологического знания – внутреннее дело самой социологической науки, тем самым устанавливается незримая граница между производителем и потребителем знания, социологом и заказчиком. Но социология не описательная наука, хотя описание – одна из ее функций. Э. Дюркгейм, много размышлявший о предназначении социологии, категорически отвергал тот подход, который позже назвали «объективизмом». Он писал: «Ей известны, говорят, лишь факты, которые все имеют одинаковую ценность и одинаковый интерес; она их наблюдает, объясняет, но не судит. Для нее нет таких фактов, которые были бы достойны порицания. Добро и зло не существуют в ее глазах. Наука, таким образом, оказывается лишенной, или почти лишенной, всякой практической силы и вследствие этого не имеющей большого права на существование»[12]. Совсем иное, по Дюркгейму, предназначение социологии. Она может помимо теоретической пользы «оказать благотворное влияние и на практику»[13]. Прежде всего путем выявления до поры до времени латентных (невидимых) деформаций общественного сознания, которые накапливаются в обществе (автор имеет в виду Францию конца ХIХ в., но это общая линия), таких как ослабление коллективного духа, рост индивидуализма, эготизма, разобщенности, и незаметно, что тем более опасно, снижают жизнеспособность «страны, в которой мы живем». «Итак, господа, – обращается Дюркгейм к студентам, – я верю, что социология более, чем любая другая наука, в состоянии восстановить эти идеи (солидарности, органического единства, коллективизма. – С. Ш.). Именно она дает понять индивиду, что такое общество, как оно дополняет индивида, и насколько мало он значит, если он ограничен только своими собственными силами»[14].

Возвращаясь к предмету социологии, следует признать, что «перечневый» подход никогда не будет завершен, так же как, например, не исчерпают себя описательные науки археология, этнография и др. Само время «археологизирует» не только текущие формы материальной культуры, быта и т. п., но и общественные институты, формы повседневной жизни, поведения и общения. Социология более чем другие общественные науки способна оказывать благотворное влияние на социальный порядок и стабильность именно потому, что в ней сильнее представлена амелиористская направленность. Все общественные явления, структуры, действия она рассматривает под одним углом зрения: насколько в существующих условиях они адекватны для сохранения и воспроизводства соответствующих социальных систем, институтов, сфер и общества в целом. Выявление отклонений, деформаций и диспропорций проводится с целью поиска путей исправления и улучшения.

Таким образом, предметом социологии выступают все системные параметры социума, обеспечивающие его жизнеспособность и жизнестойкость в конкретных условиях. Социология – наука о жизнеспособности социума как устойчивой и воспроизводящейся формы социальности, человеческого общежития – от семьи, коллектива, института до общества в целом, т. е. конкретной страны-государства, направленная на своевременное выявление латентных отклонений и разработку способов упреждающего восстановления системного равновесия.

Потребность в социологическом образовании. Первые социологические образовательные учреждения (кафедры, факультеты, институты) появились спустя более полувека после зарождения социологии, на рубеже ХIХ – ХХ вв., практически одновременно во многих странах – Франции, США, Японии, Китае, России (кафедра П. Сорокина в 1918 г.) и др. В Беларуси, как мы знаем, первая кафедра социологии была создана в Белгосуниверситете в 1921 г. Со временем утвердилась трехуровневая схема преподавания социологии, сохраняющаяся в целом и до настоящего времени. Первый уровень – гимназический (средняя школа, лицеи и др.); второй – изучение социологии в составе цикла социально-гуманитарных дисциплин всеми студентами высшей школы (университеты, институты и т. д.); третий – профессиональная подготовка специалистов-социологов. Первые два уровня призваны дать молодежи общую социологическую подготовку. Потребность в ней определяется двойственной природой самого процесса образования, а именно тем, что в нем должны оптимально сочетаться, дополнять и переходить друг в друга два ценностно-смысловых вектора: профессионализация и социализация. Профессионализация – это вооружение человека знаниями, умениями и навыками, необходимыми и достаточными для выполнения конкретной работы. Социализация – процесс включения индивида в общество и соответствующая подготовка его к полноценной жизни среди людей, включающая формирование способностей самостоятельно решать свои проблемы, строить отношения с партнерами на взаимной основе, понимать и принимать нормативные требования, ценности и смыслы общежития, вырабатывать конструктивную установку на то, чтобы не разрушать, а, по возможности, укреплять главное условие собственной жизни – целостность социума. Социализированный индивид – тот, кто готов психологически, нравственно и когнитивно (знаниево) к успешному выполнению социальных ролей в семье, трудовом коллективе, воинском подразделении, спортивной команде и т. д., а также к исполнению гражданских обязанностей и гражданского долга.

Теория социализации – одно из значительных достижений социологической науки, она изначально разрабатывалась социологами, сам термин «социализация» и все сопутствующие ему – социальная роль, статус, карьера, идентичность, референтная группа, конформизм и др. – из словаря социологии. Именно поэтому социологическое образование стало основой формирования мировоззрения школьников и социально-гуманитарной зрелости студенческой молодежи, причем настолько, что в ряде стран вытеснило педагогику. Педагогика определяется как наука о воспитании и обучении – именно в такой последовательности, а не наоборот. В этой связи уместно вспомнить слова К. Маркса: «Материалистическое учение о том, что люди суть продукты обстоятельств и воспитания забывает, что обстоятельства изменяются людьми, и что воспитатель сам должен быть воспитан»[15]. Сегодня мы бы сказали: воспитатель должен быть социализирован и социологически образован, ибо социология воспитывает не морализаторством, негативными запретами («нельзя») и санкциями, а тем, что открывает дверь в тот сложный мир, в который, взрослея, войдет индивид; показывает, как устроен этот мир и каким нужно стать самому, чтобы чувствовать себя в нем комфортно, иметь возможность самореализации. В этом и заключается смысл и суть огромной популярности социологического образования в развитых странах: не только в государственных школах и вузах, но и в частных, которые сами выбирают, чему и как учить. Не будем повторять, что социологические факультеты есть во всех крупных университетах этих стран, что социологическая специализация существует во многих медицинских, технических, сельскохозяйственных и других вузах (недавно нам пришлось рецензировать работу, выполненную на социологическом факультете одного из судостроительных вузов России). Присмотримся к опыту Китая. По словам профессора Цзя Чунь-Чженя, китайская социология началась в 1903 г. с переводом на китайский язык книги Г. Спенсера «Исследование социологии» и ряда японских авторов. В 1947 г. в 22 университетах имелись социологические факультеты или отделения. Но в 1953 г. «преподавание социологии в университетах было полностью запрещено и последние социологические факультеты закрыты»[16]. Возрождение китайской социологии началось в 1978 г. по инициативе Генерального секретаря КПК Дэн Сяопина. К 1990 г. в стране было 10 факультетов в университетах и ряд институтов социологических исследований. В 1985 г. был открыт Социологический заочный университет с приемом 26 тысяч (!) учащихся на первый курс.

В нашей стране ситуация с социологическим образованием неоднозначна.

А. Н. Данилов отмечает: «Спустя 40 лет вроде бы все и всем ясно – социология нужна и важна для активно развивающегося суверенного белорусского государства. Тем не менее периодически возникают идеи об изменении статуса и объема преподавания социологии в высшей школе»[17]. Имеются в виду сокращение количества часов на преподавание социологии с 64 до 36, объединение социологии с политологией или выведение ее из состава базовых дисциплин, как это сделали в БГУ. Все это контрпродуктивные идеи, которые при их реализации могут отрицательно сказаться на стабильности общества и судьбах выпускников высшей школы.

Так, по данным социологических опросов, около 35 % студентов видят себя руководителями (реально эта цифра еще выше). Прослеживая жизненный путь выпускников, нетрудно убедиться, что подавляющее число инженеров, технологов, агрономов, зоотехников, офицеров с самой первой должности получают в подчинение определенное количество исполнителей. Но и среди представителей творческих профессий, педагогов, врачей, культпросвет-работников примерно каждый четвертый со временем должен профессионально заниматься управленческой работой, становиться руководителем. В этой связи стоит задуматься над тем, насколько они готовы именно к такой работе, знают ли, что та кое «коллектив», «мотивационно-стимулирующий механизм», «идентичность», «деривация», «аномия» и т. д., как формировать морально-психологический климат, командный дух, сплоченность, сработанность. То, что они знают сопромат, начертательную геометрию, могут рассчитать балку, строить эпюры, вряд ли поможет им в решении социальных проблем в коллективах. Одним словом, современная жизнь настолько изменилась, что невозможно стать успешным руководителем коллектива без хороших знаний социологии управления и других дисциплин социально-гуманитарного цикла. В этой связи сомнительно, что выпускник БГУ, став министром, поблагодарит ректорат за то, что вмес то социологии ему дополнительно читали курсы по высшей алгебре или техническим дисциплинам.

В средней школе преподается и выносится на централизованное тестирование как приемный экзамен для поступления в вузы дисциплина со странным названием «Человек. Общество. Государство». Странность в том, что учебного предмета, собственно, нет. Указаны лишь объекты, каждый из которых изучают многие науки, в том числе и естественные (человека, например, физиология, анатомия, генетика и др.). Если перенести этот «логический» прием на другие дисциплины, то пришлось бы ввести такие обозначения: «числа», т. е. математика; «вещество» – физика; «живая материя» – биология и т. д.

Напомним, как возник этот парадокс. В 60-е годы ХХ в. выяснилось, что для выработки адекватного мировоззрения школьники в СССР должны, по примеру других стран, получать знания не только о физико-органическом мире, но и о картине социальной реальности. Возникла дилемма, что включать в школьные программы: исторический материализм или социологию? Поскольку социология в глазах руководства того времени не имела теоретического статуса и рассматривалась лишь как способ сбора информации, то ее вводить было нецелесообразно, а исторический материализм посчитали для школьников сложным и преждевременным. Так возник новый предмет – обществоведение (у многих из нас второй специальностью по диплому является «преподаватель обществоведения»). В переходный период это название трансформировалось в «Человек и общество», а затем в «Человек. Общество. Государство». Если исходить из цели – получение знаний о картине социальной реальности и формирование на этой основе полноценного мировоззрения, то речь может идти только о социологическом образовании. «Человек» – это социология личности; «Общество» – это теория социальной структуры и институтов, социология семьи, коллектива, СМИ и культуры; «Государство» – это социология права и нормативно-правовых отношений, личность и государство.

Имея в виду социализацию, необходимо еще раз подчеркнуть, что это не стихийный, а мотивационно направляемый процесс благодаря тем целям, которые раскрываются в ответе на вопрос «Каким быть?». Э. Дюркгейм писал: «Даже к тем качествам, которые на первый взгляд кажутся спонтанно столь желаемыми, индивид стремится лишь тогда, когда общество к ним побуждает и стремится так, как оно ему предписывает. Вы видите, что педагогу далеко не достаточно иметь в качестве ресурсов одну лишь психологию»[18]. История свидетельствует, что в разные времена и в разных обществах доминирующими чертами личности становятся те, которые программируются социумом в качестве целей – мотивов социализации. Так, для спартанца главное – выносливость и бесстрашие в бою, афинянина – развитое эстетическое чувство, средневекового рыцаря – честь и достоинство, протестанта – призвание, рациональность и предприимчивость и т. д. В Советском Союзе ставка делалась на такие качества, как коллективизм, интернационализм, трудовой энтузиазм и патриотизм. В переходный период эта система ведущих личностных качеств серьезно нарушилась. На некоторое время социально желательный личностный образ растворился в стихийных антиципациях (предвосхищениях): коллективистское начало потеснил индивидуализм («забота о себе», эготизм и пр.); интернационализм – национальные чувства и предрассудки; трудовой энтузиазм – поиск легких путей; патриотизм – ориентации на другие страны, идеи глобализма, космополитизма и т. д. Одновременно в восприятии молодежи разрушилась прежняя иерархия престижа профессий. Ученый, врач, учитель, офицер, инженер оказались оттеснены во вторую десятку и ниже, их место заняли два типа профессий. Первый тип, возвышение которого можно признать, по крайней мере в 90-е годы, оправданным с точки зрения общественных потребностей (экономисты, финансисты, аудиторы, юристы, маркетологи, менеджеры и др.); второй – привлекателен главным образом по второстепенным признакам, таким как телевизионная популярность, кажущаяся легкость овладения ремеслом и заработка (шоу-бизнес, модельный бизнес, реклама, брокерство, риэлторство, некоторые специфические услуги и пр.). В этой ситуации более чем актуальными представляются следующие слова Дюркгейма: «Только социология может либо помочь нам понять ее (цель воспитания. – С. Ш.), связывая ее с социальными состояниями, от которых она зависит и которые выражает, либо помочь нам обнаружить ее, когда общественное мнение, смущенное и нерешительное, уже не знает, какой эта цель должна быть»[19]. Сегодня в принципе определился – и в общественном мнении, и на институциональном уровне – тот тип личности, к которому целесообразно вести белорусскую молодежь. Доминирующими качествами в нем являются патриотизм, толерантность, инновационность и креативность мышления, коллективизм, мобилизованность, установка на социальный порядок и стабильность, на здоровый образ жизни, разумное сочетание личных и общественных интересов. Однако социализация может быть успешной только при правильном выборе средств, оптимальном сочетании каналов социализации (семьи, школы, СМИ, влияний окружающей среды и др.), формировании стабилизационного сознания. Все это объективно требует расширения социологического образования, более конкретно: а) заме ны неопределенного предмета «Человек. Общество. Государство» на социологию в средней школе; б) увеличения количества часов по социологии в высших и средних учебных заведениях; в) введения спецкурсов в соответствии с профилем специальности: социологии здравоохранения и медицины в медицинских вузах, социологии образования – в педагогических, социологии села – в аграрных, социологии культуры – в вузах культуры, искусства и т. д.

Социология как форма стабилизационного общественного сознания. Социологию принято относить к числу публичных наук. Действительно, некоторые ее результаты привлекают всеобщее внимание: рейтинги политических лидеров и партий, электоральные предпочтения, данные об умонастроениях и ожиданиях разных категорий населения, оценки важных событий и государственных решений, общественное мнение о стратегических направлениях развития, векторах международной политики и интеграции, отношение к тем или иным теле– и радиопрограммам, передачам, печатным органам, предложения населения по разным проблемам повседневной жизни, спрос на товары и услуги и др. Все это важная часть социологической работы и от ее качественного выполнения зависит степень самопознания обществом самого себя, а значит, и социальные настроения людей. Социологические опросы действительно обладают свойством «самоосуществляющегося прогноза», и в этом их большая сила и огромная ответственность науки. Но ошибочно полагать, что опросы «создают» общественное мнение. Нет, общественное мнение формируется по своим законам и существует в самых разных формах. Например, никто не изучал общественное мнение о Хрущеве или Брежневе, но оно постепенно сформировалось и к концу их деятельности стало весьма устойчивым, хотя выражалось главным образом в анекдотах, карикатурах, аллюзиях (намеках) и т. п.

Но социология в современном мире является и особой формой общественного сознания, она связывает высшие уровни (философскую метафизику, религиозную трансцендентность, этическую императивность, эстетический идеал прекрасного) со сферой повседневности, переводя высокую символику в ценностно-смысловые определения конкретного социума, приемлемые для каждого человека. Так создается картина социальной реальности, возможная для данной эпохи, которая и является основой мировоззрения. Особенность данной формы общественного сознания в том, что это стабилизационное сознание, которое выражает общую интенцию к поддержанию стабильности, динамической устойчивости социума и поиск инновационных путей повышения его жизнеспособности. В решающей для перспектив развития общества точке бифуркации, понимаемой как столкновение «старого» и «нового», стабилизационное сознание не уничтожает «старое» («до основания, а затем…»), а стремится утилизировать его путем «обновления». Если допустима такая аналогия, то можно сказать, что оно действует так, как православие на Руси во времена Владимира в отношении многих языческих традиций, обрядов и верований, которые ассимилировались и включились в христианское миросозерцание.

Социологическая загадка ю. в. андропова. Ю. В. Андропов, как пишут биографы и мемуаристы, оставил немало загадок. Думается, это связано с тем, что многие его начинания – идеи и практические дела, не укладывающиеся в привычные стандарты, – не были доведены до задуманной автором цели и поэтому оставляют впечатление тайны, или двойного смысла. Одной из таких загадок является высказывание Андропова о том, что мы плохо знаем общество, в котором живем. Это была не только критическая, но и по тем временам достаточно крамольная мысль. Многие были в растерянности: как так – «не знаем», а какое же общество мы тогда строим? Стали говорить, что Андропов ошибся, что ему эти слова «вписали» и т. п. Все это, конечно, были домыслы – приведенная фраза содержалась не в каком-нибудь зарубежном таблоиде, а в теоретическом докладе, посвященном памяти К. Маркса. Не корректны и предположения, что это был рассчитанный удар по отдельным лицам из высшего эшелона власти, которые могли быть связаны с фигурантами начавшихся громких судебных процессов (Щелокова, Трегубова, «хлопкового дела» и др.). Очевидно, что подобная направленность была бы в докладе и не к месту, и неоправданно возбуждающая общественность. Остается признать, что Андропов знал и был уверен в том, что говорил, ведь он был самым информированным в стране человеком и аналитиком.

Действительно, социологический анализ показывал, что созданный при Брежневе образ социализма – реального, развитого, зрелого – оставался мифологемой, далекой от реальности. Тем более, что о недостатках, авариях, срывах поставок и планов запрещалось сообщать не только в СМИ, но и самому Брежневу, чтобы не огорчать. По словам М. Н. Руткевича, бывшего директора головного академического института в 70-е годы и нашего земляка, «изучение общественного мнения фактически оказалось под запретом: власть не хотела знать правды о настроениях народа и, прежде всего, правды о себе»[20].

У Андропова не было причин – ни семейных, как у Брежнева, ни политических, как у Хрущева, – бояться правды о себе, и есть все основания считать, что он хотел и принял бы определенные меры для того, чтобы устранить пробелы в познании «общества, в котором мы живем». Но остается вопрос, насколько отчетливо он понимал, что как без физики невозможно знать строение вещества, так и без социологии – состояние конкретного общества. Судя по предпринятым в то время мерам по отлавливанию прогульщиков, тунеядцев, летунов и т. п., он делал ставку больше на дисциплинарные методы, чем на рекомендуемое социологией мотивирующее управление. Кстати, сегодня у нас никто не проверяет, почему в дневное время посетители магазинов, кинотеатров, кафе и ресторанов, спортзалов не на работе, а тем не менее интенсивность трудовой деятельности на порядок выше, чем в те годы. К тому же были проблемы гораздо важнее, сложнее и первостепеннее. Острейшая из них – подспудное нарастание десоциализации в ряде регионов страны. Фактически формировался странный общественный уклад, не имеющий не только социалистической, но и вообще какой-либо цивилизационной сущности, который можно назвать «реципрокным», т. е. построенным на основе принципа «услуга за услугу». Кассир брал мзду с продавца за продажу ему билета на поезд (а мог бы и не продать: нет и все, как проверишь), продавец с кассира – за товар из-под прилавка и далее по цепочке: сантехник, милиционер, учитель, врач, управдом, депутат и т. д. и т. п. Однако из этой «теневой» схемы выпадали все те, кто не мог оказать какие-либо услуги по должности, т. е. без затраты личных усилий, как тот же кассир и другие должностные лица. Крестьяне, рабочие, пенсионеры, домохозяйки, студенты вынуждены были расплачиваться за такого рода услуги своим трудом. Неслучайно после распада СССР в некоторых суверенных республиках возникли острые конфликты между «своими» («чужих» они выдавили) по поводу несправедливости, коррупции, клановости и т. п. Характерно, что и сегодня власти, как, например, в Грузии, ставят неверный диагноз и вместо того, чтобы осознать явление реципрокности и бороться с ним, ищут внешние причины и источники конфронтации.

Нам приходилось бывать в таких регионах с научными целями: наш отдел, как теперь говорят, «выиграл тендер» на проведение социологического исследования на крупном рыбохозяйственном комплексе одной из республик. Для социологического взгляда элементы реципрокности (особенно по сравнению с ситуацией в БССР) бросались в глаза. Но ни местное руководство, ни СМИ их словно не замечали.

Андропов полагался на другие источники информации, которые, однако, не зафиксировали появление и нарастание реципрокного уклада. Да это и нельзя было сделать без глубокого мониторингового социологического анализа.

С полной уверенностью можно утверждать только одно: если бы в те годы восторжествовал социологический подход к анализу общества и разрешению на этой основе всех тех проблем, которые накопились в период «застоя» с постепенным реформированием государственного устройства, социальной сферы, национальных отношений, экономических механизмов и стимулирования труда, Советский Союз не распался бы.

Кому не нужна социология? (доказательство от противного.) Доказательство от противного представляет собой некоторый мысленный эксперимент, при котором в исследуемую модель искусственно вводится параметр виртуальной абберации. Например, утверждается, что параллельные прямые пересекутся, или скорость звука будет меньше/больше 1/3 км/с[21], и анализируются последствия с выводом о том, что подобное невозможно.

Говоря о социологии, нет смысла задавать гипотезу: «Допустим, что социологии нет…» История сама поставила такой «натурный эксперимент» в ряде стран: в Китае длительностью 25 лет, в СССР – почти 50 лет. Что же произошло за эти годы в СССР? При всех столь впечатляющих успехах (победе в Великой Отечественной войне) нельзя не отметить, что общество постепенно теряло ценностно-смысловую ориентацию «Quo vadis?» («Куда идешь?»). Неразвитость социологического стиля мышления, отсутствие социологического взгляда на мир и конкретных данных о мотивациях, ожиданиях, настроениях разных групп и категорий населения формировали некую иллюзорную картину социальной реальности, в которой парадоксально сочетались, с одной стороны, правильные теоретические положения, но в форме неизменяющихся постулатов, с другой – «левацкий волюнтаризм»: «что хотим – то и сделаем, что сделаем – то и будет истинно (правильно)». Общественное сознание невольно догматизировалось, на индивидуальном уровне возникали явления мимикрии, поскольку рядовому человеку трудно было понять, почему сохраняются неизменными некоторые положения, явно расходящиеся с жизнью (например, в области оплаты труда, распределения и потребления и т. д.). В качестве базовой дисциплины в вузах вместо социологии был введен «научный коммунизм», дисциплина без предмета, ибо даже на модельном уровне параметры коммунистического общества (организация производства, тип экономического уклада, форма государственного устройства и др.) не были четко прописаны, исходя из принципа «каждому по его потребности». Хрущевский проект построения коммунизма к 1980-м годам вызвал не мобилизацию, а скорее смущение и иронию со стороны общественного мнения. Система управления (особенно во времена Хрущева) испытывала перегрузки и рассогласование в силу плохо поставленной обратной связи и многочисленных кампаний, которые начинались как новшества, а завершались ничем. Брежнев ликвидировал два наиболее перспективных начинания: прекратил косыгинскую реформу и заморозил общественное сознание, т. е. остановил поиски в области общественных наук и идеологии в направлении, получившем позже название «китайский путь». Постепенно были выхолощены и сведены на нет такие эффективные инновации, как «щекинский метод», «бригадный подряд», «коэффициент трудового участия», «социальное планирование» и др.

Возможен вопрос: а причем здесь социология? А при том, что все подобные псевдоновации и контрреформы проистекали из плохого знания общества как объекта управления, а главное – из отсутствия соответствующей познавательной установки, которая закладывается в период обучения. Для аналогии: можно ли представить, чтобы у человека, незнакомого с геометрией, возникло желание самому измерить свой дачный участок, особенно если он не прямоугольной, а криволинейной формы. Но можно рассмотреть и более конкретные примеры.

Антиалкогольная кампания М. С. Горбачева. Решение о начале в 1985 г. этой кампании, как теперь известно, принималось под влиянием идеолога Лигачева, доктора медицины Углова и некоторых ближайших советников. Она обернулась катастрофическими последствиями в экономике (огромные потери бюджета, всплеск самогоноварения, бутлегерства (англ. – контрабанда спиртного), фальсификации напитков, спекуляции и пр.), стала серьезным ударом по здоровью населения (потребление суррогатов, бесконечные очереди на отоваривание талонов: две бутылки водки в месяц для мужчин и две вина – для женщин). Если бы в разработке подобной программы участвовали социологи, то, во-первых, был бы проанализирован и доведен до сведения населения опыт введения «сухого закона» в США и других странах, который – увы (!) был отрицательным. Во-вторых, был бы проведен грамотный анализ общественного мнения (вместо неопределенных ссылок на «множество писем и жалоб») с учетом демографических категорий, национально-культурных особенностей разных республик и регионов, профессиональных и статусных групп. В-третьих, со всей тщательностью были бы изучены предложения населения – в разрезе категорий, регионов, профессий. В-четвертых, была бы проведена социологическая экспертиза с участием ведущих медицинских специалистов, технологов-виноделов, работников общественного питания, организации культурно-массовой работы, спорта и т. д. И, наконец, программа была бы названа иначе, например «Повышение культуры потребления и снижения злоупотребления алкоголем».

Возможно, понадобился бы референдум, но не о сухом законе, а о профилактике распространения питьевых обычаев среди молодежи, улучшении качества напитков, формировании культуры застолья, методах лечения больных и т. д. Нет сомнения, что сам факт совместного обсуждения этих проблем руководством страны и населением стал бы важным стимулом для самоконтроля и самоограничения. История, как известно, не терпит сослагательного наклонения, но в аналитической работе это допустимо и полезно – для извлечения опыта, ибо отрицательный результат – тоже результат.

Феномен «дедовщины». ЧП в Челябинском танковом училище, где «деды» искалечили рядового Андрея Сычева в казарме, потрясло Россию. СМИ уделили самое пристальное внимание этой трагедии и «дедовщине» как явлению. Но на вечный вопрос – что делать? – нет ответа, более того, нет и достаточной аналитической информации для поиска эффективных путей ее искоренения. На одной из телепередач с участием депутатов Госдумы России высказывались следующие мнения: 1) «надо повышать зарплату офицерам»; 2) «причем здесь деньги, в наше время офицеры получали не больше нынешних, но ничего подобного не было»; 3) «контрактная система автоматически избавит от дедовщины»; 4) «но армия будет состоять из беглецов и бедных»; 5) «необходимо отменить льготы и призывать в армию студентов»; 6) «студентов призывать нельзя, ибо нарушится подготовка кадров для науки и народного хозяйства».

Однако никто не сослался не только на классическую работу социологов «Американский солдат» (П. Лазарфельд, Г. Стауффер и Л. Гутман), в которой дан анализ установок, мотиваций, предрассудков в столь разношерстной по этническому, социальному, конфессиональному составу армии США, но и на работы военных социологов России или стран СНГ. А все-таки, каково общественное мнение по этой проблеме и путях ее решения, что думают по этому поводу сами старослужащие, офицеры, новобранцы – никаких ответов, т. е. достоверных социологических данных по этим вопросам в публикациях и передачах нам обнаружить не удалось. Зато приведена следующая информация: «Согласно недавно проведенному нашей газетой исследованию, 63 % опрошенных россиян готовы именно таким манером платить «любые» деньги» (КП, 08.02.2006 г.). Имеется в виду платить не врачу или работникам военкомата за «отмаз» от армии, а государству за официальное освобождение от службы. Но не ясно, что это за исследование, какова его выборка, инструментарий и другие параметры, насколько правомерно распространять данные опроса на всех россиян, а не говорить, например, о 63 % из тех, кто написал в газету. Если исследование организовано грамотно, то приведенная цифра настораживает, если не сказать больше. Из опыта известно, что журналистские опросы, как правило, не имеют отношения к социологии, кроме самого термина «опрос», и не соблюдают методических требований и норм социологической этики.

К сожалению, о довольно крепкой в СССР военной социологии ничего не слышно в военных ведомствах стран СНГ. Так, в интервью «АиФ» начальник военно-научного управления Генерального штаба Вооруженных Сил Республики Беларусь, полковник Игорь Игнащенко рассказал о достижениях военной науки (21 доктор, 235 кандидатов наук), о приоритетных направлениях исследований. Здесь же отмечено: «Уделяется внимание теории различных видов (боевого, морально-психологического, тылового, технического) обеспечения» (АиФ, № 6). Как видим, морально-психологическое обеспечение не входит в число приоритетов, ему лишь «уделяется внимание», скорее всего, по остаточному принципу. К счастью, в Беларуси нет трагических проявлений «дедовщины», но это не значит, что военную науку о человеке и воинском коллективе можно отнести к периферийным. Техника, тактика, управление сами по себе не создают высокой боеготовности. Выполнит ли реальную боевую задачу воинское подразделение, зараженное бациллами «дедовщины», в котором «салаги» будут ждать случая рассчитаться с «дедами», – вопрос риторический. Именно поэтому необходимо придать новые импульсы развитию военной социологии, тем более что угрозу войны в сфере сознания (консциенциальной) не стоит недооценивать. В определенном смысле она и не прекращалась, вопреки заявлениям о завершении так называемой холодной войны, лишь поменяла свои формы, средства и методы.

Технологичность теоретического знания социологии. Под технологичностью теоретического знания можно понимать его практический потенциал, позволяющий преобразовывать материал, данный природой и изменять формы мышления, повседневные практики общения людей и их поведение, характер общественных отношений и т. д. В первом случае речь идет о технологиях, создаваемых на основе естественнонаучного знания, во втором – о социальных технологиях, использующих результаты социогуманитарных наук. Мост между ними образуют математика, информатика и лингвистика.

В широком смысле слова достоверное теоретическое знание всегда полезно и практично. Оно, с одной стороны, очерчивает поле деятельности и дает необходимый инструментарий, с другой – предостерегает от бесплодных усилий, указывая, что не следует делать: изобретать «вечный двигатель», организовывать «производство ради производства», создавать концепции «избыточности образования», «бесперспективных поселений», вводить «сухой закон» и т. д. и т. п. К. Поппер писал: «Моя позиция в отношении технологического подхода состоит в том, что социология, а может быть, и вообще все социальные науки должны искать не столько «своего Ньютона или Дарвина», сколько своего Галилея или Пастера»[22]. Имеется в виду, что социология должна заниматься не поиском общих законов, а решением конкретных актуальных проблем. Отсюда и обращение автора к успешным методам, которые он называет «поэлементной технологией». Тем самым Поппер нашел некоторый компромисс: отвергая притязания социологии на «переустройство общества как целого»[23], он допускает «поэлементные технологии», которые в развитых странах встречаются на каждом шагу. С его точки зрения, специалист по «поэлементным» реформам «знает, что мы учимся только на своих ошибках. Соответственно этому, он будет прокладывать путь, делая один шаг за другим и беря на заметку последствия проводимой реформы; он будет избегать сложных и масштабных реформ»[24]. Все это так, однако ясно, что любая поэлементная реформа (например, налоговая, образовательная, пенсионная и др.) направлена в конечном счете на сохранение целостности и неизменно преобразует все общество как целое. Это вытекает из общего принципа системности. Предложенное автором деление технологических социальных проблем на «приватные» и «публичные» проведено не по одному основанию. Следовало бы выделять следующие проблемы:

а) частные (приватные) и общие; б) закрытые и публичные (гласные, открытые). Вместе с тем К. Поппер утверждает: «Технологический подход плодотворен именно в применении к чисто теоретическим проблемам. Он помогает решить фундаментальную задачу выбора проблем, он дисциплинирует спекулятивные наклонности (легко уводящие, особенно в социологии, в сферу метафизики), поскольку подчиняет теории определенным стандартам, таким как ясность и практическая проверяемость»[25]. Под социологией здесь имеется в виду скорее социальная философия с естественным для нее уклоном в метафизику. Что же касается социологии, то о технологичности теоретического знания можно составить представление из некоторых примеров.

1. «Диада» как исходная форма социальности. Социология отвергла популярные в политэкономии модели Робинзонады (А. Смит, Д. Рикардо). Утверждая, что исходной формой социальности является «диада» (двойка), теоретическая социология установила, что целостность и устойчивость данной формы определяется степенью согласованности взаимных ожиданий, когда ориентации на «другого» являются мотивом и целью для каждого из участников взаимодействия. Этот теоретический вывод стал основой для разработки социальных технологий комплектования экипажей самолетов, космических кораблей и т. д.

2. Общественное разделение труда. Разделение труда социологи (Спенсер, Ковалевский и др.) связывали с дифференциацией, а значит, с повышением силы и жизненности сообщества за счет разнообразия. По Дюркгейму, разделение труда есть modus vivendi (способ существования) сообщества и основа органической солидарности его членов. Это фундаментальное положение, но оно создается, как правило, лишь тогда, когда возникают диспропорции в кадровом обеспечении определенных видов деятельности, отраслей, ведущее в силу нарушения органической солидарности к росту социальной напряженности в обществе.

3. Теория социальной мобильности. Основные положения теории социальной мобильности разработаны П. Сорокиным. Творческие импульсы данной теории побудили к тому, чтобы пересмотреть представления об оптимальности социальной структуры и ее влиянии на стабильность общества. Напомним, что согласно доминировавшей многие века парадигме, стабильность общества детерминируется воспроизведением во времени одних и тех же социальных структур. На этом основании возник и получил сакральное оправдание кастовый строй с непроницаемыми перегородками между кастами; сословное деление с огромной социальной дистанцией между сословиями и т. д. Теория социальной мобильности установила, что ограничение социальных перемещений, консервация предзаданных структур не укрепляет, а наоборот, дестабилизирует общество, снижает его социальный и человеческий потенциал. Именно эти теоретические знания направляют инновационный поиск путей регулирования социальных перемещений, создание открытого общества.

Социология – источник оперативной информации. Как и другие социальные науки, социология призвана удовлетворять информационную потребность социальных субъектов – государства и его органов, гражданского общества, отдельных граждан.

Под социологической информацией понимаются обобщенные, систематизированные, аналитические данные (сведения для потребителей) о состоянии и тенденциях изменения общества как целостной системы (страны-государства), его отдельных сфер и структур, конкретных институтов, учреждений и организаций, а также об основных параметрах массового сознания (настроениях, ожиданиях, установках, ценностях, идеалах, предрассудках и т. д.) и повседневного поведения (типичных формах общения, социальных действий, интерактивности). От других видов информации – политической, технической, естественнонаучной, экономической, правовой и т. д. – социологическая отличается рядом особенностей. Во-первых, принципиальной обращенностью к человеку: человекоразмерностью, человекосоотнесенностью, человекоориентацией. Фактически этот признак является атрибутивным, при его отсутствии информация теряет свою природу социологичности. Например, организационная структура предприятия, представленная графически (руководство, состав подразделений и служб, линии иерархии и координации и т. д.), является «безлюдной»; неслучайно при строительстве новых предприятий она проектируется задолго до того, как рабочие места займут соответствующие специалисты. Социолог «оживляет» эту схему, характеризуя: а) состав коллектива как соотношение работников по полу, возрасту, профессиям, образованию и т. д.; б) статусно-ролевые позиции с точки зрения единства прав и ответственности, возможности делегирования полномочий, субординации и пр.; в) ролевые ожидания – их согласованность (индивид – коллектив), приемлемость для людей и подразделений, оптимальность (хотя бы по числу фиксируемых конфликтов и способов их разрешения) и др.

Статистические данные о динамике цен – это чисто финансовая информация. Она не только абстрагирована от человека, но и далеко не всегда расшифровывается для непосвященных, о чем свидетельствуют такие грандиозные аферы, как «МММ», «беспроигрышные лотереи», «управляемый» дефолт и пр. Социологическая информация по данной проблеме должна включать как минимум экспертные оценки правомерности и честности тех же принципов пирамиды, что обещал Мавроди и ему подобные; ожидания населения, «источник веры» людей (теперь ясно, что, например, вкладчики МММ верили не Мавроди, а правительству, государству). Эти примеры показывают специфичность человеческой природы социологической информации, отличающую ее от других видов сообщений.

Вторым признаком является аксиологический характер социологической информации: она всегда несет ценностно-смысловую нагрузку, чем отличается не только от технической информации, но и от социальной статистики. Статистические данные, например, о браках и разводах, о миграции и выборе профессии (поступлении в учебные заведения), семейном бюджете в определенном смысле информативны, но не аналитичны, если не раскрыты факторы, причины, мотивы этих процессов и явлений.

Третий признак – учет и представленность общественного мнения как совокупности оценочных суждений всего населения, конкретных социальных групп и категорий по наиболее важным проблемным вопросам, событиям, решениям, стратегическим выборам, а также электоральных предпочтений, степени доверия к органам власти и социальным институтам, о конъюнктуре рынка, рейтингах теле– и радиопрограмм и передач, печатных СМИ, спросе на товары и услуги и др.

Не вдаваясь в детали, подчеркнем главное, а именно, что адекватную, достоверную социологическую информацию можно получить только путем грамотно поставленных профессиональными специалистами социологических исследований. Глубоко ошибочно представление о том, что такую информацию могут дать другие источники, как и то, что организовать социологические исследования можно своими силами.

1.2. Vox populi, vox dei (о реальности общественного мнения)

Одной из значимых примет 1990-х годов на постсоветском пространстве можно назвать оживление и существенное повышение роли общественного мнения. «Внезапно (как будто внезапно) и наверху и внизу резко изменилось отношение к общественному мнению как социальному институту»[26]. Примеров тому более чем достаточно: в политической сфере – это все более острая борьба за голоса избирателей, спрос на социологические прогнозы выборов, появление новых для нас технологий; в бизнесе, предпринимательстве – развитие маркетинговых исследований, в основе которых опросные методы; вынесение на суд общественности таких аномальных явлений, как наркомания, неуставные отношения в армии и т. п.

Но именно в эти годы отмечается всплеск нигилизма в оценке общественного мнения. Так, в книге французского социолога П. Бурдье «Социология политики» один из разделов недвусмысленно назван «Общественное мнение не существует», здесь автор опровергает постулат о том, что «производство мнений доступно всем». Известный специалист по социологии США заявил: «Знаю я их общественное мнение, что надо, то и выведут». Электорат обвиняют в отсутствии «признаков гражданственности и реалистического понимания стоящих перед страной задач»[27]; в том, что он «руководствуется лишь простыми интересами – злобой и завистью»[28] и т. д.

Если углубиться в историю, нетрудно обнаружить огромное число ниспровергателей той идеи, которая выражена в вынесенной в заголовок крылатой фразе времен Древнего Рима «Глас народа – глас божий». В их числе Ницше, Ортега-и-Гасет, Кьеркегор, Гуссерль, авторы теории элит – Парето, Моска и др.

Для социологии общественное мнение не просто важный источник информации о настроениях и чаяниях людей или социальный институт, определяющий и поддерживающий нормативную систему общества. С теоретической точки зрения общественное мнение – главный конструкт тех парадигмальных подходов, которые возвышают личностное начало, человека как меру всех вещей (включая и социальный порядок), как субъекта истории. Никто лучше социолога не знает, сколь неоднозначно и переменчиво бывает общественное мнение. Оно не нуждается в идеализации, но и не заслуживает отрицания, даже ради благих целей. К счастью, этого и нельзя сделать: можно, например, не замечать погоду, но она есть вне зависимости от человеческих желаний, объективно. Все это побуждает еще раз обратиться к методологическим проблемам общественного мнения[29].

Двойственная природа мнения. Термин «мнение» по своему происхождению не является социологическим, он заимствован из философии, имеет давнюю историю и довольно сложную судьбу. В древнегреческой философии «мнение» (doxa) и «знание» (episteme) – основные категории теории познания. Для Сократа мнение – не ступень познания истины, а проявление некоторой диспозиции самого человека (верования, предрассудки, предрасположенности и т. п.). Поэтому он отстаивает казалось бы парадоксальный тезис, что «даже правильное мнение не есть знание». Но парадокса нет, если согласиться, что мнение лишь случайно может совпадать со знанием (истиной). (Например, если при сдаче экзамена на компьютере студент из десяти подсказок на первый вопрос угадывает ту единственную, которая правильна, то это не говорит о его знании предмета. Вероятность угадывания правильных ответов на 20 вопросов без знания предмета ничтожна.)

У Платона мнение относится не только к субъекту, но и к объекту: оно занимает промежуточное место между знанием и незнанием, и на онтологическом уровне ему соответствует чувственный мир, область зримого. Соответственно мир мнений делится на две области: веры и догадки. Аристотель еще больше приближает мнение к знанию, в его системе категорий doxa (мнение) есть вероятностное знание. Поскольку его посылки не необходимы, то такое знание-мнение не надежно, допускает ложный вывод, может быть как верным, так и неверным.

В Новое время, когда философия пришла к четкому выделению двух уровней познания, категория «мнение» потеряла свой гносеологический статус. На первом уровне инструментами познания стали ощущение, восприятие и представление, на втором – понятие, суждение и умозаключение. Неслучайно немецкий философ Э. Кассирер в работе «Опыты о человеке», приведя слова Марка Аврелия «Мир – изменение, жизнь – мнение», отмечает следующее: «Термины убеждение (affirmation) или суждение (judgement) кажутся мне более подходящими к мысли Марка Аврелия, чем мнение (opinion), хотя именно последний термин используется во всех мне известных английских переводах. Мнение (платоновское doxa) содержит момент изменчивости и неочевидности, не предусмотренный Марком Аврелием»[30]. Однако М. Аврелий – философ, а не теолог. Его нравственные наставления не совместимы с ортодоксией, догматизмом. «Все, что ты видишь, – учил философ-император, – подлежит изменению и вскоре исчезнет. Размышляй постоянно и о том, скольких изменений ты уже был свидетелем. Приспосабливайся к обстоятельствам, выпавшим на твою долю. И от всего сердца люби людей, с которыми тебе суждено жить»[31]. Эти мысли, как нам представляется, соответствуют максиме «жизнь – мнение».

Социология восприняла философское учение о двойственной природе мнения. Суть его в том, что мнение одновременно выражает и диспозиции того человека, который его высказывает, и по-своему отражает предмет мнения (объект, явление, событие, другого человека). Перед социологией стала принципиально новая задача – измерение мнений, анализ общего мнения, т. е. общественного мнения во всех его деталях, разрезах и подробностях с использованием специальных методов и математико-статистических приемов. В социологии существуют следующие определения понятия «мнение».

1. Мнение – вербальный факт или факт вербального поведения, выражающий в логически правильной форме некоторое смысловое содержание. П. Бурдье подчеркивает, что под мнением он на протяжении всего анализа понимал «то, что может быть сформулировано в виде высказывания с претензией на связность»[32]. Но «претензии на связность» недостаточно, требуются логическая и смысловая определенность, релевантная нормам языка и т. п. («жареный лед», «круглый квадрат» – связные, но бессмысленные высказывания.) Тем не менее для опросных методов понимания мнения как вербального факта вполне достаточно. С той лишь оговоркой, что существуют и другие способы выражения мнений. Когда, например, зрители молча покидают кинозал – «голосуют ногами» – никто не усомнится в их отрицательном мнении о фильме. Особая тема – расхождение между вербальными фактами и «молчаливым мнением». Всему этому есть свои причины и социолог всегда пытается их понять, не полагаясь только на высказывания респондентов.

2. Мнение – оценочное суждение о проблемах (событиях, явлениях) действительности. Это наиболее распространенное в социологической литературе определение, в нем все термины осмыслены и поддаются верификации. Суждение – утверждение существования предмета мнения, оценка – его субъективное восприятие, проблемность – неоднозначность решения, с одной стороны, и актуальность – с другой. Если нет проблемной ситуации, мнение излишне, в этом случае оно переходит в знание, можно сказать, растворяется в нем, придавая знанию некоторый эмоциональный заряд.

3. Мнение – отношение людей к объектам, явлениям и событиям действительности. Как видим, здесь объем понятия заметно расширяется и охватывает любые акты поведения, выражающие отношение человека к чему-то. Еще раз отметим, что существует много как прямых, так и символических действий, представляющих мнение людей. Среди прямых такие, как бойкот товаров, участие в массовых действиях, сбор средств, членство в партиях и т. д. К символическим относятся, например, различные значки, повязки, флажки, а также акции типа «Зажги свет», «Поставь свечу» и др. Анализ невербальных действий – важная часть изучения общественного мнения путем наблюдений, бесед и других методов.

4. В маркетинговых исследованиях под мнением понимают определенную категоризацию покупательских потребностей, характеризующих состояние и динамику платежеспособного спроса. В таких исследованиях мнение – характеристика субъекта. Действительно, если бы мнения касались только внешней оценки объектов, в данном случае товаров, то опросы населения потеряли бы смысл: простые люди не могут оценить качество товаров лучше, чем специалисты. Но эксперты-товароведы не могут знать вкусы, привычки, предпочтения людей и не могут прогнозировать их поведение на рынке. «Предрасположенность, по определению П. Бурдье, – не есть мнение»[33]. А как назвать готовность человека тратить силы и время в поисках какого-то определенного товара, например, любимого чая? Если это не мнение, то видимо лишь потому, что никто не задал такой вопрос. Когда человек говорит: «Мой любимый чай такой-то», – это без сомнения связное высказывание, т. е. мнение. Также и в политике: избиратель ждет, ищет кандидата, образ которого у него есть хотя бы в общих чертах, и голосует за «похожего» или не голосует ни за кого. Этот образ и есть некоторый синтез личных и групповых предрасположенностей. То, что они не всегда вербализуются, не значит, что они не существуют как факт индивидуального и коллективного сознания. При методически корректной формулировке вопроса этот образ может быть достаточно точно описан словами, как портрет предпочитаемого кандидата. Главная методическая сложность социологических опросов в том, что прямые вопросы, как правило, не поддаются валидизации. Так, для оценки потенциального числа потребителей снотворного не подходит прямой вопрос «Купите ли вы снотворное?», но приемлем вопрос «Как Вы обычно засыпаете – легко или с трудом?»[34]. При изучении управляемости малых коллективов (бригада, отдел, спортивная команда) прямой вопрос «Как Вы оцениваете управляемость вашего коллектива?» методически не корректен, поскольку понятие «управляемость» требует объяснения и может толковаться по-разному. Более адекватной является шкала из трех простых вопросов, касающихся откровенности восходящей информации от подчиненных к руководителю.

5. И наконец, мнение можно определить как интерпретацию мира повседневности. «Повседневность, – по словам А. Шюца, – это сфера человеческого опыта, характеризующаяся особой формой восприятия переживания мира, возникающей на основе трудовой деятельности»[35]. В мире повседневности человек руководствуется не готовым и точным знанием, а своими интерпретациями всего того, с чем он имеет дело, и эти интерпретации, точнее, их результаты, и есть его личное мнение. Зная, например, что Земля вращается вокруг Солнца, человек живет по Солнцу – такая интерпретация в круге повседневности ему привычна, удобна и достаточна. Тем самым вопрос, у каждого ли человека есть мнение, отпадает сам собой. Можно лишь выяснять, каков этот мир повседневности и, соответственно, круг мнений у того или иного человека. В благополучных странах политика для простых людей скорее периферийное, чем главное дело, – отсюда и представление, что не у всех есть мнение о политике.

Итак, мнение как понятие имеет двойственную природу, оно отражает как внутренние диспозиции, так и повседневный мир, который человек осваивает практически, опытным путем. Человек владеет этим миром, и в этом смысле знает его, ибо его мнения-интерпретанты позволяют успешно приспосабливаться к обстоятельствам и вместе с тем приспосабливать обстоятельства к себе, а в конечном счете – действовать правильно и достигать жизненных целей.

Мнение рождается в голове отдельного человека, но, как и всякое идеальное образование, обладает свойствами трансляции, заражения, подражания, заимствования, а также, что особенно важно, способностью индуцировать, как говорил Платон, «догадки», т. е. мнение обладает самообучением, что на уровне общественного мнения становится решающим фактором.

От единичного (лучше «от частного») к общему. Общественное мнение обычно представляют как сумму мнений индивидуальных. В этом нет злого умысла, такое представление – результат привычных языковых и логических схем, хотя оно может использоваться в неблаговидных целях, на что обратил внимание П. Бурдье. Так, выборы считаются состоявшимися, если явка избирателей составила не менее 25 %. В таком случае 80 % «за» при 25 % проголосовавших, это не большинство, а только 20 % населения с правом голоса. Можно ли в подобных ситуациях говорить об общественном мнении? Однозначного ответа на этот вопрос нет, известно, что в некоторых странах минимум явки повышается до 50 %, вводится обязательное участие с высокой ответственностью за неявку. Вместе с тем с теоретико-методологической точки зрения общественное мнение не суммативно, хотя именно к такому выводу подталкивает хорошо известный каждому процесс голосования. Может показаться, что при единодушном голосовании образуется заветное «единое» мнение. На самом деле это не единое, а лишь одно мнение. Именно здесь и возникает аберрация суммирования: с формальной, статистической, позиции такое мнение можно считать общим, поскольку голосовали все, но с содержательной – в нем нет того, что отличает общественное мнение – совместности (Гегель), личного участия и ответственности каждого.

Представления о демократии как арифметическом большинстве, которому должно подчиняться меньшинство, сугубо количественные, поверхностные. Суть демократии не в этом, а в том, чтобы общими усилиями находить наилучший способ решения проблемы. Поскольку такой способ может предложить и меньшинство (даже один человек), то задача состоит в непротиворечивом интегрировании меньшинства в «совместность». В подлинном, содержательном, смысле слова общественное мнение – полный набор возможных альтернатив, кем бы они не выдвигались, и выбор тех из них, против которых никто не выступает. Это важно: не тех, которые поддерживает большинство, а тех, против которых не возражают. Такое понимание общественного мнения позволяет обществу постепенно преодолевать идейные противоречия в массовом сознании, обретая стабильность, взаимопонимание и терпимость. Общее, по словам известного советского философа Э. В. Ильенкова, это «закономерная связь двух (или более) особенных индивидов, которая превращает их в моменты одного и того же конкретного, реального, а отнюдь не только номинального единства»[36]. Следовательно, общее – не сумма, а закон или принцип связи единиц и частей в составе целого. Этот вывод особенно нагляден применительно к общественному мнению. По любому вопросу есть множество мнений, и после голосования люди живут со своими разными мнениями – не только в стране, но и в коллективах, семьях. Если решение принято правильно, то мнение со временем переходит в знание. Разные мнения, сосуществуя, взаимодействуя и обогащаясь, постепенно переходят в новое состояние, новое общественное мнение. Это и есть органический способ связи единиц в целом. Стремление же создать «единое» (100 %-ное) мнение ведет к его фальсификации, поскольку те, кто имеет иное мнение, перестают его высказывать.

Предметное поле общественного мнения. Вопреки представлениям об универсальности общественного мнения, его предметное поле существенно ограничено. Во-первых, не может быть общественного мнения о том, что общеизвестно, как дважды два – четыре, как общепринятые нормы и правила поведения людей. Во-вторых, научное знание – это твердо установленные научные факты. Как справедливо отмечал Гегель, «науки же, если они действительно представляют науки, вообще не находятся на почве мнения и субъективных воззрений и не подпадают под категорию того, что составляет общественное мнение»[37]. Что же касается способов использования научных результатов, то здесь общественное мнение играет все большую роль. Нельзя, например, решать вопрос о строительстве в Беларуси атомной электростанции без учета общественного мнения или вопреки ему. В-третьих, предметом общественного мнения не должны быть нравственные и метафизические проблемы, вопросы религиозной веры, вообще все, что задевает чувства и достоинство той или иной категории населения. В-четвертых, в предметное поле общественного мнения не входят события и ситуации, которые не касаются всех и каждого, не влияют на жизнеспособность социума. В-пятых, общественное мнение не затрагивает вопросы, имеющие однозначное решение. В таких ситуациях оно может возникать на короткое время для поддержки уже принятых решений или ускорения готовящихся.

Подлинным плацдармом общественного мнения являются проблемные ситуации, предполагающие выбор одной альтернативы из числа возможных, при том что каждая из них имеет свои положительные и отрицательные стороны. Особенно это заметно в отношении общественного мнения к современным реформам.

В социологических исследованиях необходимо учитывать особенности и ограничения предметного поля общественного мнения. Неспециалистам кажется, что в анкету можно включить любой вопрос, который представляет практический интерес. Как видим, это далеко не так. Социолог не может не учитывать, что, опрашивая людей, он пробуждает интерес и размышления об изучаемых темах, а это связано с соблюдением этических норм социологической работы, в первую очередь с требованием не навредить.

Субстанциальность общественного мнения. Субстанциальность как наличие в явлении, предмете достаточных оснований для самостоятельного бытия, выражения своей особой сущности – найважнейшая характеристика общественного мнения. «Общественное мнение, – утверждал Гегель, – содержит в себе вечные субстанциальные принципы справедливости, подлинное содержание и результат всего государственного строя, законодательства и всеобщее состояние вообще в форме здравого смысла людей как той нравственной основы, которая проходит через все, что принимает форму предрассудка, а также истинных потребностей и правильных тенденций действительности»[38]. В этой формуле содержатся фундаментальные положения, раскрывающие природу и социальный смысл общественного мнения. Интерпретируя их, необходимо прежде всего учесть, что Гегель, как всегда, имеет в виду понятие общественного мнения, т. е. некоторую абстрактную модель, которая в равной степени присуща и греческому полису, и новгородскому вече, и маленькому немецкому курфюрсту, и большой стране. Как таковое, т. е. по своей природе, общественное мнение выражает следующее.

1. Субстанциальные принципы справедливости. Это значит, что в своем сущностном, «чистом», виде не искаженное сокрытием информации или иными приемами манипулирования общественное мнение не может (не способно) поддерживать несправедливость.

2. Подлинное содержание и результат государственного строя, законодательства и всеобщего состояния вообще. Многие правоведы, законодатели не согласны с этим положением, может быть потому так много во всей истории законов, которые не понятны людям и не выполняются ими. Заметим, что для Гегеля государство – это не Прусское полуфеодальное королевство, а идеальная политико-правовая конструкция, «власть разума, осуществляющего себя как волю»[39]. Это разумное, справедливое и правовое государство, в котором законодательство создается не по усмотрению, а в результате диалога с общественностью. Конечно, простые люди не могут знать, какое государственное устройство теоретически лучше, но они знают то, что соответствует или не соответствует их чаяниям в существующем строе. Кроме того, очевидно, что ни один человек не хочет жить в плохом государстве. Неслучайно Гегель неоднократно приводит ответ пифагорейца Ксенофила на вопрос «Как лучше воспитать сына?»: «Сделать его гражданином государства, в котором действуют хорошие законы»[40]. Но хорошими могут быть только такие законы, которые воплощают всеобщее (разум, нравственность, ценности массового сознания). «Нелепостью было бы, замечал Гегель, навязывать народу учреждения, к которым он не пришел в собственном развитии»[41].

3. Здравый смысл людей в качестве нравственной основы как истинных потребностей и правильных тенденций, так и предрассудков. Это положение позволяет не смешивать общественное мнение с точным научным знанием. Там, где есть научное знание, мнение излишне. Здравый смысл как стихийное сознание практических проблем на основе традиционных представлений и личного опыта не свободен от некритического восприятия, т. е. предрассудков. Часто электорат обвиняют в безнравственности за готовность «одобрить введение экономической инквизиции» (П. Вощанов), за поддержку кандидата-демагога. Однако в такой поддержке есть определенный здравый смысл, который заключается в том, чтобы выразить неудовлетворенность существующим положением вещей и показать, что если ничего не будет меняться к лучшему, то возможен даже такой «безрассудный» вариант. В этом нравственное оправдание так называемого протестного голосования: вероятность ошибки здесь весьма велика, но с точки зрения здравого смысла она может быть компенсирована уроком на будущее для тех, кто не считается с общественным мнением. В отношении общественного мнения к предрассудкам проявляется его двойственная природа. По Гегелю, субстанциальной является внутренняя сторона общественного мнения и только к ней нужно относиться серьезно. Именно это имеется в виду, когда говорят о «зрелом общественном мнении». Как формируется такое мнение, от чего зависит степень его зрелости? Гегель особое внимание обращает на аргументацию: «Общественное мнение было во все времена большой силой, и таково оно особенно в наше время, когда принцип субъективной свободы обрел такую важность и такое значение. То, что должно быть значимым теперь, значимо уже не посредством силы и в незначительной степени как следствие привычки и нравов, а преимущественно благодаря пониманию и доводам»[42]. В современном мире возможность «понимания и доводов» существенно расширилась. Но неизмеримо вырос и арсенал методов манипулирования общественным мнением, что требует введения строжайших правил работы служб PR (Public Relations – связь с публикой), избирательных процедур независимого контроля выборов и др. Отягощенность общественного мнения предрассудками ведет к тому, что оно в своих внешних проявлениях может быть не только глубоким и истинным, но и случайным, невежественным, ложным. В 1780 г. Фридрих II, король Пруссии, поставил перед Берлинской академией наук вопрос: «Полезно ли обманывать народ?» Гегель по этому поводу отмечает: «На это следовало бы ответить, что народ не дает себя обмануть относительно своей субстанциальной основы, сущности определенного характера своего духа, но относительно способа знания им своего духа и суждения его об этом способе, о своих поступках, о событиях и т. д. народ сам себя обманывает»[43]. Это проницательное высказывание подтвердилось в траги ческой истории Германии 1930–1940-х годов и во многих других странах. Напрашивается вывод: тот, кто желает добра своему народу, должен оберегать его от самообмана, от утопических прожектов, мифов, ложных иллюзий и предрассудков. «В общественном мнении, – заключает философ, – содержится все ложное и истинное, но обнаружить в нем истинное – дело великого человека. Кто высказывает то, что хочет его время, говорит это ему и совершает это для него, – великий человек своего времени. Он совершает то, что составляет внутреннюю сущность времени, осуществляет его требования»[44]. Субстанциальное в общественном мнении – это дух времени, эфемерное – поверхностные оценки, основанные на стереотипах, внушениях и т. п. Что касается ложного в общественном мнении, то к нему нужно относиться спокойно, даже презрительно. Слова А. Данте «следуй своей дорогой, а люди пусть говорят, что угодно» отно сятся к такого рода мнению.

Однако прежде чем препарировать общественное мнение (по предмету – о чем? по содержанию – какое? и т. д.), его необходимо узнать, изучить, выявить, зафиксировать. Сегодня призывы отказаться от социологических методов под теми предлогами, что опросы воспроизводят «артефакты», что общественного мнения не существует, что данные можно сконструировать как угодно и т. д., ведут к замене научного подхода дилетантским. Ибо даже если ликвидировать все социологические учреждения, общественное мнение не исчезнет со всем своим величием и предрассудками, как не исчезнет и потребность знать, учитывать и влиять на него. Вот почему общая нигилистическая направленность высказываний П. Бурдье, А. Зиновьева и других авторов является неконструктивной. Обращаясь к истории, можно вспомнить восторженные оценки Л. Г. Моргана, а за ним и Ф. Энгельса о том, что в первобытном обществе все регулировалось волей рода, воплощенной в общественном мнении и закрепляемой в традициях и обычаях. В Древней Греции общественное мнение, часто сумбурное и противоречивое, играло выдающуюся роль. В Древнем Риме перед мнением публики заискивали императоры, в средние века первой в мире «вечевой» республикой стал Великий Новгород. Трудно согласиться с А. Зиновьевым в том, что высказывания людей о Хрущеве или Брежневе «не превращались в общественное мнение»[45]. Сегодня ясно, что такие мнения, широко распространявшиеся в форме анекдотов, оказали определенное влияние на состояние общественного сознания. Общественное мнение уже выходило из плена ложного сознания, вульгарных интерпретаций действительности и приобретало черты субстанциальности.

Неправомерно смешивать формы представления общественного мнения с его сущностью. «Нет ничего более неадекватного, – считает П. Бурдье, – чем выражать состояние общественного мнения через процентное соотношение»[46]. На наш взгляд, процентное выражение столь же понятно, как и любое другое (абсолютные числа, графики, описания). Ошибки и злоупотребления возникают тогда, когда из всего массива данных выбирают лишь те проценты, которые подтверждают определенную позицию. Приведенный в книге пример доказывает это. На вопрос «Одобряете ли Вы правительство Пампиду?» 20 % французов ответили «да», 50 % – «нет», 30 % – «нет ответа». «Но можно, – считает П. Бурдье, – пересчитать процент «одобряющих» и «неодобряющих», исключив «неответивших». Этот простой выбор становится теоретическим приемом фантастической значимости»[47]. Но если все-таки пересчитать, чего автор не сделал, то выяснится, что одобряющих стало 28,6 %, а неодобряющих – 71,4 % от числа ответивших, т. е. без учета тех, кто не ответил на вопрос. Как видим, разница между силами «за» и «против» отнюдь не уменьшилась, наоборот, возросла на 12,8 процентных пункта (было 30 %, стало 42,8 %). Стоит ли говорить, что социолог не прибегнет к такому «фантастическому приему», и уж тем более не возведет его в ранг «теоретических». Из признания методических проблем, возможных ошибок в формулировках вопросов, некорректно го представления результатов никак не следует вывод о том, что общественного мнения не существует. Оно реально настолько, насколько реально общественное сознание в его массовых формах проявления.

1.3. Убеждения как мировоззренческое ядро личности: историко-социологический анализ

Убеждения – один из основных компонентов культуры наряду с ценностями, нормами и символами, благодаря которому осуществляется ее взаимопроникновение с личностной и социальной системами, дающее жизненную силу и одухотворенность каждому из трех образований. На индивидуальном уровне убеждения представляют собой центральную диспозицию, на основе которой формируется тип личности, определяются жизненные стратегии, мировосприятие, особенности взаимоотношений с людьми и социальными институтами. Анализ убеждений проводится разными научными дисциплинами, каждая из которых акцентирует свои аспекты. Так в педагогике убеждения рассматриваются как целевые ориентиры воспитания, в этике – как нравственное кредо, в психологии – как направленность личности, в философии – как мировоззренческие принципы разумности, свободы и ответственности, присущие человеческой природе как таковой. Предметом социологии являются сквозные вопросы, связанные с интегративной функцией убеждений, как в единичном действии, так и в интеракции двух и более индивидов и особенно в рамках социетальной общности, понимаемой как страна-государство. В свою очередь, это предполагает классификацию убеждений; выяснение их связи с идеями и ценностями, представленности в качестве значений и смыслов в индивидуальном и общественном сознании; раскрытие механизмов превращения знаний в убеждения, причин существования нигилизма и фундаментализма как крайних позиций в этой области; соотношение понятий «вера» и «убеждения», а главное – оценку состояния духовной сферы с точки зрения модели убеждения. Вся эта схематически очерченная и далеко не полная тематика объективно входит в предметное поле социологических исследований.

Человеческая история полна примеров высочайшего героизма, страданий и жертвенности во имя личностно-значимых и социально оправданных убеждений. Известный австрийский психолог В. Франкл писал: «Существуют авторы, которые утверждают, будто смысл и ценности есть «не что иное, как защитные механизмы, реактивные образования и сублимации». Что касается меня, то я не стал бы жить для того, чтобы спасти свои «защитные механизмы», равно как и умирать ради своих «реактивных образований». Человек же, однако, способен жить и даже умереть ради спасения своих идеалов и ценностей»[48]. Понятно, что речь идет об убеждениях, ибо в иной форме идеалы и ценности в индивидуальном сознании не могут быть представлены. О глубине, архетипичности убеждений можно судить уже по тому, что даже в гипнотическом трансе человек не может совершать действия, которые противоречат внутренним принципам. В интересной работе по манипуляции сознанием С. Г. Кара-Мурза пишет: «Только если человек под воздействием полученных сигналов перестраивает свои воззрения, мнения, настроения, цели – и начинает действовать по новой программе – манипуляция состоялась. А если он усомнился, уперся, защитил свою духовную программу, он жертвой не становится»[49]. Строго говоря, предметом манипуляций могут быть только убеждения, дело лишь в том, есть ли они у человека, а если есть, то какие (по содержанию и интенсивности) и какое место занимают в духовной программе. Вполне очевидно, что противостоять манипулятивному воздействию может только тот, у кого есть стойкие и адекватные реальности убеждения. Вообще, если из мотивационной сферы убрать убеждения, то на доминирующие позиции выйдут сугубо меркантильные побуждения, при этом возникнут непреодолимые трудности в объяснении не только деяний многих исторических личностей, но и повседневного поведения современников. В. С. Соловьев писал: «Для всех, кто признает какой-нибудь смысл в истории человечества, не подлежит сомнению, что историческая жизнь народов определяется, прежде всего, их основными убеждениями, их общим мировоззрением»[50].

Актуальность изучения феномена убеждений не вызывает сомнений. Тем не менее в последнее время наблюдается снижение интереса к такого рода анализу. В историко-социологической литературе, посвященной творчеству классиков и других известных социологов, проблема убеждений, как правило, не рассматривается. В результате создается впечатление, что данная категория ими не использовалась. На самом деле анализ убеждений занимает важное место в работах практически всех ведущих социологов – О. Конта, М. Вебера и Т. Парсонса.

О. Конт: убеждения – основа социального механизма. Об особом месте категории убеждения в социологии О. Конта можно судить по следующему его заявлению: «Читателям этой книги я не считал бы нужным доказывать, что идеи управляют и переворачивают мир, или, другими словами, что весь социальный механизм действительно основывается на убеждениях»[51]. Заметим попутно, что в некоторых переводах вместо слов «на убеждениях» говорится «на мнениях». На наш взгляд, такая замена терминов неоправдана. Во-первых, очевидно, что далеко не всякое мнение выражает твердое убеждение человека; во-вторых, Конт в другой работе «Общий обзор позитивизма» специально рассматривает феномен общественного мнения – его организацию, структуру, нравственное и политическое значение. Вместе с тем, несмотря на доверительный тон обращения к читателю, у последнего и тогда, и сегодня не могут не возникать вопросы о том, что представляет собой социальный механизм, почему он основывается на убеждениях, какое отношение к этому имеют идеи. Как видно из текста, автор не дефинирует используемые термины, не вступает ни с кем в полемику, не упоминает предшественников, хотя бы своего учителя Сен-Симона. В силу этого данное положение, более значимое для современной социологии, чем закон трех стадий, теория прогресса и другие социально-философские разработки автора, воспринимается как постулат, статья катехизиса. К сожалению, исследователи творчества Конта и его комментаторы не подвергают приведенное высказывание детальному анализу, ограничиваясь отдельными замечаниями, например, о том, что оно является авторской конкретизацией закона трех стадий «применительно к своей социологии»[52].

Нам представляется, что О. Конт под любимым тезисом «прогресс и порядок» понимает социальный механизм как внутреннее устройство общества, с помощью которого обеспечивается взаимодействие его частей (институтов, сфер, отраслей), регулярность действий, упорядоченность и сохранение целостности, прогрессивное движение общества. Видимо учитывая, что определение образовано по аналогии с техническими представлениями о механизме, автор не видел необходимости каких-либо пояснений. В современных условиях социальные механизмы создаются целенаправленно – для защиты людей от самых разных кризисных ситуаций и неблагоприятных воздействий, в том числе от безработицы, неоправданной дифференциации и др., а также для мобилизации человеческого потенциала, мотивации и стимулирования труда, повышения качества жизни и т. д. В соответствии с духом своего времени Конт отождествлял социальное с общественным, но он прав в том, что эффективным и жизнеспособным может быть только тот социальный механизм, который основан на убеждениях. Убеждения он рассматривает как исключительно массовое (коллективное) явление, выражающее единение умов, общность принципов, единство взглядов, социальное умонастроение. Отсутствие таких убеждений ведет к умственной анархии, беспорядку в умах, а с этим и к дезорганизации общества. «Наша опаснейшая болезнь, – убежден Конт, – состоит в глубоком разногласии умов относительно всех основных вопросов жизни, твердое отношение к которым является первым условием истинного социального порядка»[53].

Индивидуальные убеждения как личностные диспозиции, определяемые по степени уверенности в тех или иных положениях, взглядах и готовности их отстаивать, для Конта не существуют. Возможно, это связано с методологическим реализмом или с тем, что он растворил психологию в других науках, не найдя ей места в своей классификации. «Психология в собственном смысле, – писал он в «Системе позитивной политики», – потерпела поражение одновременно с конституционной королевской властью, вследствие тесного сродства этих двух продуктов протестантства»[54]. Вряд ли этот аргумент основателен, скорее все-таки решающее значение имело то, что эмпирические исследования социальных явлений были в то время методически недоступны, а значит, выявление и измерение индивидуальных убеждений невозможны.

Откуда берутся общие убеждения и каково их содержание – ответы на эти вопросы вытекают из первой части суждения о социальном механизме: «Идеи управляют и переворачивают мир». Конт воспринял этот известный просветительский тезис через популярный в начале ХIХ в. во Франции кружок «идеологов» – Д. де Траси, К. Вольней, Кабанис и др. В такой абстрактной формулировке он больше подходил теологической или метафизической стадии, чем позитивной. Подлинную роль идей можно оценить лишь сравнительным анализом всех факторов, влияющих на развитие общества. Идеи, безусловно, нельзя оторвать от интересов, ибо в этом случае они, как говорил Маркс, «посрамляют себя»; их невозможно противопоставить материально-технической базе общества, как и культуре и образованию населения, и даже природно-климатическим условиям. Тем самым актуальной становится проблема качества идей – их адекватности, реальности, своевременности, конструктивности и т. д. Ее можно решать только конкретно, переходя от рассуждений об идеях вообще к содержательному анализу тех из них, которые входят в общественное сознание, и тем самым приобретают конститутивное значение механизмов создания общественных учреждений, а также регуляторов социальных процессов и отношений между людьми (группами, общностями). Такую работу на примере религиозных идей провел спустя полвека М. Вебер, что будет рассмотрено ниже.

В целом позиция Конта относительно роли идей неоднозначна, и уже поэтому не заслуживает тех резких отрицательных оценок, которые высказывали, например, Маркс и Энгельс. Безусловно, принятие им без критического исследования формулы просветителей «идеи правят миром» было ошибкой, более того противоречило логике закона трех стадий. Ведь позитивная стадия мышления, на которую, конечно, ставил себя и сам Конт, принципиально преодолевает не только имагинативность теологии, но и гипостазирование абстракций метафизики. В формуле же просветителей утверждаются именно абстрактные идеи, «идеи вообще». Но, с другой стороны, Конт дополнил эту формулу, связав идеи с убеждениями как основой социального механизма, который, собственно, и является стабилизатором и двигателем общества. Это вполне соответствует мысли Маркса о том, что идеи становятся материальной силой, овладевая массами. Об этом же писал и Гегель, отмечая: «В самом деле, такое государственное устройство (демократия. – С. Ш.) основывается на умонастроении, как той единственно субстанциальной форме, в которой разумность в себе и для себя сущей воли здесь еще существует»[55]. Оговорка «еще существует» вызвана тем, что идеальным устройством государства Гегель считал не демократическую республику, а наследственную конституционную монархию.

Идея в составе умонастроения, т. е. обработанная общественным сознанием (и практическим опытом), приобретает мировоззренческий статус, становится предметом убеждения многих людей. Это не просто любое слово разговорного языка или субъективное предложение типа «у меня есть идея – пойти в поход» и т. п., и даже не научное понятие само по себе, не платоновский «прообраз вещи». Идея – семантический концепт, как правило, имеющий символическое обозначение одним термином, например геоцентризм, гелиоцентризм, капитализм, социализм и др., паттерн отношений – доверие, дружба и др., поведенческий канон, жизненное кредо, идеальный проект и пр. Идея – это тот результат мыследеятельности, который может и должен находить свое осуществление в формах внешнего наличного бытия. По Гегелю, идея зиждется на власти разума и реализует себя как воля, т. е. в силу внутренней необходимости (скажем, современные идеи мирного сосуществования, международного экономического сотрудничества, единого информационного пространства и т. д.). В силу этого идея не может быть ложной, иначе говоря, ложные проявления индивидуального и группового сознания не могут достичь общности мировоззренческого уровня, войти в умонастроения масс, стать убеждениями. В этом, конечно, заметен гегелевский «панлогизм» с абсолютизацией рационального уровня познания, разума вообще. История знает немало примеров так называемых массовых заблуждений. Правда, во все времена это достигалось не столько внутренней силой соответствующих идей (например, иезуитских, расистских, фашистских и т. п.), сколько с помощью изощренных манипулятивных технологий, эффект воздействия которых неизбежно являлся ограниченным по охвату и кратковременным по историческим меркам.

В науке также немало ложных идей. Одни из них, будучи полезными для своего времени, исчерпали эвристический потенциал по мере развития знания: геоцентризм, гилозоизм, теплород, мировой эфир – в естествознании; анимизм, фетишизм, автаркия и т. д. – в социогуманитаристике. Например, идея единой мировой валюты (доллара), принятая в Бреттон-Вудсе в 1944 г., дискредитировала себя бесконтрольной эмиссией и финансовыми спекуляциями и сегодня ставится под сомнение. Другие ложные идеи вступают в противоречие с научными знаниями (законами) и в силу этого подвергаются мораторию («вечный двигатель», «эликсир молодости», «холодный термояд» – термоядерный синтез, торсионный генератор с КПД > 1 и многое другое).

Конт решительно исключал из своей системы позитивных наук астрологию и алхимию, призывал «избавиться от верховного произвола сверхъестественных явлений»[56]. Обосновывая необходимость «полного перерождения всеобщего образования» на основе междисциплинарного синтеза положительных идей всех наук, он писал: «Этой то совокупности идей и суждено, в более или менее широких размерах, стать даже в народных массах постоянной основой человеческих соображений, создать, одним словом, общий дух наших потомков»[57]. Тем самым указан путь, каким идеи входят в массовое сознание, превращаются в убеждение и в таком качестве конституируют социальный механизм, т. е. управляют и двигают обществом, – «одним словом: на науке основано предвидение, на предвидении – действие»[58]. Исходя из таких соображений, Конт логически выводит основополагающую категорию своей социологии – «консенсус», конкретизируя ее в понятиях «солидарность», «альтруизм» (термин автора, вошедший в науку и живой язык), «социабельность», «общественное мнение» и др. Этимологически консенсус обозначает функциональную согласованность частей и элементов в рамках целостности, взаимодополнительность усилий и результатов специализированных структур (органов), целенаправленность коллективной деятельности, а также высокий уровень согласия (по принципам большинства) акторов при определении целей, выборе средств и способов их достижения, принятии других жизненно важных решений. Как справедливо отметил Ю. Н. Давыдов, Конт «придавал этому понятию не столько субъективный смысл, как это принято сегодня, сколько объективный»[59]. Имеется в виду, что консенсус – не только согласие, например, экспертов или участников любого голосования, но и объективный процесс целесообразного взаимодействия частей организма, благодаря чему он живет и развивается. После появления теории систем и синергетики объективное значение данного понятия вышло из употребления. Консенсус в субъективном смысле достигается тогда и постольку, когда и поскольку существуют и занимают доминирующее положение те социальные идеи, в которых выражаются гуманистические ценности и префектическая направленность как стремление к улучшению, совершенствованию институтов и отношений. Такие идеи должны быть институционализированы, легитимированы – признаны общественным мнением как соответствующие социальным ожиданиям людей и включены в систему воспитания и образования. Именно поэтому Конт подчеркивает: «Дети не могут воспитываться на принципах, расходящихся с убеждениями родителей, а также без помощи последних»[60]. Истоки общественного консенсуса, как и образцы его формирования, Конт видит в семье. «В настоящее время следует, – по его мнению, – главным образом стараться внушить взрослым систематические убеждения, которые затем создадут почву для истинного обновления образования в собственном смысле слова»[61].

Солидарность, как ее понимал Конт, можно назвать «консенсусом в действии». Это устойчивая, альтруистическая связь между людьми, основанная на доверии, готовности к взаимопомощи в повседневных практических делах, общей разделяемой ответственности, чувствах симпатии, коллективизме. В общесоциологическом (теоретическом) плане Конт в отличие от своих предшественников проводит дифференциацию идей. Для него неприемлемы идеи абсолютизма, революционного переворота, индивидуализма и т. д. Но он активно поддерживает республиканские идеи, реформаторские, гуманистические, перфекционные и др. Прогрессивные социальные идеи входят в общественное сознание через систему образования и воспитания, а значит, становятся общими убеждениями и предпосылкой консенсуса, а затем и солидарности. Социальный механизм приобретает не только структурную устойчивость (статику), обеспечивающую целостность и стабильность общества, но и импульсы для развития и усовершенствования. Динамика общества создается новыми идеями, «синергетическим эффектом» сотрудничества в коллективной деятельности, повышением активности людей на основе мотивов солидарности и альтруизма, снижением интерактивных издержек благодаря высокому уровню доверия и чувству симпатии.

М. Вебер: предмет убеждений – ценности. М. Вебер обращается к проблематике убеждений в разных работах, посвященных анализу профессионального призвания, мотивации социального действия, объективности социогуманитарного познания, «наук о культуре» и др. Так, рассматривая некоторые особенности американской системы образования по сравнению с европейской, он отмечает: «О своем учителе американский юноша имеет вполне определенное представление: за деньги моего отца он продает мне свои знания и методические принципы точно так же, как торговка овощами продает моей матери капусту. И точка. Молодому американцу никогда не придет в голову покупать у него «мировоззрение» или правила, которыми следует руководствоваться в жизни»[62]. Понятно, что если отношения в системе «ученик – учитель» строятся по схеме купли-продажи прикладных знаний, то все, что касается воспитания личности, выносится за скобки, – и в смысле запросов ученика (родителей), и как достойные оплаты усилия учителя. Вебер отвергает столь грубую форму позиционирования, но он не согласен и с претензией некоторых европейских учителей, «указывающих, как надо жить», тем более в ущерб целям изучения конкретного учебного материала. За последние годы «рыночность» интеракций в этой сфере расширилась и продвинулась в постсоветские страны. В России и других странах СНГ появились покупатели дипломов и званий, имиджа и репутаций, голосов и рукописей, чести и дружбы и т. д. Но все-таки торговля духовными ценностями, достоинством человека (особенно «торговля людьми») не стала и никогда не станет легальным бизнесом, даже в странах классического капитализма. Этому противятся нравственные принципы, нормы религиозной морали, чувство справедливости, эмпатия, совесть – все то, что образует этическую матрицу человеческой культуры и личного мировоззрения, ядром которого выступают убеждения. Но не все так просто. Ультра-либералы, абсолютизируя принцип laissez faire – невмешательства, вольно или невольно дискредитируют традиционную мораль, простые общечеловеческие нормы нравственности, разрушают основы протестантской этики, социальное учение католической церкви, проникают в православие и другие конфессии. В начале ХХ в. Вебер констатировал: «В настоящее время дух аскезы – кто знает, навсегда ли? – ушел из этой мирской оболочки. Во всяком случае, победивший капитализм не нуждается более в подобной опоре»[63]. Под «аскезой» здесь понимается не отказ от радостей жизни, которые каждый видит по-своему, а ограничение «фаустовской многосторонности» рамками профессии, а значит, умением «властвовать собой», как наставлял Онегин Татьяну. Неслучайно нынешний Папа Бенедикт XVI еще в 1990-е годы предупреждал: «Отсутствие моральной дисциплины, являющейся продуктом глубоких религиозных убеждений, может привести к краху законов рынка».

Современный мировой кризис подтвердил эти опасения, хотя в числе мер по его преодолению и профилактике на будущее пока нет даже намека на этико-мировоззренческие факторы – все в очередной раз замкнулось на деньгах. Однако с точки зрения перспективы первостепенное значение имеет утверждение в планетарном сознании следующего канона: рынок не должен не только превышать установленные юридическим законом границы, что очевидно и иногда наказуемо, но и заходить в сферы, табуированные самой природой человека, моральным чувством и религиозными заповедями, его убеждениями. Скажем, коррупционер, торгующий предоставленным ему правом принятия решений (конечно, для общего блага), не только нарушает уголовный закон (иногда закона просто нет), но и извращает древнейший реципрокный антропологический принцип взаимопомощи: «Ты – мне, я – тебе». Тем самым он отказывается от экзистенциального убеждения, что он есть человек, ecce homo. Конечно, такой субъект плохо воспитан, но кто слышал в этой связи упреки учителю в отличие от тех случаев, когда речь идет о малолетних преступниках. Он из числа тех, кто и не хотел «покупать мировоззрение», – так, наверное, ответил бы учитель. Парадокс в том, что именно о хороших «предметниках», а не о любителях нравоучений бывшие ученики отзываются прежде всего как об «учителях жизни». Вебер затронул вечную проблему образования, как средствами конкретного учебного предмета: арифметики, чистописания или географии и др., так и личным примером, ибо иного не дано, – передать не только ЗУНы (знания, умения, навыки), но и убеждения, мировоззренческие установки, ценностное понимание жизни.

В обсуждении данной проблемы и сегодня заслуживают внимания некоторые методологические подходы, намеченные Вебером. Анализируя политику как призвание и профессию, он вводит две максимы, на которые может быть ориентировано политическое действие: «этику убеждения» и «этику ответственности». Их различение, по его словам, проводится «не в том смысле, что этика убеждения оказалась бы тождественной безответственности, а этика ответственности – тождественной беспринципности. Об этом, конечно, нет и речи»[64]. Имеется в виду, что действующий по убеждению, например, христианин, «поступает, как должно, а в отношении результата уповает на Бога»[65]. В отличие от него ориентированный на максиму ответственности (если допустить, что стойких убеждений у него нет) понимает, что «надо расплачиваться за (предвидимые) последствия своих действий». Крайние проявления этих максим контрпродуктивны для дела и ущербны для их носителей. Если, например, убежденный пацифист снимает с себя ответственность за защиту Отечества и своих близких[66], то беспринципный конъюктурщик будет бесконечно высчитывать, что ему выгоднее предпринять, чтобы уйти от ответственности. «В человеческом смысле, – отмечает Вебер, – меня это не очень интересует и не вызывает никакого потрясения»[67]. Потрясение может вызвать тот, кто «действует сообразно этике ответственности и в какой-то момент говорит: «Я не могу иначе, на том стою»[68]. Эти слова Лютера стали нарицательными при оценке твердости принципов, убежденности в своей позиции. Что касается тех, кто выпячивает свои убеждения, то Вебер признается: «Скажу открыто, что я сначала спрошу о мере внутренней полновесности, стоящей за данной этикой убеждения; у меня создалось впечатление, что в девяти случаях из десяти я имею дело с вертопрахами, которые не чувствуют реально, что они на себя берут, но опьяняют себя романтическими ощущениями»[69]. Вебер имел в виду некоторых деятелей Веймарской республики, провозглашенной 9 ноября 1918 г. после поражения Германии в Первой мировой войне, которая (республика) вовлекла в политическую деятельность многих новых людей. В связи с этим «внезапно наблюдается массовый рост политиков убеждения», полагающих, что «ответственность за последствия касается не меня, но других»[70].

Сходной оказалась ситуация в СССР в конце 80-х годов прошлого столетия, с точки зрения «хождения во власть», как назвал свою книгу А. Собчак[71], когда по инициативе Горбачева начал работу Первый съезд народных депутатов с небывалой гласностью, а значит, возможностью презентации депутатами своих убеждений и саморекламы. Судя по развитию событий, приведших к распаду СССР, об ответственности за страну депутаты, по крайней мере те из них, кто активничал на трибуне и в СМИ, тогда не очень задумывались. Мы напоминаем об этом лишь для того, чтобы подчеркнуть, что наблюдения Вебера не носили локальный характер, а выражали определенную закономерность. Пророческим стало обращение Вебера с предложением о встрече через 10 лет, чтобы посмотреть, что стало с теми, «кто чувствует себя подлинным «политиком убеждения» и охвачен тем угаром (националистическим. – С. Ш.), который символизирует эта революция»[72]. Трагической оказалась судьба Веймарской республики, первым президентом которой был социал-демократ Ф. Эберт, как и Германии в первой половине XX в.

По результатам анализа он сделал следующий вывод: «Этика убеждения и этика ответственности не суть абсолютные противоположности, но взаимодополнения, которые лишь совместно составляют подлинного человека, того, кто может иметь «призвание к политике»[73]. Именно такой человек способен вопреки всему сказать: «И все-таки». Но можно добавить: не ex post, как Галилей после публичного отречения от истины, а ex ante – до того. Слова Галилея в данном контексте примечательны тем, что в науке единство убеждения и ответственности не менее значимо, чем в политике. К сожалению, примеры «разорванного сознания» встречаются и среди ученых. Тот же Р. Оппенгеймер – отец первой атомной бомбы – после бомбардировки японских городов высказался в том духе, что «это же просто физика». Видимо, и он во время учебы не захотел покупать мировоззрение, может быть, денег не хватило или характера.

Вебер остро поставил проблему ценностей науки и ответственности ученого, что в то время многим казалось мало актуальным. По отношению к ценности, говорит Вебер, можно занимать разные позиции, но каждая из них требует определенного выбора между целью и средствами ее достижения. При этом, как он отмечает, неизбежен методологический вопрос: «Освящает цель эти средства или нет?»[74] Как видим, главный термин здесь «освящает», т. е. не проясняет, напоминает или соответствует, а именно сакрализирует, придает высшую, «святую», значимость. Возьмем ситуацию, знакомую молодым специалистам: цель – заработок, возможное средство – внешняя трудовая миграция. Пример этот условный, поскольку целью может быть не только заработок, но и самореализация, повышение квалификации, изучение страны, языка и т. д. С точки зрения веберовской установки средство (миграция) адекватно цели, если заработок планируется для жизненно важных начинаний, и неадекватно, если имеются в виду несущественные затраты, престижное потребление и т. п. В принятии таких решений социального плана велика роль учителя – в широком смысле слова. «Учитель, – по словам Вебера, – должен показать вам необходимость такого выбора», а также помочь учесть и те «следствия, которые, как показывает опыт, влечет за собой деятельность по достижению намеченной вами цели»[75]. Имеется в виду не просто совет «сегодня на завтра», а главным образом все, что вложено учителем в формирование мировоззрения, ценностного сознания личности «подлинного человека». «Все эти проблемы, – замечает Вебер, – могут возникать и у каждого техника, ведь он тоже часто должен выбирать по принципу меньшего зла или относительно лучшего варианта. Для него важно, чтобы было дано одно главное – цель»[76]. Под «техником» следует понимать специалистов всех «наук о природе», как их называли в то время. Пытаясь понять цели науки или ее «последние проблемы», мы, говорит Вебер, «подошли к границам самой науки». Вебер не входит в обсуждение положительных и/или отрицательных результатов научно-технического прогресса, не становится ни на позицию просветителей (интеллектуалов-романтиков) с их идеализацией возможностей разума, ни на сторону антиинтеллектуалов, требующих ограничения научного поиска по моральным, экологическим и другим соображениям. Его интересует индивидуальный выбор человеком науки в качестве профессии и призвания, что соответствует духу методологического номинализма. Если отбросить случайности, то возможны два варианта решения:

1) на основе определенной мировоззренческой позиции, т. е. по призванию;

2) путем рефлексивного понимания (отчета) конечного смысла собственной деятельности.

И то, и другое предполагает определенную систему убеждений – экзистенциальных, моральных нормативов. Вебер пишет: «Сегодня наука есть профессия, осуществляемая как специальная дисциплина и служащая делу самосознания и познания фактических связей, а вовсе не милостивый дар провидцев и пророков, приносящий спасение и откровение, и не составная часть размышлений мудрецов и философов о смысле мира. Это, несомненно, неизбежная данность в нашей исторической ситуации, из которой мы не можем выйти, пока остаемся верными самим себе»[77]. Быть верным самому себе – значит иметь если не твердое жизненное кредо, то по крайней мере определенные базовые принципы, исключающие оправдание беспринципности «с помощью дряблого релятивизма». Завершает Вебер свою работу о науке как профессии и призвании словами о необходимости соответствовать требованию – как человечески, так и профессионально. «А данное требование будет простым и ясным, если каждый найдет своего демона и будет послушен этому демону, ткущему нить его жизни»[78].

Было бы ошибкой толковать (из-за упоминания «демона») этот, можно сказать, завет ученого молодежи, идущей в науку, в фаталистическом духе (вера в мойру (рок), покорность судьбе и т. п.). У Вебера отмечается скрытая ассоциация к Сократу, который, характеризуя внутренние духовные импульсы человека (и себя прежде всего), говорил о даймонах, называемых в переводах также и демонами. Это не «злой дух» позднейших религий, а скорее божественный дар, нечто вроде харизмы в творчестве, включающий задатки, архетипы, здравый смысл, интеллект, а также нравственные категории – совесть, справедливость, чувство меры и др. Вебер имеет в виду призвание, своевременно обнаруженное в себе, точнее, убеждение в своем призвании, которое действительно определяет жизненный путь, «влечет и мучает», как говорил Сократ.

Об особой эвристической роли категории убеждений в социологии Вебера свидетельствует и то, что именно ее он использует для раскрытия двух важных методологических принципов: «свобода от оценок» и «отнесение к ценности». По поводу первого он отмечает: «Постоянное смешение научного толкования фактов и оценивающих размышлений остается самой распространенной, но и самой вредной особенностью исследований в области нашей науки»[79]. Нетрудно понять, в чем Вебер видит вред такого смешения. Если вместо объективного анализа фактов, например о миграции (направленности и количестве перемещений, мотивах и настроениях мигрантов, экономических и психологических эффектах), представляются неизвестно откуда взявшиеся субъективные оценочные суждения – положительные либо отрицательные, – то «это уже не наука». Идеалы научности в таких исследованиях требуют свободы от оценок. Заметим, что выражения «свобода от ценностей», «ценностная свобода», «ценностная нейтральность» являются некорректными и искажающими мысли Вебера. В частности, утверждение, что ценностная свобода (value freedom) состоит в исключении в социологических исследованиях «любого влияния ценностей самого ученого»[80], несовместимо с веберовским методологическим принципом «отнесение к ценности». Нарушения данного принципа возникают как из-за определенных философских установок (солипсизм, нигилизм, релятивизм), так и ради защиты частных интересов, абсолютизации свободы мнений и т. п. Субъективные оценочные суждения принимают разные формы: тенденциозности, партийности, революционной (или иной) целесообразности. Вебер подчеркивает, что принцип свободы от оценок вовсе не запрещает критику, при условии, что критика основывается не на вкусовых пристрастиях или непонимании проблемы, а «исходит из собственных мировоззренческих позиций; борение с чужим идеалом возможно, только если исходить из собственного идеала»[81]. И поскольку речь идет о научно-исследовательской работе, то Вебер резюмирует: «Все сказанное здесь направлено против такого смешения, но отнюдь не против верности идеалам. Отсутствие убеждений и научная «объективность» не в коей степени не родственны друг другу»[82].

Как уже отмечалось, содержанием убеждений не могут быть любые когнитивные структуры – от таблицы умножения до высоких истин науки, их предметом являются главным образом ценностные идеи и идеалы, в какой бы форме они не презентировались. Отсутствие убеждений означает беспринципность в житейском плане, т. е. в практических делах и человеческом общении, и вынужденный релятивизм в социальном познании. Релятивизм сводится к конгломерату тех или иных положений, кажущихся истинными («с одной стороны… с другой стороны…»), либо к случайному и пристрастному выбору отдельных из них. Поэтому научной объективности, как общезначимости, достичь невозможно при отсутствии убеждений или отказе от них. Отсюда особое внимание Вебера к принципу «отнесение к ценности». Дело не в том, – пишет он, – что «мы считаем определенную – или вообще какую бы то ни было – «культуру» ценной, а в том, что мы сами являемся людьми культуры, что мы обладаем способностью и волей, которые позволяют нам сознательно занять определенную позицию по отношению к миру и придать ему смысл»[83]. Независимо от того, каким будет этот смысл – положительным или отрицательным, он придает явлениям социальное значение, а следовательно, и научный интерес.

Вебер особо предостерегает от понимания принципа «отнесения к ценности» в качестве ориентировки на изучение только позитивных явлений. Нужно иметь в виду не модальность, а то, насколько они прямо или косвенно затрагивают наши интересы и тем самым «возбуждают наше стремление к знанию с тех точек зрения, которые выведены из ценностных идей, придающих значимость отрезку действительности, мыслимому в этих понятиях»[84]. Тем самым этот принцип становится критерием определения предмета исследования, т. е. «выделения из абсолютной бесконечности крошечного ее компонента в качестве того, что для него (исследователя) единственно важно»[85]. И ариадниной нитью в таком поиске являются его собственные убеждения, ибо только «направленность его веры, преломление ценностей в зеркале его души придадут исследовательской деятельности известную направленность».

Напомним, что под убеждением понимаются те когниции (взгляды, идеалы, знания), которые становятся мотивом поведения и деятельности, т. е. приобретают личностный смысл. Вместе с тем индивидуальное знание, вероятностное по самой своей природе, становится достоверным, общезначимым благодаря различным приемам верификации. Один из них – антропологический – имел в виду Протагор в своем учении о человеке как мере всех вещей: «Я утверждаю, что истина такова, как я ее описал; а именно, [что] каждый из нас есть мера существующего и несуществующего»[86]. Во многих интерпретациях, как обвиняющих авторов «в субъективизме», так и защищающих его, не раскрывается аксиология данного тезиса Протагора. Суть ее в том, что недостаточно ставить человека выше всех вещей, необходимо твердое убеждение, что человек есть высшая ценность в мире. Разумеется, структура ценностей меняется от культуры к культуре, так же как и подходы к их определению. Например, Хайдеггер, пытаясь, как он говорит, «заглянуть в метафизический источник идей и ценностей», задавался вопросом: «Когда «условия» становятся чем-то взвешиваемым и измеряемым, высчитываемым, т. е. ценностями?» И отвечал: «Лишь тогда, когда представление сущего как такового становится тем представлением, которое ставит себя исключительно на себе самом и начинает от себя и для себя устанавливать все условия бытия»[87]. Здесь мы видим любимую экзистенциалистами пограничную ситуацию, скажем, недостатка воды при отсутствии возобновляемых источников (пустыни), когда неизбежно измерение, высчитывание, лимитирование, и вода реально, а не только в представлении определяет все условия бытия и занимает высшее место в иерархии ценностей. В нормальных условиях такая схема не работает, поэтому Вебер, не заходя в глубины метафизики, определяет ценности по их культурной и социальной значимости, а их мотивирующую роль – по силе убеждений в согласованности целей и средств, норм и идеалов, должного и сущего в процессах жизнедеятельности индивидуальных и коллективных субъектов.

Т. Парсонс: убеждения как идеи. Парсонс ввел категорию убеждений в свою теорию социального действия и социальных систем в качестве третьего компонента культурной традиции наряду с ценностными ориентациями и экспрессивными символами. Характерно, что уже в постановочной части соответствующего раздела он говорит о «системе убеждений или идей»[88], тем самым сближая эти понятия вплоть до отождествления. На наш взгляд, такой подход оправдан, хотя и требует пояснений. Действительно, произнося слово «убеждение», подразумевают прямо или косвенно и его содержание, т. е. тот предмет, в котором убеждены на личном опыте, или то, что предлагается со стороны, содержится в известном мировоззрении, заслуживающем полного доверия. Таким предметом, если иметь в виду массовое сознание, не может быть нечто малосущественное, поверхностное, тривиальное и т. п., но также и узкоспециализированное, эзотерическое, эксклюзивное и пр. При отсутствии предмета невозможен и сам феномен – ни психологический, ни логический. Как нельзя мыслить ни о чем, так и быть убежденным в пустоте, в «ничто». В такую ловушку попадает нигилизм: отрицая бытие, истину, высшие ценности и идеалы, он тем не менее хотел бы серьезного к себе отношения, не замечая, что «убежденный нигилист» такой же оксюморон, как «жареный лед». На роль предмета убеждений могут претендовать только идеи как предельно обобщенная форма постижения окружающего мира, рефлексивное отношение и позиционирование себя в нем, начиная с интерперсонального взаимодействия, интеграции в коллектив (социум) до эколого-практических связей с природой. Гегель, поднявший эту категорию на небывалую высоту (не без моментов гипостазирования), справедливо отмечал, что «разумное есть синоним идеи»[89], и в таком качестве должно стать действительным. «Все, что разумно, должно быть» – так записал Г. Гейне ответ философа на вопрос: «Все ли действительное разумно?»[90] В одной из лекций Гегель подчеркивал: «Под идеалом часто понимают мечту, но идея есть единственно действительное, а идея в качестве действительного есть идеал»[91].

Парсонс, отвергая представление о возникновении идей благодаря «непорочному зачатию», как и их влияние на социальное действие посредством таинственной эманации, предлагает собственную дефиницию. «Определим идеи, – пишет он, – как понятия и высказывания, с помощью которых можно интерпретировать человеческие интересы, ценности и опыт»[92]. Конечно, это не операциональное определение в строгом смысле слова, а скорее адаптация методологических положений Вебера из «Протестантской этики». Вебер, не соглашаясь с абсолютизацией материальных факторов или «производительных сил» как источника развития рационального западного капитализма (по Марксу) и стремясь показать существенную роль идей в этом процессе, обратился к сравнительному методу анализа влияния религиозных идей. Анализ показал, что три выделенных общества – Китай, Индия и Западная Европа – в начале пути (ХVII в.) были «в высшей степени подобны», материальные факторы для капиталистического развития представлялись более благоприятными в первых двух, но только в Европе капитализм получил свое развитие. Протестантизм с его учением о предопределении и доказательством избранности через успешную профессиональную деятельность как призвание создал более высокую трудовую мотивацию, чем спасение от «колеса кармы» в индуизме, которое осуществляется мистическими и аскетическими упражнениями, медитацией и т. д.; чем учение о «чжэн мин» («выпрямление имен» в конфуцианстве) с его требованиями знать свое место, соблюдать церемонии, чтить старших и т. д. Парсонс разработал своеобразную, можно сказать, мировоззренческую классификацию идей, разделив их на три класса: 1) экзистенциальные; 2) нормативные; 3) имагинативные (воображаемые). Экзистенциальные идеи, как ясно из их названия, относятся к сущностным аспектам или свойствам внешнего мира. «Эти сущности или существуют в это время, или мыслятся таковыми, т. е. существовавшими либо способными существовать. Их референты устанавливаются внешней реальностью»[93]. В круг таких идей входят космологические, ноосферные, геологические, палеонтологические, социогуманитарные и др. – все, что представляет общую картину мира в единстве микро– и макроуровней, природы и социальной реальности. Управляет такими идеями истина с помощью средств верификации эмпирического знания, а также логико-методологических обоснований неверифицируемых идей.

Нормативные идеи отражают состояния дел, которые либо могут существовать, либо не могут. Поэтому, как отмечает Парсонс, они формулируются не в изъявительном наклонении, а императивно. «Идея нормативна, поскольку создание или сохранение того дела, которое оно предписывает, может быть представлено как цель актора»[94]. Нормативные идеи в их конкретном преломлении положены в основу правовой системы, а также методологических предпосылок морали.

Класс имагинативных (воображаемых) идей Парсонс выделил в примечаниях, полагая, что они относятся к сущностям, которые не мыслятся существующими и не вызывают обязанностей их реализовывать, как, например, утопия. По его оценке, место таких идей скорее в фантастическом романе, чем в разработках программ действий. С таким утверждением трудно согласиться. Во-первых, не стоит забывать сколько «проектов» известных фантастов (Ж. Верна, А. Кларка, А. Толстого, А. Азимова и др.) уже реализовано; во-вторых, в современном мире компьютерных, информационных, генетических, социальных и других технологий все формы воображения, в том числе и социологического, заслуживают поддержки и поощрения. В-третьих, инновационный поиск в науке и другой деятельности не может быть ограничен перфекционистскими изменениями, т. е. мелкими и медленными усовершенствованиями, хотя и они, конечно, важны. Он всегда требует выдвижения «сумасшедших идей», парадоксов, антиномий и т. д., которые способны радикально изменить сложившуюся картину мира, как это происходило с идеями Коперника, Ньютона, Кюри, Резерфорда, Менделеева, Павлова и многими другими.

Рассматривая интегративную функцию убеждения, Парсонс подчеркивает: «В контексте взаимодействия возникает и аспект общности убеждений. Убеждения, точно также, как и другие элементы культуры, интернализируются актором как часть личности. Существование общей системы убеждений, разделяемых как эго, так и другим, в некоторых отношениях столь же важно, как и то, что убеждения должны быть адекватными реальности»[95]. Особое внимание он уделяет экзистенциальным убеждениям, которые вызывают к жизни преобладание чистого типа когнитивной ориентации. Экзистенциальные убеждения подразделяются на эмпирические и неэмпирические. «Идеи или убеждения, – отмечает Парсонс, – могут быть названы эмпирическими, если они в качестве главных ориентаций культурной традиции, частью которой они являются, относятся к процессам, которые должны быть определены и предназначены для манипулирования в модели практической реальности, что мы называем эмпирической наукой и что имеет свои эквиваленты в других культурах»[96]. Неэмпирические убеждения образуют особую систему философских знаний данной культуры. «Они включают в себя убеждения относительно сверхъестественных сущностей: богов, духов и пр., а также относительно вполне объяснимых свойств естественных объектов, личностей, коллективов, которые не являются предметом того, что в данной культуре познается в соответствии с правилами эмпирического познания»[97]. Иначе говоря, по стандартам современной науки, это убеждения, которые не могут быть ни подтверждены, ни опровергнуты экспериментальными или логическими методами.

Примечательно, что в период обострения «холодной войны» и широкой пропаганды западными СМИ и социологической публицистикой концепции «деидеологизации» Парсонс анализирует категорию идеологии в позитивном ключе как особую форму убеждений. «Идеология, – по его словам, – это система убеждений, относительно которой члены коллектива – т. е. общества или же субколлективы внутри общества, включая сюда и движения, отклоняющиеся от основной культуры данного общества, – согласны в том, что она ориентирована на ценностную интеграцию коллектива»[98]. Поскольку в идеологических убеждениях доминирующей является ценностная точка зрения, то в тех ситуациях, когда преобладает чисто познавательный интерес, имеет место научная или философская система убеждений. «Такие системы убеждений могут участвовать в построении идеологии, в действительности так всегда и бывает, но в качестве единственного объекта основного интереса такая система убеждений не создает идеологии»[99]. Аналитическое выделение разных классов и типов убеждений не отрицает их взаимосвязи. Парсонс по этому поводу пишет: «Наука, прикладная наука, философия и идеология, а также религиозные убеждения обязательно связаны друг с другом и в каком то отношении всегда друг с другом перекрещиваются»[100].

Таким образом, проведенный анализ показывает, что категория убеждений занимает самостоятельное и важное значение в разработках теоретической социологии всех трех авторов. У Конта она является основанием социального механизма, у Вебера – ценностной ориентацией, у Парсонса – идеологическим интегратором социального действия коллектива, общества в целом. Отдельной проблемой является разработка методик измерения убеждений. В принципе такой подход ясен: он должен основываться на операциональных определениях убеждения как степени уверенности в рассматриваемом предмете; готовности к действиям по отстаиванию (сохранению) своих убеждений; представленности в мотивационной сфере идейных мотивов.

Глава 2

Методологические императивы социологической науки

2.1. Мировоззренческие аспекты социологической методологии

Одной из особенностей как теоретической социологии, так и ее практических приложений, связанных с организацией эмпирических исследований (полевых работ), является первостепенное внимание к методологической части программы. В других науках такого формального требования, как правило, нет, и методологические проблемы фиксируются в рамках определенной парадигмы, если она указана, или обсуждаются параллельно и в соотнесении с аналитическим материалом. Для примера можно назвать несколько работ известных авторов из разных научных дисциплин. Так, известный немецкий психолог М. Вертгеймер при изучении мышления и механизмов повышения его креативности только в заключении раскрывает гештальтпсихологическую парадигму своей работы, дает операциональное определение понятия «мышление», приводит шесть методологических выводов[101].

Читая фундаментальный труд А. Тойнби «Постижение истории»[102], нелегко понять, почему в подвижной шкале критериев выделения разных цивилизаций стабильными остаются два: 1) религия и формы ее организации; 2) удаленность от места первоначального возникновения конкретного общества. В этом, по-видимому, можно усмотреть недостаточную строгость методологических предпосылок. «Методологический индивидуализм», исповедуемый сторонниками либерального направления в экономике – Ф. Хайеком, М. Фридманом и другими – служит не только решению аналитических задач, но и демонстративной популяризации, пропаганде, суггестивному давлению и пр.[103].

В работах советского периода специальные методологические разделы не выделялись, поскольку эту функцию выполнял исторический материализм, а некоторые особенности применительно к конкретным темам уточнялись ссылками на классические тексты. В настоящее время такая потребность становится все более актуальной для всех социогуманитарных наук. Например, в монографии «Проблемы развития национальной экономики Беларуси (теоретический и практический аспекты)» (Минск, 2002) отдельная глава посвящена основным методологическим подходам – автор Л. М. Крюков; аналогичная представленность методологии и во многих других работах.

Обращение к методологии с целями познания, овладения данным видом знания или использования его для программирования нового исследования требует учета общего когнитивного контекста и его особенностей в конкретной области познания. Прежде всего это касается известного деления по линии первичности материи или сознания в миросозидании и существующей структуре бытия. Антитеза «материализм – идеализм» существует более двух с половиной тысяч лет со времени ее формулировки; все это время она пронизывает не только философские учения, но и общественную мысль в целом, литературу, искусство, другие области культуры, в значительной степени естествознание и даже сферу повседневной жизни. О серьезности и остроте борьбы между школами Платона и Демокрита в Древней Греции свидетельствует то, что Платон, по некоторым сведениям, скупал и сжигал книги Демокрита. В средние века материалистов в Западной Европе преследовали как еретиков, им грозили стигматизация (клеймение) и даже аутодафе (примеры – Коперник, Галилей, Дж. Бруно и многие другие, менее известные). В настоящее время существует мнение, что мировоззренческое противостояние уже преодолено в результате научно-технического прогресса, информационной революции, коммуникационного прорыва, глобализации и т. д. Однако, скорее всего, при этом имеется в виду устранение крайних форм преследования материалистов во времена средневековья и воинствующей идейной (классовой) непримиримости в период «холодной войны».

Мировоззренческие расхождения общественной мысли не могли не отразиться и на социологии. Противопоставление материализма и идеализма, безусловно, присутствует в истории и современной социологической науке, хотя оно проявляется не столь резко и однозначно, как в философии; обычно опосредуется другими влияниями и представлено в качестве методологических предпосылок исследования. Материалистическая направленность характерна для классической марксистской социологии, ряда представителей неомарксизма, позитивизма первого этапа (Конт, Спенсер и др.), «нового» реализма, структурализма, функционализма и др.; идеалистическая – для всех версий феноменологической, экзистенциальной, постмодернистской социологии, этнометодологии, символического интеракционизма. Не вдаваясь в оценки философских течений, как и в перипетии их перманентной полемики, отметим лишь некоторые моменты, принципиальные для нашей темы.

Исходный тезис (о первичности материи или сознания) касается онтологической стороны основного вопроса философии. Материализм опирается на естественную установку, согласно которой человек воспринимает объекты внешнего мира (окружающей среды) как телесные, вещественные, материальные. Учитывается также все возрастающий массив научных данных о происхождении небесных тел, Вселенной (гипотезы: небулярная Канта – Лапласа, Большого взрыва и др.), о возникновении жизни на Земле (гипотезы: коацерватная Опарина, хиральности Гольданского и др.), о антропосоциогенезе. Возможно, эксперименты на БАКе (Большой адронный коллайдер) реабилитируют идею «первоматерии». Идеализм признает исходным, ставит на первое место духовное начало: Логос, Нус, Слово как созидание, творение (креационизм, витализм и др.). Слова Канта о «звездном небе над головой, наполняющем душу восторгом», лучше всего иллюстрируют такой ход мысли. Восторг – от красоты и гармонии «небесных сфер» (Пифагор), но вместе с тем удивление и трепет от предчувствия, что такое устройство мироздания не может быть случайным. И действительно, ссылки на гравитацию не доказательны, поскольку ее природу наука пока не раскрыла[104]. Руководитель проекта «Геном человека» Френсис Коллинз, расшифровавший код молекулы ДНК, публично отрекся от атеизма, ратуя за мирное сосуществование науки и религии, которые, по его мнению, «ищут одну и ту же истину, только с разных сторон и разными способами»[105]. Однако многие западные ученые, например Р. Докинз, не согласны с такой позицией[106].

Известно, что Лаплас о существовании Бога заявлял: «В такой гипотезе я не нуждаюсь». В то же время многие выдающиеся ученые – от Паскаля и Ньютона до Павлова, Эйнштейна и др. – были людьми религиозными. На вопрос, поставленный в XIX в. английским этнографом Э. Б. Тайлором, существовали ли когда-нибудь «племена, вовсе не имеющие религии»[107], однозначного ответа нет. И это связано как с трудностями операционализации, так и с тем, что первобытный человек в целях адаптации должен был использовать как материальные (географические, климатические, орудийные и т. п.), так и идеальные (накопленный мыслительный материал) элементы. Так, описание родового строя Древней Греции в произведениях Гесиода, Гомера свидетельствует, что первоначальной формой миропонимания была мифология. В мифах отражалось происхождение каждого рода от одного из богов. Вера в богов – основа народной религии, наиболее существенной чертой которой является культ предков. Вместе с тем в ней присутствуют и такие представления, как анимизм, тотемизм, фетишизация сил природы, магия и пр. У Гомера вопрос о происхождении мира не ставится вообще, а у Гесиода вплетен в родословную богов. Его «теогонию» справедливо называют космогонией донаучного мышления[108].

Таким образом, для мифо-религиозного сознания родового общества характерен политеизм (языческое многобожие) и изначальная естественно-идеалистическая ориентация. Боги как высшие существа не только определяют судьбу рода и его связи с другими родами, но и вмешиваются в мотивацию поведения людей. А. А. Тахо-Годи отмечает: «Боги «вкладывают» в сердце человека печаль, «вбрасывают» в него мысль, «вынимают» у него разум, «отнимают» страх, так что множество психических актов представлены у Гомера вещественно-физически»[109]. Тем не менее в сфере повседневности греки ведут себя достаточно практично и рационально. «Эта непосредственная связь с божеством отнюдь не мешает гомеровскому человеку действовать самостоятельно и творить своими руками жизнь»[110]. Одним словом, мировоззренческие представления греков того периода трудно отнести к тому или иному монизму – материалистическому или идеалистическому. Тенденция к доминированию возникла позже, в условиях развитого рабовладельческого общества. И уже то, что Сократа осудили за «осквернение наших богов и развращение молодежи»[111], показывает, что борьба вышла за пределы здравого смысла, в ту область интересов, которая далека от поиска истины. Казалось бы, признание первичности, скажем, материи, не означает отрицание роли сознания, которое по классической формуле «не только отражает объективный мир, но и творит его»[112]. Точно также и первичность сознания не ведет к дематериализации существующего мира вещей. В реальной повседневной жизни люди обычно придерживаются некоторого дуализма этих начал. Следовательно, мировоззренческая борьба идет за право на истину в последней инстанции.

Можно предположить, что этот спор о генезисе и доминировании одного из начал мог бы замкнуться на уровне метафизики (предельных оснований), если бы он не вызвал ряд новых вопросов гносеологического порядка. Так, один из столпов идеализма Дж. Беркли, не возражая против материальности конкретных вещей («письменного стола, за которым я работаю»), категорически отрицал реальность материи как субстанции (основы) всех вещей и явлений мира. Назвав свое учение «имматериализмом», он сместил координаты и в поисках аргументации перешел в область соотношения понятий общего и единичного. С точки зрения современной методологии общее существует в единичном, воплощено и проявляется через единичное; оно не абстракция, не обозначение того или иного класса предметов, а новое явление, которое можно назвать «надиндивидуальным». Раз есть множество единичных материальных тел, то существует и закон их связи в некоторую целостность (то же тяготение, физические константы или двойная спираль ДНК и др.), отличающий их от единиц иной природы (например, духовной), т. е. существует материя и положение о том, что единство мира в его материальности правомерно и эвристично. Дж. Беркли стоял на позициях средневекового номинализма и онтологическое устранение материи дополнял гносеологическими аргументами. Он выдвинул принцип «Esse est perzipi» («Существует то, что воспринимается»), который должен был доказывать, что материя в отличие от единичных вещей восприятию не доступна, а также обосновывать потенциальную возможность восприятия мира Высшим существом. Но «быть в восприятии» можно понимать и как способность к обработке данных ощущений (идей) и их закрепление с помощью слова, любого знака. Живой разговорный язык был бы не пригоден для общения, отмечает Беркли, если бы любые индивидуальные отклонения признавались бы нормативными. Говоря современным языком, в учении о перцепции речь идет об информационных процессах: получении сведений, обработке, селекции, кумуляции и др. В этой области самая трудная проблема помимо познания – это трансляция знаний: от учителя к ученику, от референта к реципиенту, от знатока к профану и т. д. Действительно, если человек в далеком неисследованном краю обнаружил нечто новое, как ему передать то, что он увидел, услышал, осязал, обонял. При отсутствии средств фиксации – фото-, теле-, киноаппаратуры – он может передать только свои ощущения. Отсюда абсолютизация чувственной ступени познания, доведенная Э. Махом до «комплекса ощущений», как онтологии мира вещей, уклон в солипсизм. Локковское «ничего нет в интеллекте, чего не было бы в чувствах» гениально дополнил Лейбниц: «кроме самого интеллекта». Приведем суждение со стороны – от неспециалиста, писателя и филолога М. Веллера. Он пишет: «Идеализм и материализм – оба изучают предмет по его отражению в зеркале. Философия – это наука об отражении предметов, говорит первый. Нет, о предметах в отражении, возражает второй. Оба взыскуют истины, познавая через себя мир вне себя. Оба имеют дело с системой: Я – Мир. Диалектическое единство»[113].

Для социологической методологии в этом мировоззренческом дискурсе по основному вопросу философии первостепенное значение имеют следующие моменты: 1) соотношение бытия и сознания; 2) социологический смысл рационализма и номинализма; 3) субъективное и объективное в социальной реальности и ее познании; 4) монизм и/или плюрализм истины. Прежде всего отметим, что в социогуманитаристике философская дилемма первичности понимается как методологический вопрос о соотношении бытия и сознания. Бытие – предельно широкая категория, допускающая («вмещающая») самые разные варианты дефинирования и интерпретации. Например, встречаются определения бытия как переживания, существования, ценностного коррелята, свободного выбора и т. д. Для социологии осмысленность данного понятия в том, что оно обозначает реальный процесс жизнедеятельности людей в эмпирически фиксируемых конкретных условиях. При сравнительной характеристике бытия – личности, группы, общества – и его изменений во времени используются мониторинговые данные о бюджетах времени и бюджетах доходов-расходов, дополняемые субъективными оценками удовлетворенности, ценностных ориентаций, ожиданий и мотивации.

Материалистический монизм придерживается формулы «бытие определяет сознание». Маркс писал: «Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, общественное бытие определяет их сознание»[114]. Идеалистический монизм утверждает приоритет и «демиургичность» («силу творения») сознания; он исходит из того, что отношения, действия, поведение людей, их образ жизни, одним словом, содержательная полнота бытия является продуктом сознания. Отсюда следует, что для изменения действительности необходимо и достаточно устранить иллюзии, фантомы, предрассудки и прочие дефекты «ложного сознания». Вопрос, однако, в том, как человек (группа, общество) может узнать о наличии в его сознании подобных ошибок, диссонаций, перверсий. Материалист скажет, что для этого необходима практическая проверка мыслительного материала, пусть даже путем проб и ошибок. Идеалист предложит обратиться к его учению (школе, направлению), доказывая при этом, что все предшествующие учения устарели, или же вслед за Э. Гуссерлем посоветует произвести феноменологическую редукцию, т. е. «заключение в скобки» всего внешнего мира и воздержание от эмпирического знания. Но в сфере повседневности человек просто вынужден основываться на своей «естественной» установке, допускающей априори объективное существование внешнего мира, в том числе общественных структур, других людей и пр., а сознание – не просто вместилище (типа ньютоновского пространства) идей, образов, ценностей, а именно процесс осознания жизненного мира как личного и общественного бытия. Идеализм стремится сломать эту установку, чтобы заполнить сознание «чистыми сущностями» (эйдосами), не доступными эмпирическому познанию и не нуждающимися в нем.

Возвращаясь к материалистическому положению Маркса, можно отметить излишне жесткую, однозначно каузальную связь бытия и сознания. В этом проявляется так называемая железная необходимость, т. е. предетерминизм, исключающий случайность и вероятность взаимодействия. В таком толковании есть лингвистические моменты, связанные и с переводом, и с возможностью разного понимания термина «определяет». Немецкий транскрипт приведенной формы такой: «Das Bewustesein ist das bewuste Sein», буквально – «Сознание есть осознанное бытие». Здесь акцент на предметности («бытийности») сознания с выводом о том, что беспредметное сознание невозможно. Кстати, так же считал Э. Гуссерль, правда, добавляя в духе Беркли, что независимых от сознания предметов не существует. Более корректно термин «определяет» следует понимать как ту или иную степень влияния, которая допускает вариативность, а также измерение и сопоставление с воздействием иных факторов (например, влияние образования на заработок).

Второй вариант – это полная стопроцентная обусловленность следствия указанной причиной. Такое понимание и послужило основанием для критики марксизма как экономического материализма (детерминизма). Позже Энгельс в письмах Й. Блоху пояснял: «Маркс и я отчасти сами виноваты, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось время, место и возможность отдавать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии»[115]. Как видно, это психологическое объяснение ситуации, но Энгельс затрагивает и содержательную сторону. Он отмечает: «Согласно материалистическому пониманию истории, в историческом процессе определяющим моментом, в конечном счете, является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали»[116]. Очевидно, что «воспроизводство действительной жизни» никак не сводится к экономике. Прежде всего оно есть демографический процесс – рождение детей. Современная депопуляция показала, что рост ВВП, благосостояние семьи – не единственный и не главный фактор. Воспроизводство жизни включает также воспитание, образование, социализацию, здравоохранение, гражданскую идентичность и др. В реальном процессе они выступают как относительно независимые переменные. Приведенные слова Энгельса могли бы если не снять, то смягчить критику и дать новое направление дальнейшей разработке теории. К сожалению, они были опубликованы с большим опозданием и не смогли поколебать воинствующий материализм того времени.

М. Вебер одним из первых приступил к социологическому научному анализу «остальных моментов», как выразился Энгельс, сосредоточившись на самом важном из них. «Наше исследование, – заявлял Вебер, – могло бы послужить скромным вкладом для пояснения того, в какой форме «идеи» вообще оказывают воздействие на ход исторического развития»[117]. При этом он не прибегал, как некоторые, к вульгаризации или отрицанию вклада Маркса и его вненаучной критике. Вебер называл концепцию Маркса «наиболее важным для нас примером идеально-типической конструкции», ставя задачу «постоянно давать критический анализ всей литературы об этом великом мыслителе и всех работ, продолжающих его учение»[118]. Рассматривая историю мировых религий (особенно на примере протестантской этики), Вебер показал роль идей в рационализации хозяйственной деятельности, общественного устройства, социальных институтов и отношений между людьми. Идеи оказывают влияние на исторический процесс и судьбы народов через механизмы духовной мотивации во всех сферах общественной жизни, и прежде всего в экономике. Его подход можно интерпретировать как поиск сбалансированного взаимодействия материального и идеального в самом социальном действии и отношениях людей. Называя рационализм судьбой Европы, он не отрицает значения материальных условий, экономики. Однако предлагает иное понимание сознания. Материалистическая теория отражения, несмотря на все оговорки, не преодолела до конца эпифеноменальности, т. е. вторичности сознания по отношению к материи (бытию). Вебер сопоставил (даже противопоставил) интересы и идеи: интересы рождаются из материальных условий жизни как рефлексия над своим общественным положением; идеи возникают на основе уже имеющегося знания (Маркс не возможен без Гегеля, Лютер – без текстов Евангелия и т. д.), являясь коррелятом бытия в том смысле, что они могут консервировать, улучшать или даже разрушать существующий социальный порядок. Когнитивно-диалогический характер сознания более понятен и проявлен в русском транскрипте термина «сознание»: совместное, соучастное, совокупное знание. Общественное сознание – не сумма индивидуальных сознаний, как аддитивное множество, а качественно новое, надличностное, духовное образование. Все формы общественного сознания – наука, философия, религия, этика, эстетика, право и искусство – содержательно представляют собой тезаурус значений. «Значение, – по определению А. Н. Леонтьева, – это то обобщение действительности, которое кристаллизовано, фиксировано в чувственном носителе его – обычно в слове или словосочетании. Это идеальная, духовная форма кристаллизации общественного опыта, общественной практики человека… В форме языкового значения оно составляет содержание общественного сознания»[119].

Обратим внимание, что крайне важные для социологии термины «значение» и «смысл» употребляются достаточно многообразно. Так, Р. Арон отмечал: «Мы можем различать четыре определения понятия значения или смысла (как видим, эти термины автор отождествляет. – С. Ш.): а) полное определение (мысленное содержание); б) экспрессивное значение (видимо, «значимость для субъекта». – С. Ш.); в) отношение к целому; г) доступность пониманию психического»[120]. Но это только один, философский, уровень, мы на нем не будем останавливаться. В идеалистических направлениях социологии используется идущая от лингвистики и семиотики привязка этих терминов к языку (словам, знакам, предложениям). Тем самым рассматриваются значение и смыслы только языковых выражений, своего рода «игра слов» или, как отмечал Гегель, способность говорения вместо способности мышления. Постмодернизм ввел понятие «означивание» и его производные «означаемое» и «означающее». Однако это не «десигнат» (знак, слово), «денотат» (объект), ибо подчеркивается, что «знак как означаемое связывает не вещь и ее название, но понятие и его акустический образ». В свою очередь, знак как «означающее» состоит из звука и отпечатка его в сознании. Уже здесь заметна аберрация, поскольку не все знаки, например дорожные, «звучат», хотя «говорят». Гуссерль приводит пример с деревом: дерево может сгореть, разложиться, но смысл, ноэма (мысль) сохранится, поскольку в нем нет реальных свойств. Ясно, что автор имеет в виду в первом случае предмет, а во втором – слово «дерево», которое, конечно, сохраняется, несмотря на исторические изменения грамматики и т. д. Видимо, такой анализ оправдан для теории знаковых систем, но вряд ли он может быть применен в социологии. Значение – это кристаллизованный опыт людей, и он необязательно должен быть выражен в языке, в произведениях искусства, любых человеческих творениях, поступках и пр. Философ Э. В. Ильенков выдвинул парадоксальную идею о том, что «идеальное» существует не в голове человека, а в формах объективного мира[121]; иначе говоря, не будь на земле таких объектов, как треугольник и другие фигуры, явлений – кризиса, инфляции и т. д., их не было бы и в человеческом сознании как соответствующих понятий. Значение индивид осваивает, превращая в знание, а смыслом (всегда личностным) выражает отношение к познаваемому, свое притяжение к нему или избегание, что и служит основой мотивации поведения.

Общественное бытие действительно определяет общественное сознание, поскольку только совокупными усилиями всех членов общества в реальном процессе жизни (бытии) открываются новые сферы деятельности, новые природные явления и объекты, виды и жанры искусства и т. д. – все то, что требует соответствующего обозначения и идеального закрепления в понятиях, образах, символах и др. В свою очередь, общественное сознание как когнитивная система оказывает обратное влияние на общественное бытие благодаря возможности предвосхищения тенденций его изменения и соответствующей ориентировки и регулирования социальных действий, процессов. Индивидуальное сознание формируется путем интернализации тезаурусных значений в сферах образования, общения, а также кумуляции личного опыта, в результате чего формируется способность действовать со знанием дела.

Идеализм не только меняет позицию сознания, но и переопределяет исходные понятия. К идеалистически ориентированным направлениям социологии можно отнести феноменологическую, как наиболее распространенную и продвинутую, особенно в критике традиционных концепций, а также экзистенциальную, гуманистическую, постмодернистскую и др. На примере феноменологической социологии, базирующей свою методологию на учении Э. Гуссерля, можно проследить, как критика позитивизма, функционализма, марксизма и других течений, в ряде случаев вполне справедливая и обоснованная, уходит в песок, поскольку используется не для развития социологической теории, а только для расчистки места под свои субъективистские концепции, которые в основном мало плодотворны в деле эмпирического анализа общества. Сам понятийный аппарат невольно лишает социологическую науку самостоятельного статуса, который утвердили Конт, Дюркгейм, Вебер и другие, вновь растворяет социологическое знание в философии, психологии, антропологии и пр. Так, вслед за Гуссерлем, утверждается: «Сознание являет себя в своей интенциональной сущности в себе самом, обнаруживает себя как феномен»[122]. Обратим внимание, что феномен – это не явление, которое неразрывно связано с сущностью и презентирует ее, и не нечто уникальное, редкое, исключительное, как это следует из этимологии термина. Феномен здесь понимается как самопорождение, самодостаточность, имманентное и спонтанное саморазвитие. Феноменологическая редукция Гуссерля понимается как элиминирование (естественной установки), заключение мира в скобки, «эпохе» – воздержание от веры в существование мира и от суждения о нем, – приводит к тому, что «я остаюсь с интенциональными объектами моего собственного чистого сознания»[123]. Трудно понять, как в таком «чистом сознании» («не от мира сего») могут появиться здравые мысли и позитивные чувства; скорее оно заполнится грезами, фобиями, перверсиями и пр. Но даже если такое сознание есть у обычных членов общества или его можно достичь особыми приемами (медитацией, аскетизмом, йогой, схимой и др.), то для социолога оно практически недоступно. Видимо, понимая это, феноменологическая социология (А. Шюц и др.) ввела ряд заимствованных посреднических концептов: переживания (из Дильтея), понимание (из Вебера), язык, знаковые системы (из семиотики). Такое движение похоже на возврат к тому положительному, что присутствует в позитивизме. Действительно, позитивизм, несмотря на его философские просчеты, такие как органицизм, натурализм, методическое подражание естествознанию и др., поставил социологию на ноги в плане эмпирических исследований. Он создал научно-методический аппарат анализа общественных явлений на основе измерения. Сюда вошли процедуры шкалирования, дополняемые сегодня качественными методами, концептуализация предмета исследования, интерпретация и операционализация понятий, построение индексов. Обвинения в «квантофрении» не состоятельны, если отсутствуют абсолютизации количественных методов, чему есть противодействие в виде требования «теории на входе».

Разумеется, программа социологического исследования – не таблица умножения, где любое отклонение есть непоправимая ошибка; это общая ориентировочная схема, которая творчески используется для целей и условий каждого конкретного проекта. Феноменологи вместе с критикой действительных ошибок позитивизма требуют радикального устранения самой программы, доказывая, что, как писал Д. Силвермен, традиционная социология «неосознанно принимает естественную установку, принимает на веру наличный социальный порядок, игнорирует субъективные категории опыта участников взаимодействия» и вообще «потратила десятилетие на изучение того, что является в целом ряде отношений «непроблемами»[124]. В плане методологии важнейшим признается положение У. Томаса: «Если человек определяет ситуацию как реальную, то она реальна по своим последствиям». Ситуативный подход вводит в исследовательское предметное поле субъективные факторы поведения, принятия решений, в частности и миграционных установок польских крестьян, выезжающих в Америку, что изучали У. Томас и Ф. Знанецкий. При этом не отрицается роль объективных условий, констелляция которых и создает ту или иную (благоприятную – неблагоприятную) ситуацию в повседневном понимании. Теорему Томаса стали толковать как идеалистическую по своей сути. Она приобрела определенную популярность в рамках парадигмы социального конструирования реальности (П. Бергер и Т. Лукман) и часто воспринимается некритически, как очевидность, не требующая доказательств. Действительно, тот, кто верит в существование, например, русалок, не пойдет ночью ловить рыбу на озеро. Но это суеверие, создающее лишь видимость убедительности. Достаточно спросить, а если ситуация определяется как нереальная, каковы могут быть ее последствия. Следовательно, это не дихотомическая, а степенная шкала, и вопрос мигрантам мог бы быть таким: «При какой вероятности успеха вы согласились бы переехать в США?» Вероятность менее 50 % означала бы определение ситуации как нереальной, и если бы все-таки решение о миграции принималось, то человек оказался бы в безвыходном положении. О неоднозначности теоремы Томаса можно судить и потому, что в ней пропущено центральное звено, а именно генезис ситуации. Например, рыночная ситуация возникает при взаимодействии как минимум двух агентов: продавца и покупателя. Каждый из них обладает некоторыми возможностями (у одного – товар, у другого – деньги), установками, ожиданиями, мотивами, которые актуализируются применительно к конкретным условиям решения данной жизненной проблемы. Но ведь рыночные механизмы уже есть, и только поэтому люди торгуются, взвешивают разные варианты и т. д. При монополии госторговли все это было бы невозможно. Иначе говоря, рыночная ситуация определена не агентами, а политическим выбором, историческим развитием данного общества и изменить ее мгновенно индивиды не могут. Поэтому интерпретация Мак-Хью, что «определение ситуации формирует для участников их реальный мир»[125], ведет к психологизму и субъективному идеализму. Из реального жизненного мира нельзя усилием воли или субъективными представлениями убрать (при любых вариантах определения ситуации) объективные материальные условия жизни, политико-правовые отношения, моральные нормы и пр. Думается, что такого рода суждения только вредят социологии, особенно в том, что касается учета социальных ожиданий населения, формирования механизмов мотивации и стимулирования труда, инновационной активности, атмосферы доверия и т. д.

Таким образом, мировоззренческий монизм любого толка противопоказан социологической методологии. К сожалению, философия так и не смогла конституировать и легализовать дуализм двух исходных начал: материального и духовного, проигнорировав мнение таких высоких авторитетов, как Д. Юм, И. Кант и др. В социологической методологии предпосылочно признание равноправия и несводимости друг к другу этих начал. Отсюда вытекает методическое требование учета при изучении социальных действий, процессов двух факторов: материальных как условий и культурных, идейных, религиозных как побуждений и ориентаций субъектов действий. Выявление их состояния «здесь и сейчас», а также специфики взаимодействия в исследуемом проблемном поле позволяет снизить размерность социального пространства с помощью формализованных процедур (кластеризация, факторный анализ и др.), повысить глубину сознания, выявить тенденции развития конкретных видов и сфер деятельности, общества в целом. Для сравнения можно поразмышлять, к чему ведет монистическая установка. Мы не будем этим заниматься, ограничимся лишь замечанием, что элиминирование одного из начал, как и стремление свести его к другому, представить его как аспект, продукт, эпифеномен и т. д., нарушает экологическую валидность социологического инструментария, включая научно-терминологический аппарат, парадигмы, модели, схемы и прочие теоретического познания.

Обоснованию материалистического монизма служат и современные попытки естествоиспытателей (прежде всего нейрофизиологов) доказать энергетическую природу сознания. При этом авторы однозначно выступают против вульгаризаторских представлений Бюхнера, Фохта и Мелешотта, которые утверждали, что мозг продуцирует сознание также, как печень выделяет желчь. Философ А. И. Яковлев пишет: «Длительный процесс рассуждений о материальности сознания можно уложить в короткий силлогизм: материей называется все то, что поддается измерению. Сознание измеряется. Значит, сознание материально»[126]. Нам представляется, что такой квалиметрический критерий вряд ли более доказателен, чем прямо противоположные ему представления гилозоистов о всеобщей одушевленности материи. Пока и то, и другое только гипотезы.

Второй раскол в социологии проходит по линии «реализм – номинализм». Возник он не постепенно, по мере накопления знаний и перехода от одних задач к другим, а ab ovo – изначально, в силу преемственной связи с философией. Неслучайно еще Г. Спенсер говорил о «переносе спора между номинализмом и реализмом в другую – социальную – область»[127]. Действительно, острый средневековый диспут об онтологическом статусе универсалий, в центре которого была категория материи как субстанции, с зарождением социологии сместился в плоскость категоризации термина «общество» и выяснения единства «индивид – общество». «Что такое общество?» – так назвал первую главу «Оснований социологии» Спенсер; «Как возможно общество?» – вопрошал Г. Зиммель. Нет сомнения, что это центральные вопросы теоретической социологии, и каждый социолог ищет на них свой ответ или солидаризируется с предшественниками. Социологический реализм признает самостоятельное существование общества, номинализм понимает его как продукт взаимодействия индивидов. Типичный аргумент номиналистов сводится к утверждению, что если бы не было людей, то не было бы и общества. Реалисты парируют тем, что человек есть общественное существо per se (само по себе), а значит, не будь общества, не было бы и людей, ибо «феральные люди» (от лат. fere – как бы, наподобие), по классификации Линнея (дети-Маугли), не могут ни гоминизироваться, ни социализироваться. Как отмечалось выше, гносеологический источник разногласий связан с решением вопроса о соотношении общего и единичного.

И. Валлерстайн, выступая на конгрессе «Социология и общественное развитие», обратил внимание, что этим названием в тему конгресса «включены два самых простых, самых двусмысленных, самых обманчивых понятия социологического лексикона: «общество» и «развитие»[128]. Термин «общество» не только многозначен, но и весьма чувствителен к контексту. Одно дело, общество как часть материального мира, обособившееся от природы, другое – конкретное общество – белорусское, российское и любое другое – в соотнесении с государством, третье – акционерное, добровольное общество локального типа, когда за звучной аббревиатурой, например ОДО (общество с дополнительной ответственностью), скрывается небольшая частная парикмахерская, коммерческая фирма и т. п. В социологии понятие «общество» чаще всего понимается как страна-государство, что не исключает и других употреблений. Так, по определению Н. Смелзера, «общество – это объединение людей, имеющее определенные географические границы, общую законодательную систему и определенную национальную (социокультурную) идентичность»[129]. Все это возможно только в государстве. Т. Парсонс, уходя от привязки к государству, вводит следующую дефиницию: «Общество есть такой тип социальной системы, которая достигла высшей ступени самодостаточности в отношениях со своим окружением»[130]. Для усиления критерия самодостаточности он предлагает новый термин «социетальное общество», называя его «верховным коллективом», обладающим «социетальными ценностями» и «социетальными ресурсами». В конечном счете социетальным обществом может быть только все человечество как глобальная мировая система, которая имеет возможность быть вполне самодостаточной и независимой от соседей, по крайней мере до тех пор, пока они, как представители внеземных цивилизаций, не появятся.

Конт и Дюркгейм были реалистами, при этом Конт не дефинировал общество (у него нет строгого определения понятия), а моделировал его структуру, начиная с семьи и постепенно включая другие институты, вплоть до государства. По справедливому замечанию Ю. Н. Давыдова, в его конструкции «находит свое выражение первоначальная интуиция общества, как своего рода «плазмы», сцепляющей все многообразные «фрагменты» (и «моменты») социальности в некий общий «предмет», обладающий «вещественно-телесными «определениями»[131]. В модели семьи Конт начинает с биологических предпосылок ее генезиса, затем вводит социальные, но «принцип реализма от этого не меняется – он был биологическим, а стал социальным»[132]. Дюркгейм дал новые обоснования данного подхода тем, что, во-первых, ввел понятие «коллективных представлений», предвосхитив «коллективное бессознательное» Юнга и некоторые сегодняшние признаки корпоративности сознания, морали и поведения; во-вторых, раскрыл природу общества как эмерджентной (новообразуемой) реальности sui generis (особого рода). Он утверждал: «Если указанный синтез sui generis, образующий всякое общество, порождает новые явления, отличные от тех, что имеют место в отдельных сознаниях (и в этом с нами согласны), то нужно также допустить, что эти специфические факты заключаются в том самом обществе, которое их создает, а не в его частях, т. е. в его членах»[133]. Смысл выражения «sui generis» часто толкуется превратно – как указание на отличие общества от природы. На наш взгляд, оно призвано выразить мысль о том, что общество не сумма индивидов, а новое надиндивидуальное образование. Такими же надиндивидуальными являются коллективные представления, общественное мнение, массовое сознание и др. Эта идея Дюркгейма сохраняет свою эвристичность и в наши дни в отличие, скажем, от понимания общества как организма (Спенсер), совокупности общественных отношений (Маркс), тотальности (Гегель) и т. д. Английский социолог-реалист Рой Бхаскар пишет: «Общество можно понимать как ансамбль подвижно сочлененных относительно независимых и устойчивых во времени структур»[134]. Но это скорее признаки системности вообще. Они могут быть обнаружены в системах любого типа – органических, технических, космических и т. п. Более конструктивным можно признать следующее положение М. Арчер. Она пишет: «Социальные структуры суть результаты, пережившие прошлые действия людей… именно так, избегая приговора времени, социальные структуры становятся sui generis»[135].

На стороне социологического номинализма классики социологии М. Вебер и Т. Парсонс и многие современные авторы. К ним можно отнести представителей либерального течения экономической науки, персонологов, дескриптивистов – всех, кого Уоткинс включал в свою «Хартию Методологического Индивидуализма», т. е. признающих, что «конечными конституэнтами социального мира являются индивиды»[136]. О том, как представители данного направления, в частности Ф. Хайек, пытались изгнать из науки понятия «общество», «социальное» и их производные, будет сказано ниже. Принципиальным моментом и критерием дифференциации по указанным направлениям является отношение к прошлому. Номинализм устраняет прошлое как достояние предшествующих поколений, в лучшем случае отождествляет его с природными факторами, тем самым обосновывается правомерность утверждения, что общество конструируется в процессах наблюдаемой интерактивности здесь и сейчас («dasein»). Разумеется, такая интерпретация не характерна для Вебера и Парсонса.

«Методологический индивидуализм» вытекает из онтологических оснований номинализма вообще. Эти основания состоят в следующем: 1) общество есть совокупность индивидов; 2) надиндивидуальные образования только абстракции, они не имеют эмпирического смысла; 3) общество лишено системных свойств и поэтому не определяет действия индивидов; групповое давление есть сумма давлений членов группы, социальные изменения – сумма индивидуальных изменений[137]. Тем самым из социологической науки изгоняются общественное мнение и массовое сознание, коллективные представления и менталитет народов, все формы общественного сознания, поскольку они в силу своей историчности и кумулятивности в принципе не могут быть аддитивными.

На первый взгляд, может показаться, что именно реализм должен быть принят в качестве социологической методологии. Необходимо однако учитывать, что абсолютизация онтологических предпосылок реализма чревата недооценкой субъективных факторов социального действия, в том числе и НТП, инновационности и т. д.; вольным или невольным уходом в область социологизма (вульгарного) и реификации («факты как вещи»). У Дюркгейма это выразилось в сакрализации и гипостазировании общества. Социологизм, признавая общество надличностной реальностью, забывает, что она не может быть «безличностной». Такой подход, как свидетельствуют исторические примеры, ведет к деформации общественных отношений.

При методологическом осмыслении оппозиции «субъективное – объективное» необходимо придерживаться и учитывать, во-первых, опыт историко-философского анализа данной категории, бинаризма вообще; во-вторых, современные тенденции к становлению «субъектности», т. е. превращение индивида в субъекта деятельности и всех общественных процессов. Характерное для отдельных направлений переопределение терминов ведет к размыванию классической субъект-объектной схемы познания, вплоть до устранения субъекта. По поводу последних усилий К. Поппер иронизировал, что они хотели бы создать «теорию познания без познающего субъекта»[138].

В психологии данная оппозиция рассматривается как одна из девяти биполярных шкал, раскрывающих природу человека. С ее помощью выясняется, что больше влияет на поведение: личный субъективный жизненный опыт или внешние объективные факторы? «В этом заключается суть положения о субъективности – объективности»[139]. В социологии этот психологический аспект учитывается при изучении субъективных и объективных факторов социального действия, индивидуальной и групповой активности. Но область применения шкалы значительно расширяется за счет включения социальной реальности и знаний в предметное поле исследования. Обращаясь к историческому опыту необходимо отметить, что классическая схема S-O была предложена Р. Декартом. Она обладает рядом особенностей, которые не всегда точно эксплицируются критиками. Во-первых, важно учитывать, что это аналитическая схема, следовательно, она создана с использованием приемов абстрагирования, изоляции и др. Декарт пишет: «Так, например, точки, которые обозначают число треугольников или генеалогическое дерево, объясняющее чью-нибудь родословную и пр., являются фигурами, представляющими множества»[140]. Разумеется, тот, чья родословная изображена, заменит точки конкретными лицами. Однако схема сохраняет наглядную представленность ветвистости всех линий родства. Во-вторых, это модель познавательного процесса, и только. Поэтому попытки представить ее как деление мира на два множества субъектов и объектов не корректны. В-третьих, Декарт под объектом имел в виду все то, на что направлено познание, и он приводит пример задачи нахождения гипотенузы прямоугольного треугольника по известным катетам. Субъектом же выступает познаватель. Гносеологический субъект – это абстракция, в нем нет каких-либо демографических, психологических и других признаков, кроме одного – способности к познанию (в примере Декарта субъектом является тот, кто хорошо усвоил теорему Пифагора). Значит, не каждый человек может быть субъектом тех или иных видов познания. Декарт и создал «руководство для ума» для того, чтобы расширить такие человеческие возможности. Кант позже ввел понятие «трансцендентальный субъект», под которым, если снять терминологическую завесу, выступает ученый методолог, способный познавать не только некоторые классы объектов, но и сам процесс познания, разрабатывать новые методы исследования. Такой субъект более свободен в выборе объектов познания и оснащен когнитивно для конструирования предмета исследования.

Мы остановились на этой теме, чтобы подчеркнуть, что, хотя исторически теория познания развивалась опережающими темпами, классическая модель все-таки сохраняет свое значение. Во всяком случае, невозможно представить, чтобы новое знание было получено без субъекта познания: индивида, коллектива, общества, человечества.

Со временем термин «субъект» был перенесен во все иные виды и сферы деятельности. Теперь под субъектом понимается активное начало, самопроизвольный источник творческой энергии, инновационного развития. Такое понимание вскоре было подвергнуто критике, особенно когда субъектом истории стали называть народные массы, включать в анализ политическую деятельность, культуру, социальное творчество. В результате многие западные социологи стали искать иные нейтральные термины. Так, у Парсонса появился «актор» (с ударением на первом слоге), у Бурдье – «агент», у Хейзинга – «игрок» и т. д.

Э. Дюркгейм, выясняя, что такое социальные факты, приводит множество примеров: знаковая система, налагаемые на нас гражданские обязанности, деньги и орудия кредита, профессиональные требования и религиозные верования, т. е. все то, что человек находит уже готовым, существующим до него, а значит, и вне его. Тем самым вводится категория объективного в социальный мир, который для идеалистически мыслящих философов, теологов представлялся как исключительно субъективный по своей природе. Дюркгейм акцентирует принципиальный момент того, как достижения предшествующих поколений обретают самостоятельное существование, «объективируются» подобно предметам природы. «Следовательно, эти способы мышления, деятельности и чувствования обладают тем примечательным свойством, что существуют вне индивидуальных сознаний»[141]. Поэтому атрибутивной чертой социальных фактов, отличающей их от психологических, биологических и других, Дюркгейм называет их «собственное существование, независимое от индивидуальных проявлений».

Рассматривая социальную реальность как действительность человеческого бытия, правомерно подразделять ее на объективную и субъективную. Объективная реальность включает все то в обществе, что существует вне и независимо от сознания ныне живущих людей. Это искусственная среда в широком социокультурном и исторически преемственном контексте, созданная предшествующими поколениями, в том числе и когортой старшего возраста, и охватывающей как материальное, так и духовное достояние: материально-техническую базу, производственную инфраструктуру, социальные институты, учреждения культуры и образования, а также учреждения, призванные сохранять совокупный тезаурус общества (музеи, библиотеки, социальные сети и т. д.). Субъективная реальность – это область текучих сегодняшних феноменов индивидуального, группового и общественного сознания, таких как результаты голосования, новые произведения искусства и литературы, научные открытия, современная мода, наблюдаемые проявления чувств и настроений, убеждений и верований, социального самочувствия и многое другое. В методологическом плане их взаимоотношения можно понимать как диалектику традиций и инноваций, реализуемую в социальной деятельности. Но опять-таки отрыв или противопоставление этих проявлений социальной реальности друг другу ведет к таким превращенным формам, как объективизм или субъективизм (волюнтаризм). Трудно сказать, что более опасно для общества, поскольку и то, и другое нарушает естественную логику процессов и отношений, снижает эффективность человеческих усилий, тормозит развитие социума.

И, наконец, несколько слов о плюрализме истины. Согласно классическим представлениям, «истина всегда конкретна», «двух истин об одном и том же предмете быть не может», «истина объективна, она не зависит от вкусов и предпочтений людей». Однако с открытием физиками явления, названного «корпускулярно-волновой дуализм», потребовался новый («неоклассический») подход к данной категории. Выяснилось, что два утверждения (свет – это волна; свет – это частица (фотон)) истинны, что обусловлено сложной природой данного явления. Так в науку вошло выражение «плюрализм истины», понимаемое как возможность двух и более достоверных суждений об одном и том же предмете. Поскольку в социальном мире сложных, многозначных явлений вряд ли меньше, чем в мире элементарных частиц, то появилось оправдание методологической установки релятивизма, причем не только в гносеологии, но и в эстетике, этике (аморализм), праве. Безусловно, являются истинными разные определения человека, т. е. не только как существа разумного (Homo Sapiens), но и производящего орудия труда (Homo Faber), играющего (Homo Lu-dens) и др., поскольку каждое из них выделяет действительно существенный атрибутивный признак. В этом смысле можно говорить о плюрализме истин о человеке. Что касается релятивизма, то он обесценивает всякое понимание истины и, следовательно, не применим в социологической методологии.

2.2. Методологическая представленность эмпирических социологических исследований

Адекватное представление результатов эмпирических социологических исследований – будь то аналитическая записка, научный отчет, статья или монография – затруднено или даже невозможно без детального объяснения методологической части познания. С таким утверждением как будто бы никто не спорит, но на практике его часто игнорируют, сводят к упоминаниям «между прочим». Если говорить о диссертационных работах, то известное требование – раскрывать в автореферате «теоретико-методологические основания исследования» сегодня ослаблено и не всегда выполняется. Дело, конечно, не в формальных нормах, есть они или нет, а в том, что недостаточное внимание к методологии, просчеты или упущения в этой части неизбежно сказываются на содержании и выводах исследований.

Исходя из этого, представляется целесообразным рассмотреть некоторые моменты, существенные для методологической презентации уже проведенных эмпирических исследований. Не имея возможности анализировать социологическую методологию в целом, выделим ряд положений, характеризующих содержание и структуру методологического знания.

Проблемная ситуация в этой области, если иметь в виду постсоветскую и даже постсоциалистическую социологию (о западной мы скажем позже), определяется тем, что она совсем недавно вышла из лона единой методологии социогуманитарных наук – исторического материализма. Используя рефлексивный анализ, можно без труда убедиться, что методологией в точном смысле слова исторический материализм не был. В нем не было таких важных компонентов, без которых методологическое знание не может быть системным и эвристичным: а) собственные методы и методики исследования (методы «восхождения от абстрактного к конкретному», «единства исторического и логического», интерполяции («анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны»,

К. Маркс) следует относить к общенаучным, как и диалектику, моделирование и др.); б) определенные квалиметрические представления и процедуры измерения, включая способы их пополнения; в) ясная эпистемологическая норма и соответствующая логика проблематизации объекта и концептуализации предмета исследования; г) прописанные схемы интерпретации и операционализации понятий. Заметим, что по этим же причинам неправомерно отождествление марксизма с позитивизмом, которое проводится феноменологами[142], постмодернизмом[143] и др. Однако исторический материализм – и в этом была его действительно значимая интегративная методологическая функция для всех социогуманитарных наук – представлял определенную картину социальной реальности как пространство научного поиска. Да, ему не хватало открытости, восприимчивости, динамики в соответствии с изменениями жизни, но исходные предпосылки, без которых невозможно всерьез говорить о какой-либо методологии, истмат формулировал внятно и однозначно, может быть, даже излишне строго. Мы имеем в виду, во-первых, онтологические постулаты; во-вторых, эпистемологические презумпции; в третьих, культурно-исторические детерминации; в-четвертых, аксиологические основания: четыре необходимых элемента первой, предпосылочной части методологии. Не секрет, что многие направления западной социологии (феноменология, структурализм, неомарксизм, постмодернизм и др.) возникли как реакция, как явное или латентное противоборство не с выводами или эмпирическими данными, а именно с методологическими предпосылками истмата. Но на рубеже 90-х годов XX в. эта методология была подвергнута не конструктивной имманентной критике, а, можно сказать, «пролеткультовскому» отрицанию.

В западной социологии методологические разногласия, видимо, никогда не носили чисто научного характера. Они прямо или косвенно отражали логику идейного противоборства в духе «холодной войны» или стимулировались конкуренцией, борьбой за заказы, за место в так называемом социологическом истеблишменте. Например, «в 70-е годы XX в. этнометодологов увольняли из университетов США и Британии»[144]; для Фуко «путь в Сорбонну был заказан»[145], а в те же годы Т. Парсонс финансировался из многих фондов и т. д.

Ситуация осложняется и тем, что понятие «методология» используется часто произвольно и неадекватно. Под методологией понимается и «логика познания», и «теория мышления», и отдельные философские трактаты, вплоть до художественных произведений, например, Сартра, Камю, Гессе, Борхеса, Эко. С этой точки зрения, к методологическим следовало бы отнести и книгу писателя М. Веллера «Все о жизни»[146], с претенциозным заглавием первой части «Всеобщая Теория Всего», и многие ей подобные. С другой стороны, в ранг методологических возводятся разработки в области лингвистики, статистики, психологии, специализированных исследований одного метода и т. д. Все это необходимо учитывать при обсуждении данной темы.

Понятие методологии кроме содержательной многозначности имеет и свои лингвистические особенности. Как отмечала Г. М. Андреева, «в ряде языков, например в английском, нет этого термина и под методологией сплошь и рядом понимается именно методика, а иногда только она»[147]. Отсюда тезис П. Лазарсфельда о том, что «социолог изучает жизнь, а методолог изучает, как он это делает». Известное неокантианское выражение «Методенштрайт» («Meto-enstreit») следовало бы понимать буквально как «спор о методах», хотя оно используется во всех языках без перевода как обозначающее именно методологический дискурс. В нашем языке под методикой понимается строгое расписание всех необходимых приемов в их последовательности и полноте, обеспечивающих адекватную реализацию определенного метода исследования (методики «включенного наблюдения», «контент-анализа», «опроса» и т. д.). Разумеется, говорить о методологии одного метода, например наблюдения, избыточно и некорректно.

В. А. Ядов пишет: «Методологией называют систему принципов научного исследования. С формальной точки зрения, методология на связана с сущностью знания о реальном мире, поэтому термином «методология» принято обозначать совокупность исследовательских процедур, техники и методов, включая приемы сбора и обработки данных»[148]. В приведенном определении есть, на наш взгляд, внутреннее противоречие: с одной стороны, «система принципов», с другой – отрыв методологического знания от «реального мира». Думается, что невозможно сформулировать какие-либо принципы вне соотнесения с картиной социальной реальности. Сам автор, рассматривая принцип «процессуальности», иллюстрирует его примером о динамике трудовой мотивации, т. е. знания о явлении реального мира. Вообще, поскольку предпосылочная часть методологии оказалась опущенной, то она сведена к методике – с чем трудно согласиться. Классическое (декартовское) понимание методологии как учения о методах познания в настоящее время существенно пересмотрено. В современной методологии решающее значение придается картине мира («социальной реальности» в социальных науках) и знанию об организационных началах познания и иных видов деятельности.

В методологических дискуссиях со времен неокантианства особое место занимает феноменологический подход, сохраняющийся и сегодня. Так, по мнению В. А. Янчука, «междисциплинарный характер изучения социальной феноменологии, являющейся объектом социальных наук, предполагает генерализацию обсуждения и на междисциплинарном уровне»[149]. Как нам кажется, использовать выражение «социальная феноменология» для обозначения объекта социогуманитарных наук можно либо для того, чтобы продемонстрировать сознательный разрыв с традицией, либо неосознанно переходя на англоязычный транскрипт. Действительно, что такое «социальная феноменология», включает ли она институты, структуры, паттерны, средства труда, инфраструктуру и т. д. и т. п.

Автор между тем отмечает, что «дебаты о природе социальной реальности продолжаются уже многие десятилетия», т. е. дебаты все-таки о социальной реальности, а не о социальной феноменологии, зачем же тогда последним термином обозначать объект социальных наук, или это одно и то же? Возможно, дело в том, что в некоторых языках явление и есть феномен, как транскрипт греческого термина phenomenon – являющий себя. Однако явления отличаются друг от друга не только по своей природе – физические, социальные, психологические, паранормальные, но и по некоторым, скажем, герменевтическим признакам. Есть явления регулярные (восход солнца) и спорадические (ураганы); массовые (миграция) и единичные («белая ворона»); доступные восприятию пяти органов чувств человека (дождь, снег) и не доступные (радиация); объяснимые (гипноз) и необъяснимые (левитация) и т. д. В силу этого уже в повседневном обиходе произошло расщепление греческого термина: все, что доступно пониманию, стали называть просто явлением в отличие от недоступного, неясного или поразительного, уникального и пр. Наука и философия придали этому различению категориальный статус. Понятие «явление» соотносимо с сущностью, как ее обнаружение, актиденции или атрибуты. «Если бы, – писал Маркс, – форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, то всякая наука была бы излишней»[150]. Термин «феномен» у И. Канта связан с «ноуменом» (непознаваемой «вещью в себе»), у Э. Гуссерля обозначает представленность предмета в сознании после «феноменологического эпохе» (воздержания от онтологических суждений). Феноменологическая социология дефинирует общество как «феномен, постоянно воссоздаваемый во взаимодействии людей». В этом определении термин «феномен» призван, с одной стороны, зафиксировать факт отсутствия в обществе чего-либо, не зависимого от взаимодействующих людей, с другой – показать, что все общественные формы, структуры, институты (от государства до семьи) конструируются и воспроизводятся «вот этими людьми – здесь и сейчас» в их интеракциях. Иногда выдвигается аргумент: «нет людей – нет общества», обсуждать который бессмысленно в силу его инфернальности. Однако невозможно не признать наличия в обществе, как и в жизни отдельного человека, наследуемого достояния – духовного и материального багажа предшествующих поколений, которое независимо от «вот этих людей» и может ими лишь распредмечиваться и трансформироваться. Кроме того, общество обладает эмерджентными свойствами, благодаря чему возможно возникновение такого неожиданного нового, следов которого в текущих интеракциях обнаружить невозможно. Разумеется, люди определенным образом строят свои отношения, причем не толь ко в форме межличностного общения, но и по линии легитимации институциональных форм социального порядка с его нормативными требованиями, правилами, стимулами, санкциями и т. д., т. е. отношения с государством и его конкретными органами, а также со структурами гражданского общества – партиями, профсоюзами, общественными организациями и др. В этом смысле можно говорить о конструировании общества, его институтов, форм собственности и правил общежития: через референдумы, выборы, общественное мнение, моральные и религиозные ценности и т. д. Правомерно также рассматривать «феноменологию» тех или иных общественных процессов, отношений и структур. Например, инфляция на феноменологическом уровне – это рост цен. Изучая субъективные реакции («переживания») на данный процесс, можно получить важную информацию о платежеспособном спросе, структуре потребления, уровне социальной напряженности в обществе. Однако феноменологический подход не раскроет природу инфляции, ее причины, возможные способы ограничения и т. д. Для этого нужна иная методология, опирающаяся на категории аналитического реализма.

Одним словом, называя в качестве объекта исследования социальную феноменологию, В. А. Янчук, возможно, сам того не желая, сократил предметное поле социальных наук, оставив в нем лишь то, что можно назвать «субъективной реальностью». Отсюда вывод автора о том, что, по существу, единственным способом постижения социальной реальности является обращение к самому ее субъекту, т. е. человеку путем диалога с ним, носящим опосредованный (знаковый, интерпретационный) характер. В столь категоричной форме («единственный способ») это положение неприемлемо не только для социологии, экономики, права, политологии, но и для самой психологии. Именно поэтому известный дильтеевский тезис «Природу мы объясняем, душевную жизнь мы постигаем» отвергли и психологи, и социологи, и философы. В обстоятельной работе о Дильтее Р. Арон делает следующий вывод: «Он хотел, чтобы учение о жизни сделало бесполезными онтологические вопросы, но ему самому не всегда удавалось преодолеть колебания между невозможностью знания и неправомерностью вопросов»[151]. Имеется в виду, что если запрещен онтологический вопрос «Что это?», то знание невозможно, ибо нечего и не о чем знать. Феноменологи обходят эту контроверзу с помощью вопроса «Как?», а именно – как представлен предмет в сознании, исходя из того, что знания о предмете в самом предмете нет, оно возможно лишь в голове познающего человека. Дильтей не решил поставленную им самим перед собой проблему: дать обоснование гуманитарных наук. Категория «жизнь» не позволяет даже разделить науки по предмету, иначе пришлось бы признать, что биология, физиология и другие не относятся к естественным наукам.

Как правило, в массиве эмпирических данных по изучаемой проблеме удельный вес человеческой информации не столь велик. Но дело не в этом, в некоторых исследованиях, например ценностных ориентаций молодежи, он может приближаться к 100 %. Главное, что в полевой работе социолог вынужден исповедовать методический синтез, использовать «интерфейс» (единство количественных и качественных методов, а не их противопоставление), лично включаться в проблему, скажем, ездить в общественном транспорте и замечать то, на что другие не обращают внимания. Социолог не сыщик, не священник или психиатр, ему не нужен «непосредственный доступ к исследуемой реальности, сокрытой в сознании субъекта». Более того, «лезть в душу» запрещает социологическая этика, исходя из великого принципа не только медицины, но и науки вообще: «Не навреди». Социологу более чем достаточно того, что люди хотят и готовы сказать в опросе по изучаемой проблеме. Если бы их мнения были сплошным «притворством», некоей «псевдореальностью», то никогда прогнозы выборов не подтверждались бы, как и данные о предпочтениях, рейтингах, удовлетворенности, покупках, поездках и т. д. Социология оставалась бы на уровне социально-философского теоретизирования – на основе библиотечных источников и интроспективного метода. Методологическим императивом социологии является проблематизация, требующая не только выявления гносеологических или терминологических противоречий, но и характеристики предметной стороны проблемной ситуации. «Споры о методе, – писал К. Поппер, – чтобы быть плодотворными, должны вдохновляться практическими проблемами. Если этого не происходит, их начинает отличать пустая утонченность, которая и создала методологии дурную славу среди исследователей-практиков»[152].

Родоначальник научной методологии Р. Декарт, отвергнув спекулятивную «сумму» познавательных актов как «упорядочения множества в единство»

(Ф. Аквинат), выдвинул идею опережающего обеспечения истины. Декартовский «metodus» есть, – по словам М. Хайдеггера, – «название обеспечивающего, завоевательного подхода к сущему… От человека как субъекта зависит теперь принципиальное решение о том, что вообще может быть установлено в качестве сущего»[153]. Современная методология существенно пересмотрела классическую «субъект-объектную» схему познавательного процесса, в том числе категории «гносеологический субъект» – как чистой познавательной способности (вне пола, возраста, статуса, роли и т. д.) и «объект познания» – как сущее, в котором имплицитно содержится истина. Соответственно, изменились и идеалы научности: вместо беспристрастности и, можно сказать, «приборной» объективности – ценностный подход; вместо одной истины – возможность многих истинных точек зрения, теорий и т. д. Однако сохраняются: а) понимание методологии как «опережающего обеспечения» научного поиска, включая все то, что предшествует сбору данных; б) «принципиальное решение человека о сущем», что можно понимать как вычленение объекта и конструирование предмета исследования.

Структурно методология включает следующие разделы (компоненты).

1. Общие основания как предпосылки исследования:

а) онтологические – о природе изучаемой реальности применительно к данной области науки;

б) знаниевые – информация о существующих парадигмах, прецедентах, презумпциях, эпистемах и т. д.;

в) культурно-исторические – детерминирующие факторы, общие представления о культурно-историческом контексте и т. д.;

г) аксиологические – основополагающие ценности социума, ценностные ориентации самого исследователя и изучаемых категорий населения.

2. Принципы познания. В социологии исходными являются методологические принципы «отнесение к ценности» и «свобода от оценок», а также дюркгеймовское познание социального через социальное и изучение «социальных фактов как вещей».

3. Понятийный аппарат – система категорий и терминов:

а) метатеоретического уровня («теория на входе»);

б) эпистемологические – «рефлексия», «реконструкция», «реактуализация», «аппрезентация». Термин «аппрезентация» понимается как способность воображения (аналогия, проекция, инсайт, переопределение смыслов и т. д.) судить о «невидимом» (скрытом или скрываемом) на основе перекомбинации частичных данных, например о невидимой стороне Луны по видимой, о тыле дома по фасаду, о скрытых смыслах по произносимым словам, жестам и т. д.

4. Предпроектный анализ изучаемого явления, включая его генезис, реконструкцию этапов перехода, трансформации, развития или регрессии и т. д.

5. Проблематизация объекта и концептуализация предмета исследования.

6. Интерпретация и операционализация понятий.

7. Квалиметрический обзор источников с точки зрения приемлемых методов сбора информации.

8. Методики и процедуры исследования.

9. Логические, лексические и формализованные (математические, статистические) схемы и приемы анализа первичной информации.

Следует учитывать, что исторически методологическое самоопределение социогуманитарных наук («наук о духе») шло по линии размежевания с естествознанием («науками о природе»), при этом онтологическая и эпистемологическая проблематики часто смешивались. Строго говоря, прежде чем определять различие этих наук по предмету, методам и т. д., необходимо выяснить, чем отличается социальная реальность от физической, точнее, физико-биологической (неживая природа и органический мир). Главное отличие в том, что в физико-биологическом мире регулятивами являются константы – постоянные устойчивые величины, отражающие аподектическую логику устройства мира, такие как скорость света, коэффициент гравитации, число хромосом, состав воздуха и т. д., благодаря которым и воспроизводится этот мир таким, каков он есть. В социальном мире эту роль выполняет культура как кумулятивная система социальной памяти, во всем многообразии ее форм – от языка и письменности до норм и заповедей. Здесь также есть воспроизводство, но нет раз и навсегда заданных самой природой общества констант, подобных физическим и биологическим. Соответственно, естествознание опирается на такие методологические принципы, как «воспроизводимость эксперимента», «естественная установка» – признание объективной реальности, хотя бы тех же констант и др. В социогуманитарной науке в качестве исходных методологических принципов выступают «отнесение к ценности» и «свобода от оценок» и др. Что касается методов, то спор о них (номотетика или идиография, количественные или качественные и т. д.) показал, что само по себе заимствование, точнее, методический и терминологический взаимообмен (естествознание также использует достижения гуманитаристики) вполне приемлем и оправдан, опасность не в ассимиляции, а в абсолютизации – с неизбежным редукционизмом (общество как «механизм», «организм», «социальное тело» и т. п.). Сохраняет свое значение следующая мысль К. Маркса: «При анализе экономических форм нельзя воспользоваться ни микроскопом, ни химическими реакциями. То и другое должна заменить сила абстракции»[154]. «Сила абстракции» не в метафизическом смысле как постижение «хитростей мирового разума» (Гегель), и не в качестве спиритуалистического угадывания, откровения, озарения и т. п., а как логика аналитического реализма, грамотно использующая эвристичные методы познания и опирающаяся на определенную картину социальной реальности, возможную для данной эпохи. В социогуманитарной науке нет таких формально-юридических запретов, как в естествознании, например, на исследования и разработки, не совместимые с законом сохранения энергии, вторым началом термодинамики и др. Но в ней есть свои «вечные двигатели», относительно которых существуют ограничительные методологические императивы. К ним можно отнести такие проблемы, как «производство ради производства», «избыточность образования», «бесперспективные поселения», «уравнительная справедливость», «признание как доказательство вины», «демократия как диктатура большинства», «радикальное реформирование языка», «современные утопии», «паранормальные и парапсихологические явления», попытки научного обоснования которых не прекращаются.

При создании картины социальной реальности камнем преткновения была и до сих пор остается проблема надындивидуальных форм социальности. Можно припомнить, что З. Фрейд назвал предложенную К. Юнгом идею «коллективного бессознательного» оккультизмом и навсегда прервал с ним отношения. По его мнению, «бессознательное» может находиться только в составе индивидуальной психики (в теле, организме конкретного человека), но не в коллективе. Парадокс надындивидуального не воспринимается многими мыслителями и критикуется с разных сторон. Так, Ф. А. Хайек писал: «Руссо изобрел такую химеру, как воля народа, или «общая воля», благодаря которой народ выступает как обычное существо, как индивидуум»[155]. П. Бурдье утверждал: «Самая важная функция социологического зондажа состоит во внушении иллюзии, что существует общественное мнение как императив, получаемый исключительно путем сложения индивидуальных мнений; и во внушении идеи, что существует нечто вроде средней арифметической мнений или среднее мнение»[156]. Таких примеров можно приводить много, и в них каждый раз доказывается, что ничего, кроме индивидов (их связей отношений и прочего), в социальной реальности нет. Так опровергаются не только коллективное бессознательное, общественное мнение или суверенитет народа («общая воля»), но и коллективная собственность, коллективное и массовое сознание, само общество, т. е. основополагающие методологические категории социогуманитарной науки. В таких суждениях присутствуют и вненаучные мотивы (идеологические, политические), как у Хайека, но в основе лежит ошибочная интерпретация соотношения общего, особенного и единичного. Возьмем, например, такое психологическое образование (чувство), как «дружба». Дружба не может быть индивидуальной, чтобы она возникла у индивида A, должен быть индивид Б, и наоборот. Следовательно, чувство дружбы есть и у A, и у Б, и вместе с тем «над ними», в том поле культуры взаимодействия, коммуникации, обмена, которое их объединяет. Уже этот пример показывает, что не оправданы крайности социологического номинализма («индивидуализма») со всеми далеко идущими методологическими последствиями. Также и при анализе общественного мнения можно убедиться, что речь идет вовсе не о суммировании индивидуальных мнений или их усреднении, а о новом социальном явлении. Общественное мнение возникает, во-первых, по проблемным, жизненно важным для социума вопросам (не может быть общественного мнения о научных положениях или о том, что интересно только частным лицам т. д.), во-вторых, путем длительной обработки альтернативных представлений; в-третьих – независимо от полноты охвата той или иной совокупности.

Современная социология широко использует понятия «коллективные представления», «массовое сознание», «социальная память», «общественное мнение» и другие надындивидуальные формы социальной реальности. Методологический императив социологии требует при изучении надындивидуальных форм сознания и поведения (например, импульсивного спроса и т. д.) рассматривать их как «суэгенериз» (лат. suigeneris – особого рода), т. е. особого рода образования.

Возвращаясь к названию отметим, что первой методологической проблемой является выделение объекта и предмета эмпирического исследования. Главное отличие этих категорий состоит в том, что объект задан, а предмет создается, конструируется исследователем. В качестве объекта могут выступать те или иные социальные явления, процессы, институты, структуры, сферы общества как целостной системы, в которых присутствуют объективные связи и отношения, соответствующие целям исследования. Объект – это часть окружающего мира, социальной реальности, и его «узнавание» не требует особых усилий. Однако системное описание, реконструкция этапов становления, тенденций изменения является самостоятельным разделом аналитической работы.

Что касается предмета исследования, то ошибкой было бы понимать его как сторону объекта, которая фиксируется и изучается в исследовании. На самом деле в объекте предмета нет, точнее, их (предметов) может быть столько, сколько предлагается разных познавательных схем. Предмет создается социологом на основе методологической эвристики, представляющей собой аппроксимацию уже имеющегося знания для получения нового. Это то, что называется «теория на входе». В предмет исследования могут включаться идеализированные объекты, а также ненаблюдаемые явления и латентные факторы. Веберовский «идеальный тип» можно рассматривать и как способ конструирования предмета исследования с использованием методологического принципа «отнесения к ценности». Данный принцип, по замыслу автора, должен помочь отделить существенное (значимое) от несущественного, усилить его и сделать основополагающим в предмете исследования.

Таким образом, для объяснения методологии эмпирического исследования следует привести основные положения «теории на входе» и те принципы, которые использовались при выделении объекта и конструировании предмета исследования.

2.3. Методологические принципы «отнесение к ценности» и «свобода от оценки» в программе социологического исследования

Введение на рубеже XIX–XX вв. в социологию категории «ценность» и производных от нее было связано с поиском ответов на вопросы, что и как регулирует социальное поведение людей (индивидов, масс). Доминировавшее в то время направление – позитивистское – акцентировало роль внешних регуляторов: объективных факторов (условия жизни, материальное положение и др.) и не зависящих от человека, неосознаваемых инстинктивных побуждений или неуправляемых «потребностных» состояний. К этому направлению могут быть отнесены – полностью или частично – О. Конт, Г. Спенсер, К. Маркс, Э. Дюркгейм (в том, что касалось его понимания социальных фактов как вещей и общества как реальности sui generis – особого рода).

Представители второго направления – культурно-аналитического (М. Вебер, Г. Зиммель, отчасти Э. Дюркгейм – в концепции коллективных представлений и солидарности и др.) обратились к культурным факторам, понимаемым прежде всего как определенные явления и состояния ценностного сознания – идеи, идеалы, ценностные установки и ориентации, жизненные смыслы и т. д. Предполагалось, что в повседневной жизни ценностные диспозиции фундируют общую настройку человека в сочетании с иными факторами (например, религиозные ценности для человека верующего), а в экстремальных ситуациях – предопределяют выбор того или иного варианта поведения. Характерно, что толчком к привлечению «ценностного анализа» явилась, как отмечал Вебер, при постановке проблемы в «Протестантской этике» конкретная социологическая задача: чем объяснить преобладание протестантов среди предпринимателей и высоко квалифицированных рабочих, а также то, что абитуриенты-католики предпочитают гуманитарную подготовку классических гимназий, а протестанты – учебные заведения технического и коммерческого профиля. Поскольку сопоставление объективных данных (социального статуса, материального положения и т. д.) давало размытую картину и ничего не объясняло, то необходимо было в теоретическом плане выяснить влияние ценностных идей и представлений на «способности и предрасположенности людей к определенным видам практически-рационального жизненного поведения»[157].

История показала, что тем самым закладывались основы нового стиля мышления и новой методологии не только для социологии, но и для всех социогуманитарных наук. По словам главного редактора журнала «Международная социология» С. А. Аржоманда, «самые обещающие парадигмы понимания роли культуры, политики и деятельности (agency) в новом веке социальной трансформации могут быть найдены в интерпретативных и компаративных объяснениях трансформации социетальных структур и институтов древнего мира в социологии религии Макса Вебера»[158].

В «золотом фонде» социологической науки данное направление представлено такими известными работами, как «Польский крестьянин в Европе и Америке» У. Томаса и Ф. Знанецкого, «Живые и мертвые» У. Уорнера, «Американский солдат» С. Стауффера, П. Лазарсфельда и Л. Гутмана, «Человек и его работа» ленинградских социологов под руководством А. Г. Здравомыслова, В. П. Рожина и В. А. Ядова и многими другими. Вместе с тем в социологии и сегодня сохраняется своего рода «аксиологическая амбивалентность», идущая от родоначальников науки. Конт, как известно, строил социологию как «социальную физику», нейтральную, по его представлениям, к ценностным модусам бытия и познания. В конце ХХ в. Б. Скиннер призывал следовать примеру физики и биологии и «не пытаться раскрыть, чем же в действительности являются индивидуальности, состояния сознания, чувства, черты характера, планы, замыслы, намерения или иные принадлежности автономного человека»[159].

Современная социология характеризуется полипарадигматическим статусом. Г. В. Осипов выделил четыре социологические парадигмы: 1) социально-исторического детерминизма; 2) социальных дефиниций; 3) социальных фактов; 4) социального поведения. «Основным парадигмам социологической науки соответствуют и определенные виды социологических теорий»[160]. На наш взгляд, правомерно и необходимо выделять в качестве самостоятельной ценностную парадигму. Ее отсутствие ведет к тому, что познавательные ситуации в некоторых предметных областях определяются как «апарадигмальные». В качестве примера М. А. Чешков называет «отрасль межкультурных контактов (МКК)». «МКК определяется им как взаимодействие цивилизаций, обладающих различными способностями универсализировать свои ценности и локализовать некоторые универсальные значения и смыслы»[161]. Очевидно, что та кого рода «апарадигмальность» снимается ценностной парадигмой.

Характерно также движение в данном направлении методологии современного естествознания. «При изучении «человекоразмерных» систем, – отмечает В. С. Степин, – поиск истины оказывается связанным с определением стратегии и возможных направлений преобразований системы, что непосредственно затрагивает гуманистические ценности. В этой связи трансформируется идеал «ценностно-нейтрального исследования». Объективно истинное объяснение и описание применительно к «человекоразмерным» объектам не только допускает, но и предполагает включение аксиологических факторов в состав объясняющих положений»[162]. Примерами «человекоразмерных» систем естествознания выступают медико-биологические объекты, ряд крупных экосистем и биосфера в целом, объекты биотехнологий (в первую очередь генетической инженерии), системы «человек – машина» (включая компьютерные сети, будущие системы искусственного интеллекта и т. п.).

Заметим, что неизбежность такого поворота предвидел Г. Риккерт, анализируя ограниченность методов естественно-научного познания своего времени. Но само по себе признание необходимости включения аксиологических факторов в процесс познания не отвечает на главные вопросы: как это сделать, не нарушая логики субъект-объектных отношений? с какими ценностями соотносить объект исследования? какой должна быть процедура отнесения и др.? Для социологии (всей социогуманитарной науки), где все изучаемые объекты «человекоразмерны», поиск ответов на эти вопросы имеет фундаментальное значение, поскольку именно этим определяется специфика социологического познания, сходство и/или различие методов, допустимость аналогии, правомерность использования терминов естествознания для анализа человеческого поведения, явлений культуры, социальной жизни. Безусловно, все это предполагает философскую рефлексию, проникновение в суть разногласий и споров по гносеологическим вопросам. Неслучайно Э. Дюркгейм – философ по образованию, но выступавший за отделение социологии от философии – признавался: «Отойдя от философии, я стремлюсь к тому, чтобы к ней вернуться, вернее, я все время возвращался к ней самой природой вопросов, с которыми сталкивался на своем пути»[163]. Речь идет о тех вопросах, которые автор рассматривал в работе «Метод социологии», т. е. о методологических основаниях социологического познания и определения статуса социологии как самостоятельной науки.

Проблемная ситуация в области ценностного измерения общества. Возрождение интереса к «таинственному миру ценностей» (Риккерт) является весьма актуальным с точки зрения как общественных потребностей, так и перспектив дальнейшего развития самой науки. Общественная потребность в ценностном анализе – как предметная сторона проблемной ситуации – определяется комплексом причин, важнейшими из которых являются следующие.

Во-первых, доминирующая роль ценностей в механизмах саморегуляции и самотрансцендирования индивида. Австрийский психолог, основатель логотерапии (от греч. «логос» – смысл) Виктор Франкл писал: «Существуют авторы, которые утверждают, будто смысл и ценности есть «не что иное, как защитные механизмы, реактивные образования и сублимации». Что касается меня, то я не стал бы жить для того, чтобы спасти свои «защитные механизмы», равно как и умирать ради своих «реактивных образований». Человек же, однако, способен жить и даже умереть ради спасения своих идеалов и ценностей»[164]. К сожалению, в периоды «великий потрясений», «смутного времени» смыслообразующие начала человеческого бытия подвергаются деформации.

Во-вторых, «ценностное единство» есть необходимое условие совместимости людей (в браке, экипаже и т. д.), сработанности, сыгранности, благоприятного психологического климата, командного духа – в любой совместной деятельности (труд, игра и пр.), атрибут зрелого коллектива, способного мобилизовываться на дело (цель), избегая потерь времени и сил на внутренние разборки.

В-третьих, общие ценности, если они существуют и интериоризуются подрастающими поколениями, помогают сохранить целостность и стабильность социума: от семьи до общества. Это положение часто толкуется превратно, например, как стремление к «единомыслию», «однопартийности», «нормативизму» или как оправдание идеологии. Конечно, можно набрать немало примеров манипулятивного насаждения псевдоценностей[165], но не стоит закрывать глаза на то, что все (без единого исключения) такие попытки завершались плачевно и достаточно быстро в масштабах исторического времени. Теоретический анализ показывает, что «диада («двойка») как исходная ячейка (модуль) социума не может быть устойчивой, если ее члены придерживаются взаимоисключающих ценностных установок. При возможности свободного и добровольного выбора диада распадается и каждый ищет партнера, близкого прежде всего по духу. Аналогично формируются все добровольные объединения, ассоциации, в том числе и партии. «Однопартийность» именно потому диффузна, что вынуждено включает (выбора нет) людей с разными, даже противоположными, ценностями, например верующих и атеистов, пацифистов и милитаристов и пр. Насаждение «единомыслия» порождает лицемерие, цинизм, разрыв между словом и делом – на одной стороне; ханжество, конформизм и демагогию – на другой. Плюрализм ценностей не ведет к деструкции лишь там и тогда, где и когда имеются общие скрепы высших ценностей и идеалов, благодаря которым обеспечивается не просто многообразие «любой ценой», а именно единство многообразия. Общие ценности, по словам Т. Парсонса, задают «мотивации соблюдения надлежащих уровней лояльности по отношению к коллективным интересам и потребностям»[166].

В-четвертых, противопоставление ценностей идеологией неоправданно – ни исторически, ни логически. Религия как исторически первая форма ценностного общественного сознания являлась одновременно и первой идеологией. Дело не в том, стремились ли конкретные иерархи и проповедники к идеологической деятельности, важнее другое – то, что они могли, опираясь и отстаивая общие ценности, оказывать идеологическое влияние на общество и государство. Так, митрополит Илларион в первом идеолого-политическом трактате Киевской Руси «Слово о законе и благодати» (XI в.) обосновывал суверенитет государства, ссылаясь на добровольное и самостоятельное принятие христианства, доказывал главенство киевского князя перед другими князями для предотвращения междоусобиц; митрополит Клим Смолятич (XII в.) развивал идею независимой Киевской метрополии как основы укрепления государственности; Сергий Радонежский (XIV в.) страстно отстаивал необходимость создания крепкого централизованного государства, обличал «удельщину» с одной целью – освободиться от монгольского ига, развивать свою культуру, традиции, встать в общий строй с другими свободными народами. Такую же «идеологическую работу» задолго до появления термина «идеология» вели все носители религиозных ценностей, хранители культов во всех странах.

«Светские идеологии» формировались двумя путями: во-первых, через ассимилирование религиозных ценностей, их адаптацию к новым условиям и развитие; во-вторых, благодаря попытке поставить свои, как правило, атеистические идеи на место религиозных (якобинцы во Франции, большевики в России и др.). Следовательно, проблема не в идеологии как феномене и понятии, а в ее восприимчивости (или невосприимчивости) к глубинным ценностным идеям конкретного сообщества, в том числе и на уровне архетипов. Согласно Юнгу, архетипы как самые общие и универсальные образы коллективного бессознательного являются носителями («слепками», «отпечатками», «осадками») ценностей предыдущих поколений. Коллективное бессознательное «есть то общее, что не только объединяет индивидуумы друг с другом в народ, но и связывает нас протянутыми назад нитями с людьми давно прошедших времен и с их психологией»[167]. По словам А. Н. Кольева, «архетип – это модель, которая определяет строй мыслей»[168]. Следовало бы, правда, добавить: благодаря ценностным «слепкам» с сознания предыдущих поколений. Если выбрать, например, только по одной из высших ценностей разных народов, то нетрудно понять, где их исторические корни и почему именно эти ценности наряду с другими считаются и сегодня жизненно важными, несмотря на изменившиеся условия жизни и т. д. Так, для американца – это личный успех (образ Selfmade-man’a – человека, сделавшего себя); для англичанина – мой дом, моя крепость; японца – коллективизм традиционной формы; немца – порядок; китайца – уважение к старшим; белоруса – толерантность; россиянина – «равенство различий» (М. Гефтер) и т. д. Но если такие ценности присутствуют в сознании – индивидуальном, коллективном, общественном, то должна быть и идеология как система их презентаций, защиты, продвижения и т. п. Никто, собственно, и не сомневается, что в США, Германии, Японии и других станах есть хорошо отлаженная и эффективно работающая идеологическая машина. (Многочисленные квазиидеологии, против которых боролись авторы концепции «деидеологизации» (Д. Белл и др.), отличает как раз равнодушие к подлинным ценностям своей культуры и общечеловеческим; если они и используются, то лишь в превращенной форме: для маскировки и манипуляции.)

В Беларуси, как и в других странах СНГ, ситуация иная: процесс «переоценки ценностей», начатый еще в период перестройки, пока не завершен, чем и объясняется то, что ни одна из стран не имеет собственной государственной идеологии. Переходные периоды вообще отличаются неустойчивым, текучим ценностным сознанием и, соответственно, вариативностью массового поведения с преобладанием поисково-ориентировочных компонентов, направленных больше на адаптацию к ситуации, чем на адаптирование условий «под себя», или на то, чтобы «заставить будущее свершиться» (П. Дракер). Из всех векторов необходимой в этот период трансформации – структурной, организационной, институциональной и др. – наиболее сложным является именно ценностный вектор, поскольку возможности прямого управленческого воздействия здесь крайне ограничены. Фактически субъект управления, используя социальные и экономические программы, должен отслеживать конструктивность обратной связи, синергетические эффекты соучастия, соорганизации, сотрудничества как показатели изменения ценностностного сознания.

Что касается гносеологической стороны, то отметим наличие заметных расхождений как в обозначении (названии), так и в интерпретации ряда ценностных диспозиций и принципов. Так, наряду с понятием «отнесение к ценности» (:ertbeziehung) используются выражения «ценностная уместность» или «ценностная релевантность» (англ. value relevance); «свобода от оценок» обозначается и как «ценностная свобода» (value freedman), и как «ценностная нейтральность» (value neutrality) – при этом оба выражения могут объединяться как конъюнктивно (через «и»), так и дизъюнктивно (через «или»[169]). Сказываются, безусловно, трудности языковой адаптации исходных немецких терминов, на что обратил внимание Р. Арон, заявив, что «анализ ценности (:ertanalyse) по-французски – несколько странное выражение»[170]. Но и по-русски такой буквальный перевод требует пояснений, ибо «анализ ценности» не означает, что речь идет о постижении содержания той или иной ценности, а об использовании ценностных категорий для исследования самой социальной реальности, прежде всего поведения людей, что можно назвать «ценностным анализом» в отличие от системного, структурного, функционального, компаративного и других видов анализа. «Свобода от ценностей» – это этимологическая калька термина «:ertfreiheit», но, как отметил Ю. В. Давыдов, «буквальный перевод не сов падает с понятийным», т. е. означающим «свободу от оценок».

«Свобода от ценностей» как абстрактная формула или политический лозунг есть фикция. В реальной жизни – это был бы «ценностный вакуум», который так же мало пригоден для человеческого существования, как информационная изоляция или отсутствие кислорода. С точки зрения логики полное отсутствие ценностей лишало бы человека способности познания социокультурной реальности, т. е. выделения «значимого» и «должного» в явлениях действительности. В сфере смыслов человек должен, освобождаясь от одних ценностей и идеалов, искать им замену – и чем длительнее поиск, тем больше вероятность фрустраций, аномалий и т. п.

В научной литературе ценностные принципы рассматриваются в работах, посвященных анализу творчества неокантианцев, М. Вебера и др.[171]. В силу историко-социологической направленности исследований в них меньшее внимание уделено раскрытию эвристических возможностей и процедуры использования данных принципов в социологической работе. Вместе с тем, имея в виду эти аспекты, важно представлять причины введения в социологию (социогуманитарную науку) ценностных идей, мотивацию авторов и общую атмосферу того времени.

Методологический спор о специфике социогуманитарного познания. В начале XIX в. интеллектуальная ситуация претерпела существенные изменения. Первая научная революция XVI–XVIII вв. привела к оформлению «наук о природе» классического периода. Утвердился термин «естествознание», употребляемый обычно как синоним науки. Наука (естествознание) институционализировалась, т. е. самоопределилась как особый социальный институт по крайней мере в передовых странах Западной Европы, а также в России и США, и окончательно отделилась от философии, искусства и религии. Но самое главное – обрел право на существование, утвердился как modus vivendi (способ существования) и идеал научности принцип «этической нейтральности науки», за который боролись многие поколения философов (просветители, энциклопедисты и др.) и естествоиспытателей (М. Сервет, Коперник, Дж. Бруно, Галилей). Напомним, что первоначально речь шла о снятии религиозных, этических и других запретов на изучение тех или иных объектов и сфер действительности (анатомии человека, эволюции, космоса и т. д.), затем добавились требования относительно позиций ученого (беспристрастности и т. д.), и, наконец, «этическая нейтральность» стала рассматриваться как критерий научности, т. е. исключения этических оценок во имя обоснованности и объективности результатов исследования. Не будем говорить о недостатках данного критерия, вызвавшего в последствии технократизм, сциентизм, позитивизм и пр., – в то время он казался идеалом не только науки, но и отношения человека к миру вообще.

Что же касается социогуманитарных наук, то они оказались в промежуточном положении: то ли в составе философии, то ли в области искусства, то ли относящиеся к статистике («моральная статистика» Граунта), то ли примыкающие к одной из ветвей естествознания («социальная физика» Кетле и т. п.). В своей системе наук Конт к позитивным наукам отнес лишь социологию, исключив из нее (системы) не только историю, государствоведение, политико-правовые учения, но и политэкономию, что вызвало многочисленные инвективы К. Маркса в адрес и самого Конта, и социологии. А. Турен считает, что общественная мысль родилась на перекрестье понятий социального порядка и эволюции, ставя в заслугу О. Конту то, «что он отстаивает одновременно и прогресс, и порядок»[172]. Не обсуждая вопросы о том, что такое общественная мысль, как интерпретируются понятия «прогресс» и «порядок», отметим, что система Конта оказалось весьма абстрактной, а место социологии в ней – искусственным: по сравнению с биологией добавлен только «исторический метод». Однако появившаяся вскоре (1859 г.) теория происхождения видов Ч. Дарвина показала, что исторический метод не специфичен для социологии и вообще не дифференцирует науки.

В 1849 г. Д. Ст. Миль в своей «Логике» использовал термин «науки о духе», идущий от Шиля. Вместе с тем уже то, что он отнес историю к науке о природе, а социологию к науке о духе, свидетельствовало об отсутствии ясных оснований разграничения наук. Предложение В. Дильтея использовать в этих целях критерий «предмета науки» было, с одной стороны, слишком широким, так как основывалось только на дихотомии (деления целого на две части) всего предметного поля – существующего и потенциального – без внутренней дисциплинарной классификации, а с другой – отражающим скорее стихийное (нетеоретическое) стремление к определенности, избежанию хаотичного смешения исследовательских областей, экспансии со стороны более продвинутых наук. Характеризуя предназначение «наук о духе», Дильтей пришел к формуле: «Познать жизнь из ее самой»[173]. Но, как отметил Ю. Н. Давыдов, «он далеко не всегда прибегал к необходимым оговоркам, касающимся его понимания жизни, давая тем самым повод для неверного истолкования его концепции»[174]. Поскольку имелась в виду человеческая жизнь как «всеобщее единство всех поколений, живущих и живших ранее», то концептуальная линия разграничения наук у Дильтея достаточно точно воспроизведена Р. Ароном. «Науки о природе организуют для объяснения и практики восприятия вещей, науки о духе служат выражением сознающей себя жизни»[175]. Дильтей столь высоко ставил «рефлексию над собой», что рассматривал ее не только как свойство ума, но и как единственный признак человеческого существования.

Деление наук по предмету оказалось слабым критерием для обоснования самостоятельного статуса «наук о духе» через раскрытие специфики социогуманитарного познания. Разрабатываемая Дильтеем теория познания «наук о духе» уводила в плане методов в область психологии, предлагала использовать образцы художественной литературы, дающие «неметодическое, но яркое жизнеописание»[176]. Он как бы имел перед собой классический образ «гносеологического Робинзона» – «изолированного от общества, грустно-одинокого познающего субъекта»[177], которого следовало подготовить к встрече с Пятницей, т. е. оснастить методами понимания переживаний «другого» с помощью интроспекции, рефлексии, эмпатии, «вчувствования». Но и «оснащенный» Робинзон не становится социальным субъектом, личностью до тех пор, пока не вернется в общество, а значит, видеть в нем «психологическую целостность» неправомерно. Именно это и имел в виду Л. С. Выготский, отмечая, что «спиритуалистическое направление, одним из главных ответвлений которого являлась «понимающая» психология Дильтея, оказалась бесперспективным и для самой психологии»[178]. Социология тем более не может абстрагироваться от демографических, статусных, ролевых и других характеристик индивидов, от их поступков и действий, как и от экономических, политических, социокультурных условий жизни. Психологизация процесса познания оставляла за бортом логику («силу абстракций» – по Марксу), ставила «под вопрос саму возможность рационально-научных методов наук о духе, наук о культуре, социально-гуманитарного знания вообще»[179]. На этом пути невозможно решить «сфинксову проблему» процесса познания, т. е. достоверности социогуманитарного знания.

Ю. Н. Давыдов правомерно ставит вопрос: «Где гарантия того, что «вчувствуясь» в душевную жизнь другого человека, я не подменяю самобытную жизнь его переживаний своими собственными?»[180] Поиск ответов на поставленный вопрос стимулировал развитие таких направлений в социологии, как феноменология, этнометодология, герменевтика, социолингвистика и др., а также использование качественных методов: семантического дифференциала, включенного наблюдения, проективных методик, вплоть до гипноза[181].

Но все это – новые подходы, методы и направления – появилось спустя несколько десятилетий, а в конце XIX в. в центре внимания оказались проблемы методологии. Науки о духе должны были решить следующую дилемму: или просто заимствовать имеющиеся методы естествознания; или создать собственную методологию и тем самым стать вровень с науками о природе, самоопределиться. Так возник исторический методологический спор, название которого во многих языках употребляется как калька с немецкого (без перевода) – Metodischenstreit (методишенстрайт). Одну из сторон представлял позитивизм во всех его вариантах: натурализм, механицизм, органицизм, объективизм и др.; вторую – неокантианство, главным образом баденской школы, и примыкавшие к нему, точнее солидаризирующиеся по общей цели и отдельным вопросам, В. Дильтей, Г. Зиммель, М. Вебер и др. Позитивизм формально выступал за «единство» и «универсальность» научных методов, на деле же, – редуцируя науки о духе к наукам и природе (социокультурные явления к физическим или биологическим), – отстаивал «методологический натурализм». Заметим, что в западной литературе к позитивизму часто однозначно относят и марксизм. Думается, что это некорректно, по крайней мере при обсуждении проблем методологии. Так, в 1867 г. в предисловии к первому тому «Капитала» К. Маркс писал: «При анализе экономических форм нельзя пользоваться ни микроскопом, ни химическими реактивами. То и другое должна заменить сила абстракции»[182]. Эти слова показывают, что Маркс выступал против (или не считал возможным, даже если бы и было такое желание) заимствования методов естествознания; об этом же писал в одном из писем Энгельс, подчеркивая, что они с Марксом намеревались углубиться в историю культуры, чтобы снять момент преувеличения роли экономического фактора. Вместе с тем элементы объективизма, т. е. акцентирования внешних факторов в духе предетерминизма, можно усмотреть в следующем тезисе из «Святого семейства». «Дело не в том, – писали Маркс и Энгельс, – в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат. Дело в том, что такое пролетариат на самом деле и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать»[183]. Однако это отдельная тема, которая ждет своего современного и «свободного от оценок» (времен «холодной войны») анализа и имманентной критики.

Отнесение к ценности: процедура и саморефлексия. Надо признать, что ни баденцы, ни Вебер не озаботились раскрытием процедурной стороны отнесения к ценности. В одной из поздних работ М. Вебер заметил с явным раздражением: «Невозможно все здесь повторять», – отсылая оппонентов к своим прежним высказываниям и к работам Г. Риккерта. Но все-таки добавил следующее пояснение: «Выражение «отнесение к ценности» подразумевает только философское истолкование того специфически научного «интереса», который руководит выбором и обработкой объекта эмпирического исследования»[184]. Как видим, Вебер посчитал важным еще раз отметить специфический научный интерес, выражающий установку исследователя, но не как частное мнение, а как «дух времени». Но поскольку процедура осталась непрописанной (что, как, зачем относить?), то возникают заметные расхождения терминологического и смыслового плана при интерпретации. Например, в литературе нередко встречаются такие выражения, как «свобода от ценностей» или «ценностная свобода», «ценностная индифферентность», что фактически меняет мысль Вебера на прямо противоположную. По мнению авторов английского социологического словаря, именно поправки Г. Беккера и О. Гоулднера к «доктрине Вебера» «позволяют социологам, если они того пожелают, просто выполнить заказ богатого и влиятельного, стремящегося внести в повестку дня заслуживающие внимания «социальные проблемы»[185]. Но Вебер не обсуждал вопрос о заказах социологам, его интересовали внутринаучные факторы качества социологических исследований; к тому же очевидно, что заказ может быть выполнен по-разному, скажем, с разным уровнем достоверности, – это главная забота социологической науки как сообщества и института.

Процедурно «отнесение к ценности» означает применение некоторой аксиологической шкалы к потенциальным объектам исследования. Первый вопрос, который при этом возникает, имеет ли право так поступать ученый, не рискуя уклониться от требований достоверности знания. Да, имеет: существуют следующие логические и исторические предпосылки такой возможности. Во-первых, установленный Р. Г. Лотце факт различия между бытием вещи и ее значимостью. Во-вторых, положение Канта о приоритетности суждения как формы мысли перед понятием и жесткой формулой Риккерта, что всякое познание есть суждение. В-третьих, синтетические суждения присоединяют к предмету новые предикаты, которых не могло быть в его материале (целесообразность, красоту и т. д.), а рефлексивная способность суждения основывается на «сверхчувственном в нас» (Кант), т. е. на архетипических следах и интериоризованных символах культуры, ценностного сознания конкретной общности. В-четвертых, «трансцендентальный субъект» кантианства – это и есть ученый (социолог, филолог, экономист и др.) как человек, владеющий логическими приемами установления истинности суждения. В этом его отличие от «гносеологического субъекта» докантовской философии, получаемого путем абстрагирования от всех социальных, демографических, психологических человеческих качеств до «голой» способности познания: чувственного в сенсуализме (Локк) или рационального – у Декарта, Лейбница и др. Ученый («трансцендентальный субъект») вооружен всеми знаниями своего времени в данной области исследования (предметными, аксиологическими, методологическими), он также «методически дисциплинирован» (Вебер). Поэтому непосвященному (и непросвещенному) он кажется мистическим обладателем априорного знания. Но только такой субъект и способен осуществить процедуру отнесения к ценности. Ситуация в некоторой степени напоминает выбор научной темы аспирантами: кто-то называет тему сам, ибо видит ее актуальность, новизну, значимость; другим – предлагают руководители.

Первый этап отнесения к ценности в социологическом исследовании осуществляется на предпроектной стадии. Предполагаемый объект изучения пропускается по ценностным шкалам. Поскольку ценности биполярны (добро – зло, истина – ложь, прекрасное – безобразное, справедливость – несправедливость и т. д.) и представляют собой некоторый континуум внутренних переходов (сорасположенностей), то они легко преобразуются в мысленные шкалы (например, от –1 до +1), которые и прилагаются к объекту. Совокупность (синтез) таких оценок определяет аксиологическую значимость объекта исследования, а следовательно, отвечает на вопрос, стоит ли включать данный объект в сферу научного анализа. Содержание оценки есть, по Веберу, «знание» о возможных «отнесениях к ценности», то есть она предполагает способность – хотя бы теоретически – изменять «точку зрения» по отношению к объекту»[186]. Термин «знание» закавычен потому, что это не оценочное суждение «занимающего определенную позицию субъекта», а некоторое «примеривание», но вместе с тем можно было бы уточнить, что это вероятностное знание, поскольку возможные отнесения к ценности рассматриваются в достаточно определенном интервале. Предположим, что на предпроектной стадии рассматривается такой объект, как предпринимательство. Какова его аксиологическая значимость в современных социокультурных, экономических и других условиях Беларуси? При всех расхождениях мнений экспертов оценки в целом укладываются в интервал 0,3–0,6 по шкале от −1 до +1, что может служить основанием выбора темы исследования.

Второй шаг – это использование отнесения к ценности как «формообразования понятий» в логической части программы социологического исследования. При всей важности точных дефиниций терминов несомненно, что многие социологические понятия невозможно получить методом генерализации, т. е. обобщения признаков (вид – род), а когда это все-таки делается, получаются «тощие абстракции», не поддающиеся операционализации. Так, по определению Н. Смелзера, «социализация – способы формирования умений и социальных установок индивидов, соответствующих их социальным ролям»[187]. Как видим, признак «способы формирования» обобщается (вид) и подводится под социальную роль (род). Но можно найти немало примеров, когда есть «способы» (школы, музеи, театры, стадионы и пр.), но нет социализации какой-то части молодежи или же она идет иными путями. Социальные роли также меняются, поэтому культурологи предпочитают термину «социализация» «инкультурацию» и т. п.

На основе отнесения к ценности социализацию можно определить как процесс (само-) включения индивида в общество, в том числе и такими способами, которые он сам для себя избирает. Социализированный индивид («идеальный тип») – это тот, кто умеет жить в обществе: самостоятельно решать свои проблемы, строить отношения с людьми на взаимной основе, не разрушать основное условие собственной жизни – целостность социума. Такой подход открывает возможность конкретно-социологического анализа: выделения уровней социализации и соответствующих типов личности, включения в анализ таких явлений, как «десоциализация» – выпадение из общества, «ресоциализация» – повторное включение в общественную жизнь и др.

Принцип отнесения к ценности имеет решающее значение при мысленном конструировании предмета исследования. Известно, что переход от предмета к объекту основывается, особенно в естествознании, как на знаниевых технологиях, так и на практических действиях экспериментального плана субъекта с объектом. Для социологии социальный эксперимент в познавательных целях практически невозможен, поэтому предмет исследования часто определяется интуитивно или по общим соображениям. В самом объекте никакого предмета исследования нет, в том смысле, что все его стороны, характеристики потенциально равны с точки зрения возможности попадания или непопадания в исследовательское поле. Конструирование предмета осуществляется путем отделения существенного от несущественного в самом объекте для решения конкретных познавательных задач. Например, предпринимательство можно изучать как новую социальную группу в структуре постсоветского общества, или как особый экономический уклад, форму хозяйствования, а также как отдельный тип мотивации в условиях риска, или как инновационную деятельность новаторов, коими считал предпринимателей Й. Шумпетер. Каждый из таких вариантов должен выделить главное, существенное, чтобы решить свои исследовательские задачи, не залезая в смежные предметные области. Отнесение к ценности и помогает предварительно выявить значимость тех или иных параметров объекта применительно к цели и задачам исследования. Так, при изучении мотивации предпринимательской деятельности существенными будут, с одной стороны, внешние факторы как стимулы (или антистимулы) предпринимательства – от законодательной базы до состояния рыночной среды и инфраструктуры; с другой – внутренние диспозиции, позволяющие ответить на вопросы: зачем? ради чего? (но не «почему?») работают предприниматели. Что же касается других признаков, таких как критерии дифференциации, экономико-финансовые показатели, внедрение новшеств и т. д., то эти характеристики предпринимательства в данной теме, по-видимому, не существенны или нейтральны (фоновы).

Следующий шаг – это обработка данных. Огромный материал по теме, например мотивации (данные статистики, результаты опросов, анализ нормативно-правовых документов и др.), также требует отнесения к ценности. М. Вебер в полемике с Э. Майером отмечал, что ценности «могут служить мерилом отбора фактов и определять направление… исследования»[188]. Отнесение к ценности как мерило отбора фактов означает, что факты анализируются не только количественно (по их сумме, распространенности, повторяемости и пр.), но и по их значимости. В этом смысле и один единственный факт – случай, событие – может оказаться более значимым, чем вся статистика.

На завершающем этапе социологического исследования отнесение к ценности применяется для осмысления и интерпретации полученных данных. Социолог должен здесь избежать двух крайностей: а) объективизма, т. е. нагромождения фактов, под которыми тонет смысл и суть явления, его болевые точки и перспективы; б) нарушения второго принципа «свободы от оценок», т. е. представления своей частной точки зрения от имени науки. Подняться над этими крайностями можно только обращаясь к ценностной интерпретации всего массива данных. Для этого, конечно, недостаточно тех высших экзистенциальных, религиозных и этических ценностей, которые признаются «универсальными», необходимо обращаться также к ценностями политическим (государство, гражданское общество, независимость страны, демократия и др.), экономическим (труд как ценность, профессия как призвание, рынок, конкуренция и др.), правовым (закон, права личности как ценности и пр.). Историку, оснащенному фактами, отмечал Вебер, кажется, что он «не нуждается в особой их ценностной интерпретации… но как только он свернет со столбовой дороги и захочет обрести новое важное понимание политического «своеобразия» государства или политического духа, он и здесь будет вынужден действовать в соответствии с логическим принципом, совершенно так же, как это делает интерпретатор «Фауста»»[189]. Социологу, как мы знаем, часто приходится прибегать и к «реинтерпретации», поскольку он работает с текстами – описаниями изучаемого явления другими людьми, респондентами. Здесь важно учитывать, что многие термины «текстов» уже однажды были ценностно определены. Как говорил Вебер, такие понятия, как «культура», «христианство», даже «Германия», – что чаще остается незамеченным, – «суть индивидуальные ценностные понятия, то есть образованные посредством соотнесения с ценностными идеями»[190].

Свобода от оценок и позиция ученого. Название введенного Вебером второго методологического принципа «свобода от оценок» утвердилось в науке, хотя оно в переводе на другие языки с немецкого звучит двусмысленно. Во-первых, следует учитывать, что имеются в виду не «оценки», а оценочные суждения, причем не любые, а лишь те, которые можно назвать «некритериальными», т. е. основанными на личностных соображениях и пристрастиях субъекта: этических, политических, вкусовых и т. д. Практические оценки распространены повсеместно – их принято считать «объективными», если измерения (качества товаров, знаний и т. д.) основываются на строгих критериях, часто с помощью приборов. В тех случаях, когда измерения осуществляются вне или сверх установленных общепринятых критериев, они дают не оценку, а субъективные оценочные суждения. Так происходит, если учитель снижает оценку по письменной работе за дисциплину или плохой почерк, профессор учитывает предыдущие оценки в зачетке и пр.

Во-вторых, «свобода» здесь понимается как «отсутствие», подобно тому, как говорят, что отсутствие денег освобождает от проблем, как их хранить. Таким образом, полное название данного принципа – «свобода от оценочных суждений», что означает требование исключения (запрета) из познавательного процесса личностных некритериальных оценочных суждений. Нет сомнений, что этот принцип возник и разрабатывался прежде всего в противовес партийности науки с гипертрофией «классового подхода» в учениях социалистов-утопистов и в марксистской теории познания, хотя он затрагивает любые формы предвзятости – от религиозного фанатизма до воинствующего невежества.

Принцип партийности имеет давнюю историю, множество вариантов интерпретации и большое число трагических последствий. Достаточно вспомнить осуждение на смертную казнь Сократа демократическим судом Афин: «за осквернение наших (?) богов и развращение молодежи», или уничтожение «еретиков», таких как Дж. Бруно и др., позже – ликвидацию целых научных направлений и высылку выдающихся ученых в СССР, запреты на профессию периода «холодной войны» в США и др. Вообще партийность имеет два аспекта: а) позиционный, в основе которого связь с интересами (класса, группы); б) гносеологический – выражающий поиск истины, доказательства достоверности («объективности») знания. Но между ними нет демаркационной линии, поэтому на практике возникает невольное – не говоря уже о предумышленном – смешение и подмена одного другим. Простые нормы нравственности, чувство справедливости побуждают ученого, подобно Робину Гуду, «поддерживать обиженных» (О. Гоулднер).

Несколько иной подход у В. И. Ленина. Он писал: «Ни один живой человек не может не становиться на сторону того или другого класса (раз он понял их взаимоотношения), не может не радоваться успеху данного класса, не может не огорчаться его неудачам, не может не негодовать на тех, кто враждебен этому классу, на тех, кто мешает его развитию распространением отсталых взглядов»[191]. Но из двух классов лишь один может быть «обиженным», «ущемленным» – как тогда понять позицию тех, кто защищает обидчиков, угнетателей? Ленин видел в этом «лишь замаскированную зависимость от денежного мешка, подкупа, содержания»[192].

О связи общественных учений с интересами ярко писал Т. Гоббс. Давно замечено, считал он, что «…учения о праве и справедливости постоянно оспариваются как пером, так и мечом, между тем как учения о линиях и фигурах не подлежат спору, ибо истина об этих последних не задевает интересов людей, не сталкивается ни с их честолюбием, ни с их выгодой или вожделениями. Я не сомневаюсь, что если бы истина, что три угла треугольника равны двум углам квадрата, противоречила чьему-либо праву на власть или интересам тех, кто уже обладает властью, то, поскольку это было бы во власти тех, чьи интересы задеты этой истиной, учение геометрии было бы если не оспариваемо, то вытеснено сожжением всех книг по геометрии»[193]. Но здесь и возникает точка бифуркации. Предположим, что в некоем гипотетическом «Топосе» люди, исходя из своих интересов, решили бы, что им выгоднее считать, что сумма углов треугольника не равна (больше или меньше) 180 градусам. Тем самым они лишились бы измерительных приборов, не смогли бы ориентироваться в пространстве, строить машины и здания, потеряли бы науку и технику, – одним словом, им пришлось бы вернуться в эпоху собирательства и пещерной жизни. Легко, даже где-то соблазнительно (мечта нерадивых школьников), отказаться от научных постулатов, пересмотреть аксиомы, растоптать великие истины, но беда в том, что после этого на пристойную жизнь рассчитывать невозможно. Следовательно, как частное лицо ученый может занимать позицию, руководствуясь своими этическими установками, велениями совести и иными соображениями, и если при этом он бескорыстно поддерживает справедливое дело, отстаивает интересы угнетаемого класса, то заслуживает только уважения. Но как исследователь он не должен становиться ни на чью сторону, ибо искажая истину, приносит вред как раз тем, чьи интересы побуждают его к этому.

Принцип партийности в той мере, в какой он переносится из области практической, частной жизни в сферу познания, не совместим с научным исследованием. Отношение к принципу партийности, как показала история, чревато опасностями крайних подходов. Первый вариант – это отождествление практической позиции с исследовательской миссией ученого. В первые послереволюционные годы в СССР вполне серьезно рассуждали о том, что «подлинным» советским ученым может быть только выходец из рабочих и крестьян, член партии и т. д. Второй вариант, наоборот, запрещает ученым быть членами партий, особенно оппозиционных. В период антикоммунистической истерии в США в 50-е годы ХХ в., известной как «маккартизм», мнимым коммунистам запрещалось заниматься преподаванием и исследовательской работой, иначе говоря, тем, кто шел в эти области деятельности, предлагалось освободиться от коммунистических (вообще «левых») взглядов.

Примечательно, что еще в начале ХХ в. в Германии, задолго до сенатора Маккарти, возникла широкая дискуссия – тогда только теоретическая – на тему «Может ли анархист (к ним относили и социалистов) занимать кафедру права?». Одни считали, что такое недопустимо, поскольку анархисты отрицают значимость права. Вступив в дискуссию, Вебер писал: «Я придерживаюсь прямо противоположного мнения. Анархист, безусловно, может быть подлинным знатоком права. Если же он таковым является, то его, так сказать, «архимедова точка», находящаяся вне столь привычных нам условностей и предпосылок, на которой он остается в силу своих объективных убеждений (если они подлинны), может позволить ему обнаружить в основных положениях действующего права такую проблематику, которую не замечают те, для кого они слишком привычны. Ибо радикальное сомнение – источник знания»[194].

Итак, по Веберу, решающее значение имеет квалификация претендента. Можно припомнить, что и Ленин в 20-е годы часто говорил, что никакая добросовестность, революционный энтузиазм не могут заменить «знания дела», – правда, имелись в виду главным образом технические специалисты и управленцы. У Вебера же этот вывод не просто точка зрения здравого смысла, практической целесообразности – он рассматривает данный вопрос в рамках методологии социальной науки. И чтобы всесторонне показать, как работает принцип «свободы от оценочных суждений», он обращается к практике преподавания. Строго логическое проведение данного принципа применительно к теме дискуссии звучит так: анархист может занять кафедру права, если он знаток права; но он не должен пропагандировать с кафедры свои анархистские, т. е. узкопартийные взгляды. Вебер тщательно аргументирует этот вывод; создается впечатление, что он добивается, чтобы эта идея воспринималась не как внешний запрет (ректората или министерства), а чтобы каждый, работающий со студентами, понял и интериоризовал ее, превращая в личное убеждение. Основные доводы в пользу «свободы от оценки» в преподавательской работе изложены в знаменитой статье, давно уже разобранной на цитаты, что лишь подтверждает ее значимость. Во-первых, цель и смысл образования как процесса профессионального становления, развития креативных способностей, формирования самостоятельности мышления требуют от преподавателя изложения всех точек зрения (направлений, подходов, парадигм и т. д.), а не только одной, представляющейся ему предпочтительной, «истинной». Создание видимости достоверности по известной схеме – «заставить говорить факты» – «совершенно недопустимое злоупотребление» в университетском преподавании, хотя оно правомерно и широко используется в ходе избирательных компаний или в парламенте. Отвергает Вебер и так называемый «средний» путь: «этому методу не место на кафедре, он применим в политических программах, в стенах бюро или парламентов»[195]. Неуместно также обращение преподавателя к личным «признаниям». «Я считаю, – замечает Вебер, – что чрезмерный интерес, достигнутый привнесением в лекции личного характера, может надолго притупить вкус студента к серьезным занятиям»[196].

Во-вторых, следует учитывать, что студенты находятся в ситуации двойной зависимости от преподавателя: а) информационной, поскольку они только овладевают знаниями; б) практической, в смысле получения положительной оценки по предмету. В силу этого студенческая аудитория не готова и не способна, как правило, вступать в полемику с преподавателем. Отсюда прямой долг преподавателя и требование интеллектуальной честности – «со всей отчетливостью пояснять своим слушателям, и в первую очередь уяснить самому себе (пусть даже это сделает его лекции менее привлекательными), что является в его лекциях чисто логическим выводом или чисто эмпирическим установлением фактов и что носит характер практической оценки»[197]. В этом случае студент получает возможность выйти из зоны суггестивного влияния и осмысливать проблему масштабно, учитывая также и позицию учителя. В статье «Наука как призвание и профессия» (1920) Вебер представляет, как, на его взгляд, следует излагать тему демократии в университетской аудитории в отличие, например, от митинга, где из личной позиции не делают никакой тайны. «Здесь следует представить ее различные формы, проанализировать, как они функционируют, установить, какие последствия для жизненных отношений имеет та или иная из них, затем противопоставить им другие, недемократические формы политического порядка и по возможности стремиться к тому, чтобы слушатель нашел такой пункт, исходя из которого он мог бы занять позицию в соответствии со своими высшими идеалами»[198]. Именно поэтому анархист, если он согласился занять кафедру права и хорошо понимает свою миссию университетского преподавателя, должен оставить за порогом аудитории свои личные мотивы и свои – «оригинальные» или «ординарные» – представления о государстве и праве, т. е. быть готовым представить свою позицию как одну из версий в многовековом поиске человечества ответов на вопросы о сущности этих институтов. Вместе с тем, предваряя упреки в ограничении свободы мысли, Вебер пишет: «На страницах прессы, на собраниях, в союзах различного рода, в своих статьях он может (и должен) в любой форме, доступной каждому подданному государства, совершать то, что велит ему Бог или дьявол»[199].

В начале 90-х годов на всем постсоветском образовательном пространстве эти проблемы приобрели небывалую остроту. Преподаватели разделились на два лагеря, каждый из которых, вопреки Веберу, пытался пропагандировать, внушать, доказывать только свою точку зрения. В этой связи уместно отметить, что Вебер в своем ценностном анализе обратился к университетскому образованию не только потому, что после 20-летнего перерыва стал работать в Мюнхенском университете, но главным образом в силу того, что Германия в те годы (1917) переживала «ценностный надлом», вызванный войной, нарастанием революционных настроений и общим разочарованием в прежних идеалах и кумирах. Сравнивая это время с тем, что было 40 лет назад, Вебер говорит о «пестром наборе «культурных ценностей», за которыми в действительности скрываются субъективные претензии»[200], в том числе и так называемые «личностные права преподавателей». Германия в ХХ в. еще дважды пережила «переоценку ценностей»: в 1933 г. с приходом к власти Гитлера и в 1945 г. после крушения фашистской идеологии. Но и нашим странам пришлось дважды испытать «ценностный переход»: в 1917 г. и после распада СССР. Если же взять весь мир, то примеров подобных ситуаций огромное число. Все это говорит о том, что ценностный анализ важен не только для методологии социогуманитарных наук, но и для определения стратегии движения отдельных стран и всего человечества.

2.4. «номологический раскол» и социологический оптимизм

На рубеже 80–90-х годов XX в. социологическое сообщество впервые в истории социологической науки приняло своего рода конвенцию о «парадигмальном плюрализме». Тем самым было продемонстрировано стремление покончить с длительным разделением и противостоянием марксистской и буржуазной социологии. Post factum можно признать, что конфронтационность, воинствующая непримиримость вызывались не столько различием методологических подходов, – это как раз позволяло находить точки соприкосновения или по крайней мере оставаться в рамках общепринятого научного дискурса, – сколько вненаучными идеологическими факторами как с той, так и с другой стороны. В этом смысле допущение плюрализма открывало путь к более плодотворному взаимообмену, коммуникации. Но в теоретико-методологическом плане важно другое – новое понимание истины, знания, факта, теории. На этот момент особое внимание обратил B. C. Степин, анализируя особенности перехода от классического к неклассическому стилю мышления в естествознании: «В противовес идеалу единственно истинной теории, «фотографирующей» исследуемые объекты, допускается истинность нескольких отличающихся друг от друга конкретных теоретических описаний одной и той же реальности, поскольку в каждом из них может содержаться момент объективно истинного знания»[201]. Для теоретической социологии такой переход оказался более трудным, чем для естественных наук: здесь изменчив не только угол зрения, но и сама социальная реальность исторична, подвижна. «Поэтому, – как заметил П. Штомпка, – нет и не может быть простой теории, применимой ко всему и приемлемой со всех точек зрения. Разнообразие больших (социологических. – С. Ш.) теорий неизбежно»[202].

Однако одобрение такого теоретического многообразия XII Всемирным социологическим конгрессом не привело к консенсусу относительно роли социологии в обществе, ее предсказательных, мировоззренческих и практических функций, отношения к социологической классике, перспектив развития и т. д., т. е. относительно тех метавопросов, которые никому не мешают думать по-своему, но придают смысл этому процессу, который, используя образ

А. Сент-Экзюпери, можно назвать «величием ремесла» социолога. Трудно надеяться на нормальный дискурс, если, например, феноменологи начинают свою социологию с Гуссерля, отбрасывая всех предшественников; или сторонники постмодернизма называют «полицеизмом» классические идеалы, связанные с тем, что социология призвана улучшать общество, содействовать решению трудных человеческих проблем, облагораживанию отношений, улучшению нравов и др.

Ликование по поводу «парадигмального плюрализма» сменяется сегодня глубокой озабоченностью будущим науки. Так, известный американский социолог-теоретик Джонатан Тернер, оценивая состояние и перспективы социологии США, пишет: «Существует слишком мало общих взглядов, философских положений, стратегий построения теорий или методологий, разделяемых теоретиками по одному и тому же предмету исследования… Следовательно, в целом социологии уготовано будущее аморфной, слабоструктурированной, интеллектуально эклектичной дисциплины»[203]. Некоторую перспективу автор усматривает лишь в сравнительно небольшой группе – 50 или самое большее 60 ученых, которые работают над «осуществлением исконной мечты Конта о «социальной физике»[204]. Такая же ситуация во всей западной социологии: сравним выросшие на английской почве феноменологическую социологию и современный социологический реализм; процессы поляризации идут и в ранее монолитной отечественной социологии. «Наше время, – по словам В. Винокурова и А. Филиппова, – это время релятивизма, а релятивизм социологический тут наиболее силен»[205].

Все это имеет прямое отношение к социологическому оптимизму, который в отличие от бытийного бодрячества или мистической веры в чудо представляет собой ценностно-смысловую компоненту научного знания. Отцы-основатели заложили традицию высокой общественной миссии социологии: знание – основа разумных социальных действий, оно позволяет избегать ошибок, прогнозировать развитие, проводить профилактику или превенцию аномальных явлений и т. д.

Социальное знание, отражая многослойную социальную реальность, является многоуровневым: фундамент – все многообразие научных фактов, эмпирических данных, получаемых в ходе конкретных социологических исследований; вершина – социологические законы, отражающие существенные и повторяющиеся связи в цепи событий и явлений. Познание «регулярностей» («инвариантов») и формулировка логически правильных выводов – это и есть «номологическое знание»[206].

Феноменология раскола. Итак, можно констатировать, что современная теоретическая социология не просто дифференцирована по школам, направлениям, тематикам, что естественно и всегда продуктивно, но разделена (уже разделена, а не постепенно разделяется) на два больших лагеря, коммуникативные каналы между которыми не закрываются, как раньше, административными барьерами (цензура и пр.), но просто пересыхают. Вопреки предостережению К. Поппера о «нищете воображения»[207] (у тех, кто пытается искать какие-либо тенденции) невольно возникает вопрос, к чему это может привести. Представим себе, что в разгар борьбы по основному вопросу философии материалисты и идеалисты перестали бы читать друг друга… Вероятность ослабления плодотворного дискурса – единственной формы существования научного творчества – в социологии весьма высока.

На феноменологическом уровне рассматриваемый процесс демаркации отличается следующими признаками. Во-первых, он имеет глубокие исторические корни, что будет рассмотрено далее, хотя в период идейного противостояния эти расхождения оттеснялись на периферию. В качестве своего рода казуса можно привести пример борьбы с позитивизмом. Многие годы позитивистскую социологию критиковали и слева, и справа. Слева – со стороны марксизма и неомарксизма – за отрицание классовой борьбы, социальной революции, исторической неизбежности гибели капитализма, за поиск механизмов стабилизации социума. Справа – со стороны, например, феноменологии, экзистенциализма – за натурализм, реификацию, футурологизм, «квантофрению» и т. п. Причем феноменологи не видели в марксизме альтернативы позитивизму, рассматривая его лишь как ветвь, даже наиболее резкую форму выражения последнего. В свою очередь, марксизм не мог объединиться с феноменологами против позитивизма.

Во-вторых, расхождения не укладываются в рамки пристойного методологического плюрализма. Они касаются прежде всего природы социальной реальности, предмета социологии, смысла и предназначения социологической науки и ее интеграции в структуры государства и/или гражданского общества.

В-третьих, нет оснований свести проблему исключительно к различиям в статусе тех или иных социологических направлений или к позициям конкретных ученых, научных коллективов. Такие мотивы можно, видимо, усмотреть в выступлении феноменологов против «социологического истеблишмента»; в прозрачном намеке Дж. Тернера на то, что в свое время «Парсонс получил возможность использовать деньги от Фонда Карнеги и значительные средства Гарвардского университета для создания собственной школы теоретического функционализма»[208]; в некоторых особенностях организации негосударственных социологических институтов и служб, создаваемых отдельными партиями, компаниями. Однако подобные примеры способны лишь запутать ситуацию.

На наш взгляд, существующий раскол можно назвать номологическим (от лат. nomo – закон и греч. logos – учение). Он обусловлен разным пониманием содержания, роли и функций категории закона в социологическом познании. Это центральный пункт расхождений, хотя не всегда отчетливо рефлексируемый.

При зарождении социология аккумулировала ряд интеллектуальных и мировоззренческих идей эпохи Просвещения. На новую науку возлагалась миссия развития этих идей как предпосылок для завершения классической картины мира. Мечту Конта о «социальной физике» никто не называл утопичной: она выражала общественные настроения и ожидания своего времени и основывалась на принятых тогда идеалах научности. Социология приняла идею прогресса, культ науки, веру в безграничные возможности человека и личностный потенциал общества, рационализм как представление, что мир устроен разумно и логично, что в обществе, как и в природе, действуют свои законы, познавая которые можно, с одной стороны, избегать неудач, с другой – действо вать целенаправленно, не полагаясь на метод проб и ошибок, и более эффективно.

Отсюда общая интенция социологии классического периода (хотя его временные рамки и персоналии определяются неоднозначно) к формулировке законов по образцу естественных наук. Социология, по Конту, есть наука о Порядке и Прогрессе, а усовершенствование, реорганизация и обеспечение стабильности общества возможны только при условии познания социологических законов, которые должна открыть и сделать ясными новая позитивная наука. Достаточно назвать некоторые из законов, сформулированных социологами классического периода, закон трех стадий О. Конта, разделения труда Г. Спенсера, логических и внелогических регулярностей Г. Тарда, социальной интеграции Ф. Гиддингса, органической солидарности Э. Дюркгейма, обобществления Г. Зиммеля, социального действия и типов господства М. Вебера, круговорота элит В. Паретто, социальной мобильности, социокультурной динамики П. Сорокина, социальных систем действия Т. Парсонса, социального конфликта Р. Дарендорфа, социального обмена Д. Хоманса и др. В марксистской социологии номологическая традиция получила свое наиболее полное выражение и доведена до завершения в том смысле, что она создала систему законов – теорию общественного развития.

Мы не ставим задачу содержательного анализа тех или иных законов – это отдельная тема. В данном случае важно подчеркнуть общую тенденцию классического периода социологии к созданию теории как системы законов, в которую, хотим мы этого или нет, укладывается и марксистская социология. Вместе с тем понятие закона вводилось в социологию, общественные науки путем простого переноса этой категории из естествознания и аппроксимации ее к социальной реальности. Правомерность такого переноса вызывала некоторые сомнения уже у О. Конта, а в дальнейшем это привело к серьезным искажениям специфики социального познания. Имеется в виду гипостазирование социологических законов, представление о «железной необходимости» их действия[209], что придавало им фаталистический характер, и др.

Исторические этапы опровержения номологической методологии. Не имея возможности осветить все многочисленные попытки опровержения «номологизма», отметим лишь основные этапы данного направления в социологической науке.

Первый этап связан с именами В. Виндельбанда и Г. Риккерта. Они предприняли попытку отделить общественные науки от естествознания, исходя из различия методов или типов мышления. Естественные науки используют номотетический метод (от лат. nomo – закон и греч. tetao – установление, принятие), суть которого в генерализации (обобщении) данных, выявлении общей связи, закономерности, объединяющей наблюдаемый объект с множеством других. Общественные науки, имелась в виду главным образом история, должны использовать идиографический метод (греч. idios – особенный, необычный и grapho – пишу) – описание единичного, индивидуального, неповторимого события или явления. Риккерт категорически отверг применимость кантовского понятия закономерности как «аналитического единства всякого опыта»[210] к человеческому поведению, социальным явлениям и процессам[211].

Несмотря на многочисленные оговорки, что «речь идет только о методологической противоположности», что в действительности различие между единичным и повторяющимся относительно, эта идея положила начало противопоставлению наук о природе наукам об обществе именно на том основании, что вторые не имеют возможности и не должны формулировать законы. Хотя острие критики было направленно против марксистского понимания развития общества как «естественно-исторического процесса», проблема оказалась фундаментальной – неслучайно и в настоящее время социологическое теоретизирование начинается с выяснения, что такое общество, в чем особенности социальной реальности – социальных фактов, процессов, отношений – и, соответственно, методов исследования. Однако предложенный критерий (повторяющееся – единичное) далеко не самый главный: во-первых, и в природе есть уникальные объекты и явления; во-вторых, историческая неповторимость – в общем-то трюизм, имеющий в виду не формы жизни, универсалии культуры[212] и т. д., а исключительно великих личностей и знаменательные события. Но даже в этом есть аберрация – ведь из-за того, что никогда не будет второй Столетней войны, Великой депрессии или Октябрьской революции, не исключается возможность повторения самих этих явлений – войны, депрессии или революции. Что же касается текущей повседневной жизни, то она скорее монотонна, устойчива, чем, собственно, и хороша. Идиографический метод, как его понимал Г. Риккерт, в социологии не прижился, хотя под другими названиями (монографический, биографический, case study) и с иным назначением (не как единственный, а как один из многих) он вошел в арсенал средств социологического познания.

Второй этап – «историцистский». Знаковыми фигурами этого периода можно назвать К. Поппера и Ф. Хайека. Их работы по данной проблеме, журнальные варианты которых появились у нас в период перестройки, произвели глубокое впечатление. Они затронули темы, остававшиеся запретными для отечественного обществоведения, и выгодно отличались от работ «советологов», «кремлеведов» серьезностью и глубиной анализа, разносторонней аргументацией. То, что эти работы создавались в «разгар холодной войны» и несли на себе очевидный идеологический отпечаток, в то время не замечалось. «Моей главной целью, – признавался К. Поппер в предисловии к русскому изданию, – была критика Марксова «материалистического понимания истории» – попытки предсказать, что социализм (или коммунизм) неизбежно наступит в результате надвигающейся социалистической революции»[213]. Демонстрируя идеологическую нейтральность, автор говорит о своем стремлении опровергнуть «всю сферу исторических пророчеств – любых предсказаний будущего, основанных на материалистическом, идеалистическом или любом другом мировоззрении, – и вне зависимости от того, что за будущее нам предсказывают, – социалистическое, коммунистическое, капиталистическое, черное, белое или желтое»[214].

К аргументам автора мы еще будем возвращаться, здесь же отметим главное. 1. Опровергая материалистическое понимание истории, К. Поппер вышел за логический горизонт дискурса (выплеснул с водой ребенка), а именно – отверг вообще любое научное понимание истории. На многострадальный для исторической науки вопрос, возможна ли теоретическая история, автор ответил отрицательно, правда, порекомендовал историкам сознательно занимать определенную позицию. «Эта дилемма (классовый подход или объективность. – С. Ш.) разрешается, если мы сознательно принимаем точку зрения, формулируем ее и всегда помним, что эта лишь одна из множества точек зрения и, сколько ни поднимай ее до уровня теории, проверке она не поддается»[215]. Напрашивается сравнение с мыслью М. Вебера о том, что «подлинное мастерство (историка) проявляется в том, что известные факты соотносятся с хорошо известными точками зрения и между тем создается нечто новое»[216]. Следовательно, Вебер имеет в виду, что историк не может ограничиться, например, чисто дискрептивной спецификацией событий, «вопрекизмом» или нарочитым эпатажем, типа «новой хронологии»[217] Фоменко и К°, а должен ориентироваться на «нечто новое» как творческий процесс. Сам Вебер, не соглашаясь с Марксом по фундаментальным вопросам, в том числе и относительно революционного преобразования общества, писал: «Так называемое «материалистическое понимание истории» в старом гениально-примитивном смысле «Манифеста Коммунистической партии» господствует теперь только в сознании любителей и дилетантов»[218]. Но вместе с тем отмечал, что «Капитал» Маркса делает «историческим индивидуумом» не то, что он – вид «литературной продукции», а «нечто прямо противоположное – то совершенно неповторимое «духовное содержание», которое «мы» в нем обнаруживаем»[219]. Эти слова – один из образцов методологической критики, которая в отличие от идеологически заангажированного критицизма сохраняет и находит достойное место идеям предшественников.

2. Термин «историцизм» К. Поппер характеризует остенсивно, используя прием, известный в логике как «сходный с определением», т. е. через указание некоторых признаков, таких как холизм, утопизм, вера в необходимость, фатализм и т. д. Из контекста ясно, что отвергается сама возможность номологического знания о социальной реальности. Достаточно познакомиться со списком «историцистов», в который помимо социологов Конта, Милля и других включены философы Платон и Аристотель, Кант и Гегель, Декарт и Рассел, историки Макиавелли и Тойнби; Хайек добавил экономистов Маршалла и Кейнса, физиков Ньютона и Эйнштейна, биологов Моно и Нидэма и др. Объединив всех их (а перечень можно увеличить многократно) прудоновским термином «нищета» (чего – духа, мысли, методологии) авторы поставили под сомнение всю предшествующую культуру человечества. Это можно было бы понимать как призыв к «революции в обществоведении», если бы не столь явная идеологическая, т. е. вненаучная, цель исследования. Но, как ни странно, и эта цель оказалась не достигнутой из-за эффекта «двойного смещения». Во-первых, Поппер использовал метод «гребенки» вместо, скажем, «клина», т. е. решил «вымести» всех сторонников номологии, а не прояснить противоречия между ними в понимании общественных законов. Тем самым невольно вписал «материалистическое понимание истории» в широкий контекст гуманитаристики. Во-вторых, и это главное: он не попытался проанализировать, как и почему возникает вульгаризация категории закона в том направлении, которое можно назвать «номологическим волюнтаризмом». Нельзя не согласиться с мнением профессора Г. П. Давидюка: «Социология, не имеющая раздела о законах, не имеет права называть себя наукой»[220]. По этой причине идеи Поппера не нашли поддержки у большинства социологов Запада даже в разгар «холодной войны», когда это могло бы служить важным признаком лояльности.

В книгах Ф. А. Хайека «Дорога к рабству», «Основной закон свободы» и в наиболее методологической – «Пагубная самонадеянность» опровержение номологизма осуществляется на другом материале и с несколько иных позиций. Основной тезис автора, что «расширенный порядок сложился не в результате воплощения сознательного замысла или намерения человека, а спонтанно»[221], ведет к отрицанию опережающего отражения, антиципации (предвосхищения) идеального. «Пагубная самонадеянность», по Хайеку, это и есть высокомерные притязания разума на познание общественных законов и их использование в прогностической и проективной деятельности человека. Рыночные механизмы, действующие на основе «рассеянного знания» и конкуренции, безусловно, эффективны и обеспечивают самоорганизацию, в частности в сфере предпринимательства, малого бизнеса. Однако сомнительной представляется их абсолютизация: ведь даже крупные производственные объекты, например плотины, дороги, заводы, невозможно создать на основе только частной инициативы, не говоря уже о социально-культурной сфере или решении глобальных проблем.

Скандальный характер приобрело утверждение Хайека: «Нас не должны волновать проблемы будущих поколений, они сами о себе позаботятся». Но именно такой вывод и напрашивается из его «эволюционной эпистемологии»: потомки получат то, что получат, т. е. плоды спонтанного порядка. При гиперболизации рыночных механизмов логичным является запрет на нереципрокные формы обмена: не делай ничего тому, кто не может оказать ответную услугу или заплатить.

Неубедительными представляются претензии Хайека к социологической терминологии. По его оценке, «социальное» «стало самым бестолковым выражением во всей нашей моральной и политической лексике»[222]. Тем не менее содержание этой центральной для общественной науки категории не раскрывается, как и не предлагается ничего взамен, хотя бы какого-нибудь неологизма типа введенного автором термина «каталлактика» вместо экономики. «Я дал себе зарок, – пишет Хайек, – никогда не употреблять слов «oбщество» («Society») или «социальный» («Social»)[223]. Да, эти термины сложны, многозначны и часто становятся предметом спекуляций, но отказ или запрет лишь усугубляют ситуацию (кстати, в свое время Николай I запретил употребление этих слов в печати, как якобы зовущих к социализму и революции). По Хайеку, они «исподтишка протаскивают» ложные представления о созидательной деятельности, призывают людей «перепроектировать то, чего они вообще никогда не могли спроектировать», «выхолащивают смысл существительных» и т. п.[224] После таких заявлений дискурс, по крайней мере социологический, закрывается, ибо «подсудимыми» стали сами слова, а не те, кто их неправильно или злонамеренно использует. Точно также трудно понять, почему, например, обоснованная критика «механической причинно-следственной закономерности» на примере функций цен у Милля[225] (в нашей литературе она известна под названием «лаплассовский детерминизм») должна служить опровержению общественных законов вообще; или почему спонтанность, создающая расширенный порядок, не может быть описана номологически, если самоорганизация – это и есть сохранение устойчивости, инвариантности и т. д. В результате разоблачение «ошибок социализма» (подзаголовок «Пагубной самонадеянности») сначала превращается в отрицание социализма как «ошибки истории», а затем – «высокомерия разума, свойственного социалистам»[226]. В этом Хайек не прав и исторически, и логически. Исторически, потому что высокий пьедестал разуму сооружали вовсе не социалисты, а просветители («буржуазные»); логически – поскольку не заметил, что в СССР к 1970-м годам XX в. игнорирование разума как науки стало основным противоречием. Оговорки, что разум должен знать «свою собственную ограниченность», «уметь подчинять себя законам разума» (?)[227], вряд ли способны прояснить проблему.

Сегодня ситуация в мире кардинально изменилась: те идеи, против которых боролись К. Поппер, Хайек и др. – «универсализма» (например, прав человека), «глобализации», «единого пути» и т. п., вплоть до «исторической необходимости», правда, не коммунизма, а, скажем, «общества всеобщего благоденствия», – отстаивают уже политики Запада. Что это – гегелевский панлогизм или гримаса истории, трудно однозначно ответить.

Третий этап – феноменологический. Феноменологическая социология и родственные ей направления несомненно актуализировали внимание социологов к процессам интерпретации и экспликации субъективных значений, роли языка и «индексичных выражений», к таким методам, как участвующее наблюдение, «ретроспективная рефлексия», интроспекция, лабораторный эксперимент, описание социологом своих ориентаций и предпринимаемых в ходе исследования процедур и др. Однако отрицание традиционной или, по их словам, «детерминистской социологии» по «всему фронту» вызывает чаще всего недоумение и подозрение в психологизме, от которого авторы открещиваются. Рассматривая общество как сугубо интерсубъктивный феномен – продукт взаимодействия человеческих сознаний, сводя социальную реальность к реальности субъективной, феноменологи выносят за скобки все надличностные явления и структуры, в том числе и язык. Феноменологию «интересуют не столько слова каждого конкретного индивида, сколько тот социальный язык, который придает смысл его взаимодействиям»[228]. Традиционная социология обвиняется в том, что ею «действия людей описываются так, как если бы они действительно были бы детерминированы социальными условиями»[229]. А может ли быть иначе, если не сводить детерминизм к предопределенности, исключающей все другие влияния (природные, нравственные, религиозные, психологические).

Утверждение, что «переживаемый мир является как отправным, так и конечным пунктом любой социологической интерпретации»[230], ставит под сомнение не только известные методы исследования – опрос, анализ документов и др., но и статус социологии как науки. «Вклад социологии, – по мнению М. Филипсона, – должен заключаться в просвещении (?!) членов общества относительно природы их включенности в социальный мир»[231]. Но просвещение предполагает знание, причем более или менее устойчивое, значимое и понятное не только просветителю, но и реципиенту, ученику. Феноменологическое же знание эфемерно, ибо «социальный мир является миром множества реальностей: разные индивиды сосредоточивают внимание на разных аспектах социальных ситуаций и поэтому различным образом «прочитывают» (объясняют) на первый взгляд одну и ту же ситуацию»[232]. Здесь акцентируются различия, при абсолютизации которых неизбежен переход к полному релятивизму с весьма тривиальными выводами в духе обыденного сознания, такими как, например:

а) «все люди – разные»; б) «сколько людей – столько и мнений (и сомнений)»;

в) «на вкус и цвет товарищей нет» и т. д. и т. п. Профессиональный социолог принимает возможность таких различий как данность, но вместе с тем он видит, что при всем разнообразии субъективных оценок, вкусов, предпочтений и мнений существует «зона совпадения», причем по всем вопросам – от моды или шлягеров до зарплаты и высокой политики.

Социологический анализ субъективности – это стремление выявить и описать «зону согласия», например, общественного мнения, потребительского спроса, а также причины и масштабы расхождений оценок «одной и той же ситуации» разными социальными категориями. Если, например, предметом исследования являются взаимоотношения между мастером и рабочими, то, соглашаясь, что во многом они зависят от того, как эти субъекты интерпретируют ситуацию, социолог «не лезет в душу», а исходит из предположения, что интерпретации каждой из сторон не произвольны и не беспредметны, а отражают те требования и условия, которые существуют вне их и независимо от них. Ни мастер, ни рабочие не могут изменить свои обязанности, режим работы, условия и оплату труда, но социолог может доказать, что такие изменения необходимы для улучшения сотрудничества, а значит, и повышения эффективности производственной деятельности. Такого рода изменения, называемые социальными технологиями, и есть практический вклад социологии, без преувеличения, в современную цивилизацию. На производстве – это теория человеческих отношений, обоснование свободных графиков работы, отказа от конвейера, надомный труд и др. Сюда же можно отнести и социологические разработки компенсаторных процедур, моделей удовлетворенности трудом, мотивационно стимулирующих механизмов и многое другое.

Что же касается перестройки «интерпретационных схем участников взаимодействия», что ставят во главу угла феноменологи, то, во-первых, эта проблема имеет междисциплинарный характер, а, во-вторых, такое воздействие часто оказывается манипулятивным и усиливающим отчуждение, если при этом объективные параметры ситуации не подлежат изменению.

Таким образом, феноменологическая критика «детерминистской социологии» не только не помогает обнаружить и устранить некоторые изъяны номологической методологии, но в конечном счете ставит под сомнение само существование социологии как науки. «Мир субъективности» – это, безусловно, область психологических исследований; естественный язык как средство для выражения постигаемого – предмет лингвистики; «социальный язык» – нечто не вполне определенное, и тогда у социологии остается только «вторичное реконструирование», т. е. воспроизведение описаний, того, как сами участники конструируют социальные явления. Даже если бы это удалось осуществить и каким-то образом избежать психологизации социального мира, не понятно, что делать с такими данными, – разве что действительно «открывать людям глаза», но это успешно делает религия и психотерапия.

Четвертый этап – постмодернистский. Постмодернизм, возникший в конце XX в., не пошел по пути «отрицания отрицания» с сохранением достигнутого, наоборот, он еще более радикализировал претензии к «унаследованному инструментарию и теориям». Предшествующая социология обвиняется в «полицеизме», а вся современная гуманитаристика в том, что «моделировала мир в первую очередь как объект администрирования»[233]. По словам одного из ведущих представителей данного течения Зигмунда Баумана, «постмодернизм и есть, в сущности, закат проекта – такого Суперпроекта, который не признает множественного числа»[234]. Мир утратил уважение к проектам совершенного общества. Полякам, отмечает автор, пришлось больше, чем другим, познакомиться с «двумя наиболее амбициозными воплощениями такой проектантской мании: тысячелетним Рейхом и райским садом коммунизма»[235]. Да, это так, хотя опыт других народов в этом отношении не меньший. Но с методологической точки зрения вопрос все-таки в том, что отрицается – «некоторые проек ты» или «любые проекты». Например, в послевоенной Европе осуществлялся план Маршалла, послевоенной Германии – проект Экхарда, современная Поль ша строит открытое демократическое общество, рыночную экономику – но не путем проб и ошибок.

Онтологические основания постмодернизма в целом синкретичны, в них можно обнаружить отзвуки разных идей, компоненты взаимоисключающих теорий. По Ж.-Ф. Лиотару, постмодерная эра характеризуется двумя основными чертами: 1) отказом от поиска истины, понимания знаний как фрагментов «множества различных языковых игр, специфичных для конкретных областей науки или социальной жизни»[236]; 2) переходом от денотативных языковых игр к техническим, в которых суждения оцениваются не по их истинности, а потому, насколько они полезны и эффективны. Обществоведу понятно, что такие «фрагменты», как отказ от поиска истины, взяты из философского агностицизма, полезность суждений – из прагматизма и т. п.

Призвание социологов и философов, по мнению постмодернистов, в оглашении, выговаривании, умолчании, в освобождении от жрецов «исторической, социальной, культурной и какой там еще необходимости»[237]. Эти дисциплины, подводит итог З. Бауман, «не соблазняют обещаниями мудрости, которая устранит, наконец, неуверенность и неопределенность; но учат, как мудро жить в условиях неопределенности»[238]. Такую позицию можно приветствовать, но только при условии, что социолог не превращается в проповедника или журналиста, а профессионально выполняет свою работу, т. е. проводит исследования. А это значит, что он не отвергает необходимость, а познает ее, не «учит жить», а выясняет причины неопределенности и предлагает обществу и власти способы ее преодоления.

Понятийный строй номологического знания. Анализ показывает, что как сторонники, так и противники номологического подхода оперируют не только понятием «закон», но и рядом сходных терминов. При их экспликации возникают существенные расхождения, в силу чего дискуссия по этой теме превращается в спор о словах. Тот факт, что в науке используется блок соотносительных понятий – закономерность, законосообразность, регулярность, тенденция, закон, – побуждает учитывать их различия и не допускать подмены и/или отождествления. На наш взгляд, специфика этих терминов состоит в следующем.

Закономерность – последовательность движения (изменения, развития) объектов и явлений, определяемая взаимодействием внутренних факторов и характером реагирования на воздействия среды. О закономерности говорят в двух смыслах: 1) как о повторяемости, логике, системности в противоположность хаотичности, даже если механизм изменения не объяснен (например, некоторых массовых явлений, таких как ажиотажный спрос, мода и др.); 2) как о совокупности законов, объясняющих вероятность определенных изменений, эвентуальный характер тех или иных процессов.

Законосообразность – прелиминарная (предварительная, незаконченная) закономерность, установление некоторой «логики факта». Законосообразными являются корреляционные и другие виды статистической связи, зафиксированные в конкретном исследовании.

Регулярность – повторяемость, «естественная периодичность» изменений, например, определенные циклы или серии действий, воспроизводство стандартов, норм, традиций, ритуалов и др. Термин «регулярность» относится к феноменологическому уровню описания, при раскрытии сущности явления она может стать законом. Так, Н. Д. Кондратьев формулировал закон экономических циклов, А. Тойнби – законы развития и упадка цивилизации, Н. Л. Гумилев – пассионарные законы этногенеза.

Тенденция – зародыш, «геном» некоторого сравнительно нового явления, процесса. Характеризуя социальную структуру современного белорусского общества, можно выделить тенденции: а) рост среднего класса; б) интеллектуальная миграция; в) снижение престижа научной деятельности и др. Превратятся тенденции в законы или будут элиминированы – это зависит от системных характеристик общества и субъективного фактора[239]. В логике науки существует и иная трактовка этого термина, а именно в смысле «законы – тенденции», которые определяют общую направленность движения. Против такого подхода К. Поппер выдвинул следующие аргументы:

1) «Не существует движения общества, в любом смысле подобного или аналогичного движению физических тел»[240];

2) «Тенденции – это не законы, ибо тенденция (возьмем в качестве примера тот же рост народонаселения), которая сохранялась сотни и даже тысячи лет, может измениться за десятилетия, и даже за еще более короткий срок»[241].

По поводу первого аргумента можно сказать, что социологи описывают движение общества в координатах социального пространства, где, например, дистанция между людьми, индексы развития измеряются, конечно, не в метрической системе мер и весов. Понятно, что движение как перемещение в физическом пространстве к обществу не применимо. Что касается отождествления закона и тенденции, то это лишь одна из точек зрения, рожденная стремлением – действительно не самым удачным – аппроксимировать физические законы относительно социальной реальности. Вместе с тем динамика народонаселения характеризуется именно тем, что тенденции, как правило, переходят в закономерности, хотя последние и не являются универсальными, раз и навсегда установленными.

Закон: а) существенная и необходимая (устойчивая, повторяющаяся) связь между явлениями (онтологический уровень); б) научное знание в форме индуктивного обобщения (все S суть Р) или релевантной импликации (если А, то Б) относительно единства и соотношения необходимости и случайности в изучаемых явлениях, повторяемости результатов наблюдений и механизмов ее обусловленности (гносеологический уровень).

Онтологическая дефиниция исходит из того, что связь существует объективно и независимо от того, познана она или нет; гносеологическая – такую гипотезу не рассматривает, предпочитая говорить о законах науки, а не о законах бытия. Принято подразделять законы на динамические и статистические. Динамическими называются законы, которые носят универсальный и линейный характер (например, закон тяготения: чем больше масса тела, тем больше сила притяжения) и не допускают никаких исключений (все тела притягиваются друг к другу). Статистические законы отражают вероятностный, нелинейный характер повторяемости массовых событий, допускающих индивидуальные отклонения. Они позволяют производить оценку альтернатив при моделировании определенных условий. Хотя многие социологи использовали форму индуктивных обобщений (закон трех стадий Конта, закон смены формаций Маркса и др.), можно утверждать, что в обществе динамических законов нет. И дело не в «уникальности эволюционного или исторического процесса»[242], как считал К. Поппер. Этот процесс одновременно и уникален – в космическом плане, и универсален в смысле единства социогенеза. Но понятие «человечество», как заметил Л. Н. Гумилев, «по сути дела означает противопоставление вида Homo Sapiens всем прочим животным»[243], а «человеческое общество» – это совокупность всех стран и народов, отличающихся огромным разнообразием. Поэтому и теоретически, и практически необходимо учитывать специфику разных стран, историко-культурный контекст. Следовательно, закон должен отражать всеобщее не как абстрактный признак, а как единство разнообразия (генезис, логику развития и др.). Иначе говоря, научный закон представляет собой логический вывод не по формальным признакам, общим для всех стран (территория, население, государственность и т. д.), а согласно принципу, благодаря которому каждая из стран входит в Космополис, называемый человеческой цивилизацией.

Социологические законы отражают социальную реальность, являющуюся частью природы, точнее было бы сказать, Космоса, но по многим признакам отличающуюся от нее. Прежде всего единством структуры и деятельности, с их постоянными взаимопереходами[244], наличием эмерджентных свойств[245], неаддитивностью (целое больше суммы частей), нелинейным характером процессов[246], активностью человека как субъекта социальных изменений. Отметим наиболее важные особенности социальных законов, относительно которых, как нам представляется, нет ясности.

Социологические законы, во-первых, всегда имеют вероятностную природу; во-вторых, они представляют собой некоторую идеализацию, или, как выражался Вебер, «мысленную изоляцию компонентов непосредственно данного события»[247]; в-третьих, они отражают не только существующее, но и должное, т. е. являются по своей сути деонтическими. Вероятностный характер означает, что предсказательная функция закона работает только для массовых событий, но не единичных случаев (например, можно предсказать, что соотношение мальчиков и девочек среди всех родившихся составит 105 к 100, но не пол конкретного ребенка).

Релевантная импликация (в отличие от материальной)[248] выражает обусловленность одного другим и может быть истинной только при истинности посылок, т. е. и А, и Б. Так, выражение «нет дыма без огня» в логической форме означает: «Если А (дым), то Б (огонь)». Оно истинно только для ситуации, когда есть дым и есть огонь, но не истинно, если есть дым, но нет огня (дымовая шашка), или есть огонь, но нет дыма (горит древесный уголь). Этот момент не замечается критиками, в частности и К. Поппером, которые рассматривают общественные законы по аналогии с динамическими законами физики. Возьмем, к примеру, самый фундаментальный социологический закон – закон общественного разделения труда. Сформулируем его в форме релевантной импликации «Если А, то Б», где А – совокупность следующих условий-посылок:

1) наличие сложного многооперационного труда; 2) большое число участников (у Робинзона не может быть разделения труда); 3) потребность в избыточном продукте – для других, а значит, в повышении эффективности труда; Б – означает трудовую специализацию работников; закрепление людей за определенными занятиями.

Тогда в полной грамматической форме закон общественного разделения труда можно сформулировать следующим образом: при наличии сложного, многооперационного труда, выполняемого коллективно многими людьми, ставящими перед собой общую цель – получение избыточного продукта, и поэтому озабоченных повышением эффективности совместной деятельности, объективно возникает трудовая специализация и закрепление определенных занятий за людьми, а людей за занятиями.

Не будем детализировать, что следует из этого закона – возникновение профессий, образование социальной структуры общества – сословий, классов и т. д., вплоть до наших дней, когда правильное понимание этого закона позволяет грамотно планировать подготовку и переподготовку кадров в соответствии с изменяющимися потребностями общественного производства и социокультурной сферы. Обратим внимание здесь на два момента. Во-первых, этот закон нельзя отнести к динамическим, хотя он действует на протяжении всей истории – от социобиологической эпохи первобытного человеческого стада (половозрастное разделение труда) до современной высокотехнологичной цивилизации. Исключения тем не менее возможны – достаточно изменить одну из посылок А – и они имеют место даже сегодня: натуральное хозяйство, замкнутые и локализованные сообщества и др. Во-вторых, действие этого закона далеко не всегда учитывается, что видно хотя бы по диспропорциям в подготовке специалистов (в СССР в 1980-е годы не работали по специальности 60 % выпускников педвузов, 50 % инженеров, 40 % технологов и даже 10 % медиков).

Что касается метода «идеализации», «мысленной изоляции», или «силы абстракции», как говорил Маркс, то его роль в социальном познании общеизвестна. Поэтому не понятно, когда, говоря о законах, некоторые авторы имеют в виду «фотографирование» действительности. Чтобы было ясно, о чем идет речь, обратимся к самому, пожалуй, «одиозному» примеру для критиков – закону обнищания рабочего класса. Считается, что этот закон опровергнут фактуально, т. е. доказано несоответствие вывода действительности. С этим молчаливо согласились в свое время и марксисты. Во всяком случае, с конца 1960-х годов в СССР о нем не упоминалось ни в научной литературе, ни в программных документах. К. Поппер, Ф. Хайек говорят об этом законе лишь в одном смысле – для разоблачения предсказаний и любого «законотворчества».

На наш взгляд, как раз история данного закона доказывает прямо противоположное: необходимость и пользу законов науки. Чтобы ответить на вопрос, является ли вывод об обнищании рабочих законом, переформулируем его в импликативной форме «Если А, то Б», где А – совокупность следующих условий-посылок:

1) цель производства для работодателя – прибыль;

2) природные ресурсы ограниченны или дороги;

3) технико-технологическая база, производственная инфраструктура – константны, инновационная деятельность законсервирована;

4) профсоюзное движение отсутствует или управляемо;

5) работодатель не опасается забастовок, широкой рабочей солидарности и т. д.;

6) законодательное регулирование трудовых отношений отсутствует или находится в руках работодателей.

Термин «обнищание» означает, что заработная плата наемного рабочего ниже стоимости средств воспроизводства рабочей силы, включая затраты на образование детей и культурные потребности.

При таких условиях работодатель, независимо от его морального уровня, будет стремиться к повышению прибыли за счет интенсификации труда, что означает относительное понижение заработной платы, или к ее абсолютному снижению за счет налогов, штрафов, даже инфляции и девальвации валюты, когда государство само является работодателем. На замечание, что это очень сильные допущения, что такого нет, а может быть, и не было никогда, приведем слова М. Вебера: «Для того, чтобы понять природу реальных причинных связей, мы конструируем связи нереальные»[249].

Характерно, что еще раньше Р. Оуэн в знаменитом «Адресе управляющим мануфактурами» призывал: «Если Вы будете оказывать своим «одушевленным машинам» хотя бы такое внимание, как и «неодушевленным», то сможете извлекать прибыль просто из их удовлетворенности»[250]. Но те, к кому обращался Оуэн, объявили его сумасшедшим и еще более ста лет игнорировали проблему. Закон же действовал, принося все более деструктивные последствия. Можно сказать, жизнь заставила отнестись к нему серьезно. Как это происходило в США, в какой борьбе – это описано гораздо тщательнее, чем жизнь президентов. Г. Форд, привлекавшийся в 1910 г. к суду за повышение зарплаты до 150 долл., тем не менее доказывал: «Высокая зарплата, к счастью, помогает уменьшить расходы, так как люди, не имея никаких денежных забот, становятся все исправнее в своей работе»[251]. (Так что еще надо подумать, чем именно Форд поставил Америку «на колеса» – своими автомобилями или своим правильным пониманием социологических законов.)

Закон обнищания наемных работников не исчез, просто одни страны научились использовать его положительные стороны, элиминируя негативные последствия, другие же – или не знают о нем, или пытаются преодолеть «волевым усилием», подавляя неудовлетворенность рабочих, забастовки, тем самым сооружая непреодолимые препятствия экономическому росту и социальному развитию своих стран.

На этом примере видно, что любой социологический закон является деонтическим: он не «фотография» действительности, а своего рода оценка, насколько действительность отклоняется в ту или иную сторону от того, что должно было бы быть при определенных условиях.

Природа номологического волюнтаризма. С чем же связано столь решительное отрицание некоторыми учеными социологических законов, номологического знания как такового. Не претендуя на полноту анализа этого достаточно сложного феномена, но также вынося за скобки идеологическую мотивацию, столь явно проступающую в большинстве работ периода «холодной войны», обратим внимание на некоторые ошибочные интерпретации категории закона самими сторонниками номологического подхода.

Номологическое знание эвентуально отягощено психологической компонентой волюнтаризма – преувеличением, абсолютизацией открытий, своеобразным научным «мессианизмом». По этой причине в естествознании имели место такие мировоззренческие доктрины, как механицизм, физикализм, ламаркизм, технократизм, сциентизм и др., в обществоведении – социологизм, психологизм, экономический детерминизм. К сожалению, явление волюнтаризма слабо представлено в социологической литературе. К этой теме социологи обращаются в основном при анализе харизматического типа власти, рассматривая ситуацию, когда не только окружающие, но и сам лидер искренне верит в обладание некой сверхъестественной силой, даром предвидения и пр.

Волюнтаризм многолик, его неправильно сводить только к социальным условиям. Скорее всего, он коренится и в психологии. Чаще всего встречается волюнтаризм по невежеству, когда предпринимаются определенные действия, решения не на основе знания, а по смутным впечатлениям, аналогиям, представлениям и т. п. Типичный пример – «кукурузная кампания» Хрущева, в осуществлении которой не учитывались, прежде всего, природно-географические условия страны. Неслучайно этот чисто «маниловский» проект закончился тем, что в 1963 г. пришлось впервые закупать зерно за границей.

Второй вариант волюнтаризма – игнорирование знания, стремление опровергнуть установленные закономерности, доказать или утвердить нечто «новое» вопреки научной логике или опыту. Он существует в самых разных формах: абсолютизма или авторитаризма – в политике, механицизма или редукционизма – в науке, технократических подходов – в социальной жизни и т. д., вплоть до комплекса «идея фикс» в повседневном поведении. Именно такого рода волюнтаризм является доминирующим в лапласовском детерминизме, в поисках «философского камня» или «вечного двигателя» и др.

Третий вариант волюнтаризма, который нас больше всего интересует в данном случае, связан с гипостазированием законов науки, придания им универсального, строго линейного характера. Впервые мистическую процедуру гипостазирования чисел и численных регулярностей осуществили пифагорейцы, наделив их особой сущностью, самостоятельным бытием и, главное, модальностью: «хорошие» и/или «плохие». Эта же линия присутствует и в гегелевском панлогизме – мир логичен, потому что абсолютный дух содержит в себе («знает») его законы. Не избежал гипостазирования и марксизм, более того, придавая общественным законам, с одной стороны, антропоморфный, демиургический характер (законы требуют, творят и т. п.), а с другой – безусловно динамический характер («с железной необходимостью»), Маркс выводил их за пределы логического понимания, на уровень если не религиозной, то метафизической трансцендентальности. В «Капитале» Маркс отмечал, что хотя фигуры капиталиста и земельного собственника он рисует далеко не в розовом свете, однако не считает, что они ответственны за те условия, продуктом которых в социальном смысле остаются[252]. Но в «Манифесте» и ряде революционных прокламаций проводится другая мысль: чтобы ни делали те же капиталисты, какие бы реформы ни проводили, как бы ни меняли условия и оплату труда, избежать социалистической революции им не удастся, ибо капитализм, согласно материалистическому пониманию истории, обречен. Выходит, что люди изучают законы общества не для того, чтобы корректировать свое поведение и деятельность, а лишь для того, чтобы узнать «окончательный диагноз».

Подобная интерпретация, как ни странно, обессмысливает роль науки. Допускаем, что такой прием в XIX в. был оправдан как средство психологического давления на «толстокожих буржуинов» или мобилизации плохо осознающих свои интересы пролетариев, но методологически он неправомерен. Отражением такого рода ошибочных представлений в биологической науке явилась формула Лысенко – «наука – враг случайности»[253], а в обществоведении – вульгарный социологизм, использовавшийся главным образом для индокринации классового подхода, партийности науки, «двух культур» и др. Так возникла антитеза эволюционному развитию общества с постепенным преобразованием, реформированием тех структур и видов деятельности, которые не соответствуют новым требованиям, в форме теории социальной революции. Причем законы социальной революции формулируются в терминах предопределенности, фатализма, исторической необходимости как рока, освобождаясь не только от случайностей, но фактически и от субъективного фактора.

Мы не можем согласиться с теми авторами, которые отрицают законы социальной революции. Они существуют и действуют, но не в динамической, а в той же вероятностной форме, как и закон обнищания. Фактически революция – это всегда плод невежества и цинизма «верхов», самоуверенно полагающихся на силу и манипулятивные средства, т. е. волюнтаристски игнорирующих общественную закономерность. Классическую формулу о «беременности» революцией можно приложить к любой стране, в том смысле, что везде есть противоречия и проблемы, которые при определенных условиях могут привести к революционной ситуации[254]. Но эти условия создаются или корректируются людьми, в этом и состоит суть утверждения, что социологические законы – это законы деятельности людей. Нет сомнения, что правящий класс России мог «отменить» Октябрьскую революцию, для этого достаточно было последовательно и настойчиво осуществлять столыпинские реформы. Однако то, что Столыпин был убит агентом охранки, говорит о стремлении этого класса сохранить свое положение, ничего не меняя. Научно обоснованная деятельность тем и отличается от волюнтаристской, что не пытается отменять или игнорировать законы, а стремится учесть их возможные последствия при принятии решений, планов и т. д.

Некорректная интерпретация социологических законов проявляется также в форме предетерминизма. И. Кант, анализируя условия свободы выбора, выделял детерминизм как «положение об определении произвола внутренними достаточными основаниями»[255] и «предетерминизм, согласно которому произвольные поступки как события имеют свои определяющие основания в предшествующее время, которое вместе с тем, что в нем содержится, уже не в нашей власти»[256]. Детерминизм не препятствует свободе выбора, «которая подвергается опасности только при предетерминизме, согласно которому определяющие основания поступка находятся в прошлом времени, стало быть, так, что теперь поступок уже не в моей власти, а в руках природы и неодолимо меня определяет»[257].

Характерно также у Вебера различение терминов «предетерминизм» и «предестинационизм»: первый ведет к фатализму, второй – к методической регламентации жизни. Вебер приводит тезис, якобы сформулированный Августином Блаженным: «Если ты не предопределен к спасению, сделай так, чтобы ты стал предопределен к нему»[258]. В протестантизме предопределение понимается в предестинационном смысле, благодаря этому оно и стало идейным центром образа жизни, важным стимулом деловой активности.

Возможность предетерминистского уклона содержится в известной формуле Маркса о том, что «люди вступают в объективные, от их воли не зависящие отношения»[259]. Однако объективным является только сам факт «вступления», ибо люди (имеется в виду новое поколение) избежать его не могут. Но то, какими будут эти отношения, в решающей степени определяется субъективным фактором, включающим («синтезирующим») компетентность управленцев и энергетику масс. Современные исследования в области социальной синергетики показывают, что проблема исторической необходимости не сводится к дилемме: волюнтаризм или фатализм. «Вопреки ожиданию синергетическая теория отбора показывает, что существует третий ответ, исключающий эту дилемму»[260]. Ввиду социальных бифуркаций однозначное предсказание будущего невозможно. Однако правомерен и допустим вероятностный прогноз в форме обоснованных сценариев развития и вероятности их осуществления при определенных условиях. При этом «существует возможность превратить прогноз в предсказание и подтвердить это предсказание, говоря физическим языком, экспериментально. Для этого надо так повлиять на соотношение сил борющихся идеалов и на принцип их борьбы, чтобы сложилось соотношение сил и был принят принцип взаимодействия, которые бы обеспечили выбор желательной исследователю (точнее, социальному субъекту. – С. Ш.) бифуркационной структуры (предпочтительного для него сценария развития). Если теория и практика совпадут, то можно будет сказать, что предсказание подтвердилось»[261]. Этот момент не учел К. Поппер в своей критике «нищеты историцизма».

Сформулируем некоторые выводы, полученные в результате проведенного исследования.

1. Проблема законов стала камнем преткновения на пути развития социального познания в целом и теоретической социологии в частности. Она до предела обострила метавопросы, связанные со смыслом и назначением социологической науки, ее институционализации и др., тем самым превратившись в основание разделения стилей мышления.

2. Критика «номологического подхода» на всех рассмотренных нами исторических этапах направляется не против ошибочных интерпретаций категории «закона», а на его ниспровержение, полное исключение из социального познания. Однако с самого начала (у Риккерта) произошла подмена тезиса: на место адекватных терминов номологического знания поставлены некоторые упрощенные схемы, собранные с неточных формулировок, иногда вырванные не только из литературного, но и из исторического контекста. Так появились следующие высказывания, приписываемые сторонникам номологического знания: «предсказание есть пророчество», «необходимость – это рок», «детерминизм есть предопределение», «законы общества тождественны законам природы». Подобная подмена привела к тому, что критика «нищеты историцизма» превратилась в отрицание культурной традиции в гуманитаристике, борьбе против «социологических законов», в отказ от предсказательной и прикладной функций социологии и др.

3. Вместе с тем нельзя не видеть, что сами сторонники номологического подхода допускали некорректные интерпретации категории закона. К такого рода некорректностям можно отнести представления о том, что законы общества – это простая аппроксимация законов физики, механики, биологии к социальной реальности (натурализм). Ошибочными следует признать и имевшие место толкования законов в духе «номологического волюнтаризма» – гипостазирование, антропоморфизм, предетерминистский уклон, фатализм и т. д. Вообще нерасчлененность понятий, отнесение к законам тенденций, регулярностей, законосообразностей часто давало повод усомниться в методологической стройности номологического знания.

4. Однако одно дело устранять подобные неточности, преувеличения, другое – отрицать саму возможность существования социологических законов и основанных на них прогнозов и предсказаний. Важно учитывать, что социологические законы – это только форма знания, не больше, но и не меньше этого. Как и любое знание, они ничего не «творят», никак не «действуют» (знание таблицы умножения не само перемножает цифры), но способны существенно повышать праксиологическую вооруженность, квалификацию субъекта социального действия. Номологическое знание ограничивает свободу выбора, если иметь в виду метод проб и ошибок, но расширяет свободу «для», т. е. возможность конструктивной деятельности.

5. Как подтверждает социальная синергетика, социологические законы, влияя на идеалы и механизмы их осуществления, способствуют правильному выбору из многих альтернатив, а значит, и предсказанию будущего.

6. Социологический оптимизм покоится на знании. Однако фактуальное знание чаще всего способно лишь «рождать скорбь» (Екклезиаст), ибо человек чувствует свое бессилие перед громадой фактов – разрозненных, текущих, противоречивых сведений. К счастью, как в повседневной, так и в общественной жизни есть определенная повторяемость (устойчивость, инвариантность) структур и форм деятельности, которая и отражается социологической наукой в номологических терминах – от простых регулярностей (сцепление фактов) до строго логических закономерностей. Познавая их, субъект проникает в смысловую составляющую социального пространства, обретая возможность выбора в соответствии со своими интересами и ожиданиями. Так формируется концепция деятельного оптимизма.

Формула социального оптимизма – «заставить будущее свершиться» означает: а) то будущее, которое теоретически возможно (предсказуемо); б) теми способами, которые доступны праксеологически и оправданы нравственно.

2.5. Консенсус: образ устойчивого социума и метод его конструирования

Как известно, О. Конт был первым, кто обычному житейскому термину «консенсус» (лат. consensum – cоглашаться, согласовываться) придал категориальный статус и сделал его центральным понятием своей социологии. Консенсус, по Конту, – это механизм поддержания целостности любых организмов, в том числе и общества как социального организма, путем передачи энергетических, информационных и других импульсов от одной части к другим и координации их усилий, соучастия в обеспечении сохранности и развития целого. Таков объективный смысл данной категории. Субъективный смысл консенсуса возникает на рефлексивном уровне как понимание необходимости и готовности к поиску согласия преодоления конфронтации, конфликтности в малой группе, трудовом коллективе, обществе в целом.

Такое согласие, если оно есть, проявляется феноменологически в следующих формах: толерантность – терпимость к иным взглядам, верованиям, традициям, вкусам, обычаям и т. д.;

лояльность – соблюдение общих правил и норм совместной деятельности, стремление не вредить, не ухудшать положение других ради собственной выгоды;

солидарность – доверие, эмпатия, поддержка, взаимовыручка; гармония – полная согласованность взаимных ожиданий (двух индивидов, личности и коллектива, личности и социального института, общества в целом) на основе принципа дополнительности, единства ценностей и экспрессивных символов.

Нетрудно заметить, что все эти идеи Конта через некоторое время подтолкнули научные разработки в области теории систем, текстологии, социальной синергетики и др., и со временем ассимилированы ими. Возможно поэтому объективный смысл понятия «консенсус» к настоящему времени потерян, точнее, заменен другими терминами (например, «гомеостазис», «синергетический эффект» и др.). Что касается субъективного консенсуса, то его значение все еще недооценивается. Позитивизм относит его к метафизике по причинам затрудненности операционализации и измерения, скажем, той же гармонии; некоторые психологи усматривают в этом проявления конформизма, группового давления и т. д. Известный немецкий социолог К. Оффе в интервью В. Л. Иноземцеву отметил: «В качестве примера консенсуса можно привести положение из Целей тысячелетия ООН (так назывался один из фундаментальных документов ООН. – С. Ш.), согласно которому каждая развитая страна должна выделять 0,7 процента своего ВВП на нужды развития Третьего мира. Это некое общечеловеческое единение, распространяющееся по миру. У нас нет однозначного понимания, на чем основано это чувство долга, но оно существует»[262]. Автор подчеркивает, что консенсус – это не закон, и в данном случае он выполняется не всеми, активнее других в этот процесс включились скандинавские страны, хотя у них нет колониального прошлого или использования труда африканских рабов, т. е. чувства вины перед третьим миром. Действительно, международное сообщество демонстрирует эффективное сотрудничество по отдельным вопросам: помощь при землетрясениях и других природных катаклизмах, борьба с терроризмом и др. Вместе с тем по таким жизненно важным проблемам, как экологическая безопасность, устойчивость климата, преодоление финансово-экономического кризиса, разоружение, договориться не удается. Здесь, как и на локальных уровнях в регионах, достижение консенсуса часто тормозится подозрением в ущемлении интересов, низким уровнем доверия, неоднозначностью или непрописанностью процедур согласования. Думается, что затронутые в статье методологические аспекты в основном сохраняют свою актуальность и в настоящее время.

Сегодня, когда делегации властей и оппозиционных партий Беларуси при поддержке Консультативно-наблюдательной группы ОБСЕ приступили к поиску путей преодоления разногласий, вновь актуализируется популярный в конце 1980-х годов тезис о консенсусе. Тогда, к сожалению, согласия найти не удалось. Этому помешало не только различие интересов, но и недостаточно четкие представления об эвристических возможностях самого понятия «консенсус». Так, на первый в Советском Союзе референдум (1991 г.) был вынесен вопрос об «обновленном Союзе», реальный смысл которого был далеко не ясен населению. А ведь методически правильным мог быть только вопрос с естественными альтернативами: унитарное государство, федерация и конфедерация. В октябре 1990 г. Институт социологии НАН Беларуси провел опрос населения республики. Вопрос формулировался так: «За какое будущее Союза ССР Вы выступаете?» Ответы распределились следующим образом: 15,1 % – за сохранение существующего государства без изменений, т. е. как единого; 36,9 % – за реальную федерацию союзных республик; 48 % – за конфедерацию на основе нового договора[263]. Варианты 2 и 3 могли бы осуществляться постепенно и последовательно, что на то время устроило бы всех (ведь конфедерация была самой дерзкой мечтой).

Но история не знает сослагательного наклонения, она может дать лишь опыт. В настоящее время, характеризуя состояние массового сознания, по данным социологических исследований, можно констатировать ряд существенных моментов. Во-первых, население активно поддерживает идею общественного согласия. Мониторинг общественного мнения показывает, что начиная с 1992 г. эта идея наряду с укреплением общественного порядка, обузданием инфляции называется в числе приоритетных. На первый взгляд может показаться парадоксом то, что идейные противники (например, сторонники КПБ и БНФ) по данному вопросу едины: более 70 % в каждой из этих групп высказываются за поиск согласия ради успешного решения социально-экономических проблем. Думается, что такая позиция объясняется прежде всего исторически приобретенным иммунитетом ко всякого рода «революционализму», любому насилию в борьбе за власть, а также народным здравым смыслом, который учит, что «худой мир лучше доброй ссоры».

Во-вторых, на вопрос «Как Вы оцениваете сам факт наличия оппозиции в нашем обществе?» около 60 % опрошенных (цифра колеблется в зависимости от времени опроса и категории респондентов) отвечает положительно. Многие считают полезным перенять опыт России по отношению к оппозиции. С этими фактами массового сознания современного белорусского общества нельзя не считаться.

В-третьих, на первых встречах делегаций, как сообщается в прессе, обсуждался только один вопрос – о допуске оппозиции к электронным СМИ. Видимо, было бы более рационально сформулировать все альтернативы и оценивать их на основе метода преференции (предпочтений).

С научной социологической точки зрения консенсус является центральной категорией социального взаимодействия. По определению М. Вебера, «социальным действием следует называть такое, которое по своему смыслу, подразумеваемому действующим лицом (или действующими лицами), отнесено к поведению других и этим ориентировано в своем протекании»[264]. Следовательно, социальным называется действие, которое ориентировано на другого. Вместе с тем для каждого из двух субъектов, вступающих во взаимодействие, их партнер является «Другим». Поэтому взаимодействие есть непрерывный процесс согласования ожиданий. Но ожидание не есть некая необоснованная и неоправданная претензия (хотя в жизни бывает и такое, почему и разрушаются семьи, коллективы, партии и т. д.)[265], а предполагаемая реакция партнера в ответ на собственные действия. Иначе говоря, индивид полагает, что если он совершает определенное действие, то вправе ждать соответствующего ответа от своего партнера по взаимодействию. «Социальное взаимодействие, – по словам французского социолога Ж. Падьоло, – это гармонизация субъективных определений и коллективных элементов (норм, ролей и т. п.). Стратегические способности субъектов проявляются в зонах неопределенности, там где «Я» и «Другой» не уверены, что могут предвидеть все разнообразие возможных или вероятных состояний деятелей или объектов системы действия»[266]. Социальное взаимодействие, согласуя взаимные ожидания, уменьшает неопределенность и генерирует стабильность конкретной социальной системы. Отсюда понятна особая (субстанциальная) роль консенсуса в создании и поддержании социального порядка в жизнеобеспечении любой социальной системы – от семьи до общества в целом.

В социологической науке существует несколько типологий видов консенсусов. Так, Ж. Падьоло выделяет четыре типа: а) монолитный консенсус; б) плюралистическое неведение; в) раздор; г) ложный консенсус. С точки зрения статистики примерами данных типов можно назвать монолитный консенсус – итоги голосования, когда за одного из кандидатов подано подавляющее число голосов; плюралистическое неведение – распределение голосов при альтернативных выборах, близкое к статистически нормальному (например, все пять кандидатов получают по 20 % голосов); раздор – каждый из двух вариантов (или кандидатов) получает по 50 % голосов; ложный консенсус – когда предпочтение одного из вариантов (кандидатов) не добровольное и свободное, а под влиянием внешних факторов.

Подлинный консенсус – это прежде всего стремление к согласованию позиций и действий, что в психологическом отношении означает понимание, способность стать на место «Другого» и готовность пойти на уступки. Общественный консенсус может возникать спонтанно, что обычно бывает в двух типичных случаях:

а) когда проблема не носит принципиального характера, т. е. людям все равно, в силу чего и возникает ложный консенсус; б) в чрезвычайных ситуациях, угрожающих существованию социума. Примером последнего варианта может служить единодушное осуждение фактов терроризма на территории России. Типичной формой консенсуса является организованный консенсус, т. е. сознательно и целенаправленно создающийся теми субъектами, которые видят в нем великий смысл.

Социология (как бы ее ни определяли) является наукой о жизни – стойкости социальных систем разного уровня, и ее методы направлены на повышение стабильности, укрепление социального порядка, консолидацию общества.

Альтернативные вопросы в социологии. Альтернативные (многовариантные) вопросы являются важной и практически неизбежной составляющей социологического инструментария. Их необходимость можно объяснить, во-первых, многозначностью и своеобразным сочетанием индивидуальных диспозиций – мотивов, установок, ожиданий и др. Так, реальные побуждения человека практически никогда не сводятся к одному единственному мотиву, а представляют их сложное и подвижное сочетание с наличием центральных и периферийных мотивов, которые могут меняться под воздействием обстоятельств. Для того чтобы зафиксировать мотивационную сферу в ее коллективной представленности, социолог формулирует вопрос: «Что побуждает Вас участвовать в таких-то мероприятиях или заниматься тем или иным видом деятельности?» (с формулировкой многих вариантов ответов). Во-вторых, любое социальное явление многозначно по составу факторов, условий, причин, тенденций и т. п. Поскольку требуется сравнительная оценка этих причин, факторов, условий, то возникает дилемма: либо ставить закрытый вопрос, либо предложить варианты ответов, которые предварительно определились экспертным путем. Чаще всего используется второй вариант.

Таким образом, альтернативные вопросы в социологическом исследовании оправданы и целесообразны. Однако при их обработке и интерпретации возникают определенные трудности, на что обращают внимание специалисты[267].

Чтобы снизить разброс ответов, социологи пытаются облегчить респондентам выбор ограничением числа вариантов («Просим отметить не более трех вариантов» и др.). В математико-статистическом смысле каждая альтернатива – это самостоятельный вопрос: подсчитывается общее число положительных ответов, их процентное отношение к общему числу опрошенных и другие характеристики. Даже если респондент отмечает 3 из 10 вариантов, они интерпретируются как равнозначные, т. е. каждая альтернатива оценивается по схеме «за» или «против». При этом нарушается естественная логика индивидуального выбора и теряется часть информации.

При работе с альтернативными вопросами преимущественным является метод проставления преференций (предпочтений). Поскольку этот метод применяется в одном из типов голосования, рассмотрим вначале, как используются в этом случае преференции.

Особенности консенсуального голосования. Процедура голосования известна с древних времен. Основатель афинской демократии Солон придал голосованию легитимный характер, предусмотрев в своих законах равное право голоса для всех граждан, выборность должностных лиц, прямое участие населения в государственных делах. Древняя Греция не знала идеи представительства, поэтому «гражданин мог действительно пользоваться своими правами, оказывать влияние на управление и политику государства, только являясь лично во время обсуждения общественных дел и выбора сановников и лично подавая свой голос»[268].

Постепенно выяснилось, что голосование далеко не безукоризненный метод. Само по себе оно не исключает вероятности ошибочных решений из-за соблазна большинства на какие-то обещания, игнорирования мнения меньшинства, манипулирования голосами и др. Однако такие преимущества голосования, как личная причастность граждан к общественным делам, стимулирование активности людей, преодоление отчуждения от власти, воспитание ответственности и патриотизма, нельзя восполнить никакими методами. Поэтому демократические общества, понимая и достоинства, и недостатки голосования, постоянно ищут пути его усовершенствования. В настоящее время известны три вида голосования: традиционное – по принципу дихотомии («за – против»), рейтинговое и консенсуальное.

Наиболее распространено традиционное голосование. Для принятия решения обычно требуется механическое большинство – 50 % плюс 1 голос. В ряде случаев вводится требование 2/3 голосов. Подсчет голосов ведется как от числа присутствующих, так и от списочного состава участников голосования. Во втором случае неявка на голосование (какими бы причинами она не вызывалась) фактически означает голос против. Но главное, что снижает эффективность такого голосования, – это подчинение меньшинства большинству. После принятия решений интересы меньшинства для органов управления перестают существовать, хотя в жизни они не могут исчезнуть, что существенно тормозит реализацию намеченного.

Рейтинговое голосование применяется для определения индекса популярности политических лидеров и партий, выбора приоритетных направлений развития и др. Этот вид голосования не имеет позиций «за» и «против», их заменяет свободный выбор кандидатов или вариантов решений. Подсчет осуществляется простым суммированием голосов и определением удельного веса в процентах от общего числа голосующих. Отсутствие выбора в одном или части бюллетеней на общие результаты не влияет, т. е. не является голосом против.

Консенсуальное голосование – сравнительно новый метод. Впервые оно стало осуществляться в Организации Объединенных Наций. Причем самая строгая форма консенсуса – правило единогласия. Она предусмотрена Уставом ООН при решении важных вопросов в Совете Безопасности.

Механизм консенсуального голосования способствует согласованию мнений и интересов. Он включает следующие этапы. Первый этап – право внесения конструктивных предложений в процессе обсуждения проблемы. При этом не допускается отрицание уже внесенных предложений или существующих решений. Критиковать их можно не путем перечисления недостатков, а предложением альтернативных вариантов (проектов), свободных от таких просчетов. При выдвижении кандидатов используется принцип альтернативности (в том числе и право на самовыдвижение).

Второй этап относится к процедуре голосования. В отличие от традиционного метода голоса избирателей распределяются не дихотомически – за и против, а путем проставления преференции по каждому из включенных в список альтернативных кандидатов или вариантов решения.

Третий этап – подсчет голосов и определение уровня консенсуса. Пусть, например, 10 избирателей голосовали за 6 кандидатов (табл. 2.1). Первый избиратель отдал предпочтение кандидату А, на второе место поставил кандидата В и т. д.

Таблица 2.1.

Условный пример консенсуального голосования

Из данных таблицы видно, что если бы кандидат А не вышел во второй тур, то избиратель голосовал бы за кандидата В. При подсчете суммы только первых мест (эквивалент голосования за и против), ни один из кандидатов не набрал бы большинства голосов и во второй тур вышли бы кандидаты А и Б. При консенсуальном голосовании определился бы уровень консенсуса по формуле

Ki = 100 [K_1n + K_2(n − 1) +… + K_6(n − 5)]/n m,

где i = 1….,6; K_1 – число первых мест; К_2 – число вторых мест и т. д.; n – число баллотирующихся кандидатов или вариантов решения; m – число проголосовавших.

В этом случае кандидат А сразу получил бы консенсуальное большинство в 85 %, а на второе место вышел бы не кандидат Б, а кандидат В.

Может показаться, что такая процедура голосования и подсчета голосов чрезмерно усложнена по сравнению с существующей. Но задумаемся, что для избирателя психологически сложнее: оставить в бюллетене одного кандидата из шести, если он считает равнодостойными, например, двух, или проставить свои предпочтения всем? Опыт выборочных опросов в период президентской кампании показал, что никаких затруднений предложение проставить преференции не вызывает. (Вопрос звучал так: «Кого из претендентов Вы предпочли бы видеть на посту Президента?» Поставьте номера, учитывая, что 1 – самый для Вас желаемый, 6 – наименее желаемый.) Что касается подсчета голосов, то дополнительная работа состоит лишь в том, чтобы ввести в компьютер 5 цифр. Итоговые данные даже при миллионах избирателей компьютер выдает за секунды. Зато практически исключаются повторные выборы, которые в последнее время становятся распространенным явлением и требуют значительных дополнительных затрат.

Метод преференции при работе с альтернативными вопросами анкеты. В 1993 г. мы провели исследование с использованием данного метода по проблеме приватизации. Респондентам предлагалось предпочтение на каждую из сформулированных альтернатив. Заметим, что при использовании метода преференции необходимо соблюдать определенные условия. Во-первых, альтернативой должны быть действительно дизъюнктивные суждения, т. е. «не наползать» друг на друга, что требует большой аналитической проработки исследуемой темы. Во-вторых, проблема должна иметь несомненную общественную значимость, широкий публичный резонанс и личностный смысл для каждого респондента. Проблема приватизации в те годы удовлетворяла всем этим требованиям. В-третьих, при таком характере проблемы респонденты выступают в роли общественных экспертов, что позволяет более широко использовать малую выборку[269].

На первом этапе, используя разработки по данной проблеме, был сформирован следующий блок альтернативных вариантов:

1) приватизация не нужна, необходимо укреплять государственную собственность;

2) приватизироваться должно 50 % государственной собственности;

3) начинать надо с малой приватизации и приватизации жилья;

4) приватизация должна быть массовой, всенародной, выборочная приватизация недопустима;

5) промышленные предприятия акционируются, акции продаются всем желающим (как за чеки, так и за деньги);

6) проводится закрытое акционирование предприятий, акции только членам трудового коллектива;

7) колхозы-совхозы преобразуются в акционерные общества, их работники получают право продавать свою долю и покупать акции других работников;

8) приусадебные и дачные земельные участки передаются в собственность граждан;

9) земля может быть приобретена в собственность граждан республики и зарубежных инвесторов в ограниченных размерах;

10) продажа объектов государственной собственности возможна только на аукционах.

На основе проставленных преференций рассчитывался уровень консенсуса.

Выбирая альтернативы с уровнем консенсуса больше 75 %, можно сделать следующий вывод. Приватизация должна быть открытой и гласной, выборочная приватизация недопустима. В первую очередь должна проводиться малая приватизация и приватизация жилья. Приусадебные и дачные участки передаются в собственность граждан. Промышленные предприятия постепенно преобразуются в акционерные общества открытого типа. Продажа объектов государственной собственности проводится на специально организуемых для этих целей аукционах. Те варианты, которые не нашли поддержки, временно откладываются, но могут быть внесены повторно (например, после завершения первого этапа приватизации).

Метод преференции хорошо совмещается с процедурой экспертного оценивания. В этом случае он позволяет не только получить обобщенные данные наиболее компетентных специалистов, но и проверить альтернативы перед их включением в анкеты массового опроса. В 1998 г. проводился опрос пенсионеров г. Минска относительно предложений по изменению пенсионной системы (табл. 2.2). Мнения респондентов фиксировались по трехчленной шкале «поддерживаю – трудно сказать – не поддерживаю». Одновременно мы провели опрос экспертов с использованием метода преференции и определения уровня консенсуса по каждой из альтернатив.

Как видим, последние два варианта эксперты отклонили. По их мнению, они хоть и желательны (с точки зрения модельных представлений), но пока не осуществимы. В первую очередь необходимо реализовать уже намеченные в решениях правительства мероприятия, такие как введение персональных счетов, повышение пенсий на 1 % заработка за каждые 2 месяца работы в пенсионном возрасте. Повышение возраста выхода на пенсию также не самый лучший вариант, поскольку общественное мнение его не поддерживает.

Таблица 2.2.

Предложения по изменению пенсионной системы

Подводя итоги краткого рассмотрения возможностей метода преференции, можно сделать следующие выводы.

1. Термин «консенсус», имевший широкое распространение в 80-е годы, к настоящему времени практически вышел из употребления. Его смысл остался «нераспредмеченным». Политики, как правило, фиксируют результат метода консенсуса, т. е. согласие, а не процедурную сторону, направленную на согласование. Причина в том, что механическое употребление термина привело к отрыву от того, что и составляет его суть, от консенсуального голосования как способа достижения согласия.

2. Главное достоинство такой формы голосования состоит в том, что она допускает альтернативность, поощряя тем самым внесение любых конструктивных предложений. Это создает уверенность, что мнение меньшинства или даже одного лица не будет отвергнуто, а получит оценку с помощью преференции. Тем самым активность рядовых участников голосования существенно повышается.

3. Эффективность решений, принятых методом консенсуса, заведомо выше тех, которые принимаются традиционным голосованием или единолично. Это следует из того, что такие решения лучше согласованы и в их исполнении заинтересованы не отдельные лица или группы, а большинство сообщества.

4. Консенсуальное голосование в наибольшей степени отражает психологию индивидуального выбора и природу общественного мнения.

Относительно индивидуального выбора установлено, что в повседневных житейских ситуациях большинство людей не склонны действовать по принципу «все или ничего», а тщательно взвешивают имеющиеся варианты и классифицируют их по степени предпочтительности, чтобы перейти ко второму варианту, если первый по каким-то причинам не осуществим. Так, например, проходит выбор профессии, учебного заведения, товаров и т. д. Нет оснований предполагать, что при голосовании психология выбора меняется.

5. В отношении общественного мнения важно учитывать, что оно представляет собой определенное состояние массового сознания. В ходе опросов социологи определяют (замеряют) общественное мнение как усредненное оценочное суждение всего населения или отдельных его категорий.

И как бы не расходились индивидуальные оценки (мнения), при достаточном числе альтернатив всегда найдется такой вариант, который приемлем для всех или подавляющего большинства. Так, при несомненном различии позиций между сторонниками демократических рыночных реформ и социалистической ориентации их мнения (во время республиканского опроса в феврале– марте 1994 г.) совпали по таким предложениям, как введение президентской формы правления, подписание акта согласия на период выхода из кризиса, прямые выборы руководителей местной власти, конфискация теневого капитала и «приватизированной» собственности, поддержка фермерского движения в Беларуси, приватизация жилья. Этот блок согласованных вариантов решений общественно-политических проблем (а он мог бы быть расширен при увеличении перечня альтернатив) и составляет центр общественного мнения. Далее интересы расходятся, но важен сам факт определения направлений, против которых никто не выступает. Понятно, что их реализация не только будет опираться на общественное мнение, но и постепенно расширит зону согласия, сблизит многие позиции или по крайней мере снимет конфронтационную доминанту – нежелание слушать и понимать друг друга.

6. Для достижения консенсуса между исполнительной властью и оппозицией целесообразно использовать метод преференции с формулировкой всех альтернатив той и другой стороной. Принятие согласованных решений могло бы идти последовательно, начиная с тех альтернатив (позиций, вариантов), которые не отвергаются сторонами.

2.6. Концепция и алгоритм построения республиканской репрезентативной выборки

Средства массовой информации регулярно извещают о результатах опросов общественного мнения, проводимых разными социологическими учреждениями по актуальным проблемам современной жизни. Оценивая эти данные, нельзя не обратить внимания на значительные расхождения такого важного показателя, как объем выборки. В одном из исследований опрошено 425 чел., во втором – 536, третьем – 1467, четвертом – 2638 чел. и т. д. Какими бы причинами не вызывались эти расхождения (а среди них могут быть и научно обоснованные, например, если проводятся специализированные или целенаправленные обследования, при которых расчетный объем выборки незначителен), они, во-первых, привлекают к себе внимание общественности, неспециалистов и, следовательно, должны быть объяснены; во-вторых, свидетельствуют о том, что проблема выборки остается по-прежнему актуальной. В связи с этим рассмотрим наиболее существенные вопросы концептуального обоснования и расчета республиканской репрезентативной выборки.

В повседневной практике человека нередко используется выборочное оценивание. Вкус ягод в корзине определяется пробой одной-двух, о работе транспорта человек судит на основании поездки по своему маршруту и т. д. Даже в известных пословицах – съесть пуд соли, чтобы узнать человека; семь раз отмерить, чтобы не ошибиться, – речь идет о выборке, хотя и подчеркивается необходимость внимательного, аккуратного использования выборочной процедуры. Что касается науки, то без выборочных методов невозможен эксперимент, да и теоретические обобщения в большинстве своем основываются на экстраполяции полученного знания на более широкую область. Так что выборочное оценивание – это общая закономерность человеческого познания, а не изобретение или прихоть социологов. Кто сегодня не знает, что любые опросы общественного мнения, где бы и по какому поводу они ни проводились, основываются на выборочных методах. Другое дело, что все элементы методики, особенно обоснование выборки, должны быть строги и корректны в научном отношении. Высокие требования общественности, журналистов, заказчиков социологических исследований к этой стороне работы являются вполне оправданными. Не секрет, что в прежние годы из-за закрытости статистических данных о населении некоторые показатели выборки приходилось принимать условно или на уровне приблизительного оценивания по косвенным данным. В настоящее время многие данные стали доступны социологам, и в принципе республиканская выборка может быть рассчитана точно. Что касается специализированных выборок для изучения отдельных важных проблем, таких, например, как предпринимательство, миграция, пенитенциарная и государственная служба, семейный бюджет различных социальных групп и др., то в этой области пока еще полных данных нет и получить их трудно.

Репрезентативная республиканская (национальная) выборка необходима для выявления избирательной активности и прогнозирования предпочтений электората, для предплебисцитного зондажа мнений, определения рейтинга политических партий и лидеров, оценок ситуации и решений, выявления ожиданий населения и многого другого. Кроме того, республиканская выборка является основой для всех других (локальных, специальных и т. д.) выборок.

Выборочное оценивание применяется тогда, когда отсутствуют все данные об объекте оценки (изучения). Во многих случаях получение полной информации физически невозможно (объект разрушается), или процесс познания становится слишком длительным и дорогим, или повторные наблюдения не дают новой информации.

Выборочным методом называется способ характеристики (оценивания, описания) объекта познания на основании частичных, неполных данных, полученных при методически корректном наблюдении за некоторой частью изучаемого объекта. В качестве объекта обычно рассматриваются массовые явления, события или системные образования. Оцениваемая целостность называется генеральной совокупностью, наблюдаемая часть – выборкой или выборочной совокупностью. Величины, характеризующие генеральную совокупность, являются ее параметрами (например, средний возраст населения, удельный вес поддерживающих то или иное положение и т. д.), а их отражение в выборке – статистикой. Некоторые параметры генеральной совокупности известны, другие предстоит найти (оценить) в ходе исследования. Суть выборочного метода состоит в следующем: а) на основании предварительных данных об известных параметрах генеральной совокупности составить репрезентативную выборку; б) получить выборочные статистики, т. е. показатели, характеризующие выборку (например, средний возраст по выборке, удельный вес поддерживающих то или иное предложение и т. д.); в) определить доверительный интервал, ошибку репрезентативности по полученным показателям; г) перенести (распространить) данные о выборке на генеральную совокупность, т. е. получить искомую оценку параметра генеральной совокупности, взвешенную по объему подклассов или страт.

Термин «репрезентация» обозначает представительство. Поскольку так же переводится и термин «презентация», то необходимо учитывать их отличие. Презентация – представительство (представление) лица (объекта, данных) самих по себе, как таковых, от собственного имени; репрезентация – представление (показ) собой другого лица (объекта, данных). Выборка, особенно локальная, может иметь интерес сама по себе, т. е. презентовать (представлять) обследованную совокупность. Но достоинство выборки именно в том, что она может и должна при соблюдении всех правил репрезентировать (представлять) собой генеральную совокупность. Обычно говорят, что выборка должна быть моделью. Чтобы построить выборку как модель генеральной совокупности, необходимо:

1) определить, по каким параметрам выборка будет репрезентировать генеральную совокупность; точно учесть данные о распределении генеральной совокупности по естественным признакам (пол, возраст и др.); латентные факторы, по которым нет статистических данных, например религиозность населения, доходы, политические установки и др. Для этого требуется: а) как можно более точно и полно использовать результаты предварительных, в том числе зондажных, замеров; б) при опросе придерживаться способа постепенного кумулирования данных, отслеживая динамику латентных показателей; в) увеличить расчетную выборку с тем, чтобы провести ее ремонт по отслеживаемым показателям;

2) произвести расчет состава выборки (какие элементы и сколько), исходя из требования статистической представленности страт генеральной совокупности. В общем плане здесь необходимо соединить два подхода: соблюсти пропорциональное представительство естественных страт (когорт, подклассов – возрастных, половых, образовательных, статусных и др.); обеспечить количественную представленность каждой учитываемой страты – не меньше малой выборки, т. е. 30 единиц. Понятно, что при нескольких параметрах (больше трех) таблица выборки будет многомерной, матричной. При обычной таблице сопряженности объем выборки возрастет во много раз против расчетного, если в каждой клетке будет меньше 30 единиц;

3) найти оценки параметров генеральной совокупности, т. е. с минимальной (допустимой) погрешностью вычислить ошибку репрезентативности или доверительные интервалы средних, процентных распределений, коэффициентов, индексов и других величин.

Отсюда следует, что понятие «репрезентативность выборки» употребляется в двух разных, хотя и взаимосвязанных значениях: а) для характеристики способа построения выборки, его (способа) правильности в методологическом смысле; б) для оценки полученных данных. Репрезентативной является выборка, которая статистически точно отражает необходимые и достаточные для исследования параметры генеральной совокупности (правильно построена) и с допустимой погрешностью отражает распределение признаков генеральной совокупности (отсутствуют ошибки наблюдения и сбора информации).

Основными требованиями методически корректного применения выборочного метода в социологии являются следующие.

Рандомизация – термин, отражающий определенные теоретико-вероятностные представления о распределении случайных величин. Рандомизация предполагает, что исходное подмножество является достаточно объемным для проявления закона больших чисел. Это требование может быть соблюдено, если на всех этапах формирования выборки соблюдаются процедуры случайного отбора. Теоретически чистый случайный отбор обеспечивается с помощью жребия и закона случайных чисел. Исходное подмножество должно охватывать не менее 300 чел.

Отсутствие целенаправленных или непреднамеренных смещений. Такого рода смещения расчетной выборки возникают обычно из-за неполной информации и недоступности отдельных категорий респондентов. К сожалению, встречаются случаи целенаправленного отбора только ради того, чтобы получить желаемые результаты опросов. Целенаправленная выборка непрезентативна по определению, хотя она имеет смысл при изучении мнения определенной категории населения – членов одной партии, организации и т. д. Генерализация таких данных является не чем иным, как дезинформацией общественности, в том числе и заказчика.

Непреднамеренные искажения возникают по двум причинам: 1) из-за погрешностей в расчете выборки и ее обосновании; 2) из-за технических трудностей в проведении опросов (ошибки регистрации). Имеются в виду такие обязательные процедуры, как разукрупнение генеральной совокупности по существенным критериям, определение типа выборки и способов отбора единиц наблюдения, создание респондентской сети, ремонт выборки.

Анонимность опросов респондентов. По разным причинам опрашиваемые, как правило, не заинтересованы в открытости своей фамилии и сообщаемых данных. Подобная осторожность возрастает в исследованиях оценочного характера, когда высказываемые суждения относятся к конкретным органам власти, руководителям, службам. Анонимность стимулирует искренность, а значит полноту и точность данных. Понятно, что при некоторых видах опросов анонимность обеспечивается автоматически, например, если анкета публикуется в газете или при анкетировании зрителей в кинотеатре, пассажиров, случайных прохожих и т. д. В других случаях (опрос на дому, на рабочих местах, в учебной аудитории) социолог обязан гарантировать анонимность.

Из неупорядоченного, хаотичного множества выборку сформировать невозможно, точнее, она должна быть стопроцентной. Социальная жизнь при всей ее нестабильности и динамизме достаточно упорядочена, и социолог всегда имеет дело со структурированными множествами. Так, генеральная совокупность «население республики» уже разделена по административно-территориальному и поселенческому признакам, имеет определенный демографический состав и социальную структуру. Это значит, что генеральная совокупность разукрупнена, стратифицирована. Это разукрупнение (стратификацию) можно назвать естественным, в том смысле, что оно уже существует, создано самой жизнью, зафиксировано в отличие от тех типологий, которые предлагаются по результатам исследований.

Основой выборки является естественная стратификация элементов генеральной совокупности, если информация о них удовлетворяет следующим требованиям: полноты, точности, адекватности, отсутствия дублирования. В недалеком прошлом из-за закрытости информации и других причин многие группы населения не попадали в генеральную совокупность – инвалиды, военнослужащие, работники правоохранительных органов и др. Не включались в выборку люди с низким уровнем образования и без образования. На сегодняшний день одна из методологических погрешностей государственной статистики населения – сохранение прежнего деления по статусу (рабочие, крестьяне, служащие), не отражающего реальной социальной стратификации населения.

Определение основы выборки с учетом отмеченных требований – важнейшая часть работ по формированию репрезентативной выборки.

Представим распределение населения республики по территориально-административному делению (области) и местам поселения, по данным государственной статистики, в виде таблицы. Учитывая, что необходимые данные имеются в сборниках Министерства статистики и анализа Беларуси (табл. 2.3), мы не приводим абсолютных цифр. Отметим только, что общая численность населения республики в 1996 г. составила 10234,5 тыс. чел. и сократилась с 1993 г. на 75 тыс. чел. Удельный вес городского населения вырос до 70,8 %, сельского сократился до 29,2 %.

На основании полученной информации проводим разукрупнение генеральной совокупности по признакам территориально-административной и поселенческой структуры. Учтем поселенческую структуру республики, выражающуюся в делении населения на городское и сельское. При обосновании выборки не имеет смысла входить в историю вопроса, давать какие-либо оценки или комментарии. Достаточно отметить, что данный показатель является сквозным и пока еще существенным. Невзирая на маятниковую миграцию, развитие средств связи и пр., городское и сельское население различаются по образу жизни, культурным стереотипам, деятельности и поведению. Соответственно, в выборке обе категории должны быть представлены пропорционально их доле в генеральной совокупности, с учетом различий по областям.

Таблица 2.3.

Распределение населения республики по административно-территориальным образованиям и местам поселения (на 01.01.1993 г.)

Из показателей демографического состава необходимо включить пол и возраст, а также связанный с возрастом показатель трудоспособности. Что же касается семейного положения, состава семьи, наличия детей, то эти показатели нецелесообразно учитывать в основе выборки. Во-первых, они не всегда являются действительно дифференцирующими; во-вторых, есть сложности с получением статистических данных, особенно между переписями населения. Но поскольку сведения по этим вопросам, как правило, нужны для анализа, их можно получить из паспортички. В составе населения республики 46,8 % мужчин, 53,2 % женщин со значительной разницей по категориям трудоспособности, что должно найти отражение в модели выборки.

Существует разнобой в выделении возрастных когорт респондентов. Соглашаясь с тем, что исследователь может провести нужную ему классификацию исходя из задач и гипотез исследования, отметим, что в основу выборки необходимо положить то деление, которое принято в демографической статистике, увеличивая при необходимости интервалы. Демографы выделяют семь возрастных когорт населения трудоспособного и пенсионного возрастов отдельно для городских и сельских жителей. При этом необходимо учитывать следующее. Во-первых, с социологической точки зрения, было бы логично выделить в отдельную группу (отдельной строкой) пенсионеров. Но этого сделать нельзя, поскольку у мужчин и женщин разный пенсионный возраст. При обработке информации нетрудно произвести такую группировку. Во-вторых, все семь возрастных когорт не являются самостоятельными социальными категориями. В качестве таковых можно выделить наряду с тинейджерами (юношеством 16–19 лет) и пенсионерами также молодежь (20–29 лет) и лиц среднего возраста. Следовательно, можно объединить соответствующие графы таблицы при формулировке задания на опрос или при создании респондентской сети. Вместе с тем исходные данные целесообразно иметь в таком виде, как они представлены, для того, чтобы сопоставить их с ответами на вопрос о возрасте в анкете, что необходимо для взвешивания данных или ремонта выборки.

Выборка не может быть репрезентативной без учета национального состава населения. Однако в советской социологии существовала порочная традиция не включать национальность в число вопросов паспортички, а значит, и показателей обоснования выборки. Отчасти это объяснялось деликатностью вопроса, а главным образом представлением о единой общности, для которой национальная принадлежность не существенна. Как выяснилось, это было вдвойне ошибочно, так как игнорировались факты повседневности; руководство страны не имело надежной информации для прогнозирования и корректировки национальной политики. Если исследование затрагивает языковые проблемы, то в выборке обязательно должен учитываться и такой показатель, как владение вторым языком, т. е. реальное двуязычие респондентов.

В основу выборки входят и социальные группы, выделенные по социально-профессиональному статусу или социальному положению. Сведение социальной структуры к трем группам хотя и имеет смысл, но слишком упрощает процесс дифференциации и социальной стратификации. В таблице приведены данные переписи 1989 г. о социальном составе населения республики. Их можно использовать и сегодня, помня о том, что в состав рабочих включены работники совхозов, торговли (продавцы и др.), сферы услуг; сегодня идет достаточно быстрый процесс социальной дифференциации и перемещений. В таблице представлены оценочные данные о стратификации. Опыт исследований показывает, что по крайней мере процентные соотношения выделенных страт на сегодняшний день приемлемы. Поскольку некоторые группы в выборке представлены недостаточно, целесообразно несколько увеличить их долю путем смещения выборки, если в задачу исследования входит анализ различий между группами.

В таблице приведены итоговые данные о республиканской репрезентативной выборке. Еще раз отметим, что при необходимости выборка должна быть рассчитана по дополнительным показателям. Так, при изучении религиозных проблем следует учесть конфессиональный состав населения, в маркетинговых социологических опросах имеет смысл учесть долю уже владеющих рекламируемым товаром (например, автомобилями).

Выборка, представленная в таблице, является стратифицированной. В ней выделены следующие группы: городского и сельского населения, территориальные (по областям и г. Минску), мужчины и женщины, возрастные когорты, национальные, образовательные, статусные, а также по признаку проживания в районах радиоактивного загрязнения. Это позволяет вести глубокий сравнительный анализ, выявляя различия между группами, а при необходимости выделять выборки для самостоятельного обследования.

Хотя указанные группы представлены в выборке пропорционально их численности в генеральной совокупности, выборка не является квотной, поскольку внутреннее распределение (по графам таблицы) проведено с учетом ограничения Юла-Кендалла (при случайном отборе). Необходимо учитывать и то, что квотная выборка, обеспечивая пропорциональность представительства страт, вместе с тем оставляет на усмотрение анкетеров отбор респондентов. Поэтому нередко опрашиваются люди из ближайшего окружения, что нарушает требования случайного отбора. По этой причине квотная выборка не применима для изучения больших разнородных совокупностей.

Итак, от Минска, например, в выборку включены 115 мужчин и 129 женщин, указаны их социальные характеристики, пол и возраст. Как найти именно таких респондентов? Если пойти по пути стихийного выбора (первого

встречного), то цель труднодостижима, хотя случайность отбора как будто бы обеспечивается. На практике есть два пути:

1) воспользоваться списками избирателей, данными переписей или данными справочного бюро, затем выбрать по закону больших чисел заданное число респондентов;

2) провести районирование: выбрать по жребию два района и в них несколько учреждений, предприятий, домоуправлений, где с помощью кадровой службы отобрать заданное число респондентов с соответствующими характеристиками.

Опыт показывает, что в наших условиях такой путь самый короткий. Преднамеренность здесь исключена уже тем, что приходится работать с картотекой, тем не менее необходимо составить список и применить одну из форм случайного отбора. Единственное, что вызывает настороженность, – это сохранение анонимности. Анкетерам следует особо подчеркнуть данный момент и, безусловно, соблюдать его.

Но неразумно такую трудоемкую работу каждый раз начинать сначала, это увеличивает ее продолжительность и затраты. С первого же опроса анкетеры должны вести работы с респондентами с целью включения их в респондентскую сеть. В такую сеть от Минска войдут не 244 респондента, а 366, т. е. в полтора раза больше. Их списки (адреса и т. д.) заносятся в память компьютеров социологической службы.

Необходимо предусмотреть действенную систему стимулирования респондентов. Многие из них хотят, чтобы их суждения включались в отчеты или публикации с указанием фамилии.

В заключение отметим, что распространенные представления социологических данных от имени народа или всего населения требуют некоторого уточнения. Понятие «народ» наиболее точно определяется в политико-правовом смысле как граждане страны. Население – термин демографический, охватывающий всю популяцию, без исключения. Социологи в подавляющем большинстве случаев под генеральной совокупностью имеют в виду население трудоспособного и старше трудоспособного возраста начиная от 16 лет. В табл. 2.4 приведена выборка из такой совокупности.

Таблица 2.4.

Республиканская репрезентативная выборка для проведения социологического обследования населения республики

Если проводятся опросы избирателей, необходимо скорректировать выборку с учетом избирательного возраста, то же самое необходимо сделать при включении в число респондентов школьников. Еще раз напомним, что в локальных и специализированных обследованиях генеральная совокупность и все ее признаки определяются отдельно.

Продолжение табл. 2.4

* Отбор общин с соблюдением пропорционального представительства. Внутри общин случайный отбор респондентов (верующие, т. е. принимающие личное участие в обрядовой жизни общины, ремонте храмов и т. д.). В число таких верующих входит более 30 % населения, а в выборку включено 500 верующих.

Глава 3

Согласование ожиданий – механизм обеспечения целостности социума

3.1. Социальные ожидания как исходная социологическая категория

Постановка проблемы. «Я строю свои планы из снов моих спящих солдат», – говорил Наполеон. Этот афоризм имеет глубокий смысл и с ним согласились бы не только великие полководцы, но и государственные деятели, крупные менеджеры, все, кто организует совместные действия многих людей. Суть его в том, что успех возможен только при высокой коллективной мотивации, а мотивация, в свою очередь, зависит от того, насколько в общих целях и планах учтены и внутренне согласованы ожидания людей. Такая логика предполагает первостепенное внимание к данной категории как практических работников, так и в первую очередь науки. В современных условиях полагаться только на собственную интуицию в угадывании ожиданий масс крайне неосмотрительно, ведь и Наполеона, по крайней мере дважды, подвел его знаменитый «инсайт»: при планировании похода на Россию и в битве под Ватерлоо. Сегодня ожидания людей нужно изучать, начиная с уровня первичного коллектива (бригада, команда, экипаж, группа и т. д.), не говоря уже о регионах, отраслях, обществе в целом.

Но парадокс в том, что в социологии отношение к категории социальных ожиданий достаточно амбивалентно. С одной стороны, в теоретических разработках – общая теория социальных систем, теория личности, ролевая теория, теория социализации и др. – ожидания выполняют роль своеобразного генератора системных категорий, с другой – специальных эмпирических исследований по данной теме крайне мало. Чаще всего они затрагиваются попутно, например при изучении электоральных установок, ценностных ориентаций, потребительского поведения и др. Такое промежуточное, недостаточно отрефлексированное положение данной категории в научном аппарате приводит к некорректным интерпретациям фактов истории и современности. Так, Д. В. Гудименко, отметив, что в 1917 г. «коммунистическая субкультура не имела преимуществ», делает следующий вывод: «Однако ее адепты подавили другие структуры и добились реализации своих установок вопреки воле большинства населения»[270]. Стоило бы задуматься, что многие социальные ожидания большинства населения как раз и были реализованы: а) ликвидация неграмотности масс; б) устранение сословных привилегий и аскриптивного (наследуемого) статуса; в) право голоса, ведь 1-я Госдума была избрана меньшей половиной населения, без участия женщин, солдат, иноверцев, мигрантов, политзаключенных и др.; г) перераспределение собственности, особенно помещичьей земли, – разве не этого ждали, не за это воевали крестьяне и рабочие; д) конфессиональное равенство и т. д. Как видим, революция произошла по воле, т. е. в соответствии с вековыми ожиданиями народа, а то, что их со временем переопределили, это другая тема.

Второй пример – статья В. Мартиновича «Хомо саспенс. Идеальный белорусский гражданин»[271], в которой обыгрывается термин «саспенс», т. е. ожидание развития сюжета в кино. В результате белорусам приписываются такие ментальные черты, как «не умей», «не суетись», «завись» (т. е. будь зависим), «надейся и жди» и т. п. Ни о каком объективном анализе здесь говорить не приходится. Все это типичное ерничание по известной схеме: «Народ плох, потому и проголосовал в очередной раз не так, как кому-то хотелось».

Но именно социологический анализ электорального поведения в мониторинговом режиме со всей убедительностью показывает, что избиратели и на президентских, и на депутатских выборах отдают предпочтение тем кандидатам, кто учитывает, готов и способен реализовывать их социальные ожидания. Никто не станет спорить, что в начале 90-х годов наиболее настоятельными были следующие ожидания: а) обеспечение личной безопасности («чтобы спокойно выйти вечером на улицу», как писали тогда в анкетах респонденты); б) наведение порядка, укрепление властного начала в обществе («чтобы жулью, лохотронщикам, менялам, спекулянтам и прочим места у нас не было»); в) своевременная выплата зарплаты (проблема стояла остро); г) обуздание инфляции, укрепление национальной валюты; д) недопущение обвальной приватизации и массовой безработицы, как это произошло в Польше и некоторых других странах; е) нейтралитет («наши дети в «горячих точках» не должны воевать»); ж) укрепление союза с Россией и признание русского языка вторым государственным; з) сохранение пенсионного возраста: 55 лет для женщин и 60 лет для мужчин (когда многие бывшие социалистические страны повысили его на 5 лет); и) доступное медицинское обслуживание, образование, система социальной защиты; к) возрождение села и др.

Еще меньше сомнений, что все эти социальные ожидания не просто продекларированы в период предвыборной кампании, но и весьма успешно реализуются. Да, народ не поддержал либеральные реформы по типу «шоковой терапии», но не потому, что «не дорос», а потому, что зрело и ответственно оценил нашу ситуацию, требующую постепенного перехода: груз чернобыльских проблем, ограниченные топливно-энергетические ресурсы, логику «сборочного цеха» и др.

Вместе с тем, характеризуя предметную сторону проблемной ситуации в этой области, необходимо учитывать следующее. Во-первых, что ожидания людей, как правило, не только ситуативны, но процессуальны и возобновляемы, а это значит, что они в большинстве своем не могут быть реализованы одноактным мероприятием и требуют системы мер – программы, стратегии, учитывающей и изменения условий, и динамику самих ожиданий. Сегодня, например, актуализируются ожидания, связанные с развитием кондоминиумов; с ипотекой и другими формами кредитования жилищного строительства, а также образования и иных услуг; упорядочением налоговой системы; поддержкой предпринимательства и малого бизнеса; информационными технологиями и доступом к Интернету; развивающими формами досуга для молодежи. Конкретную оценку ожиданий разных социальных групп и категорий населения можно получить по результатам эмпирических исследований.

Во-вторых, у каждого человека своя матрица ожиданий, в ней есть достаточно устойчивая часть, связанная с высшими ценностями, такими как справедливость, социальный порядок, достоинство человека, патриотизм, толерантность, истина, красота, вера и др.; а также более подвижная часть, изменяющаяся по мере роста возможностей, перемены условий и новых личных обстоятельств. Но когда рассматриваются общественно значимые ожидания, то имеется в виду состояние общественного сознания, определяющее не просто желательное, но и «должное» в общественной жизни с точки зрения логики развития, имеющихся возможностей и перспектив укрепления целостности и стабильности социума.

В-третьих, согласованность ожиданий есть основной закон сохранения системного взаимодействия. На примере диады («двойки») можно убедиться, что ожидания каждого из партнеров по взаимодействию – это прогнозируемые вероятностные реакции другого в ответ на собственные действия. В системе «индивид – коллектив» согласованность ожиданий означает соразмерность прав, обязанностей и ответственности сторон. Работник ждет справедливой оценки его труда и соответствующей оплаты, позитивного отношения, поддержки и т. д. Коллектив рассчитывает на добросовестное отношение работника к труду, соблюдение установленного режима работы, поддержание благоприятного климата и др. Если эти ожидания релевантны (соответствуют друг другу), имеет место плодотворное сотрудничество. В противном случае неизбежны конфликты, ведущие к разрыву отношений. На уровне общества механизмами согласования ожиданий выступают социализация и социальный контроль. Изучение степени согласованности ожиданий на всех уровнях – от семьи и коллектива до общества в целом – одно из направлений социологических исследований.

Что касается гносеологической стороны проблемной ситуации, то она отражает потребности в более четкой экспликации понятия ожиданий, учета различий между обыденным уровнем ожиданий как «отсроченными событиями», экспектациями и социальными ожиданиями, т. е. всего того, что необходимо для теоретической интерпретации и операционализации в программе социологического исследования.

Курс на инновационное развитие требует выявления всех ресурсов для его успешного осуществления. Одним из таких ресурсов – для нашей страны важнейшим – является социальный капитал, представляющий собой высокую степень сплоченности, мотивационного единства и эффективного взаимодействия в совместной деятельности. Все это становится возможным на основе дополнительности ролевых ожиданий и согласованности ожиданий социальных.

Психологическая интерпретация ожиданий. В психологическую науку термин «ожидание» вошел сравнительно недавно. Х. Хекхаузен отмечал, что приоритет его введения принадлежит двум известным психологам – Э. Толмену и К. Левину. «Толмен, как и Левин, разработал в качестве гипотетических конструктов своего «психологического бихевиоризма» объяснительные понятия ожидания (expectancy) и привлекательности (demand for the goal)»[272]. Принимая данную оценку приоритета названных ученых, обратим внимание на некоторые моменты лингвистического порядка. Во-первых, ожидание, как и многие другие слова разговорной речи – потребности, интересы, цели, чувства, настроения и т. п., – использовались для описания психологических явлений и поведения с момента зарождения психологической мысли. Еще Сократ утверждал: «Не так важно, какие у человека ожидания (желания), как то, какое место они занимают в жизни человека». Но для социогуманитарных наук, вынужденных использовать слова естественного языка, серьезной проблемой является концептуализация и категоризация «житейских терминов», как их называл Л. С. Выготский. Он писал: «Понятия, как они встречаются в нашей житейской речи, не являются понятиями в собственном смысле этого слова. Они являются скорее общими представлениями о вещах… Они представляют собой переходную ступень от комплексов и псевдопонятий к истинным понятиям»[273]. Для ожиданий характерна общая закономерность, отмеченная М. Г. Ярошевским, согласно которой «понятия формируются раньше терминов»[274]. Если мы правильно понимаем известного историка психологии, то имеется в виду, что в сфере повседневности некоторые явления (объекты) получают свою содержательную когнитивную определенность задолго до того, как наука находит адекватное терминологическое выражение. Например, в Древнем Риме об инфляции узнали после того, как один из императоров приказал уменьшить содержание серебра в монетах в два раза и оплатил такими деньгами услуги наемников. Но термин «инфляция» появился в экономической науке спустя много веков. Именно поэтому в качестве общего (интернационального) научного термина психологами чаще всего используется англоязычный транскрипт – экспектация, представляющий в других языках кальку с английского. Во-вторых, ожидания выступают элементами субъективной реальности (феноменами сознания) и их «объективность» может быть определена не материалистически, а только в рамках социологической онтологии. Аналогично определяется «объективность» идеи, когда она превращается в материальную силу («овладевая массами», по К. Марксу), т. е. объективируется и приобретает вполне реальный онтологический статус. «Ожидания, – по словам Х. Хекхаузена, – недоступны непосредственному внешнему наблюдению, их необходимо выявлять опосредованно, иными словами они представляют собой гипотетический конструкт»[275]. Под «гипотетическим конструктом» понимается мыслимое предположение о том, что в «номологической сети» связей и отношений существует определенное звено, благодаря которому эмпирические данные можно объяснять и интерпретировать определенным образом. Термин «экспектация» становится центральным в ряде теорий «ожидаемой ценности». «Основная идея теорий «ожидаемой ценности», – подчеркивает Х. Хекхаузен, – состоит в том, что при необходимости выбора между несколькими альтернативами действия предпочтение отдается той, у которой оказывается максимальным произведение величины ценности достигаемого результата (привлекательность) на вероятность его достижения (ожидание)… Теории «ожидаемой ценности» составляют важную основу современных исследований мотивации»[276]. Эта же идея развивается и в теории социального научения (А. Бандура, Дж. Роттер). В ней ожидания связаны не просто с предвосхищаемым результатом действия, а с субъективной вероятностью подкрепления и самоподкрепления. А. Бандура специальный раздел посвятил социальным гарантиям в рамках реципрокного детерминизма. По его словам, «ожидания людей влияют на их поведение, а результаты такого поведения изменяют их ожидания»[277]. Выражение «реципрокный детерминизм» – это скорее терминологический рефлен (расширение смысла), поскольку, строго говоря, в причинный комплекс, обусловливающий поведение, входят не только отмеченные факторы взаимодействия, но и многие другие. К тому же реципрокность имеет и негативный оттенок, как взаимодействие по схеме «услуга за услугу», что ассоциируется с асоциальном поведением (блат, коррупция и т. п.).

Дж. Роттер разделил ожидания на две группы: а) специфические; б) генерализованные. Первые относятся к одной конкретной ситуации, вторые – «отражают опыт различных ситуаций и очень подходят для изучения личности в роттеровском понимании»[278]. Личностная переменная, названная автором «локус контроля», фиксирует различия между людьми по критерию генерализованных ожиданий. Экстерналы связывают их с внешними факторами, с непредсказуемыми силами окружения; интерналы – с собственными усилиями и способностями. Тем самым обобщенные ожидания, выражающие субъективную вероятность контроля ситуаций и подкрепления, оказывают влияние на поведение, особенно в процессах проектирования деятельности, требующей выбора из нескольких альтернатив.

С социологической точки зрения особого внимания заслуживает предложенное психологами различение четырех типов ожиданий. Первый тип: ожидания по схеме «ситуация – результат» (С→Р), означающие «степень субъективной вероятности того, что данное положение вещей приведет в будущем к состоянию результата без содействия со стороны субъекта»[279]. Имеются в виду такие ситуации, которые объективно с большой долей вероятности ведут к ожидаемому результату без вмешательства человека, что характерно для природных процессов, например ожидание прихода весны или восстановления биоценоза в заповедниках и т. д. Но следовало бы обратить внимание на то, что ожидания при этом переопределяются: вместо субъективной вероятности результата они выражают отсроченность некоторых событий. Психологически такое ожидание есть терпение, т. е. способность дождаться результата, не срывая незрелый плод, не пытаясь, как говорят китайцы, «ускорить рост риса подергиванием за стебель».

Второй тип: ожидания по схеме «действие – результат» (Д→Р), когда усилия субъекта входят в причинный комплекс ожидаемых результатов, и тем больше, чем основательней прилагаемые усилия. Д. Шекли, вводя понятие «эпистемический план», писал: «План – нечто придуманное или воображенное, сконструированное разумом, состоящее из предположений, верований, надежд, умозаключений, из всех степеней и оттенков осмысленности, включаемых в понятие «ожидания»»[280]. Как видим, автор раскрывает – и это одна из первых попыток – когнитивную наполненность категории «ожидание». В ее содержание, по Шекли, имплицитно включены не только психологические феномены, но и логические структуры (предположения, умозаключения). Именно поэтому ожидания можно рассматривать как основу эпистемического (аналитико-исследовательского) планирования не только личной жизни, но и экономики, поскольку в каждом из содержательных элементов ожиданий имеется некоторое «рассеянное знание», как его называл Ф. Хайек[281]. План должен и может – в этом его смысл и назначение – собрать эти кристаллы знания, подобно тому, как магнит притягивает и придает форму беспорядочной россыпи на бумаге металлических опилок. Роль магнита в процессе планирования выполняет правильно поставленная цель.

С этой точки зрения генеральная форма так называемого директивного планирования в СССР при всех известных достижениях изначально не имела эпистемического уровня, т. е. не учитывала динамики социальных ожиданий разных регионов, групп и категорий населения. В методическом плане директивы устанавливались по данным статистической отчетности за предыдущий период, и поскольку эти данные к 70-м годам все больше искажались, такая форма планирования теряла свою эффективность и становилась контрпродуктивной.

Третий тип: ожидания по схеме «действие-в-ситуации – результат» (Д-С→Р). Они требуют учета в самом процессе внешних изменчивых обстоятельств, которые могут повысить или понизить эффективность собственных действий и в конечном счете привести к результирующим ожиданиям второго типа, т. е. «действие – результат». Заметим, что по такой схеме строятся все серьезные жизненные планы, в которых принимаются во внимание: во-первых, временной лаг изменений; во-вторых, те факторы, которые необходимо преодолеть. Например, в сельскохозяйственном производстве должны быть заранее предусмотрены меры на случай неблагоприятного изменения погодных условий. Неслучайно Президент страны А. Г. Лукашенко на совещании по вопросам уборки урожая 2006 г. не принял ссылку некоторых специалистов и руководителей на условия погоды.

Четвертый тип: ожидания по схеме «результат – последствия» (Р→П), что, по словам Хекхаузена, «означает степень инструментальности результата для наступления последствия, обладающего определенной привлекательностью… Это ожидание будет выражаться не как вероятность (в пределах от 0 до 1. – С. Ш.), а как инструментальность, которая может варьироваться от + 1 до −1»[282]. Под инструментальностью понимается степень связи результата действия с его последствиями. В качестве примера положительных следствий можно назвать защиту аспирантом диссертации, что с большой вероятностью позволяет ожидать повышения зарплаты, роста авторитета, возможных предложений новой интересной работы. Отрицательные следствия влекут нарушение правил дорожного движения: угроза штрафа, потеря прав вождения и другие, еще более негативные, варианты.

Субстантивность ожиданий в ролях. Теория социальной роли («ролевая теория») занимает в социологии особое место как одна из наиболее развитых и широко используемых для анализа социальных систем разного уровня, проблематики личности, процессов взаимодействия индивидов (коллективов) в совместной деятельности, системного единства личности и общества. Т. Парсонс писал: «Основным понятием социологии является понятие роли»[283], добавляя, что «роль» он ставит первой «в ряду структурных категорий, в который входят (в восходящей последовательности) термины коллектив, норма и ценность»[284]. По словам П. Бергера, «ролевая теория, доведенная до своего логического завершения, дает нам нечто большее, чем удобный инструмент стенографического описания различных видов деятельности; она дает нам социологическую антропологию, т. е. видение человека, базирующееся на его существовании в обществе»[285]. То, что автор назвал «стенографированием видов деятельности», есть раскрытие феномена профессий, имеющее важное практическое значение, особенно относительно такого во многом загадочного, но вместе с тем сверхценного явления, как профессиональное призвание. Что касается антропологии, то она слишком долго шла за парадигмой «человека экономического» с ее моделью «робинзонады» и постулатами индивидуального интереса, разумного эгоизма и пр. Современная антропология, ориентируясь на парадигму «целостного человека» (социологического, культурного, экономического… в одном лице), должна, безусловно, исходить из того, что, как пишет Бергер, «общество находится не только «вне», но и внутри нас: как часть нашего внутреннего бытия»[286].

Г. Зиммель в статье «Как возможно общество?» обратился к категории профессионального призвания (одновременно и параллельно с Вебером). Он писал: «При большей разработанности понятия «призвание» (т. е. с учетом дифференциации на основе разделения труда. – С. Ш.) оно обнаруживает своеобразную структуру: с одной стороны, общество производит в себе и предлагает некоторое «место», которое, правда, отличается от других по содержанию и очертаниям, но в принципе может быть заполнено многими и потому есть нечто анонимное; с другой стороны, несмотря на всеобщий характер, индивид занимает это место на основании внутреннего «призвания» (Rufes), квалификации, воспринимаемой как вполне личная»[287]. Общество, по Зиммелю, возможно как раз потому, что существует «социологическое априори» как предустановленная гармония между строением общества и индивидуальными импульсами и способностями. Суть «априори» в том, что в конечном счете «для каждой личности есть в обществе позиция и род деятельности, к которым она «призвана», и императив: искать их, покуда не найдешь»[288]. Это и есть центральный момент в регулировании отношений в рамках целостности, когда «внешняя сетка общества превращается в связь телеологическую, коль скоро ее рассматривают с точки зрения индивидуальных носителей, производителей, ощущающих себя как Я»[289].

И все-таки ответ Зиммеля на вопрос о том, как возможно общество, оставляет ощущение недосказанности; его можно назвать абстрактным – не в схоластическом смысле ухода от ответа, а как крайне высокий уровень теоретизирования. Хотя он как будто имеет в виду «эмпирическое общество», но в его схеме отсутствуют механизмы конструирования «мест» обществом, выбора индивидом тех или иных видов деятельности (профессий) на основе призвания. Более того, он допускает, что предпосылка о наличии в социальном целом для каждого индивида идеально принадлежащего ему места не зависит ни от понятийной экспликации ее (предпосылки) в сознании, ни «от того, реализуется ли она в реальном течении жизни»[290]. На наш взгляд, непрописанность этих механизмов можно объяснить отсутствием у Зиммеля категории социальных ожиданий, в силу чего он, по словам О. Рамштедта, пытался «заменить конституирующее микроуровень социальное действование переживанием»[291]. Но путь на макроуровень – от «переживания» к действию и к онтологии социальной реальности (общественной жизни) – вряд ли возможен в принципе. Неслучайно современник Зиммеля М. Вебер в этом вопросе был весьма категоричен. «Когда подобные (т. е. целерациональные – С. Ш.) действия «объясняют», это не означает, что их выводят из «психических данных», напротив, это означает, что их стремятся вывести из ожиданий (и только из них), которые субъективно связываются с поведением объектов (субъективная целерациональность) и которые могут быть с этим связаны на основании значимого опыта (объективная рациональность правильности)»[292]. Приведенное положение можно интерпретировать следующим образом, ориентируясь на пример «человека, рубящего в лесу дрова», который использует сам Вебер[293]. Субъективная целерациональность означает, что действователь (субъект, актор) в своих ожиданиях антиципирует (предвосхищает) возможные результаты действия, один из которых (или несколько) становится целью, а вместе с тем и ведущим мотивом, если приобретает личностный смысл. Последнее возможно только тогда, когда человек действует не по принуждению, а добровольно, по собственному выбору. Не будь у индивида способности к антиципации («акцептора действия» на физиологическом уровне, по П. К. Анохину), не было бы и ожиданий. Кроме того, деятель имеет определенные представления о том, как выполнить задуманное, т. е. хотя бы на уровне здравого смысла отличает рациональные приемы от иррациональных с точки зрения достижения цели.

Итак, лесоруб из многих возможных целей (расчистка участка под будущие посевы, санитарная вырубка, заготовка стройматериалов или сырья и т. п.) выбрал одну: добыть дрова для отопления жилища. Следовательно, его ожидания конкретизировано по цели (ведь он мог бы искать другие виды топлива: торф, уголь и т. д. – или иные способы обогрева) и приобрело личностный смысл в плане мотивации. К тому же он выбрал разумные, в его ситуации, приемы и инструменты – топор и пилу, а не, например, лом, кувалду и лопату. Все это и позволяет говорить, что в своих ожиданиях он в достаточной мере учел и природу материала, с которым приходится работать, и логику процесса заготовки дров, т. е. его действие (рубка леса) – субъективно целерационально.

А как оценил бы данное действие внешний наблюдатель, скажем, эксперт в этой области? Наверное, он посоветовал бы кое-что улучшить, использовать более совершенные инструменты и т. п., но в целом, исходя из «значимого опыта», т. е. накопленного людьми в данной местности и в схожих ситуациях, эксперт признал бы действия лесоруба рационально правильными в объективном (общезначимом) смысле. Вывод был бы однозначным: по-другому в этих условиях вести заготовку дров нельзя, и каждый в такой ситуации действовал бы аналогично, пусть и с некоторыми вариациями. Это значит, что ожидания релевантны ситуации и реализуются адекватно: цель – разумна, средства рационально правильны как с субъективной, так и с объективной точки зрения.

Мы остановились более детально на веберовском примере потому, что, во-первых, при обилии упоминаний его в литературе он не рассматривается в связи с предыдущим положением автора о роли ожиданий в объяснении целерациональных действий. Во-вторых, существует герменевтическая дилемма: что именно мы понимаем – смысл действия или самого действующего индивида (лесоруба). Эту дилемму предельно обострил фрейдизм, утверждая, что смысл действия скрыт не только от других, но и от самого себя, а наблюдаемое действие – это лишь знак того, что скрыто. В идеально-типической модели целерационального действия, по словам П. П. Гайденко, «оба эти момента совпадают: понять смысл действия – и значит в данном случае понять действующего, и наоборот»[294]. Отсюда следует вывод, что ожидания конструируют и вместе с тем конституируют целерациональное действие.

Возвращаясь к ролевой теории, обратим внимание на различие подходов к определению понятия роли. Американские авторы подчеркивают решающий вклад в ролевую теорию социологов США. П. Бергер утверждает: «Ролевая теория почти целиком является достижением американской мысли»[295].

Т. Парсонс отмечал: «Систематическое введение понятия роли явилось, вероятно, наиболее заметным вкладом американских исследователей в структурные аспекты социологической теории»[296]. Думается, что такие оценки не учитывают вклад ученых из других стран, таких как Дюркгейм, Вебер, Парето, Маркс, Энгельс и др.

Социологи выделяют две исторически сложившиеся линии развития ролевой теории: интеракционистскую (Ч. Кули, Дж. Мид и др.) и функционалистскую (Р. Линтон, Р. Мертон, ранний Т. Парсонс и др.). В интеракционизме роль – это определенная личностная диспозиция, представляющая собой проекцию на себя своих рефлексивных представлений о восприятии меня другими (игровое освоение ролей взрослых детьми, влияние «обобщенного другого» (Мид), подражание, конформизм и т. п.). В межличностном взаимодействии роль понимается как стандарт поведения, опирающийся на систему взаимных ожиданий. В структуре личности интериоризованная роль, т. е. усвоенные и принятые как собственное достояние нормативные образцы поведения, становится центром самосознания и идентичности. «Каждой социальной роли, – подчеркивает П. Бергер, – соответствует определенная идентичность… С социологической точки зрения общество жалует нас идентичностью, поддерживает и трансформирует ее»[297]. Здесь Бергер выходит за пределы интракционизма, поскольку в нем термин «общество» не категоризован. Например, С. Московичи дает следующее определение: «Общество – это система связей между социальными субъектами, групповыми и индивидуальными, которые самоопределяются через отношения друг к другу»[298]. Но какие отношения, каков механизм самоопределения, как поддерживается целостность и, вообще, есть ли она – на эти системообразующие положения в приведенном определении ответов нет. П. Бергер под обществом имеет в виду страну-государство, и его примеры показывают, что это именно американское общество. Следовало бы, наверное, более точно сказать, что каждая страна «жалует» индивидов своей идентичностью через те роли, которые нужны ей и институционализированы; но только государство, а не, например, группа, компания, партия, корпорация и пр., может «пожаловать» (если использовать терминологию автора) индивиду гражданскую идентичность, правовой статус гражданина, включающий права, обязанности и ответственность. То, что кто-то, как К. Маркс, назовет себя «гражданином мира», только подтверждает общее правило.

«Большинству из нас, – утверждает Бергер, – ярмо общества не слишком трет шею. Почему? Отчасти потому, что в большинстве случаев мы сами желаем именно того, что общество ожидает от нас. Мы хотим подчиняться правилам. Мы хотим той доли, которую общество определяет нам. А это, в свою очередь, возможно не потому, что власть общества меньше, а потому, что она даже больше, чем мы до сих пор утверждали. Общество детерминирует не только то, что мы делаем, но также и то, что мы есть»[299]. Возможные обвинения автора в сервилизме, угодничестве и иных грехах снимаются тем, что П. Бергер – директор Института экономической культуры Бостонского университета, ведущий идеолог неоконсерватизма и пр., т. е. человек, которому заискивать и незачем, и не перед кем. Суть в том, что приведенные положения верны в теоретическом плане – с точки зрения социологической перспективы. Верны они и эмпирически – применительно к любому конкретному обществу, которое развивается не вразрез, а в соответствии с социальными ожиданиями большинства населения. Характерно, что и другой автор, известный психолог Э. Эриксон считал: «Общество, в принципе, устроено так, что развитие социальных возможностей человека понимается одобрительно, оно пытается способствовать сохранению этой тенденции, а также поддерживать как надлежащий темп, так и правильную последовательность развития»[300]. Это и понятно, поскольку не только личность выстраивает свои ожидания относительно общества, но и у общества есть свои ожидания относительно личности, прежде всего подрастающего поколения, которое должно сохранить целостность и развивать дальше то, что сделано их предшественниками.

Не будем останавливаться на возможных отклонениях от этого магистрального принципа и основных механизмах его предотвращения, таких как социализация и социальный контроль. Заметим только, что интеракционистский вариант ролевой теории не выходит на макроуровень и не рассматривает ролевые ожидания в системе «общество – личность». Ч. Кули, обосновывая концепцию «зеркального Я», писал: «Подобно тому, как, видя свое лицо, фигуру и одежду в зеркале, мы проявляем к ним интерес, так и в воображении мы рисуем себе, что другие думают о нашей внешности, манерах, намерениях, делах, характере, друзьях и т. д., и это оказывает на нас самое разнообразное влияние»[301]. Центральным в этой схеме является не механическое отражение, а воображаемое суждение, т. е. антиципация возможных реакций другого как ожидание быть понятым и получить тем самым вознаграждение самим фактом понимания и поддержки. Так создается мотивация к овладению индивидом стандартами ролевого поведения, включающими, разумеется, и позитивные санкции, и прескрипции для случаев девиации. Трудно признать, кстати, некорректным – причины не ясны – то, что не сам Кули, ни его последователи не упоминают следующие слова Маркса, сказанные почти 40 лет назад. «Так как, – писал К. Маркс, – человек родится без зеркала в руках и не фихтеанским философом: «Я есмь я», то человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к себе как к человеку»[302]. Нетрудно заметить, если говорить о приоритете, кто первым высказал саму эту идею зеркального отражения.

Функционализм ввел определение роли как функции. Амбивалентность такого подхода связана прежде всего с многозначностью термина «функция», на что обращали внимание Э. Дюркгейм[303], Р. Мертон[304] и др. Релационность термина требует указания той величины (структуры, параметра и пр.), к которой функция относится как к аргументу. Назвав роль функцией, необходимо отнести ее к чему-то или кому-то: обществу или личности, статусу или положению, потребности или деятельности. Р. Линтон дефинировал роль как динамический аспект статуса[305]. В этом случае под ролью понимаются статусные исполнительские функции. Формально такое определение приемлемо, однако возникают трудности при его интерпретации. Во-первых, понятие статуса, как отмечал еще и сам Линтон, имеет двойственное значение: его можно определять по одному признаку или по нескольким, сочетание которых часто бывает проблематичным. В силу этого появилось понятие «маргинальный статус», в котором сочетание социальных, экономических, культурных, правовых, поселенческих и других признаков не отличается устойчивостью. Во-вторых, статус, понимаемый как положение человека в обществе, должен иметь некоторую эмпирически релевантную систему показателей, позволяющей позиционировать каждого в социальном пространстве. Но если в число таких показателей входит роль (профессия, должность), то возникает круг в исходном функциональном определение роли.

На наш взгляд, эти и другие противоречия вызваны тем, что функционализм не только изгнал любые упоминания классов в их марксистском определении, но заодно и отверг все иные способы структуризации статусных характеристик и соответствующей дифференциации населения по социально-экономическим признакам (репутационную теорию Л. Уорнера, семичленную шкалу вертикальной стратификации современного западного общества и др.). Таким образом, общественное положение оказалось представленным в альтернативных статусах, а роль – как эквивалентное каждому из них.

Т. Парсонс попытался преодолеть возникшие в этих направлениях ролевой теории противоречия и синтезировать их на более высоком уровне. Для нашей темы существенно то, что он переосмыслил и придал более широкое эвристическое значение термину «ожидания». Важно учесть, что в «чистом» функционализме ожидания эпифеноменальны: от человека определенного статуса ожидается исполнение некоторой роли на приемлемом уровне, и не более того. Для интеракционизма ожидания значимы только с точки зрения аффилиативной мотивации, главным образом применительно к процессам, можно сказать, «правильной социализации». Парсонс категоризует этот термин в социологическом смысле. Он подчеркивает, что для ролевой теории «дополнительность ожиданий является основополагающим понятием»[306]. Она представляет собой особый случай системного равновесия, адекватного понятию социального порядка. Относительно полная дополнительность ожиданий – главное условие стабильности процессов взаимодействия. В действительности оно не всегда реализуется в соответствии с теоретической моделью как по внутренним причинам, так и под воздействием внешних факторов, ресурсных возможностей и многого другого. «Однако, – утверждает Парсонс, – не будь она (дополнительность ожиданий) и эмпирически достаточно распространенным явлением, не было бы ни социальных систем, ни собственно личностной»[307]. Общество не является гоббсовской войной всех против всех, хотя в нем есть и нарушения равновесия, и проявления социального беспорядка. Законом интеграции социальной системы, по Парсонсу, является следующий: «Она должна иметь достаточное количество своих компонентов, акторов, адекватно мотивированных на действие в соответствии с требованиями ее ролевой системы, настроенными позитивно относительно выполнения ожиданий, и негативно – к слишком деструктивному, т. е. девиантному поведению»[308].

Рассмотрим, что понимает Парсонс под «дополнительностью ожиданий» и как в этой связи уточняет термины «роль» и «статус». «Часть ожиданий эго, – пишет он, – во многих случаях более значительная часть, сводится к вероятным реакциям другого на возможные действия эго. Эти реакции прогнозируются и таким образом влияют на собственные выборы эго»[309]. Как видим, речь идет об отдельной группе социальных ожиданий, хотя терминологически это выделение не закреплено и не показывает их отличия от тех ожиданий, которые возникают вне социального контакта. Так, у Робинзона есть много ожиданий, связанных с использованием объектов и свойств окружающей среды: взойдут или не взойдут посеянные злаки, удастся ли приручить диких коз, поплывет ли построенная лодка и т. д. Именно такие ожидания целесообразно называть экспектациями. Но собственно социальные ожидания появляются при встрече с Пятницей. Они и есть прогнозируемые вероятные реакции последнего на все те действия, которые предпринимает Робинзон по отношению к нему: от строгого запрета каннибализма до обучения английскому языку, пользованию оружием, ношением одежды и пр. По мере укрепления контакта и доверия Пятница также выражает и свои ожидания к Робинзону.

В системе взаимодействия (для примера – на уровне диады) существует два аспекта: а) ролевые ожидания как стандарты поведения актора, который принимается за точку отсчета; б) его же ожидания по отношению к возможным случайным реакциям другого, которые можно назвать санкциями (позитивными или негативными). «Такая связь между ролевыми ожиданиями и санкциями, очевидно, является взаимодополнительной. То, что является санкцией по отношению к эго, по отношению к другому – его ролевое ожидание, и наоборот»[310]. В свою очередь, участие актора во взаимодействии имеет две стороны: позиционную и процессуальную. Позиционная показывает, как актор размещен в социальной системе относительно других акторов. «Это то, – говорит Парсонс, – что мы будем называть его статусом, который представляет собой место в системе отношений, рассматриваемой структурно, т. е. как модель системы отдельных частей»[311]. Процессуальная сторона характеризует то, что делает актор, рассматриваемый в контексте его функционального значения для социальной системы, т. е. его роль.

Отличие статуса от роли Парсонс усматривает в следующем. Статусное значение определяется тем, что актор является объектом ориентации для других (и его самого), и именно поэтому его «объектность» вытекает из его положения в системе социальных отношений – как некоторая размерность соответствующих ориентаций. Но вместе с тем каждый актор ориентирован на других. «И в этом своем качестве он действует, а не служит объектом (для чьих-то ориентаций): это – то, что мы понимаем под игранием им своей роли»[312]. Отсюда следует, что статусы и роли – «это не неизменные атрибуты актора, но единицы социальной системы, хотя наличие конкретного статуса иногда и может рассматриваться как атрибут»[313].

Т. Парсонс не использует даже для иллюстрации каких-либо концепций (схем) социальной стратификации, например, американского общества. Поэтому несколько странно выглядит следующее положение: «Богатые и бедные образуют классы по статусу. Такой атрибут не является характеристикой личности в обычном смысле слова… Всегда есть место для значительной вариабельности личностных характеристик членов класса, образованного по статусу»[314]. Хотел ли он этим сказать, что и богатство и бедность могут иметь разные уровни, или же пытался облагородить крайности социального расслоения – не ясно. Жаль, что ему неизвестна наша «новоязовская» поговорка об этих атрибутах: «Лучше быть богатым и здоровым, чем больным и бедным».

Что касается статуса как атрибута, то, хотя автор не поясняет, что он имеет в виду, однако, можно предположить следующее. Во-первых, некоторые аскриптивные (приписанные, унаследованные от рождения) характеристики; во-вторых, ситуации, когда с потерей статуса (банкротство, снятие с должности, миграция и т. п.) человек «теряет лицо». Таким образом, Парсонс ввел понятие социальных ожиданий в состав фундаментальных социологических категорий, показал ее аналитические возможности и практическую значимость как механизма регуляции социальных процессов, обеспечения равновесия и порядка, поддержания стабильности социальных систем разного уровня – от семьи и коллектива до общества в целом.

Посмотрим, как и под воздействием каких факторов вообще возникают роли, каким образом они трансформируются и заменяются новыми. Чаще всего в качестве источника и движущей силы этого процесса называют потребности и разделение труда. Но потребности, чтобы мотивировать человеческую активность в определенном направлении, должны быть осознаны, отрефлексированы. Иначе говоря, они не должны ощущаться как «голая нужда» или давление инстинктов, а превратиться в ожидания, хотя бы в форме отсроченного желания и способности некоторое время ждать, терпеть и т. д.

Разделение труда в его естественной половозрастной форме обусловлено анатомо-физиологическими особенностями и само по себе не определяет сущность и специфику социальных отношений. Идя вглубь истории, мы дойдем до периода, который этнологи называют «собирательство». В нем даже естественное разделение труда скорее ситуативно, чем закономерно. Далее идут периоды охотничества, скотоводства и земледелия. Все это виды общественного разделения труда, но его законы работают не автоматически. Так, охотничьи племена в силу, с одной стороны, роста численности населения, с другой – по причине изменения среды обитания (ландшафта и состава фауны) оказались перед необходимостью приручить хоть каких-то животных, сделать их домашними. Эмпирическим путем формировались некоторые представления о деятельности по приручению животных и их разведению. Со временем эти представления систематизировались и закрепились – с помощью магических средств и санкций со стороны общественного мнения – в качестве нормативных (рекомендательных, а чаще в императивной форме) требований, представляющих собой ни что иное, как ролевые ожидания, адресованные тем, кто будет заниматься этой работой.

Таким образом, роль представляет собой совокупность более или менее четко и однозначно сформулированных ожиданий относительно функционально значимых с точки зрения поддержания целостности социума видов деятельности, обеспечивающую высокую вероятность их успешного выполнения в конкретных условиях. Роль неразрывно связана с престижем – социальной категорией, выражающей оценку разных видов деятельности на шкале значимости в общественном сознании. Скажем, в первобытном племени охота не могла не стоять выше таких занятий, как собирательство или разделывание добычи, приготовление пищи и т. п. Разумеется, правила охоты, включая выбор места и времени, подготовку оружия и приемов его использования, определялись знатоками, но и в этом требовалось их одобрение общественным мнением, которое вводило также определенную систему санкций, т. е. вознаграждений за правильное исполнение и наказаний за нарушение. Тем самым ролевые ожидания приобретали характер норм, а в тех случаях, когда речь шла о жизнеобеспечивающих видах деятельности, нормы институционализировались, т. е. узаконивались от имени ценностной системы социума, в религиозном обществе – освящались, сакрализировались.

Следовательно, именно ожидания есть тот материал, из которого строятся (проектируются, конструируются) новые роли. Ожидания субстантивируют роли, т. е. наполняют их конкретным содержанием. Роль космонавта создал не Ю. А. Гагарин, хотя и его мнение учитывалось. Но главное, что когда появилась возможность освоения космоса, все накопленное знание – от Кибальчича, Циолковского до Королева и многих специалистов по космической медицине и психологии – было синтезировано в ролевые ожидания новой для человечества деятельности. Такова логика процесса, и если роль космонавта заняла в общественном сознании самое престижное место, то это признание ее перспективной значимости и оценка огромной сложности, ответственности и риска.

Т. Парсонс в своем определении роли допустил, на наш взгляд, не просто смещение акцентов, а перестановку предикатов. Он пишет: «Мы можем теперь определить роль как структурированное, т. е. нормативно регулируемое участие некоего лица в конкретном процессе взаимодействия с конкретными партнерами по роли»[315]. Думается, что данная дефиниция относится не к роли, а только к ее исполнению, ибо действительно, если нет участия, то нет и исполнения роли. Но как же быть с теми ролями, которые сегодня уже не востребованы? Нет ямщиков, нет ковбоев и многих других, но их роли существуют в человеческой памяти, в литературе, искусстве, кино. Более того, периодически они извлекаются из архивов для знакомства с историей, развлечения туристов и т. д. Это становится возможным потому, что роль как воплощение человеческих ожиданий объективна, т. е. безлична, анонимна.

Мы обращаем на это особое внимание в силу того, что в нашем недалеком прошлом имели место и создание должностей под индивида, и синекура (от лат. sine – без, kura – дело), т. е. места назначения «без дела», без ответственности, которые по определению называться ролями не могут. Сегодня мы наблюдаем дисбаланс между численностью общественно необходимых профессиональных ролей и кандидатами на их исполнение: по одним – избыток, по другим – недостаток. Все такие проявления сказываются на поддержании динамическо го равновесия социальной системы, наносят ущерб и обществу, и тем молодым людям, которые неточно учли ролевые ожидания общества.

С нашей точки зрения, следует признать ошибочным тезис функционализма о первичности статуса и вторичности роли, понимаемой как его функционально-исполнительский аспект. Генетически исходной в процессах социальной дифференциации и структуризации является роль, поскольку именно она через ожидания выделяет и конституирует жизненно важные для социума виды деятельности. Вместе с тем, как мы видели, одновременно роль амальгируется (облагораживается) с помощью престижа. В раннем первобытном обществе никаких статусов нет. Этот термин Р. Линтон ввел в 1930-е годы для того, чтобы отделить в этнографическом материале аскриптивные элементы, которые наследуются независимо от индивидуальных качеств и усилий (пол, возраст и принадлежность), от достижительных – завоеванных, приобретенных, накопленных. Но введение престижных оценок автоматически влекло за собой ранжирование видов деятельности и, соответственно, некоторую иерархию исполнителей. Это и была первая предпосылка социальной стратификации. Ранги делились на атрибутивные и интерактивные. Первые указывали положение (дистанцию) индивида по отношению к высшим ценностям (жрец был выше «добытчика» и других), вторые – позицию в совместной деятельности. Положение авторитетных лиц (бигмены, старейшины и т. п.) не институционализировалось и не наследовалось, т. е. не входило в число элементов аскрипции. Статусы возникли путем наследования атрибутивных рангов и властных полномочий авторитетных лиц, прежде всего в области имущественных отношений и регулирования распределения. Конечно, со временем, особенно в высших стратах, соотношение «роль – статус» оказалось перевернутым: принцам с рождения присваивали офицерские звания, принцесс зачисляли на придворные должности и т. д. и т. п. Но в теоретической модели социально-экономический статус определяется по ролевым ожиданиям, в частности по образованию, доходу и престижу профессии, а стратификация осуществляется по социально-классовой шкале: в репутационной теории – шесть классов, в теории социальной мобильности – семь (от высших менеджеров до неквалифицированных рабочих).

В Советском Союзе статус определялся путем совмещения двух шкал: социального происхождения и социального положения. Причем сразу после революции и вплоть до 1950-х годов преимущественное значение имело происхождение, т. е. аскриптивные градации. Но по мере роста общего и профессионального образования, усиления социальной мобильности главными становились достижительные – профессионально-ролевые признаки. В соответствии с известной «трехчленкой» выделялись три социально-классовые категории: рабочие, крестьяне и служащие. Это значит, что прослойка интеллигенции, присутствующая в теоретической модели, заменялась на статистическую категорию служащих, в которую входили не только лица с высшим и средним специальным образованием, но и технические работники.

В настоящее время в Беларуси основаниями для определения статуса (общественного положения) являются вид деятельности и конкретная профессиональная роль. По данным критериям выделяются также учащиеся (студенты), военнослужащие, пенсионеры и временно не работающие. Для углубленного анализа социальной стратификации используются дополнительные показатели: образование, доход, место жительства и др.

Концептуальная модель ожиданий. Ролевая теория, благодаря которой в социологию вошло понятие ожиданий, разрабатывалось главным образом как логико-дедуктивная (идеально-типическая) модель без определенной ориентации на эмпирический уровень и без поиска прикладного применения. Первые ее разработчики (Ч. Кули, Д. Мид, Р. Линтон) не имели ни соответствующей методологической установки, ни методической оснащенности, ни социального заказа. Т. Парсонс, продолживший исследование в этой области, писал: «Существенная часть этой задачи («сделать теорию более интегрированной, более точной, более ясной») состоит в систематической кодификации эмпирического знания и интеграции полученных таким образом эмпирических обобщений с положениями общей теории»[316]. Ясно, что «кодификация эмпирического знания» – принципиально иная задача, чем организация конкретных социологических исследований для получения достоверных эмпирических данных. Во всяком случае, Парсонс в своих работах практически не использует материалы таких исследований, даже для иллюстраций. Прикладной раздел теории ролей, называемый социологией профессий, употребляет понятие ролевых ожиданий в функционалистском смысле, т. е. как совокупность нормативных требований к конкретной профессиональной роли. Исходя из этого, можно признать актуальной проблему концептуализации феномена ожиданий в целях прикладных социологических исследований.

Прежде всего необходимо определиться относительно повседневного употребления слова «ожидания» и производных от него, таких как желания, надежды, мечты, в том числе и их глагольные формы и т. д., в живом разговорном языке. В обыденной речи под ожиданиями понимается все то, чего ждут. На этом уровне тавтология никого не смущает, поскольку абстрактная форма выражения невозможна или крайне редка. Так, высказывание «Все это – мои давние ожидания» будет отнесено к книжным, если далее не перечислено, что конкретно имеется в виду. Классификация такого рода ожиданий по объектам практически невозможна: ждут всего – денег и славы, принца и конфетки, погоды и оценки (балла), спасения и апокалипсиса и т. д. и т. п. Тем не менее этот необозримый космос ожиданий можно первоначально упорядочить, выделив три группы: ожидания того, чего нет, но хотелось бы иметь, осуществить, добиться; пролонгирование того, что благоприятно, комфортно, что хотелось бы сохранить, увеличить, развить; преодоление, изживание того, что мешает, тормозит, ограничивает и т. п. Уже такая классификация дает основания для проведения компаративного (сравнительного) анализа, в том числе по социальным категориям и регионам. В бланк интервью (анкету) необходимо включить вопросы: что из того, чего у Вас нет, Вы хотели бы иметь (отдельно: а) вещи (услуги) утилитарно-потребительского плана; б) отношения; в) личностные черты; г) чувства или состояния)? что из имеющегося Вы хотели бы сохранить и приумножить? от чего Вы хотели бы поскорей избавиться? Полученные данные информативны сами по себе (общее распределение по группам ожиданий, а также по социальным категориям и регионам), но на их основе можно путем вторичного анализа выделить следующие виды ожиданий: а) потребительские – на вещи, услуги; б) отношенческие – на другого (других); в) личностные – на самого себя.

Сочетание утилитарно-потребительских и личностных ожиданий образует категорию экспектаций. Экспектации (англ. expectancy (ед. число) – ожидание; expectation (мн. число) – ожидания) представляют собой относительно устойчивый ситуативный комплекс индивидуальных ожиданий утилитарно-потребительского плана, обусловленный статусно-ролевыми возможностями, личностными диспозициями и культурой, нормативно-ценностными характеристиками общества. В исследовании удельный вес экспектаций в общем массиве ожиданий может быть определен по таблицам сопряженности как число респондентов, которые выразили одновременно ориентацию на себя и на вещи (услуги).

Социальными называются ожидания относительно других людей. По своему содержанию социальные ожидания есть антиципация (предвосхищение, прогнозирование) вероятных реакций другого (других) участников взаимодействия в ответ на собственные действия субъекта. В исследовании этот тип ожиданий можно выделить по направленности респондентов, выявленной в опросе, на отношения, чувства (дружба, любовь и др.), а также на вещи, услуги общего (совместного) пользования.

Социальные ожидания можно классифицировать по разным основаниям. Так, по уровню настоятельности выделяются две группы: а) императивные – предписывающие, обязательные; б) рекомендательные, содержащие советы, предложения, пожелания, выполнение которых остается на усмотрении участников.

По направленности ожиданий целесообразно выделить следующие типы:

а) ценностные – ожидания справедливости, толерантности, истины и т. д.;

б) инновационные – направленные на новое качество, изменение, обновление;

в) амелиористские – ориентированные на улучшение существующего (процессов, отношений, технологий); г) кумулятивно-преемственные, связанные с накоплением достижений, преимуществ и их передачей следующим поколениям.

Социальные ожидания – исходный термин системы социологических категорий. Теоретический анализ в любой науке становится возможным благодаря понятийному аппарату, т. е. куммулятивной (накопленной, транслируемой и развиваемой) системе научных категорий. В ее основе находится (должно быть) ядро из одного или нескольких понятий, выполняющих функцию своего рода эвристического «генома» как продуцента типичных мыслительных образов, идей и конструктов. Например, в геометрии такую функцию выполняет понятие точки – идеализированного объекта («тело, не имеющее размеров»), из которого выводятся линии (пунктирные и сплошные), из линий – фигуры, их сечения, проекции, повороты и т. д. Фундаментальное значение исходных терминов обусловливает повышенное внимание к поиску «клеточки», «элементарной аналитической единицы» и т. д., особенно в тех науках, где по разным причинам категориальное начало недостаточно выявлено и отрефлексировано. В социогуманитарной науке этот поиск осложняется семантической близостью словарного состава терминов естественному разговорному языку. В частности, социология вынуждена ассимилировать и придать научно-категориальный статус большому числу слов из повседневного обихода, таким как «семья», «институт», «богатство», «бедность», «занятость», «перемещения», «роль», «положение» (общественное), «ожидания», «настроения» и др. Важно учитывать, что широкое использование в науке «житейских терминов» вовсе не говорит о ее «слабости» или «отставании», как иногда утверждается. Оно обусловлено спецификой объекта исследования и связанной с этим необходимостью сохранять коммуникативные связи с существующим (эмпирическим) массовым сознанием, а значит, и практикой повседневной жизни. С другой стороны, терминологическая неопределенность может отрицательно сказаться на принятии важных решений на государственном уровне. Так, случаи необоснованного раскулачивания в 30-е годы были связаны и с тем, что такое слововыражение, как «зажиточность», не было введено в состав научных категорий социологии и экономической науки.

Кроме того, процесс идеализации в социальной сфере как метод образования понятий не может быть дистанцирован от социальной реальности. Неслучайно М. Вебер, доказывая правомерность образования понятий в социальных науках посредством идеальной типизации, подчеркивал, что «идеальный тип» – не просто логически непротиворечивая и рационально правильная мысленная конструкция, но и принципиально новая теоретическая процедура. Во-первых, объекты идеализации представляют собой реальные социальные явления, процессы, институты, отношения и т. д.; во-вторых, многие из них не могут быть дефинированы по известной логической схеме «общий род, видовые отличия» в силу их уникальности. «Разве могут быть, – ставит вопрос М. Вебер, – такие понятия, как «индивидуализм», «империализм», «феодализм», «меркантилизм», «конвенционально» и множество других… определены по своему содержанию посредством «беспристрастного» описания какого-либо конкретного явления или абстрагированного сочетания черт, общих многим конкретным явлениям?»[317] Взяв в качестве примера «хозяйственную организацию современного общества», Вебер пишет: «В такой конструкции понятие «городское хозяйство» строится не как среднее выражение совокупности всех действительных хозяйственных принципов, обнаруженных во всех изученных городах, но также в виде идеального типа. Оно создается посредством одностороннего усиления одной или нескольких точек зрения и соединения множества диффузно и дискретно существующих единичных явлений, которые и складываются в единый мысленный образ»[318]. Одним словом, модель городского хозяйства как идеальный тип должна включать все те объекты (отрасли инфраструктуры), без которых нормальное жизнеобеспечение невозможно: жилье, дороги, общественный транспорт, водопровод, канализация, связь и т. д. Идеализация в данном случае в том, что необходимые и, как правило, эмпирически представленные элементы усиливаются до уровня «должного» (так должно быть), но вместе с тем исключаются (абстрагируются) все виртуальные, но избыточные или не осуществимые в данных условиях элементы.

Но, чтобы подобное «усиление» могло быть конструктивным и социально оправданным, должны учитываться ожидания населения относительно поддержания порядка экологической, санитарно-гигиенической безопасности и т. д.

В истории социологии можно найти много предложений о том, что следует принять в качестве исходной аналитической единицы («клеточки» в онтологическом смысле), позволяющей развернуть систему категорий, адекватно отражающую социальную реальность. У Маркса – это «товар», у Дюркгейма – «социальные факты», у Хоманса – «обмен», у Шюца – «повседневность» и др. В последнее время на эту роль все чаще выдвигается понятие «действие» с разными оттенками его предикации: социальное, коммуникативное, инструментальное и т. п. Т. Парсонс, раскрывая свою «концептуальную схему, разработанную для анализа социальных систем», подчеркивал: «Главным отправным пунктом является понятие социальных систем действия»[319]. Нет сомнения, что это понятие позволяет раскрыть природу целенаправленной человеческой деятельности и сущность возникающих при этом социальных отношений. Но исходной категорией «действие», на наш взгляд, быть не может. Ведь во всех случаях, когда необходимо выяснить, почему совершается именно такое, а не иное действие, приходится учитывать не только индивидуальный выбор, но и модальность действия с точки зрения социума. Через формулу ролевых ожиданий общество «указывает», какое действие считается социально приемлемым и инструментально эффективным. Но если это так, то исходной категорией, более глубинной, необходимо признать категорию «ожиданий».

Доверие – фундамент согласованности социальных ожиданий. Первым законом социальных процессов Т. Парсонс назвал «поддержание взаимных ролевых ожиданий, которые однажды уже установились»[320]. Этот закон выражает тенденцию процесса взаимодействия к самосохранению, независимо или даже вопреки возможным изменениям внешних условий, ресурсных факторов и личностных диспозиций акторов. Действительно, если разрушаются взаимные ожидания, то аннигилируется (исчезает, растворяется) и система отношений. Вероятность отрицательных последствий подобного исхода весьма велика. Конечно, бывают случаи, когда, например, разрыв делового контракта стимулирует поиск новых вариантов и они оказываются более эффективными или расторжение брака создает условия для заключения двух новых прочных союзов и т. д. Такие примеры заслуживают внимания уже потому, что они дали основание для разработки в конфликтологии нового направления, называемого теорией управляемого конфликта. Но, во-первых, статистическая представленность позитивных последствий крайне мала. Скажем, по субъективным оценкам разводов и объективным данным о послеразводных браках, негативные последствия многократно превышают позитив. Во-вторых, существуют не только прямые финансовые и прочие потери от любой конфликтной реструктуризации, но и латентные издержки психологического и морального плана, которые трудно учесть. В-третьих, нарушается логика процессов на более высоком уровне, снижается управляемость, контроль и т. д. И чем выше статусы участвующих сторон, тем больше такая опасность: личностный конфликт директора с главным бухгалтером может парализовать работу коллектива.

С точки зрения стабильности и устойчивого развития, общество заинтересовано прежде всего в том, чтобы уже существующие ролевые ожидания на всех уровнях и во всех сферах поддерживались и воспроизводились. На напрашивающийся вопрос, не приведет ли это к их «окостенению», можно ответить так: чтобы улучшать, совершенствовать ролевые ожидания, они должны быть в наличии, существовать реально, а не в воображении, т. е. семья с ее ожиданиями друг к другу супругов и их родителей, детей, родственников и др.; партнерские отношения в бизнесе на основе «игры по правилам»; грамотное делегирование полномочий в системе «руководитель – подчиненный»; определенность ожиданий между покупателем и продавцом, учителем и учеником, учреждениями и гражданами и т. д. Там, где такие ожидания отсутствуют или приобрели превращенную форму, их необходимо вначале воссоздать.

Внутренним ресурсом поддержания ролевых ожиданий и сохранения взаимодействия является их согласование. Т. Парсонс ввел понятие комплиментарности ожиданий. Имелось в виду, что ролевые ожидания каждого из акторов дополняются соответствующими санкциями. Данное положение можно проинтерпретировать на основе следующего примера. Так, ожидания покупателя к продавцу состоят в быстром и качественном обслуживании. Это и есть стандарт поведения, известный обеим сторонам. При нарушении стандарта покупатель может прибегнуть к негативным санкциям – подать жалобу, отказаться от услуги и др. В свою очередь, и продавец вправе рассчитывать на вежливость, отсутствие у покупателя клептомании или намерений испортить выбираемый товар и пр. И он тоже может использовать санкции, вплоть до обращения в соответствующую службу. Очевидно, что в приведенном Парсонсом значении, дополнительность не эквивалентна согласованности, более того, акцентирование негативных санкций способно спровоцировать конфликт. Покупатель может выдвигать притязания, а продавец изобретать благовидные способы отказа от обслуживания, завышения цен или продажи некачественного товара.

Согласованность ожиданий возможна на основе презумпции доверия, включающей установку на уважение и готовность к эмпатии. Психологи при характеристике типов личности используют понятие «базальное доверие». Базальное (от греч. basis – основа) – основополагающее, фундаментальное доверие, представляющее собой «внутреннее ощущение, что социальный мир – это безопасное и стабильное место, а окружающие люди заботливы и надежны»[321]. Данная установка формируется в детстве – прежде всего в семье, в школе, в общении со сверстниками и взрослыми и т. д. Можно предположить, что в ней присутствуют и архетипические представления, и некоторые традиционно-ментальные коды, иначе непонятно, почему выражение «доверчивые люди» употребляется по отношению к ряду этнических групп, в частности и к белорусам. Но, поскольку, как считала К. Хорни, это качество здоровой психики, то в нем нет ничего обидного.

Вместе с тем доверие как чувство и установка чаще всего ситуационно и конкретно относительно своего объекта, т. е. понимания, кому и чему доверять. Еще Гегель – известный защитник государственности – обратил внимание на особое место доверия в политическом сознании. «Человеку, – писал он, – оказывают доверие, когда уверены в его готовности заниматься с чистой совестью моим делом как своим, прилагая к этому все свое знание»[322]. Имея в виду депутатов, Гегель подчеркивал особую важность, чтобы тот, кому оказано доверие, «обладал характером, пониманием и волей, соответствующими его задаче быть привлеченным к рассмотрению всеобщих дел»[323].

Рассматривая патриотизм как политическое умонастроение, Гегель утверждал: «Это умонастроение есть вообще доверие – сознание, что мой субстанциальный (т. е. общий. – С. Ш.) и особенный интерес сохранен и содержится в интересе и цели другого (здесь – государства) как находящегося в отношении ко мне как единичному, вследствие чего этот другой непосредственно не есть для меня другой, и я в этом сознании свободен (т. е. определен добровольно, без принуждения. – С. Ш.)»[324]. Следовательно, по Гегелю, патриотизм есть доверие к государству, поскольку оно олицетворяет как всеобщие (защита границ, обеспечение безопасности, поддержание порядка и др.), так и мои особенные интересы (иметь хорошую работу, дать образование детям, обустроить жилье, купить автомобиль, провести интересно отпуск и т. д.). На основе доверия формируется готовность к чрезвычайному, если это необходимо, напряжению, жертвам и поступкам. Раз человек доверяет государству как самому себе, то снимается оппозиция «я – другой» и заменяется системной целостностью: «я – член государства» и «это мое государство». Эти мысли Гегеля актуальны и сами по себе, но их можно рассматривать и как методологические предпосылки для обоснования феномена согласованности ожиданий. Заметим, что в диаде как исходной модели социального взаимодействия о согласованности ожиданий можно говорить не тогда, когда оба партнера под угрозой возможных негативных санкций стараются далеко не выходить за пределы установленных нормативных стандартов поведения, которые в их ролевых ожиданиях представлены как обязанности по отношению друг к другу и той деятельности (жизнедеятельности), в которую они включены. Если нет доверия (уважения, эмпатии), то каждый будет подозревать другого в «перетягивании одеяла» на себя и включать в свое сознание и действия соответствующую поправку. В одном из лучших рассказов Джека Лондона «В далеком краю»[325] хорошо показано, к чему это ведет в условиях вынужденной изоляции. Двое золотоискателей остались на зимовку в небольшой хижине, имея достаточный запас продуктов, воды и дров (рядом лес и озеро). Распри начались с того, что одному показалось, что второй берет больше сахара, чем он. Сахар пришлось разделить поровну, а вскоре – и все другие продукты. Тем не менее подозрительность накапливалась, поводы для ее проявления находились, и однажды они бросились друг на друга – один с топором, другой с ружьем – и оба погибли.

Нужно учесть, что ролевые ожидания касаются только тех социальных действий, поступков, которыми контактирующие субъекты обмениваются как взаимными услугами (видами деятельности)[326]. Что касается личностных характеристик (пол, возраст, национальность, партийность, темперамент, черты характера и т. д.), то они воспринимаются или вполне нейтрально («спокойно»), или как «фоновые ожидания», если не искажают действия. Содержательно ролевые ожидания определяются двумя рядами норм: во-первых, официальными инструкциями и общим регламентом конкретных форм общественно-полезной деятельности (труда, учебы, организованного досуга, спорта и туризма и др.); во-вторых, неофициальными правилами приемлемого и одобряемого поведения с точки зрения общественной морали, традиций, верований и т. д.

П. Бергер справедливо заметил: «Каждая роль имеет свою внутреннюю дисциплину – то, что католические монахи назвали бы «уставом». Роль воспитывает, придает форму, задает типовой образец и действия, и самого актора. В этом мире очень сложно притворяться, и, как правило, человек становится тем, кого играет»[327]. Это, конечно, не относится к славной гильдии актеров, лицедеев по самому определению их искусства. Шекспировское уподобление мира театру («Весь мир – театр: в нем женщины, мужчины – все актеры») не более чем метафора. В сценическом искусстве нет «действия», есть лишь представление о том, каким оно могло бы быть, т. е. имагинативная (воображаемая) проекция живого действия. Реально актеры, как и все люди, действуют вне сцены. Поэтому драматические варианты ролевой теории, игровые методы психо– и социодрамы, например в социометрии[328], полезны как тренинг, но их эвристичность в аналитическом смысле сомнительна. В силу этого социометрия не получила широкого признания как социологическая теория и философия, на что претендовал Морено и его последователи.

Каждая конкретная роль субстантивируется социальными ожиданиями определенной системы (семьи, коллектива, общества) и оформляется как некоторый релевантный объем прав, обязанностей и ответственности. В диаде полномочия актора А – это то, что объективно определяет эвентуальное (возможное) содержание ожиданий Б, и наоборот. Но ни А, ни Б не могут заявить о субъективных притязаниях и требовать их исполнения, если они не входят в круг обязанностей партнера. Собственно здесь и проходит разделительная линия между ожиданиями и притязаниями. В тех случаях, когда требования, выдвинутые одним лицом к другому лицу (коллективу, ведомству, государству), обоснованы, т. е. находятся в структуре объективных полномочий последнего, они являются ожиданиями. В противном случае – это субъективные претензии и неадекватные притязания.

Первый уровень согласования ролевых ожиданий – это определение внутренней структурной релевантности полномочий, т. е. соразмерности по объему прав, обязанностей и ответственности каждой из сторон взаимодействия. Второй уровень – морально психологический. Суть его в желании и готовности войти в положение другого, сопоставить со своими возможностями и, если необходимо, скорректировать распределение функций. Например, по традиции (или по брачному контракту) ведение домашнего хозяйства входит в круг обязанностей жены. Но в ситуациях, когда такое распределение нарушает баланс отношений, муж должен «догадаться», что он оказался в более легком положении, и, учитывая свои возможности, взять часть хозяйственных дел не себя. Так достигается согласование ожиданий на основе эмпатии.

Ожидания как атрибут социального действия. М. Вебер, вводя в социологию понятие социального действия, исходил из общеупотребительного, житейского термина «действие» без предиката «социальное». При всем многообразии значения данного термина центральным является понимание действия как формы проявления некоторой энергии и/или активности живых существ по поддержанию и преобразованию связей с окружающим миром[329]. Имея в виду последнее,

Т. Парсонс писал: «Действие, в сущности, является особым уровнем организации феномена жизни, который, как можно предположить, возник в ходе эволюции»[330].

Вебер заимствует это слово из повседневной речи, дефинирует его и вводит в понятийный аппарат науки. «Действием, – пишет он, – мы называем поведение человека (не зависимо от того, носит ли оно внешний или внутренний характер, сводится ли к невмешательству или терпеливому приятию), если и поскольку действующий индивид или индивиды связывают с ним субъективный смысл»[331]. Тем самым вводится критерий, позволяющий из множества поведенческих актов человека выделить те, которые доступны пониманию. То, что не имеет смысла, понять нельзя. Но социология, по Веберу, должна заниматься не действиями вообще, а только социальными действиями, – в этом ее отличие от эргономики, праксеологии и других видов операционного анализа. Под социальным действием Вебер понимает такое, «которое по предполагаемому действующим лицом или действующими лицами смыслу соотносится с действием других людей и ориентируется на него»[332]. В приведенном определении нет термина «ожидание». Но нетрудно понять, что осмысленное соотнесение и ориентация индивида на действие других людей – это и есть ожидание. Именно ожидания, а не отдельно «смысл» или «ориентация на другого», конституируют социальное действие, отделяя его от поведенческих актов реактивного, импульсивного и т. п. типов, а также от тех действий, которые индивид осуществляет «не оглядываясь» на других, не учитывая их возможные реакции. Передавая мысль Вебера, Ю. Н. Давыдов справедливо отметил: «Действие, не ориентированное на предполагаемые индивидом ожидания хотя бы в минимальной степени и не характеризующееся определенной мерой осознанности этой ориентации, не является социальным»[333]. Вебер не считал, что к социальным можно отнести действия, ориентированные только на изменения внешних условий. Люди открывают зонты не в силу предполагаемых реакций других, а для защиты от дождя. Но и внутренне ориентированные действия не являются социальными, если направлены только на себя (например, одинокая молитва, самообслуживание, забота о себе и т. д.). Таким образом, именно ожидания как антиципируемая вероятностная реакция другого и являются атрибутом собственно социального действия.

3.2. Потребление и стабильность общества

Социологические исследования многогранной проблематики потребления приобретают в современных условиях повышенное значение. Прежде всего общество нуждается в полной и адекватной информации о данном социальном феномене. Это значит, что обобщенные статистические данные о розничном товарообороте, структуре расходов домашних хозяйств должны дополняться репрезентативными сведениями о предпочтениях, ожиданиях, вкусах и мотивах принятия решений по поводу любых консуммативных актов разными группами и категориями населения. Для социологии информационное обеспечение означает реализацию первых двух функций науки – описание и объяснение. Третья функция – предвидение (прогнозирование) – требует отслеживания в мониторинговом режиме динамики потребительских диспозиций под воздействием социально-экономических, культурных и других факторов.

Эмпирические исследования предполагают, как известно, «теорию на входе», которая позволяет грамотно построить методологическую часть программы, сформировать категориальный аппарат, провести интерпретацию и операционализацию основных понятий, дефинировать новые термины. С этой точки зрения социологию потребления можно отнести к исследовательским направлениям, которые находятся в процессе становления, развития. Несмотря на значительный объем прикладных разработок, как в мировой, так и отечественной социологии, нетрудно заметить определенный маркетологический уклон. В этом нет ничего удивительного, поскольку маркетинг зародился на стыке нескольких наук и от социологии взял методическую часть – методы, процедуры, технику анализа. Поэтому существует возможность привлечения социологов к такого рода проектам, а также большая заинтересованность в результатах любых исследований, хотя бы косвенно затрагивающих потребительское поведение. Однако теоретико-методологический анализ отходит на второй план уже потому, что заказчик заинтересован в активизации спроса и не приветствует так называемые отвлечения. По-прежнему распространенной схемой программирования эмпирических исследований является примерно следующая: потребление – это процесс удовлетворения потребностей, а потребность есть нужда (недостаток или отсутствие) необходимого предмета (блага), рождающая энергетическую напряженность и мотивацию поиска. Но даже физиологические потребности – голод, холод, жажда – ощущаются как нужды только при их депривации в экстремальных условиях. Неслучайно еще А. Маслоу отмечал: «Рассмотрение голода в качестве парадигмы в корне неверно как с точки зрения теории, так и в практическом смысле»[334].

Социологическую парадигму, которая должна синтезировать все основные подходы – экономический, антропологический, психологический и др., – можно представить как основывающуюся на следующих положениях. Потребность есть ценностное отношение человека к самому себе, другим людям, обществу и природе, формирующее энергетический принцип и мотивационную сферу личности. Потребление – это процесс воспроизводства человека как социализированного субъекта, носителя социокультурного кода соответствующего общества и его ценностно-нормативного сознания. В этом смысле правомерно и необходимо рассматривать потребление как «меру усвоения ключевых ценностей современного общества, представлений о себе и окружающей реальности»[335]. Вместе с тем важно учитывать парадоксальное свойство консумативной идентичности, вытекающее из одновременного присутствия социального сравнения и контингентности (инаковости). Действительно, человек стремится идентифицировать себя, причислить к той или иной группе через материальный уровень потребления, приобретение, скажем, престижных благ, эксклюзивных вещей, предметов роскоши и пр. Все это имеет значение только в качестве символов дистанции, границ. Еще швейцарский экономист Ж. Сисмонди (1773–1842) отмечал: «Роскошь является источником радости, когда она создает различия»[336]. Это субъективное восприятие дистанции, но именно такие потребительские акты дают объективную характеристику мировоззрения, духовного мира человека, его социальных качеств, в том числе и гражданской позиции, патриотизма, нравственного уровня.

О влиянии потребления на стабильность общества – причем не отдельной страны, как это случалось в прошлом, а в планетарном масштабе – можно судить по современному мировому кризису. Одной из его причин аналитики называют «сверхпотребление». Термин этот далеко не однозначен, особенно на фоне растущего недопотребления во многих странах мира. В свое время известный французский социолог Жан Бодрийяр высказал крамольную мысль о том, что в современных развитых странах нет изобилия. «Изобилие утрачено и его нельзя восстановить никаким приростом производительности, изобретением новых производительных сил, так как структурный характер изобилия и богатства коренится в социальной организации»[337]. Подлинное изобилие, по мнению автора, было у примитивных народов, веривших в богатство природных ресурсов и их достаточность для удовлетворения потребностей человека. «Богат не тот, у кого много, а тот, кому хватает», – гласит народная мудрость.

С социологической точки зрения сверхпотребление – это возникновение и институциализация «синдрома потребительства», согласно которому жить в долг не стыдно, а, наоборот, престижно, поскольку повышается консуммативная идентичность. Такая подмена целей средствами, смыслов – иллюзией обладания ведет к реификации и другим деформациям ценностного сознания. Богатый человек, писал К. Маркс, «это в то же время человек нуждающийся во всей полноте человеческих проявлений жизни, человек, в котором его собственное осуществление выступает как внутренняя необходимость, как нужда»[338].

О том, как спекулянты извратили ипотеку, превратив ее в худшую форму ростовщичества, которое Христос изгонял из Храма, никто и не упоминает. В декларациях мировых лидеров d7 и d20 о преодолении современного кризиса нет слов о необходимости изменения идеологий потребления, освобождении ценностного сознания от соблазнов, мифов и иллюзий потребительства. К сожалению, и критики потребительского общества не доводят свой контрдискурс до требования новой «переоценки ценностей». Рано или поздно такую работу придется все-таки проводить. Современный кризис, безусловно, будет преодолен, однако предложенные способы оставляют незатронутыми его истоки. В США материальное богатство – важный элемент американской мечты. «Мы верим в силу мечты, – отмечает маркетолог К. Рапай, – и мы никогда не перестанем проповедовать свою философию другим странам мира»[339].

Казалось бы, нам синдром потребительства не грозит, но социологические исследования показывают усиление утилитарных мотивов, рост престижного потребления, подражательности и других симптомов, характерных для данного феномена. Вместе с тем нельзя не учитывать, что престижное потребление имеет и положительные стороны: оно стимулирует инновационный поиск отечественных производителей товаров народного потребления, повышает запросы к качеству услуг и т. д. В конечном счете многие предметы престижа, высокой моды входят в жизнь именно таким путем и становятся доступными широким слоям населения.

Потребление как экономическая категория. Экономическая наука рассматривает потребление как одну из стадий воспроизводственного процесса, в котором результаты производства находят свое применение для удовлетворения всего многообразия индивидуальных, коллективных и общественных потребностей. Потребление завершает конкретный вид хозяйственной деятельности (будь то выращивание хлеба, изготовление обуви, выплавка металла, генерирование электроэнергии и т. д.) и вместе с тем является началом следующего цикла. Оно подает сигналы прежде всего производителям определенных экономических благ (товаров и услуг), а также и субъектам, регулирующим промежуточные стадии – обмена и распределения, в частности инфраструктурным отраслям, торговле, логистике. Обратная информация от потребления к производству – и далее к обмену и распределению позволяет экономистам раскрыть сущность рыночного механизма спроса и предложения, выявить природу инвестиций и динамику инвестиционного спроса, определить соотношение между стремлениями к потреблению и сбережениям, спрогнозировать бюджетные расходы и параметры макроэкономического равновесия. В теоретическом плане потребление выступает антитезой формулы «производство ради производства» с его абсолютизацией валовых показателей и одновременно императивом человеконаправленной, социально ориентированной экономики. Связывая через платежеспособный спрос заработную плату, трансферты и другие доходы населения с ценами на товары и услуги, а через стремление к сбережениям – инвестиции с процентной ставкой, оно является самым чувствительным звеном в самонастройке и регуляции экономических процессов в широком смысле слова, включая финансово-кредитную сферу. Потребительство как превращенная форма удовлетворения разумных потребностей возможно и в небогатых странах, где оно поражает отдельные слои главным образом так называемой теневой социальности. Для превращения в массовидное явление оно требует определенного уровня изобилия и излишества, а главное – серьезного изменения ценностного сознания. «Наше общество, – писал еще в конце ХХ в. французский социолог Ж. Бодрийяр, – мыслит о себе и говорит о себе, как об обществе потребления. По крайней мере поскольку оно потребляет, оно потребляет себя в качестве общества потребления, в идее. Реклама – торжественный гимн этой идее»[340]. Уже тогда автор, не видя позитивной динамики такого общества, предсказывал «грубые нашествия и внезапные разрушения, которые столь же непредвидимо, но очевидно, как в мае 1968 г., разобьют эту белую мессу»[341].

Не вдаваясь в изложение экономических теорий потребления, остановимся на некоторых методологических предпосылках социологического уровня. Прежде всего рассмотрим экономический смысл потребления и предлагаемые дефиниции данной категории. Многозначность обиходного термина «потребление» и его производных побуждала исследователей искать пути и приемы его категоризации. Так, австрийский экономист Э. Бем-Баверк (1851–1914) писал: «Я не могу себе представить экономическую науку, которая не делает различий между производством и потреблением, между приобретением и расходованием, хотя в некоторых пределах их понятия пересекаются… До какого момента, например, должна продолжаться наша производственная деятельность, направленная на удовлетворение потребности в еде? Где начинается потребление? При стряпне продуктов или в тот момент, когда их ставят на стол, или когда их подносят ко рту? Или в тот момент, когда их разжуют и проглотят?»[342] Как видим, автор умышленно обостряет, даже утрирует, ситуацию на примере пищи. Но за этим фундаментальная проблема, суть которой в том, что полисемия житейского понятия «потребление» затрудняет аналитическую работу, а в конечном счете и развитие экономической теории. Применительно к рыночным отношениям ядром теории является учение о конкурентных механизмах спроса и предложения, устанавливающих равновесные цены. При этом под спросом понимается «количество товара, которое будет куплено за приемлемую цену и в определенный промежуток времени»[343]. Спрос – величина эвентуальная, т. е. возможная при соблюдении многих условий, которые, в свою очередь, подвержены флуктуациям по не зависящим от воли участников сделки причинам, часто вопреки их желанию. Сегодня, например, разрушились многие контракты, даже межстрановые договоренности по экспортным поставкам. «Приемлемой ценой» можно считать ту, которую готов заплатить покупатель, и она подвержена аналогичным колебаниям. Все это показывает, что спрос не тождественен потреблению. Если потребление понимать как покупку, что характерно для рыночных отношений, то к потреблению можно отнести только спрос «еx post», т. е. реализованное намерение. Экстраполяция данных о продажах какого-нибудь товара, учитываемых статистикой товарооборота за определенный период, не является надежным инструментом прогноза спроса «ex ante» – ожидаемого, особенно с учетом динамики доходов, т. е. фактических возможностей потребления – платежеспособности. Так, Э. Фромм, известный психолог и философ, много лет назад писал, что «теперь проблема производства, которая была проблемой прошлого, в принципе, решена»[344]. Одновременно он предостерегал от опасности стихийной деформации ценностей и тенденции к нигилизму в сфере гуманистической этики. «Создавая новые и лучшие средства для овладения природой, человек оказался пойманным в сети этих средств и потерял из виду цель, которая одна только и дает этим средствам смысл, – самого человека»[345]. Соответственно, все нюансы потребительского поведения – вкусы, мотивы, предпочтения, ожидания – должны становиться предметом детального изучения социологии, психологии, культурологи, лингвистики и других наук.

Дж. Кейнс (1883–1946) рассматривал потребление в рамках введенного им концепта «эффективный спрос», в котором в отличие от других видов спроса (случайного, импульсивного, неэффективного) должны присутствовать два ключевых компонента: а) антиципация – предвосхищение предпринимателей, производящих товары и услуги; б) учет платежеспособности потенциальных покупателей. Такой спрос, если его рассматривать не по источникам обеспечения (дохода) или психологическим идентификациям субъекта, а с точки зрения воспроизводственного цикла, распадается на потребление и инвестиции. Фактически это два вида спроса, определяющих соотношение между I и II подразделениями, т. е. производством капитальных благ или средств производства и товаров народного потребления. Последний, по Кейнсу, с количественной стороны определяется «стоимостью товаров, проданных потребителям»[346]. Точнее было бы сказать, «купленных потребителями», но в любом случае простейший экономический акт купли-продажи находится между «обменом» и «потреблением» как стадиями воспроизводственного цикла. Видимо, для того чтобы избежать возможного недоразумения, Кейнс рассматривает «предрасположенность к потреблению» и формулирует фундаментальный психологический закон экономического поведения. Но, прежде чем выяснять социологический смысл данных инновационных положений автора, целесообразно завершить ретроспективный анализ дефиниции понятия потребления.

Первые научные попытки категоризации термина связаны с определением потребления как процесса удовлетворения потребности. Такое понимание характерно для классической литературы, оно в тех или иных вариациях сохранилось до наших дней. Одна из первых концептуализаций была предложена Марксом и Энгельсом в «Немецкой идеологии». «Люди, – писали они, – должны иметь возможность жить, чтобы быть в состоянии «делать историю». Но для жизни нужны прежде всего пища и питье, жилище, одежда и еще кое-что. Итак, первый исторический акт, это – производство средств, необходимых для удовлетворения этих потребностей, производство самой материальной жизни. Притом это такое историческое дело, такое основное условие всякой истории, которое (ныне так же, как и тысячи лет тому назад) должно выполняться ежедневно и ежечасно – уже для одного того, чтобы люди могли жить»[347]. Это положение стало исходной аксиомой материалистического понимания истории со многими философскими выводами (о роли труда, о соотношении бытия и сознания и др.), в том числе и важнейшего для формационной теории об «определяющей роли производства» по отношению к потреблению, а также другим видам непроизводственной деятельности, духовной жизни вообще.

Положение о приоритетности производства или в рыночных терминах – «предложения» поддерживается не всеми экономистами. Так, еще А. Смит писал: «Потребление является единственной целью, единственным смыслом любого производства, и мы не должны заботиться об интересе производителя до тех пор, пока не потребуется подумать об интересе потребителя»[348]. По мнению Бем-Баверка, предприниматели решают, как использовать растущие производительные силы, однако делают они это не произвольно, а следуют за изменениями цен, т. е. динамикой спроса. «В конечном итоге отнюдь не предприниматели осуществляют руководство национальным производством, но потребители. Все зависит от желания покупки, которую они могут себе позволить в соответствии с доходами»[349]. А. Маршалл (1842–1924), подчеркивая неразрывное единство этих процессов, утверждал: «Потребление может рассматриваться как оборотная сторона производства»[350].

Еще один вариант определения рассматриваемого понятия предложил французский экономист Ж. Б. Сэй (1767–1832). С его точки зрения «потреблять – это значит разрушать стоимость, другими словами, разрушать полезность»[351]. Пытаясь уйти от натуралистического подхода с его обиходным акцентированием чувственной удовлетворенности, автор ввел далеко не всеобщий признак разных видов потребления. Конечно, в потреблении многих товаров их стоимость (полезность) разрушается: одежда изнашивается, напитки выпиваются, домашнее оборудование постепенно устаревает и требует замены. Но многие культурные ценности, объекты интеллектуальной собственности не подвержены консуммативной аннигиляции, они способны транслировать свои смыслы во времени и пространстве, более того, их значимость повышается с ростом потребления (например, знаменитые произведения искусства и литературы, научные знания и др.).

Вопреки эгалитаристским направлениям мысли (утописты Т. Мор, Ж. Мелье и др.) Сэй не осуждает категорично излишества. «Эти понятия, – по его мнению, – относительны, и невозможно определить в абсолюте то, что относится к необходимому, и то, что относится к излишеству»[352]. Его современник английский экономист Д. Риккардо (1772–1823) конкретизировал и усилил данное положение. Он писал: «В весьма отдаленный период нашей истории роскошью считались многие предметы хозяйственного назначения, которые сегодня ценят лишь в лачугах английских бедняков»[353]. Эти мысли весьма существенны для оценки сути и роли престижного потребления.

Таким образом, в истории экономических учений можно обнаружить разные дефиниции понятия потребления. На наш взгляд, этот «плюрализм» нельзя отнести к методологическим слабостям теоретического анализа, он следствие многогранности самого явления, его бесконечного усложнения по мере развития человеческих индивидов и общественных потребностей, а также расширения возможностей их удовлетворения.

Что такое склонность к потреблению, в чем ее социологический смысл? В экономическую науку данную категорию ввел Дж. Кейнс исходя из концепта эффективного спроса. Как отмечалось выше, такой спрос опирается, во-первых, на предвидение производителя, который постарается поставить соответствующие товары на рынок, что предотвратит их дефицит или затоваривание; во-вторых, на правильно понятую платежеспособность потребителя, что делает ситуацию приобретения товара реальной. Но купит или нет предложенный товар конкретный индивид, зависит от многих факторов, констелляция которых определяет установку на совершение действия. Кейнс назвал такую установку (предрасположенность) склонностью к потреблению. Поскольку современные рынки анонимны и опосредованы торговлей, рекламой и т. д., то применительно к товарам массового спроса можно говорить только о средней склонности к потреблению, или естественной, как ее называет автор. Заметим, что сегодня маркетологи получили возможность с помощью социологических методов замерять такую склонность и классифицировать по категориям потребителей. Кейнс предложил другой путь, позволяющий использовать математические методы, который и утвердился в экономическом анализе. Исходя из того что потребление есть функция дохода, вводится математическая формула

ЕСП = П/Д,

где ЕСП – естественная склонность к потреблению; П – потребление (в денежных единицах); Д – доход (в денежных единицах). Это ситуативная или стационарная характеристика явления. Для макроэкономического анализа более существенна динамика, т. е. выяснение, как и в каком направлении изменяется ЕСП при росте/снижении потребления и дохода. В маржиналистской терминологии это предельная склонность к потреблению, измеряемая по формуле

ПСП = ∆П/∆Д,

где ∆П – изменение в потреблении; ∆Д – изменение в доходе. Однако человек не только потребляет, но и сберегает. Он в силу разных причин экономит, не тратит, сохраняет некоторую часть дохода, если, конечно, такая возможность имеется.

Под сбережениями понимается та часть дохода, которая остается не израсходованной на потребление. Аналогично предыдущим рассуждениям, естественная (средняя) склонность к сбережению определяется по формуле

ЕСС = С/Д,

где С – сбережения; Д – доход. Соответственно, предельная склонность к сбережению определяется по формуле

ПСС = ∆С/∆Д,

где ∆С – изменение в сбережении; ∆Д – изменение в доходе.

Поскольку совокупный доход распадается на потребление и сбережение, то Д = П + С, а ∆П + ∆С = ∆Д, что означает, что сумма изменений в потреблении и сбережении равна изменениям в доходе. При этом ПСП + ПСС = 1.

Сумма предельной склонности к потреблению и предельной склонности к сбережению равна единице.

Ученик Кейнса, лауреат Нобелевской премии по экономике П. Самуэльсон, показал, что при увеличении чистого дохода (после уплаты налогов) от 3000 до 4000 долл. дополнительная 1000 долл. распределяется так: 890 – на потребление, 110 – на сбережения. Соответственно, ПСП = 0,89, ПСС = 0,11. Но если доход (например, у второй семьи) вырос от 9000 до 10 000 долл., то ПСП = 0,49, а ПСС = 0,51, т. е. только 490 долл. используется на дополнительное потребление, а 510 – на дополнительное сбережение[354]. На первый взгляд такая статистическая зависимость говорит о сокращении возможности потребления. Однако общий объем дополнительных средств, идущих на потребление (с каждой 1000 долл. после 4000 долл. дохода), составит у второй семьи 4150 долл., что больше общего дохода первой семьи. Отметим, что в англоязычной литературе предельное стремление к потреблению (marginal propensity to consume) обозначается МРС; предельное стремление к сбережению (marginal propensity to save) – MPS. Само слово «предел», или «маржинальный», используется в экономической практике в смысле «дополнительный»: предельная полезность – это дополнительная полезность, предельный доход – дополнительный доход, предельное потребление – дополнительное потребление.

Возвращаясь к фундаментальному психологическому закону Кейнса, отметим, что хотя он касается главным образом потребления, но вместе с тем является своеобразным синтезатором основных аналитических компонентов, как они представлены в названии его работы «Общая теория занятости, процента и денег». Суть данного закона автор раскрывает в следующих положениях.

1. «В среднем большую часть времени люди стремятся увеличивать свое потребление по мере роста дохода».

2. «Когда занятость растет, общий реальный доход увеличивается».

3. «Раз общий реальный доход растет, то растет и общее потребление, но не в таком же объеме, что доход».

4. Это связано с тем, что «по мере роста дохода все более значительная его часть идет на накопление».

5. «Для данного значения естественной склонности сообщества потребления именно объем текущих инвестиций определяет уровень равновесия занятости».

6. Процентная ставка – это не премия за сбережения и воздержание от расходов, как считали классики, а «компенсация за отказ от ликвидности». Благодаря ее изменению сбережения автоматически инвестируются.

7. Приток инвестиций сопровождается ростом дохода и, соответственно, повышением уровня потребления, но в меньших масштабах.

8. «Процентную ставку можно рассматривать и как цену капитала в любой его форме (деньги или оборудование)»[355]. В этих выбранных нами тезисах прослеживается взаимосвязь основных экономических категорий и логика психологических побуждений субъекта, принимающего альтернативные решения о потреблении или сбережении, инвестировании с целью повышения дохода или получении кредита под определенный процент и т. д.

При анализе потребления Кейнс различает субъективные и объективные факторы. К субъективным он относит психологические характеристики человеческой натуры, а также обычаи и интернализованные институциональные нормы и ценности, которые, «не будучи незыблемыми, тем не менее навряд ли подвергнутся заметному изменению за короткий промежуток времени»[356]. Мотивами ограничения потребления, т. е. воздержания от расходов, по его мнению, является восемь побуждений: 1) предосторожность; 2) предвидение; 3) расчет;

4) честолюбие; 5) гордость; 6) независимость; 7) инициатива; 8) скупость. Предложенная классификация не является исчерпывающей – достаточно вспомнить о религиозном воздержании (пост), о сократовской простоте и неприхотливости, о возвышенных мотивах стоиков, аскетов и др., не говоря уже о вынужденном ограничении расходов из-за недостатка средств. Тем не менее это было первое методологически обоснованное вторжение экономической науки в область ценностного сознания, куда, по справедливому замечанию П. С. Лемещенко, «экономисты стараются по ряду причин «не влезать»[357].

В числе объективных факторов потребления Кейнс называет следующие:

1) доход; 2) предрасположенность к потреблению как функциональное отношение между доходом и потреблением; 3) «расценки, по которым дисконтируется время» (учет прогнозируемых изменений); 4) налоговая политика. О высокой прогностической функции кейсианской теории говорят его предупреждения об опасности спекуляций по мере роста финансовых рынков. «Когда в какой-то стране развитие капитала становится субпродуктом казино, то это развитие рискует идти в ненормальных условиях». Эти слова можно назвать многократно подтвержденным пророчеством, из которого до сих пор не сделаны надлежащие выводы, несмотря на все более грозные последствия «экономики казино». Понимание глубинных механизмов экономического поведения побудило Кейнса настаивать на повышении роли государства. «Расширение функций государства, охватывающее ответственность за урегулирование естественной склонности к потреблению и побуждения к инвестированию между собой, видится нам единственно возможным средством избежать полного разрушения нынешних экономических институтов и условием плодотворного осуществления индивидуальной инициативы»[358].

Рассмотрим, что такое «производство ради производства» и с чем связано появление в экономической науке такого выражения. Его ввел в научный оборот Д. Рикардо, имея в виду стимулирование активности предпринимателей. На первый взгляд может показаться, что отсутствие в этой формуле потребления делает ее не столько парадоксальной, сколько абсурдной. «Производство было бы в таком случае (т. е. без потребления. – С. Ш.) бесцельно», – замечал К. Маркс[359]. Но бесцельность и даже бессмысленность такого производства вовсе не означает, что оно невозможно в принципе, в определенных условиях. Если в качестве критерия оценки взять соотношение фондов накопления и потребления при распределении дохода отдельного предприятия, фирмы, отрасли или всего народного хозяйства, что повсеместно используется в современном экономическом анализе, то проясняется экономический смысл положения Рикардо. Суть его в том, что чем ближе дробь ФН/ФП к 1, тем в большей степени производство обслуживает само себя. Математически это выражается в том, что фонд потребления стремится к нулю, конечно, никогда его не достигает, а фонд накопления стремится к единице. Нужно учесть, что фонд накопления, скажем, отдельного предприятия, фирмы и т. д. – это та часть дохода (прибыли), которая используется на внутренние производственные нужды: расширение выпуска, модернизация оборудования, введение новых технологий, развитие инфраструктуры и т. д. В свою очередь, фонд потребления используется на рекреацию, повышение комфорта и техники безопасности, благоустройство территории, на удовлетворение индивидуальных и коллективных потребностей работников. В настоящее время в развитых странах фонд потребления составляет 50–70 % и более от национального дохода. Д. Рикардо имел в виду тенденцию роста фонда накопления и защищал производство для производства как самый быстрый и выгодный способ создания богатства. Маркс в связи с этим отмечал научную честность, заслугу и правоту Рикардо для своей эпохи. Он подчеркивал, что развитие производительных сил и способностей всего человеческого рода «вначале совершается за счет большинства человеческих индивидов и даже целых человеческих классов»[360]. Этот процесс объективен, иначе не было бы никакого движения, развития, прогресса; капитализм здесь выполняет одну из своих цивилизаторских функций наряду с уничтожением остатков феодализма, научно-техническим прогрессом, новой организацией труда, дисциплинированием работников.

Современный мировой кризис вызвал в ряде стран, в том числе и Беларуси, явление, которое можно назвать эхом производства ради производства. Имеется в виду то, что называют работой на склад. Понятно, что государство, проводя некоторое время такую политику, проявляет заботу не о собственниках или менеджерах, а о членах трудовых коллективов, которым грозит потеря работы при остановке производства. Такова другая сторона проблемы, которую не затрагивал Рикардо. Сегодняшняя ситуация вызвана резким падением платежеспособного спроса, и ее разрешения можно ожидать от эффективности мер по преодолению кризиса. В будущем, видимо, следует, учитывая низкую адаптивность узкоспециализированных производств, переходить к гибким модульным системам. Что касается кризиса, то его истоки аналитики видят в сложной констелляции факторов, одним из которых является сверхпотребление «золотого миллиарда», построенное по схеме финансовой пирамиды.

Конечно, отступление от достигнутого высокого уровня благосостояния – дело чрезвычайно трудное не только в экономическом плане, но и главным образом с точки зрения психологической перестройки. Главный вопрос, возможна ли такая перестройка мирным путем, на основе привития новых ценностей методами воспитания, разъяснения, пропаганды, рефлексивных приемов и т. д., остается пока без ответа. Если нынешний кризис не просто очередной цикл, хоть непредвиденный и специфический, а «крушение фундаментальных основ потребительской цивилизации», то бесконфликтное его разрешение маловероятно. На наш взгляд, восстановление нарушенного социального порядка планетарного масштаба возможно солидарными усилиями и при условии высокой ответственности политиков, финансистов, хозяйственников. Если действительно, как призывают авторы «Проекта «Россия», «освежить генетическую память»[361], то придется признать, что страшные катаклизмы ХХ в. воспринимались современниками как предвестие апокалипсиса, но все-таки были преодолены. Аналогичные коннотации современного кризиса поддерживаются – иногда осознанно ради личной корысти, чаще стихийно – алармистами (паникерами). Более спокойная оценка показывает, что корректировка ценностного сознания не равносильна антропологической трансформации самого человека и переход от «человека потребляющего» к «человеку созидающему» многим покажется даже интересным и может быть воспринят не как потеря, а как приобретение.

Антропологическая сущность потребления. Современная антропология включает ряд взаимосвязанных и дополняющих друг друга направлений в рамках единого исследовательского пространства. Так, общая антропология изучает происхождение человека, расообразование, особенности физического типа рас и отдельных этносов, его изменения под воздействием среды обитания, социально-экономических и других факторов[362]. Культурная антропология проводит ретроспективный анализ ранних форм организации человеческих сообществ, зарождения ценностно-нормативных систем регуляции отношений и поведения людей, роли символических средств, механизмов преемственности и изменения[363]. Философская антропология выявляет сущность человека в связи с условиями его существования, развития форм сознания, творческих способностей, гуманизма, ноосферного мышления, смыслосозидающих идей и верований[364]. Обращаясь к проблеме потребления, мы будем иметь в виду в основном данное направление.

Рассмотрим некоторые особенности антропологической теории потребления по сравнению с концептуализацией данного феномена в экономической литературе. Прежде всего отметим, что при философско-антропологическом подходе потребление есть сугубо человеческий процесс, индивидуальный или коллективный, поэтому все виды производственного потребления здесь не рассматриваются. Человеческое потребление – конечное, непосредственное и т. д. – в экономическом смысле корреспондируется с группой Б, понимаемой как «ширпотреб», массовое или народное потребление. В антропологической теории круг предметов потребления расширяется, в него включаются не только материальные товары и услуги, но и духовные ценности, научные знания, информация, социальный и человеческий капиталы. В связи с этим уточняется семантика понятия. Потребление не сводится к присвоению, приобретению, покупке чего-либо, как это имеет место в теории спроса и предложения; суть его в воспроизводстве самого человека, его родовой сущности благодаря обмену деятельностями (а не только веществом и энергией) и запечатленными в ней знаниями, способностями и другими качествами. Этот момент первым отметил и раскрыл К. Маркс. Неслучайно и сегодня многие западные ученые (П. Бергер, А. Турен и др.) высоко оценивают вклад Маркса в антропологическую тематику, не соглашаясь при этом с некоторыми другими положениями формационной теории. К. Маркс писал: «Потребление воспроизводит самого индивида в его определенном способе существования, не только в его непосредственной жизненности, но и в определенных социальных отношениях; воспроизводит их (индивидов) в их общественном бытии, так же как и их общественное бытие – общество»[365]. В этом и состоит высший антропологический смысл потребления, если его не сводить к уровню физического выживания («непосредственной жизненности»). Потребление создает особую предметную связь, которая конкретизирует и замыкает отношения между людьми в их реальной ситуации. Только потребление может признать, что некоторый продукт – не просто овеществленный труд производителя, но и значимый результат осмысленной целесообразной деятельности, т. е. представляет собой социальную ценность. Важно учитывать, что в предметной форме блага закодирован и способ его употребления[366]. Существует единственный способ, чтобы вскрыть код и получить возможность адекватно использовать предмет, – это декодирование, распредмечивание содержащейся в нем информации, что дает обучение и опыт.

Второй момент касается выражения «потребительное производство», использованного Марксом. Он писал: «Что, например, в процессе питания, представляющего собой одну из форм потребления, человек производит свое собственное тело, – это ясно; но это же имеет силу и относительно всякого другого вида потребления, который с той или другой стороны каждый в своем роде производит человека. Это – потребительное производство»[367]. Сегодня этот процесс можно называть производством и воспроизводством человеческого капитала – сил, энергии, знаний и других качеств, определяющих творческий и трудовой потенциал человека как работника. Но и человеческий капитал не самоцель, он нужен для инновационной и эффективной деятельности. Следовательно, человеческий капитал расходуется в труде, творчестве, и поэтому труд также «является процессом потребления»[368].

В этой связи обратимся к роли потребления в антропосоциогенезе. Как известно, в научный аппарат и международную номенклатуру вошел термин «Homo sapiens» – «человек разумный»; существо, способное к абстрактному мышлению, а значит, к созданию идеальных образов (проектов) и их воплощению. О наличии такой способности у первобытного человека ученые судят по обрядовым захоронениям, наскальной живописи, орудиям труда, проявлениям альтруизма, когда, как видно по найденным останкам, благодаря коллективной помощи и поддержке выживали раненые, больные с ампутированной конечностью, что делало их беспомощными с точки зрения безопасности и возможности самостоятельно добывать средства существования. Это было простое добывание даров природы при помощи органов тела и примитивных средств труда. «Потребительский характер взаимодействия с природой приводил к разрушению естественных биоценозов в силу интенсивной эксплуатации и к прекращению их существования как целого… Охота и собирательство требовали миграции древнего населения»[369]. Отметим, что как раз для периода присваивающего хозяйства характерно так называемое равнообеспечивающее распределение и потребление. «Его суть заключалась в том, что каждый член коллектива имел право на часть созданного в нем продукта исключительно лишь в силу принадлежности к нему»[370]. Это не была уравниловка, ибо учитывались потребности и их зависимость от пола, возраста, физической нагрузки, а также, конечно, наличные возможности их удовлетворения.

Итак, для большей части истории человека современного вида характерно жизнеобеспечение на основе присваивающего хозяйства. Вначале – это простое собирательство даров природы, позже – охота и рыбная ловля. Очевидно, что собственно производства как изготовления орудий с помощью орудий или средств производства на этом этапе не было. Избыточный продукт отсутствовал не только потому, что его трудно было создать, но и из-за невозможности сохранения запасов, что лишало людей какой-либо мотивации такого рода действия. Тем самым исключались любые формы экономического обмена, кроме обмена помощью (взаимопомощь). Распределение носило равнообеспечивающий характер и сливалось с потреблением. Это значит, что термин «присваивающая экономика» достаточно условен, если под экономикой понимать целостную связь и взаимопереходы четырех стадий единого цикла. Так же и термин «первобытная экономика» правомерен, по словам Д. Трайде, лишь относительно «готового» первобытного общества[371].

Центральной категорией антропологической теории потребления является потребность. «Потребление есть удовлетворение потребностей» – этот тезис представляется аксиоматичным как с точки зрения здравого смысла, так и с позиции философских размышлений о сущности человека, самого понятия «жизнь».

Известный польский социолог и общественный деятель Ян Щепаньски одним из положений фактически поддержал социобиологов, хотя и с другой стороны. В очерке «Голод» он писал: «Голод угрожает жизни – не съем, погибну. Голод – это мука. Он заслоняет все – все ценности и идеалы, все цели. Вначале я должен жить, а затем только действовать – создавать, любить, думать, молиться». Эти мысли перекликаются с цитируемыми выше словами Маркса и Энгельса о том, что прежде, чем делать историю, человек должен есть, пить, одеваться и т. д. Но Щепаньски делает несколько иной вывод: «Следовательно, мы живем для того, чтобы есть, а не едим для того, чтобы жить.

И пусть себе философы говорят что хотят, среди них было мало аскетов… Кто не был голоден, не поймет основного в жизни человека»[372]. Несомненно, это честное интроспективное наблюдение, с которым нельзя спорить, особенно тем, кто не имел подобного опыта экстремальных переживаний. Другое дело, что неправомерно, даже кощунственно, переносить формулу «жить, чтобы есть» на те ситуации, в которых витальные потребности в целом удовлетворены. Человеческое потребление при этом вновь опускается на животный уровень, хотя бы и в цивилизованной упаковке. Неслучайно Ян Щепаньски возмущался тем, что, мол, «придумали взамен философию культуры стола»[373]. Этот упрек адресован носителям и адептам психологии гурманства, и в данном тематическом контексте он уместен и оправдан. Автор раскрывает антропологию голода как ситуации муки и безнадежности, высвобождающей в человеке такие темные помыслы, о которых он и подумать не мог. А что касается гурмана, то он и не задумывается об этом, у него не хватает воображения и отсутствует эмпатия. Ему не понять, как сама по себе возможность есть досыта для многих людей становится неотразимой ценностью. Пристрастие гурмана к изысканной пище и соответствующему антуражу определяет стиль жизни, в котором нормальная человеческая пищевая потребность приобретает превращенную форму, которая подобна голему отчуждения, подчиняет себе человека. Так можно понимать слова Я. Щепаньского с точки зрения антропологической теории потребления.

Вместе с тем отрицание культуры стола, точнее, культуры питания, к чему подталкивают слова автора, не содержащие каких-либо оговорок, было бы опасным уклоном в натурализм. Когда человек уверен в завтрашнем дне, в том числе и в обеспеченности продовольствием, он, естественно, стремится облагородить и украсить прием пищи, превратить рутинное насыщение в праздничное событие, символизирующее полноту жизни, радость общения и т. д. В этом смысле культура питания, в том числе и праздничного застолья, – важнейший компонент общечеловеческой культуры во всем ее многообразии. Нигде так, как в этой области, не проявляются специфические особенности этикета и ментальности разных народов, обусловленные их историей, ландшафтом, климатом и т. д. Подлинная культура питания и питья прежде всего самосохранительна; в ней нет места излишествам, перверсиям, показухе, в том числе и гурманству или его противоположности – искусственному истощению. Она покоится на ясном понимании собственных для каждого народа и в то же время общечеловеческих постулатах: что пить, есть, когда, в каком порядке, с кем, по какому поводу и т. д. Сюда входят и представления о нормах сервировки стола, рецептуры, используемых приборов, уместность тостов, песен, просто беседы, музыки и многое другое.

Однако качественные элементы питания чрезвычайно разнообразились под влиянием не только условий проживания, но и культурных традиций, религиозных запретов или освящений той или иной пищи, психологических предпочтений и вкусовых особенностей. Постепенно все эти сопутствующие элементы питания превратились в самостоятельные потребности. Так возникают гурманство, обжорство, пьянство, всевозможные культы тех или иных продуктов, блюд, способов приготовления, поедания и пр. Гурман не притворяется, он действительно не может со вкусом поесть в обычном кафе, тем более в общепитовской столовой. Такова логика возникновения ложных, превращенных потребностей и в других сферах. Тот же современный гламур весьма похож на гурманство, только на товарно-вещевом рынке. Естественную потребность в удобных красивых вещах подменяет страсть выделиться любой ценой. К сожалению, этот процесс захватывает и духовную сферу – образование и культуру.

Синдром потребительства и стиль жизни. В подавляющем большинстве исследований природы потребления и его исторической динамики за отправную точку в плане методологии принимается нехватка, ограниченность средств существования. Отсюда следует необходимость борьбы за предметы удовлетворения потребностей, прежде всего продукты питания, защиту от неблагоприятных воздействий среды и др. Но, как отмечал Маслоу, «человек переступил дефициентный уровень функционирования»[374]. Речь, конечно, не об отдельных индивидах, которые даже в примитивном состоянии, а тем более в современных обществах могли иметь все, что позволял получить существующий в то время уровень развития производительных сил, а о большинстве человечества. Как же изменяется сам человек, включенный в поистине экзистенциальный переход от дефицита к достатку. Критикуя тех, кто рассматривает голод как парадигму, как модель всех других мотивационных состояний, Маслоу конкретизирует вопрос о влиянии потребления на изменения сущностных характеристик человека. «Перефразируя уже упомянутую поговорку (не хлебом единым жив человек. – С. Ш.), можно сказать, что человек и действительно живет одним лишь хлебом, но только тогда, когда у него нет этого хлеба. Но что происходит с его желаниями, когда у него вдоволь хлеба, когда его желудок не требует пищи?»[375] В поисках ответа Маслоу выделил группы (таксоны) взаимосвязанных потребностей, упорядочив их по месту в ценностном пространстве культуры и роли в развитии личности. Так возникла фундаментальная классификация, называемая обычно иерархической концепцией потребностей. Она широко используется в качестве методологической основы эмпирических исследований и как идеология гибких методов менеджмента, в том числе и управления потреблением. В концепции Маслоу выделены и иерархически упорядочены пять групп потребностей.

1. Физиологические – голод, холод, жажда, сексуальный позыв и др.

2. В безопасности, стабильности, защите, свободе от страха, тревоги, хаоса.

3. В принадлежности и любви, общении и приобщенности к ценностям группы (социума).

4. В признании, самоуважении, уважении другими, репутации, престиже. 5. В самоактуализации – самовоплощении, реализации потенциала, идиосинкразии (самобытности, индивидуальности), идентичности.

Кроме того, рассматриваются еще три группы потребностей: а) когнитивные – знать, понимать, удовлетворять любопытство; б) эстетические – в красоте, гармонии, симметрии, структурированности, порядке; в) экспрессивные – эмоционального и материального самовыражения. Иногда они накладываются на общую схему, придавая определенную окраску, подчеркивая отдельные аспекты той или иной группы; иногда выделяются как особые образования, например, при терапевтическом подходе. Динамический характер концепция приобретает благодаря тому, что, во-первых, удовлетворение препотентных (предшествующих, нижерасположенных) потребностей – есть необходимое условие перехода на следующий уровень. «Если в организме доминируют физиологические позывы, то все остальные потребности могут даже не ощущаться человеком… Но стоит ему удовлетворить эти потребности, как их место тут же занимают новые (более высокие) потребности, и так до бесконечности»[376]. Во-вторых, подчиненность единственной потребности, пока она не удовлетворена, вызывает «специфическое изменение личной философии будущего»[377]. Поиск средств становится главной стратегической задачей, целью и ценностью, определяющими идейное содержание мышления, внимания и пр. В-третьих, удовлетворенные потребности теряют свою побудительную силу. «Они переходят в разряд потенциальных, оставляя за собой лишь право на возвращение… Энергией обладает лишь неудовлетворенное желание, неудовлетворенная потребность»[378]. Вместе с тем ранняя фрустрация (срыв, невозможность достижения целей) может зафиксировать индивидуума на определенном уровне развития, как правило, низком. В-четвертых, возможно и обратное движение – от высших потребностей к низшим. Из всех случаев такой реверсии самую высокую значимость представляют те, которые связаны с высшими ценностями и идеалами. «Люди, преданные таким идеалам и ценностям, готовы ради них терпеть лишения, муки и даже пойти на смерть»[379]. Автор полагает, что именно оптимальное удовлетворение базовых потребностей в раннем детстве – без потакания прихотям, закармливания и вседозволенности, но и без депривации разумных желаний – закладывает основы высокой фрустрационной толерантности, т. е. терпимости к возможным ограничениям материального плана, спокойствию и уверенности в опасных ситуациях. В-пятых, высшие потребности актуализируются не автоматически и скачкообразно, а постепенно, по мере удовлетворения низших. Так, стремление к принадлежности, включающее, кстати, и гражданскую позицию, «пробуждается» на пять процентов, если безопасность обеспечена на двадцать пять процентов, но она обнаружит себя на пятьдесят процентов, когда безопасность составит семьдесят процентов и т. д. И, наконец, изменение потребностей направляется к вершине иерархии, каковой является самоактуализация. Маслоу поясняет: «Человек обязан быть тем, кем он может быть. Человек чувствует, что он должен соответствовать собственной природе»[380]. Концепция Маслоу не содержит готового однозначного ответа на поставленный им же вопрос, она, скорее, расширяет понимание динамики потребностей и намечает более плодотворные пути поиска. Лейтмотивом выступает движение человека к самоактуализации, которое автор обозначил термином «дочеловечность». По-русски его точнее было бы назвать «доочеловечивание», имея в виду обратный перевод термина Т. де Шардена «гоминизация человека». Речь идет о развитии человека в соответствии с его природой. Это возможно только в «хорошем обществе», под которым понимается не формальная система контроля за человеком, а институциональное обеспечение чувства базового удовлетворения. Интересно, что Маслоу создал психологическую утопию, назвав ее «Евпсихея» (видимо, с намеком на евгенику), о государстве, все граждане которого обладают отменным психологическим здоровьем. Есть у него и публикации, посвященные евпсихическому менеджменту[381]. На основе базового удовлетворения открывается возможность для перехода от потребностей-нужд двух первых уровней к высшим потребностям роста. Личностному росту мешают дурные привычки, групповое давление и определенного толка социальная пропаганда. Сюда же можно добавить и некоторые формы культурного кода, который транслируется пропагандой, но ею не создается. Препятствия личностному росту вызывают психологическую задержку индивида на нижних этажах или реверс высших потребностей к низшим, что тормозит естественное развитие мотивационной сферы и ценностного сознания. Самоактуализированных людей немного, но сам факт их существования позволяет с оптимизмом смотреть в будущее. «Главными мотивами самоактуализированного человека являются не потребности дефициентных уровней, а мотивы роста. Источники удовлетворения потребностей в росте и развитии находятся не во внешней среде, а внутри человека – в его потенциях и скрытых ресурсах»[382]. Применительно к нашей теме важно подчеркнуть, что самоактуализированные индивиды не захвачены фетишизмом товаров и реификацией (овеществлением себя через обладание); не подневольны конформистской зависимости от мнений, оценок, рейтингов демонстративного поведения; у них стойкий иммунитет к коррупции, непотизму, блату, синекуре, ко всякого рода излишним потребительским соблазнам – роскоши, гурманству, гламуру и пр., призванным по сути компенсировать реальные, а чаще мнимые, комплексы, фобии и т. п. Одним словом, они свободны от синдрома потребительства.

К сожалению, Маслоу, уделив большое внимание «синдромной концепции», не включил в нее даже примеров из области потребительского поведения. Так образовался отрыв «динамики синдрома» от авторской теории мотивации, который неоправдан ни логически, ни содержательно. При всей важности рассмотренных личностных синдромов – самоуважения, защищенности, любви и др. – они не существуют вне базовых нужд, как это вытекает из иерархии фундаментальных потребностей.

Что такое синдром в психологическом смысле слова? Отталкиваясь от медицинского понимания данного термина как совокупности симптомов, А. Маслоу пишет: «Наше предварительное определение личностного синдрома устанавливает, что он является упорядоченной, структурированной совокупностью составляющих (типа поведения, мысли, побуждений к действию, ощущений и т. д.), которые, однако, при более тщательном исследовании обнаруживают имеющееся у них единство, которое может быть определено по-разному: как похожий динамический смысл, проявление, «аромат», функция или цель»[383]. Более операционально, синдром есть комплекс организованных предрасположенностей, имеющий в рамках определенного логического круга одну и ту же психологическую направленность.

Современник Маслоу, яркий представитель гуманистической этики Э. Фромм связал понятие синдрома с ориентацией характера. «Черты характера, – по его словам, – следует понимать как синдром, являющийся следствием особой структуры, которую я буду называть ориентацией характера»[384]. В качестве методологического основания классификации ориентации Фромм использует понятие «идеальный тип», введенное в науку его учителем М. Вебером. Выделяется два вида ориентаций: плодотворный и неплодотворный. Первый вид представлен одним типом, но с разновидностями его проявления: в любви, мышлении, отношении к природе, другим людям, самому себе. «Плодотворность – это человеческая способность использовать свои силы и реализовывать заложенные в человеке возможности. Она включает ментальную, эмоциональную и сенсорную реакции на других людей, на самого себя и на вещи»[385]. Автор особенно подчеркивает, что к плодотворной установке «способно каждое человеческое существо, не искалеченное ментально и эмоционально». Это есть личностный потенциал, вытекающий из самой природы человека. Исходным условием его реализации, а значит, соответствующего характериологического синдрома, является наличие репродуктивной и созидательной способностей. Нормальный человек обладает ими обеими, хотя их удельный вес и различен. Но если одна из них атрофируется, возникают нарушения в ориентации характера, восприятии, деятельности. «Когда потенциал отсутствует, – отмечает Э. Фромм, – человеческое отношение к миру извращается в желание господствовать, проявлять свою силу над другими, обращаться с ними как с вещами, соответственно, все более и более парализуется его собственная потребность быть плодотворным»[386]. Так возникает второй – неплодотворный вид ориентации. Его презентируют четыре типа характера, названные по доминирующей ориентации, – рецептивный, эксплуататорский, стяжательский и рыночный.

Рецептивный тип ориентирован не на творчество, созидание, а исключительно на то, чтобы получить желаемое – будь то товары, услуги или любовь, знание, удовольствие – со стороны, т. е. от других людей. Если он и делает что-то для тех, с кем контактирует, то только ради завоевания их доверия и расположения. Такие люди оптимистичны и дружелюбны, но лишь до тех пор, пока им не грозит потеря «источника питания».

Эксплуататорский тип – также нацелен на получение, но он не ждет «милости», а отнимает желаемое силой или хитростью. Его носители склонны не создавать идеи (новое знание), а воровать их; и любят они тех, кого могут отнять у других. Именно поэтому они переоценивают то, что принадлежит другим, и недооценивают свое собственное достояние, способности.

Стяжательский тип – мало верящий в возможность получения чего-то нового из внешнего мира, поэтому делающий ставку на накопление и экономию. Отсюда скупость, педантичная аккуратность, маниакальная чистоплотность, навязчивая пунктуальность – все это с отметкой ригидности и бесплодности. У них специфическое чувство справедливости: «Мое – это мое, а твое – это твое». Представления, что другие всегда готовы посягнуть на их богатство, формируют в характере сильный уклон в компульсивную подозрительность.

Рыночный тип — интернализовавший рыночное понятие ценности как меновой стоимости, распространивший его на все и вся, включая и собственную личность. «Человек заботится не о своей жизни и счастье, а о том, чтобы стать ходким товаром»,[387] – отмечает Фромм. Для такого типа индивидуальность – это балласт, своеобразие – странность, равенство – взаимозаменяемость, идентичность – ролевая функция, скромность – инфантильность, открытость – наивность, знание – товар, жизнь – борьба, в которой «не щадят и не ждут пощады». Рыночная ориентация не развивает человека как личность, его потенциальные задатки, поскольку ее интересуют лишь «те свойства, которые можно пустить на продажу»[388].

Как видим, описанные типы характера малопривлекательны, но автор неслучайно воспользовался веберовской методологией идеальных типов, которую он поясняет следующими словами: «В вышеизложенном описании неплодотворных ориентаций мы исходили из того, что они доминируют в характере». Понятно, что в действительности они в значительной степени купируются плодотворными ориентациями, и на эмпирическом уровне «их можно рассматривать как искажения ориентаций, которые являются сами по себе нормальной и необходимой частью жизни»[389]. Заметим, что М. Вебер понимал идеальную типизацию не как выделение и обобщение абстрактных свойств, а как усиление тех сторон явления объекта, которые существуют реально. Исходя из этого можно сказать, что человек, живущий в рыночном обществе, должен принять его правила игры и адаптироваться к его императивам, в частности к высокой ответственности за сохранение рабочего места, субсидиарности в социальной сфере, дисциплине, достижительности, и, конечно, имиджевым стратегиям завоевания репутации и карьерного роста. Казалось бы, опыт постсоветстких стран в рыночной ориентации микроскопичен по сравнению с вековой историей Англии, Голландии и других капиталистических стран. Но и у нас достаточно определенно проявляется подобная логика. Например, молодежь в поисках лучших шансов участвует во всевозможных кастингах, конкурсах, презентациях, подготовке и рассылке так называемых личных резюме – всего того, что и составляет имиджевые стратегии. Формально в этом можно увидеть симптомы рыночного типа ориентации характера. На деле же такое поведение обусловлено правилами игры и составляет нормальную и необходимую часть жизни, даже с учетом того, что неофиты всегда проявляют большую активность в следовании тем или иным нормам, в защите новых для них идей. Ситуация принципиально меняется лишь тогда (и для тех субъектов), когда происходит искажение ориентации, а именно – превращение таких средств, как имидж, рейтинг, престиж, в стратегические цели поведения, определяющие смысл жизни. Так зарождаются те черты характера, которые конституируют рыночный синдром. Э. Фромм приводит перечень положительных и отрицательных сторон рыночной ориентации, связанных попарно так, что каждая отрицательная сторона есть вырожденная форма положительной. Например, рационализм переходит в навязчивую аккуратность, отрицающую саму себя; моложавость – в ребячливость; терпимость – в безразличие; свободомыслие – в беспринципность; любознательность – в бестактность и т. д. Но эти стороны не являются двумя отдельными классами синдромов. «Каждую из этих сторон можно представить превалирующей в данный момент точкой в континууме, который задан уровнем плодотворной ориентации»[390].

Проведенный анализ показывает, что термин «синдром» используется в двух значениях: а) как совокупность внешних наблюдаемых признаков (симптомов) некоторого латентного явления или процесса; б) как самостоятельное явление, возникшее в результате преобразования некоторой исходной формы или структуры. Под синдромом потребительства можно понимать ценностную деформацию естественной склонности к потреблению, характеризующуюся тем, что потребление из средства обеспечения жизни, воспроизводства человека превращается в самоцель. Соответственно, предметы потребления наделяются высшей ценностью и обладание ими воспринимается как субстанциализация личностных качеств – способностей, ориентационной направленности, достоинства и др. Потребительским обществом является такое, в котором подобные ориентации институциализируются в качестве нормативно-ценностной системы, в силу чего к маргиналам относят всех, кто не может или не хочет включаться в гонку потребления и принимать ее презентации в качестве критериев идентичности. Надо иметь в виду, что синдром потребительства – это идеально типический конструкт, образованный усилением некоторых эмпирических черт. О его распространенности на индивидуальном уровне можно судить по структуре мотивационных ориентаций. В социологических исследованиях целесообразно использовать опыт и методики А. Маслоу, в частности тест самоактуализации, а также разработки Э. Фромма о типах характеров и особенностях их проявления.

3.3. Социальные ожидания и выбор пути

Как только возникает критическая ситуация, требующая оптимального выбора – не просто кратчайшего маршрута, а судьбоносного стратегического направления на перспективу, появляется проблема: «Quo vadis?» (лат.), или «Камо грядеши?» (ст. – слав.). Неслучайно в нем заключена рефлексивная триада: «Кто мы? Откуда? Куда идем?» Рассмотрим эту проблему на примере книги С. Г. Кара-Мурза и С. Г. Мусиенко «Куда идем? Беларусь. Россия. Украина[391]. Авторы в названии книги оставили лишь последний вопрос, справедливо полагая, что ответы на два первых имеются. «Несмотря на конъюнктурные расхождения и конфликты, – пишут они, – народы наших стран связаны исторической судьбой, общим культурным ядром, взаимопониманием на уровне массового обыденного сознания и тесным переплетением хозяйственных систем»[392]. Отсюда и главная задача книги – внести «скромный вклад в освоение опыта друг друга».

Действительно, разве это не парадокс, что братья-славяне в инновационных поисках не только технологий, но и гуманитарных ценностей, образовательных программ (о ТВ и рекламе и говорить нечего), рецептов социальных реформ, даже политических идей обращаются к кому угодно, но только не друг к другу. Правда, в последнее время кое-что из опыта Беларуси все-таки перенимается, пусть и как-то стеснительно, без ссылок. Тем не менее российские и украинские политики уже спокойно говорят о вертикали власти, о государственном регулировании социального расслоения, занятости и др. Беларусь также ассимилирует опыт соседей, особенно в развитии предпринимательства и некоторых видов услуг, достижений в области культуры и образования и, конечно, технологических инноваций.

Авторы называют книгу белой, поскольку в ней представлены фактические сведения, а не мнения и оценки действительности. Нет в ней и прямого ответа на заданный вопрос и даже обсуждения достоинств или недостатков социально-экономических моделей развития, которые «в Беларуси, России и на Украине сильно различаются». Право аргументировать и доказывать предоставлено официальной статистике, таблицам и графикам, отражающим тенденции изменений. Как сказал известный английский исследователь П. Спрент, «статистические данные – это числа, которые имеют смысл». Вот этот объективный смысл и раскрывается в рецензируемой работе на примере отраслей, составляющих основу жизнеобеспечения населения Беларуси, России и Украины. В анализе используются главным образом натуральные показатели, а не расчетно-стоимостные, которые, как отмечается, подвержены влиянию со стороны понятийного аппарата принятой экономической теории и экспертных оценок. За точку отсчета взято начало 1990-х годов, когда бывшие советские республики стали самостоятельными суверенными государствами. Каждая из стран пошла своим путем не только в силу наличных возможностей (ресурсы, кадры, международное положение и т. д.), но и под влиянием рекомендаций отечественных и зарубежных аналитиков. То, что удалось избежать гражданской войны или межстрановых разборок, можно отнести к глубокой взаимной эмпатии, основывающейся на единстве христианской веры, опыте совместной учебы, работы, службы и не в последнюю очередь – на миллионах межнациональных браков. Однако цена оказалась весьма высокой. Данные о потерях (человеческих, экономических, культурных), собранные под одной обложкой, взывают и к исторической памяти, и к более взвешенным оценкам настоящего и планируемого будущего. Историческое время необратимо, но у читателя книги невольно возникает мысль, а нельзя ли было сделать иначе, разумнее, осмотрительнее.

Со времени наибольшей численности (Беларусь и Россия – 1989 г., Украина – 1993 г.) население Беларуси сократилось на 0,59 млн (6,7 %), России – на 6,5 млн (4,48 %), Украины – на 5,87 млн (11,2 %). Всего потеряно 12,96 млн чел., и это с учетом иммиграционного потока, особенно значительного в России. Авторы не соглашаются с теми демографами, которые утверждают, что убыль населения не связана с развалом СССР, переходным периодом и проводимыми реформами. В докладе Минздрава России названы следующие причины:

а) хронически высокий стресс; б) снижение качества жизни; в) недоступность высокоэффективных средств лечения для большинства населения; г) криминализация общества и рост преступности; д) неудовлетворительное состояние социальной сферы и базовой медицины. Снизилась также продолжительность жизни: в Беларуси – на 2,4 года (с 71,8 в 1989 г. до 69,4 в 2006 г.), в России – на 3 года (с 69,6 до 66,6), в Украине – на 2,8 года (с 70,9 до 68,1). Как известно, этот показатель учитывается при расчете индекса человеческого развития и, следовательно, влияет на рейтинг наших стран. Правда, в последние годы наметились позитивные сдвиги. На основании данных статистики рассматривается и состояние здоровья населения. Особенно удручает заметный рост в эти годы таких «социальных» болезней, как туберкулез и венерические заболевания.

Отмечается, что к 2006 г. «переломить ситуацию удалось только в Беларуси, в России и Украине продолжается распространение туберкулеза, в том числе и среди детей до 14 лет». В России заболеваемость сифилисом выросла с 1990 по 1997 г. в 50 раз[393]. Но и эти цифры не отражают реальной картины, поскольку по заключению Минздрава Российской Федерации «коммерческие структуры и организации, а также частнопрактикующие врачи не заинтересованы (в основном по финансовым соображениям) в полной регистрации и сообщении сведений о числе принятых ими больных»[394].

Отдельная глава посвящена производству и потреблению продуктов питания. Питание – первое и главное условие жизнеобеспечения людей. Вместе с безопасностью оно образует базовый уровень витальных потребностей, без удовлетворения которых невозможен личностный рост как стремление к принадлежности, признанию и самоактуализации. В СССР существовали медицински обоснованные рациональные нормативы питания, по которым суточный рацион балансировался по составу продуктов, калорийности, наличию витаминов и т. д. К сожалению, нормативный подход был зачислен на счет командно-административной системы и отброшен. Тем самым продовольственное обеспечение и даже индивидуальное питание лишились исходных методологических ориентиров. «Уже в 1992 г., – отмечается в работе, – произошло резкое и глубокое ухудшение питания большинства населения»[395].

Впервые в отечественной научной литературе по официальным источникам прослеживается, как изменилось производство основных продуктов питания в Беларуси, России и Украине (ранее анализировалась ситуация в России)[396]. В целом объемы производства и потребления продовольствия на душу населения заметно снизились. «На середине первого периода реформ (1995 г.) уровень питания в России пересек критическую черту». В Украине произошел «самый глубокий провал (с 70 до 30 кг на душу населения в 2000 г.) в потреблении мяса»[397]. В Беларуси к 1993 г. производство растительного масла снизилось в 6 раз, затем оно восстановилось и с 2000 г. резко возросло. «Бросается в глаза тот факт, – подчеркивается в книге, – что в Беларуси удалось продержать высокий уровень потребления мяса (более 60 кг) в самый тяжелый период 1996–2000 гг.»[398]. Сопоставление данных показывает, что в Беларуси выше показатели даже в потреблении рыбы, хотя Россия и Украина как морские державы добывают и морепродукты. Авторы не акцентируют этот момент, но «имеющие смысл» цифры говорят сами за себя. И коль речь идет о полезном друг для друга опыте, то целесообразно выяснить причины наших преимуществ в этой области, тем более, что по природно-климатическим условиям и плодородию почв Беларуси далеко до своих соседей. Одна из причин названа в работе – это чрезмерное социальное расслоение. Так, в 2006 г. в России высшая квинтильная группа (20 %) потребляла на одного члена домашнего хозяйства молока 303 кг в год, низшая – 168, мяса соответственно 87,6 и 43 кг, яиц – 246 и 160 шт., сахара – 38,9 и 23,3 кг, фруктов – 77,7 и 25, овощей и бахчевых – 112 и 57, рыбы – 22 и 11,7 кг. В Украине разница выглядела так: по мясу – 90 и 30 кг в год, молоку – 379,2 и 171,6, рыбе – 37,2 и 22,8, фруктам – 70,8 и 14,4 кг в год. Это значит, что большая часть ценных продуктов питания потребляется высокодоходной частью населения. К тому же переход на рыночное ценообразование (спрос определяет цену) ведет к тому, что цены на продовольствие и другие необходимые товары/услуги обгоняют инфляцию и растут быстрее, чем цены на автомобили, модную одежду и пр. В результате самими ценами обедневшая часть населения «запирается» в бедности. Так как в Беларуси уровень расслоения в разы ниже, то и его воздействие на продовольственное потребление менее заметно.

Вторая причина связана с аграрной политикой и обеспечением продовольственной безопасности страны. В начале 1990-х годов ультралибералы твердили: «Дотирование сельского хозяйства – это закапывание денег. Лучше покупать продовольствие за рубежом, а средства направить в те отрасли, которые могут дать экспортную выручку». Беларусь решительно отвергла такие советы и избрала принципиально иной путь – возрождение села, сохранение сельского мира с его культурным и ментальным своеобразием, развитие производства для обеспечения продовольственной безопасности и наращивания экспорта сельскохозяйственной продукции. Полезен ли этот опыт – решать другим, важно, что он стал общим достоянием.

Это касается не только аграрной политики и производства продовольствия, но и ряда других важных с точки жизнеобеспечения моментов. Рассматривая провал в экономической политике, приведший к резкому снижению покупательной способности населения, случившийся в 1990-е годы в России и Украине, авторы отмечают: «Беларусь смогла избежать такого спада, и этот опыт должен был бы стать предметом внимательного изучения»[399].

Достойны уважения добросовестность и скрупулезность авторов, включивших в анализ многие данные, которые редко попадают в поле зрения социологов. Например, тиражи книг, брошюр, журналов и газет; отправления писем, телеграмм, посылок; пассажирооборот всех видов транспорта; посещаемость театров и др. Стоит ли говорить, что все это – важные показатели как социального самочувствия людей, так и общественной жизни в целом. Рассматривая динамические ряды отраслей материального производства, авторы не могли не затронуть болезненную и до сих пор дискуссионную тему приватизации. С их точки зрения, проведение приватизации без денационализации неоправданно и нелегитимированно. Под денационализацией понимается «общественный договор о компенсации прежнему собственнику стоимости изъятых ценностей»[400]. В нашем случае средства производства находились «в собственности нации и управлялись государством»[401]. В то время этот термин был изъят из обихода и заменен эвфемизмом «разгосударствление». Таким образом, снимался вопрос о выплатах, а новые собственники получили возможность отказаться от инвестиций в основные фонды и даже продавать их «по цене металлолома» с оттоком выручки за рубеж. Справедливости ради надо сказать, что есть и другая позиция по данной проблеме, суть которой в том, что, как полагают ее сторонники, в то время невозможно было дальнейшее движение без создания слоя (класса) частных собственников. Масштабы разгосударствления статистика оценивает двумя показателями: а) долей государственной собственности, перешедшей в частные руки; б) изменением соотношения численности занятых в государственном и частном секторах.

Беларусь, как известно, отказалась от «обвальной приватизации», т. е. от разгосударствления без денационализации. Иными словами, от приватизации без выкупа. Какой из этих подходов эффективнее – в работе нет однозначного вывода. Возможно, они конвергируют, если учесть усилия Беларуси по либерализации экономики и стимулированию частного бизнеса и возможность национализации «безответственных собственников» в России, о чем сказал В. В. Путин. В книге показаны такие издержки приватизации, как «недовложения» инвестиций (по расчетам авторов – 3,5 трлн долл.), уменьшение на 26,33 млн чел. численности работников, сокращение объемов производства. Сегодня очевидно, что идея разгосударствления с переходом к рыночным регуляторам оказалась несостоятельной в отношении науки и техники: «Ни отечественный, ни иностранный капитал не смогли заменить государство как главный источник средств и «главного» заказчика НИОКР»[402].

В заключение отметим, что для социологов данная книга полезна не только с информационной стороны, но и как образец научного анализа статистических данных и их графического представления. Можно только пожелать, чтобы авторы реализовали высказанные намерения дополнить через два года свою работу «данными о прохождении через новый кризис, который сегодня разворачивается на наших глазах»[403]. Нет сомнения, что такое дополнение будет поучительным.

Глава 4

Социальный порядок и устойчивость социума

4.1. Социальный порядок как объект социологического исследования

Постановка проблемы. Волна так называемых цветных революций, прокатившаяся по ряду стран СНГ – Грузии, Украине, Кыргызстану, Узбекистану, побуждает еще раз убедиться в прочности устоев государства и его структур, степени иммунитета его граждан к внешним манипулятивным воздействиям, реально оценить свое жизненное положение и возможности его улучшения, уровень доверия к основным институтам современной общественной жизни Беларуси. В социологической терминологии все это может быть охарактеризовано как социальный порядок и стабильность общества.

Социальный порядок – одна из фундаментальных категорий, описывающих общество и его подсистемы (сферы, институты) с точки зрения управляемости, согласованности ожиданий и интересов, возможности достижения общих целей и повышения уровня жизни каждой семьи и отдельного индивида. Исторический опыт свидетельствует, что в потенциал перспективного развития страны решающий вклад вносит не сама по себе форма правления, как считали в свое время просветители и революционные демократы, а сегодня либералы и фундаменталисты, а именно управляемость как интегральное качество социетальной системы. Вместе с тем нельзя не отметить, что в восприятии и интерпретации социального порядка существует очевидный парадокс, суть которого в следующем. С одной стороны, ни один человек, если он в здравом уме, не спроектирует для себя лично такое общество, в котором царит произвол, хаотичность отношений, неупорядоченность и непредсказуемость ожиданий, перманентные конфликты и конфронтации, отсутствие каких-либо гарантий безопасности и социальной защиты и т. п., т. е. общество, в котором нет социального порядка. Причем это касается не только тех, кто по долгу службы призван охранять и поддерживать порядок, не только законопослушных граждан, но и всех категорий «разрушителей порядка» – от рэкетиров, шулеров, коррупционеров до преступников-рецидивистов, «авторитетов» и пр., которые тоже хотят, чтобы «простые обыватели» имели возможность нормально трудиться хотя бы потому, что в противном случае у них нечего будет отнимать.

Но, с другой стороны, многие представители течений общественной мысли разной направленности во все времена выступали и выступают против социального порядка: нигилисты, анархисты, нонконформисты, революционные радикалы, либералы и др. Причем речь идет не о критике недостатков конкретного уклада в той или иной стране, а об отрицании социального порядка как такового. По их мнению, социальный порядок ограничивает личную свободу, закрепощает человека в рамках «нормативизма», мешает перемещению товаров и знания как необходимому условию самоорганизации, препятствует инновационному развитию и творчеству, что в конечном итоге ведет к этатизму в экономике и авторитаризму в политике. На естественные возражения, что «свобода без границ» немедленно превращается в «войну всех против всех» (Гоббс), плодит вседозволенность и вандализм, а хаотичное общество теряет жизнестойкость и неминуемо деградирует и разваливается, ясного ответа нет.

В гносеологическом плане это связано с тем, что социальный порядок в своей глубинной сущности двойственен: один его модус дисциплинирует членов данного коллектива (группы, класса) и общества в целом; второй – обеспечивает их защиту. Если в качестве некоторого аналога взять дорожное движение, то очевидно, что чем точнее соблюдаются правила движения, тем выше вероятность избежать аварии, т. е. каждому из участников добраться до места назначения живым и здоровым. Но ведь даже в отношении правил дорожного движения далеко не все понимают их защитительную функцию, тем более ее сложно увидеть и принять в таком феномене, как социальный порядок. Кому-то кажется, что в нем нет ничего, кроме дисциплины, причем внешней, принудительной, ограничивающей личную свободу, требующей подчинения тем, кто «дорвался до власти», например тому же инспектору ГАИ. На этой почве и произрастают как обывательские, так и «теоретические» воззрения, отрицающие порядок как таковой. Против подобных неотрефлексированных представлений выступил в начале XX в. американский психосоциолог Ч. Кули (1864–1926) – автор первой научной работы, в которой термин «социальный порядок» был употреблен в социологически категоризованной форме. Он писал: «Свобода может существовать только в рамках социального порядка. Все, что увеличивает возможности индивидуального выбора и при этом не сбивает человека с толку, способствует все большей свободе»[404] (выделено нами. – С. Ш.). Ярким примером «сбивания с толку» можно назвать выступление против «нового порядка» Рузвельта финансово-промышленных семей США во главе с Фордами, Рокфеллерами и др. В качестве «страшилки» они использовали жупел социализма, угрозу огосударствления и т. д., хотя именно реализация программы Рузвельта предотвратила революцию и защитила олигархов.

Существующий социальный порядок, по словам Т. Парсонса, всегда проблематичен, т. е. не идеален, и может быть усовершенствован. Однако нужно учитывать, что постепенное и ответственное реформирование возможно лишь в том случае, если верхи понимают проблему, «хотят и могут» ее решать, если нет, то неизбежна революционная ситуация. Революционеры полагают, что им известен другой, лучший порядок, и он может быть установлен путем радикального переворота. При этом вопрос, какой ценой, не обсуждается. Вспомним хотя бы лозунг «Поражение своего отечества», выдвинутый в начале прошлого века сторонниками революции в России. С этой точки зрения все, кто говорит о необходимости сохранения общества, укреплении его институциональных устоев, преемственности традиций, ценностей и т. д., однозначно зачисляются в разряд апологетов, приспешников, верноподданных власти и пр.

Вместе с тем необходимо учитывать, что термин «порядок» серьезно дискредитирован тоталитаризмом, прежде всего нацистского толка, с его сегрегацией, истреблением народов, манипулятивными технологиями, обезличиванием человека и т. д. Но из такого рода извращений вовсе не следует вывод о неправомерности, неэвристичности понятия «социальный порядок», как и о его онтологии.

Альтернативами социального порядка являются хаос, беспорядок, перманентная конфликтность, аномия, анархия. Еще Гегель писал о государственном строе Германии, распавшейся в конце XVIII в. на 360 самостоятельных административных единиц, в том числе 50 вольных городов, что он представляет собой «возведенную в государственный порядок анархию, какой мир еще никогда не видел»[405]. Т. Парсонс в качестве примера социального беспорядка называл «состояние вышедшего из-под власти Бельгии Конго в конце лета 1960 года»[406]. Сегодня в мире подобных неустойчивых образований или «горячих точек» десятки, что ставит перед человечеством задачи поддержания порядка на глобальном уровне. По мнению Ф. А. Хайека, «возникновение нашей цивилизации и сохранение ее в дальнейшем зависит от феномена, который можно точнее всего определить как «расширенный порядок человеческого сотрудничества» – порядок, который сложился не в результате воплощения сознательного замысла или намерения человека, а спонтанно»[407]. К сожалению, Ф. Хайек ни разу не упомянул Т. Парсонса, в частности относящихся к данной теме двух его выводов о том, что утилитаризм неизбежно ведет к хаосу и «неупорядоченная восприимчивость к воздействиям ситуационного окружения несовместима с требованием сохранения организации, т. е. порядком»[408]. Из этого следует, что спонтанные обмены – рыночные или до– и внерыночные – создать социальный порядок не могли. Ранее об этом же писал Вебер, подчеркивая «своеобразие социального устройства западного общества» как предпосылку современного капитализма в отличие от капитализма авантюристического, спекулятивно-торгового и политически обусловленного. Утверждая, что «рационализм есть судьба западного мира», он имел в виду не только рациональную организацию труда, но и науку, право, управление, протестантскую этику и др. Парсонс неоднократно отмечал также проблематичность социального порядка. «Порядок в эмпирических системах действия (т. е. в реальных коллективах, сферах, институтах, обществе в целом. – С. Ш.) является фактом, сколь бы он ни был неустойчивым и каковы бы ни были его границы. То, что он проблематичен, доказывается тем, что он сравнительно часто отсутствует (относительно)»[409]. В этих словах не просто попытка отвести обвинения в «нормативизме», защите статус-кво, апологетике или верноподданичестве, но и призыв следить за состоянием общества, изучать его и принимать своевременные и адекватные меры предохранения от дезорганизации, девиантности и т. д. Положиться в этом на спонтанные регуляторы типа рыночных механизмов – значит вновь и вновь сталкиваться с депрессиями, кризисами, дефолтами, революционными переворотами вплоть до разрушения страны, как это случилось с СССР.

Определение и различные интерпретации социального порядка. В социальной философии под социальным порядком понимается комплекс условий, обеспечивающих возможность человеческого общежития, т. е. мирного сосуществования людей в рамках самоорганизованной целостности. Т. Гоббс, впервые сформулировавший проблему порядка («парадокс Гоббса»), искал ответ на вопрос: как люди вышли из «естественного состояния», в котором «человек человеку волк», а право есть сила на все, что можно присвоить, захватить и т. д. (Парадокс в том, что при таких предпосылках выход из естественного состояния невозможен – ни логически, ни исторически.) По Гоббсу, люди, руководствуясь здравым смыслом, согласились делегировать часть своих прав единому органу, уполномочив его использовать силу (принуждение) для обеспечения общей пользы, прежде всего территориальной целостности, мира и безопасности. Тем самым совершился переход из естественного состояния в государственное: на месте прежней «войны всех против всех» возник социальный порядок.

Фактически это некоторая концептуальная схема происхождения государства как этапа социогенеза, в которой действует три фактора: консенсус, польза и сила. В дальнейшем она развивалась не столько путем переосмысления и дополнения, сколько акцентированием вплоть до абсолютизации одного из этих факторов. Например, у Локка – это гармония интересов мелких собственников, у Бентама – личная выгода, у Руссо – общественный договор, у Михайловского – разумный эгоизм, у Дюринга – насилие и т. д.

Социология, если не сразу, то постепенно, переопределяет категорию социального порядка, конкретизирует исследовательское поле, уходя от проблематики социогенеза, природы человека и т. д., сосредоточиваясь на анализе факторов устойчивости и самосохранения общества как целостности, ее подсистем; на взаимодействии личности и общества; раскрытии природы интерактивных процессов; механизмах интеграции и социального контроля. Такая линия является центральной во всех имеющихся определениях понятия «социальный порядок». Так, по Парсонсу, социальный порядок – это устойчивость социальных систем разного уровня на основе интернализации общих норм и ценностей. Учитывая ведущую роль норм, Парсонс часто говорит о «нормативном порядке». Английские социологи определяют социальный порядок как «устойчивые образцы социальных ожиданий и структур в любом обществе; поддержание этих образцов»[410]. Жан Падьоло, руководитель группы анализа политики коллективного действия (Дом Наук о человеке, Париж), рассматривает феномен социального порядка как механизм, обеспечивающий субъектам (индивидам и группам) координированность с другими своих поступков и жестов сотрудничества или конфликта, и как продукт их взаимодействия. Предметом анализа выступает «грамматика социального порядка, позволяющая вести диагностику института семьи, политической жизни или функционирования частных предприятий и государственной бюрократии»[411].

В социальной синергетике как теории самоорганизации общества, его институтов и локальных образований исследуются закономерности взаимоотношений социального порядка и социального хаоса. В определении этих понятий

В. П. Бранский исходит из общих дефиниций. Под «порядком», по его словам, «обычно подразумевается множество элементов любой природы, между которыми существуют устойчивые («регулярные») отношения, повторяющиеся в пространстве или во времени или в том и в другом. Соответственно «хаосом» обычно называют множество элементов, между которыми нет устойчивых (повторяющихся) отношений»[412].

Применительно к общественным структурам конкретизируется природа элементов, но сохраняются признаки устойчивости, повторяемости, регулярности отношений между ними в категории социального порядка и их отсутствие – в социальном хаосе. Исходя из такого представления, можно отличить, например, очередь у кассы от столпотворения; организованный коллектив от случайного сообщества типа толпы; общество, в котором действуют законы, нормы и правила от анархического, когда каждый поступает по собственному усмотрению. Главная особенность синергетического подхода в том, что он не разделяет демаркационно порядок и хаос и не выбрасывает хаос как мусор при уборке дома, а признает как различие этих категорий, так и их онтологический синтез.

В. Г. Федотова под социальным порядком предложила понимать «общество, приемлемое для жизни». Концепт «хорошее общество» в отечественной литературе не используется, хотя термин «dood society» широко употребляется в англоязычной литературе. В. Г. Федотова называет ряд объективных факторов, отражающих уровень «хорошего общества» и позволяющих судить о качестве жизни в конкретной стране. В их числе продолжительность жизни, показатели рождаемости и смертности, уровень безработицы, позитивные ценностные ориентации молодежи, трудовые установки, уровень и стоимость образования, экология, горизонтальная и вертикальная мобильность и т. д. Известно, что ООН после того, как попытки сравнивать страны «по счастью» не оправдались, проводит анализ индекса человеческого развития (ИЧР) на основании трех показателей: продолжительности жизни, образования и дохода на душу населения. Компаративный анализ ИЧР оказывается достаточно адекватным.

Развернутую дефиницию сформулировал известный российский социолог Н. И. Лапин. «Социальный порядок – это консолидированное поведение членов общества, которое обеспечивает эффективное удовлетворение их потребностей и осуществление основных функций общества; такое поведение предполагает соответствие между ценностями субъектов и нормами их реального поведения; достаточный уровень этого соответствия поддерживается социальным контролем»[413]. Думается, что возврат к термину «поведение» от термина «действие», различие между которыми обосновано М. Вебером и Т. Парсонсом, не оправдан. Но нельзя не согласиться с автором в том, что «социальный порядок – операционализируемое понятие, его можно измерить»[414].

На наш взгляд, проведенный краткий анализ в качестве рабочей позволяет принять следующую формулировку. Социальный порядок представляет собой определенный уровень организации (упорядочение, координацию) всех факторов и условий общественной жизни, при котором на основе учета социальных ожиданий обеспечивается самосохранение целостности социума, перспективы его развития, достоинство личности и возможность ее самореализации.

Координаты социального порядка. Основными координатами социального порядка, т. е. векторами, задающими общие ориентации и направленность поведения субъектов деятельности, являются социальная стабильность, социальная мобилизованность и социальная напряженность.

Социальная стабильность есть предсказуемость и воспроизводимость устойчивых и значимых форм повседневной деятельности и паттернов (схем) отношений. Стабильность представляет собой темпоральную координату социального порядка в том смысле, что она выражает повторяемость и последовательность (устойчивость во времени) определенных норм и процедур, позиций и императивов, стимулов и ограничений и т. д., на основании которых происходит предвосхищение (антиципация) результатов деятельности и оценка их эвентуальных (вероятностно-прогностических) последствий. Стабильность общества поддерживается социальными институтами, которые задают, сохраняют и при необходимости целенаправленно (гибко) изменяют правила деятельности и отношений. На социетальном уровне стабильность определяется скоординированностью и интегральным эффектом взаимодействия институтов, на повседневном – легитимизацией и интернализацией населением институциализированных нормативных стандартов и их ценностных оснований.

Социальная мобилизованность – уровень позитивной активации индивидов, групп и общества в целом, степень представленности в ценностном сознании доминирующей просоциальной мотивации труда, учебы, спорта и других общественно значимых и социально ценных видов деятельности. Эмпирически высокая социальная мобилизованность проявляется как трудовой энтузиазм, морально-патриотический дух, профессиональная гордость, ценностное восприятие индивидом рабочего места и т. д.

Социальная напряженность – негативное состояние социума, вызываемое неблагоприятными факторами. В отличие от мобилизованности как действенного и продуктивного начала социальная напряженность представляет собой нарушение привычного хода жизни, рассогласование между целями и средствами, потребностями и возможностями, ожиданиями и результатами. Поэтому она контрпродуктивна по отношению к социальному порядку, вызывает его ослабление вплоть до разрушения. Исходя из тех или иных критериев, можно выделить разные виды социальной напряженности.

1. По масштабам распространенности: глобальная и локальная. Первая захватывает всю систему, вторая – отдельные сферы, регионы, отрасли, предприятия (организации).

2. По уровню остроты воздействия на общество: типичная и кризисная. Первая не доходит до критической точки и в определенном смысле является естественной, часто неизбежной (например, воздействие природных катаклизмов – засухи, наводнений и пр.); вторая – чревата деструктивными последствиями системного характера.

3. По источнику и природе неблагоприятных факторов: экзогенная и эндогенная. Экзогенная вызывается внешними факторами, которые могут быть случайными (например, колебания мировых цен, курсов валют) или преднамеренными (как это было в 1983 г., когда Западу удалось снизить цены на нефть в 6,8 раза и, соответственно, уменьшить нефтедолларовые поступления в СССР). К сожалению, многие такие воздействия и сегодня, как во время «холодной войны», являются спланированным длительным идеологическим, экономическим и политическим давлением вплоть до военного шантажа. Эндогенная социальная напряженность вызывается внутренними факторами, неблагоприятные последствия которых не были своевременно выявлены и самортизированы.

4. По частоте проявления: разовая (эпизодическая) и перманентная, кумулятивная, которая, как правило, ведет к стагнации общества или к революционной ситуации.

5. По форме выражения: латентная и явная. Латентная (скрытая) до поры до времени может оставаться необнаруженной в силу того, что общество не уделило достаточного внимания самоанализу, а также потому, что некоторый период социальная напряженность незаметно зреет, можно сказать, внутри общества, в подполье. Даже если уровень латентной социальной напряженности первоначально незначителен (например, первые диссиденты в 1960-е годы или первые местные забастовки в 1980-е годы в СССР), с ним необходимо считаться, учитывая психологические эффекты заражения и подражания. Что касается явной социальной напряженности, то любые ее проявления (например, большое число жалоб по некоторому вопросу или ведомству и т. п.) должны тщательно изучаться и устраняться с помощью соответствующих профилактических мер. Важно учитывать, что социальная мобилизованность и социальная напряженность – это явления разной природы. Их нельзя рассматривать как продолжение друг друга или дополнение, замещение. Они определяются разными факторами и по-разному влияют на эффективность функционирования общества и его подсистем. В обыденном сознании, а иногда и в специальной научной литературе социальная мобильность и социальная напряженность отождествляются. Субъективным основанием для этого выступает психологическое ощущение, что любое повышение активности связано с дополнительным физическим и интеллектуальным напряжением. Но это представление ошибочно. Во-первых, максимальные психологические напряжения возникают как раз в ситуациях неопределенности, низкой мотивации, когда внутреннего адекватного побуждения нет, а работу выполнять надо; фрустрации (тщетного ожидания), т. е. невозможности реализовать желание, удовлетворить потребность и т. п. Во всех подобных случаях напряженность выступает эпифеноменом именно демобилизованности: несобранности, неумения выделять главное, ставить задачи, адекватно своим возможностям, правильно оценивать приемлемость средств и пр. Во-вторых, при таком подходе переход социальной мобилизованности в социальную напряженность после некоторой критической точки необъясним, он напоминает накачивание воздушного шарика, который когда-нибудь лопнет. Но социальная мобилизованность деятельна. Она постоянно реализует себя в действии и воспроизводится в периодическом расслаблении, релаксации, без чего невозможно было бы поддержание высокой трудовой, спортивной или интеллектуальной готовности.

Объективные условия социального порядка в Беларуси. Недавно один из журналистов заявил, что в Беларуси нет и быть не может революционной ситуации. Такой вывод без серьезных аналитических обоснований является некорректным, а главное – скорее вредным, чем полезным. Во-первых, в классической ленинской формуле революционной ситуации анализ проведен по ряду важнейших показателей, отражающих, с одной стороны, состояние экономики, с другой – умонастроения масс, морально-психологический климат общества. Формула «низы не хотят, а верхи не могут» вытекала из сопоставления субъективных и объективных данных. Нет сомнения, что, говоря о революционной ситуации, необходимо и сегодня использовать аналогичный методологический подход. Во-вторых, самоуспокоенность часто подводит, именно она в начале 1990-х годов привела к развалу СССР. В-третьих, экономические достижения Беларуси, безусловно, впечатляют и создают прочный фундамент социального порядка в обществе. Однако во избежание «головокружения от успехов» важно проанализировать широкий круг показателей, чтобы выделить те, которые могут стать источниками социальной напряженности. Рассмотрим основные из них.

Демографические факторы социальной напряженности. К демографическим факторам социальной напряженности относятся следующие: а) ожидаемая продолжительность жизни; б) территориальная распределенность населения (город/село, регионы); в) половая и возрастная структуры; г) показатели смертности и рождаемости; д) естественный прирост/убыль населения и др.

В настоящее время эти факторы оказывают неблагоприятное системное воздействие. Так, постарение населения изменило соотношение возрастных когорт: в 2005 г. доля населения старше трудоспособного возраста выросла до 21,2 против 19,1 % в 1989 г. при уменьшении доли населения моложе трудоспособного возраста до 17,8 % (в 1989 г. – 24,3 %). Это ведет, во-первых, к снижению наполняемости детских дошкольных учреждений и школ, а значит, – к сокращению числа воспитателей и учителей; во-вторых, к увеличению численности и удельного веса пенсионеров с соответствующим увеличением нагрузки на пенсионную систему и социальную защиту. В целом с 2000 по 2005 г. экономически активное население сократилось на 111 тыс. чел.

При общем удельном весе мужчин и женщин в пропорции 46,7:53,3 в составе населения мужчин в возрасте 25–29 лет больше на 1,8 % (50,9:49,1). Особенно велика диспропорция в молодежных группах на селе: мужчин в возрасте 16–35 лет больше на 8 % (54:46). Это значит, что из 348,4 тыс. чел. мужского сельского населения в этом возрасте около 30 тыс. могут и не встретить в местах своего проживания подругу и будущую невесту. Понятно, что такое положение вызывает озабоченность не только самих молодых людей, но и их семей, трудовых коллективов, окружения. Заметим, что среди городского населения женщин в возрасте 25 лет и старше больше, чем мужчин. Этим объясняется то, что в 2005 г. в городах было заключено 60,1 тыс. браков, а на селе только 13,2 тыс., т. е. в 4,5 раза меньше. При этом общая численность городского населения превосходит сельское только в 2,5 раза, а в возрастных группах 16–35 лет – в 3,3 раза. Следовательно, некоторая часть сельских женихов ищет невест в городе и здесь же заключает брак.

Снизившийся в конце XX в. показатель ожидаемой продолжительности жизни подспудно действует как стрессор, генерирующий социальную напряженность. Учитывая, что в международных сравнительных исследованиях этот показатель используется в качестве интегрального для количественной оценки социальной напряженности в зависимости от демографических факторов, остановимся на нем подробнее.

Расчет социальной напряженности от демографических факторов (ДСН) проводится по следующей формуле:

ДСН = БВмакс/ОПЖ,

где БВмакс – предельный биологический возраст, т. е. эталон продолжительности жизни человека как биологического вида (большинство геронтологов признает 167 лет в качестве биологически обоснованного максимального возраста); ОПЖ – ожидаемая продолжительность жизни, рассчитываемая демографами на основе специальных таблиц дожития и показывающая число лет, которые предстоит прожить в среднем родившимся в данный год, если в течение их жизни уровень смертности в каждом возрасте останется таким, каким был при их рождении.

В Беларуси ожидаемая продолжительность жизни в 1989 г. составляла 71,8 года для всего населения, в том числе для мужчин – 66,8, для женщин – 76,4. В 2005 г. соответственно 68,8, 62,9 и 75,1 года. Подставляя в формулу значения ОПЖ, получим расчетные величины коэффициента социальной напряженности от демографических факторов (табл. 4.1).

Таблица 4.1.

Динамика зависимости социальной напряженности от демографических факторов

Как видим, уже в 2003 г. наметился сдвиг в сторону увеличения ожидаемой продолжительности жизни и, соответственно, в сторону снижения коэффициента ДСН.

Объективные экономические факторы социального порядка. Экономические достижения – фундамент социального порядка и стабильности. Высокие и устойчивые темпы экономического роста предохраняют общество от экстремального повышения социальной напряженности, страхуют от политических потрясений.

Анализ статистических данных табл. 4.2 показывает, что в 2003 г. к числу эвентуальных стрессоров можно было отнести два показателя: а) снижение рентабельности реализованной продукции с 13,1 в 2000 г. до 9,1 в 2003 г.;

б) сокращение в эти годы объемов строительства жилья. Жилищный вопрос остается пока одним из самых острых и чувствительных факторов социальной напряженности. По данным мониторинга 2006 г., в улучшении жилищных условий нуждается 47 % опрошенных, что почти в 2 раза больше числа семей, поставленных на учет. При оценке нуждаемости люди исходят не только из факта отсутствия жилья, но и из его состояния, совместного проживания молодых семей с родителями и т. д. Дефицит жилья вызывает спекулятивный рост цен не только на квартиры в городе или дома на селе, но и на все сопутствующие товары и услуги, включая ремонт, обслуживание, аренду, сдачу и пр. Сдача внаем излишков жилплощади, полученной в свое время бесплатно, рассматривается как проявление социальной несправедливости.

Огромным достижением с точки зрения социального порядка и стабильности общества является устранение из нашей жизни такого сильного фактора социальной напряженности, как товарный дефицит с его карточным распределением, талонами, купонами и пр., как это было в начале 1990-х годов.

Таблица 4.2.

Некоторые экономические показатели (2000–2005 гг.)

Однако производство потребительских товаров отстает от роста розничного товарооборота и объема платных услуг. Складывается ситуация, когда при ограниченном импорте товаров для населения потребительский платежеспособный спрос не находит полного удовлетворения. Пока это противоречие не столь заметно, но по мере дальнейшего роста доходов оно может обостриться. Опрос показал, что 38,8 % опрошенных хотели бы потратить деньги на покупку квартиры, 32,7 % – на ремонт дома, квартиры, 28,5 % – на образование детей, 22 % – на дорогостоящие товары длительного пользования, 13,6 % – на открытие собственного дела, бизнеса. Такие финансовые планы могут быть реализованы двумя способами: а) с помощью кредита; б) длительным накоплением необходимой суммы. В настоящее время первый вариант стал более доступен для населения, хотя по-прежнему преобладает второй, что ведет к отложенному спросу с неизбежными переживаниями, рисками и т. д., т. е. с повышением социальной напряженности.

Экзистенциальные факторы социального порядка. К экзистенциальным факторам можно отнести реальные условия повседневной жизни людей (бытовые, семейные и др.), которые в той или иной степени связаны с риском при принятии решений в ситуациях выбора и практических действий. Среди них на первом месте угроза безработицы. В начале 1990-х годов 40 % опрашиваемых признавались, что они сильно опасаются оказаться в числе безработных, т. е. быть уволенными или не найти первое место работы (выпускники школ, молодые специалисты). Стрессовое воздействие в те годы усиливалось еще и потому, что появление безработицы было неожиданным после более 60 лет (последняя биржа труда закрылась в 1930 г.) полной занятости и гарантированного трудоустройства. Многие люди в связи с этим пережили настоящий шок с соответствующими последствиями для психологического самочувствия и физического здоровья.

В Беларуси в 2005 г. число безработных снизилось с 147,6 тыс. чел. в 2000 г. до 144,4 (табл. 4.3). В 2005 г. службой занятости было зарегистрировано 67,9 тыс. чел., или 1,5 % экономически активного населения. Тем самым безработица была введена в те пределы, в которых она перестает быть серьезным фактором социальной напряженности.

Таблица 4.3.

Объективные показатели стрессогенного характера

* В первой половине 2005 г. безработными были признаны 74,0 тыс. чел., т. е. 1,8 экономически активного населения.

** В первой половине 2005 г. – 16,2 %.

Заметно – почти на 40 % – снизился производственный травматизм, который также является одним из объективных показателей стрессогенного характера.

В сфере семейно-брачных отношений наметились благоприятные тенденции: рост числа браков на 10,8 тыс. (62,5 тыс. в 2000 г. и 73,3 тыс. – в 2005 г.), уменьшение разводов на 13,0 тыс. (соответственно 43,5 и 30,5 тыс.) и, что особенно важно, резкое, на 57,3 тыс., сокращение числа абортов (со 121,9 до 64,6 тыс. или на сто родов – со 128,7 до 72,0 случаев). Разумеется, применительно к таким показателям, как травматизм, разводы, аборты и др., говорить об оптимизации некорректно, но нельзя не признать, что эти показатели улучшаются по мере экономического роста и повышения материального благосостояния, а значит, их влияние на потенциальную социальную напряженность становится все меньше.

Аналогичные тенденции отмечаются и в области потребления. Значительно снизился удельный вес в семейном бюджете расходов на питание – с 61,6 % в 2000 г. до 44,6 % в 2005 г. Однако надо учитывать, что оптимальным в развитых странах считается уровень затрат на продовольственное обеспечение 25 % семейного бюджета, для Беларуси – около 30 %. К тому же повышение расходов на жилищно-коммунальные услуги, а также возможное на транспорт и связь, вызванное ростом цен на топливно-энергетические ресурсы, воспринимается населением настороженно. Рост расходов на культуру, образование и досуг в 2,3 раза отстает и от потребностей людей, и от рационального распределения доходов с экономической точки зрения (развитие туризма, инфраструктуры досуга, промышленности, выпускающей культурный ассортимент товаров и др.). Ограниченные возможности культурного проведения свободного времени объективно создают некоторый уровень латентной социальной напряженности, особенно в молодежной среде.

Рост зарегистрированных преступлений и числа осужденных оказывает противоречивое влияние на социальный порядок. С одной стороны, это свидетельство активности правоохранительной системы, с другой – показатель того, что нормативно-ценностное сознание многих людей крайне медленно восстанавливается после периода анархии в начале 1990-х годов, что законопослушность не стала всеобщим и неотъемлемым элементом культуры и достойного образа жизни.

В целом ни один из рассмотренных экзистенциальных факторов, ни их констелляция (сочетание) не являются в настоящее время угрожающими для социального порядка и стабильности в обществе. Они выступают естественными условиями повседневной жизни людей, поэтому говорить об элиминировании тех или иных отклонений некорректно. Необходимо удерживать их в определенных границах, не допуская выхода за пределы возможной критической точки социальной напряженности.

Самооценки жизненного положения. Субъективные оценки жизненного положения не сводятся к подсчету человеком располагаемого дохода, имущества, используемых благ и услуг. Главная особенность таких оценок состоит в том, что они представляют собой не измерение жизненного положения в метрическом или бухгалтерском смысле, а его проекцию в координатах социального пространства и времени конкретного общества на основе сравнения и предвидимых перспектив. Сравнение себя с другими людьми задает некоторый масштаб соотнесенности, своего рода шкалу дистанции. Социально-психологическая перспектива – это потенциал возможностей и степень уверенности в реализации жизненных планов, целей и ожиданий индивида. Сопоставляя оценки респондентами материального положения своей жизни в 2002 г. и 2005 г. (табл. 4.4), можно отметить, во-первых, рост на 2,9 % числа респондентов, оценивших свое материальное положение как «хорошее», на 0,7 % – «скорее хорошее» и на 7,3 % – «среднее». Общая сумма положительных ответов выросла на 10,9 % (от 60,8 до 71,7 %), что является статистически значимым различием. Во-вторых, на 8 % уменьшились оценки материального положения как «скорее плохого» и на 2,2 % – «плохого».

Таблица 4.4.

Оценка материального положения семьи, % от числа опрошенных

Характерно, что признали свое материальное положение плохим только 10,6 % опрошенных, что ниже числа семей с располагаемыми доходами меньше БПМ (бюджета прожиточного минимума), составляющих в первом полугодии 2005 г. 16,2 % всего населения. На вопрос «Как изменилось материальное положение вашей семьи по сравнению с прошлым годом?» получены аналогичные ответы (табл. 4.5).

Таблица 4.5.

Изменения материального положения семьи, % от числа опрошенных

Выросло число респондентов, признавших улучшение материального положения, осталось прежним число тех, у кого оно не изменилось, и значительно – на 18,7 % – снизилось количество отрицательных оценок. Существенное ухудшение материального положения признали только 5,3 % опрошенных (в 2002 г. – 13,5 %). С точки зрения укрепления порядка и стабильности – это важнейшая позитивная тенденция. Она предотвращает стихийный рост социальной напряженности и возможное использование этого фактора для революционной активации масс. Вспомним, что классическая формулировка «проклятого социального вопроса», понимаемого в качестве источника классовой борьбы, предполагает не только противоречие между трудом и капиталом и неоправданный рост социального неравенства, но и обнищание масс, доходящее до критического предела.

Для обобщенной характеристики состояния массового сознания можно использовать индекс терпения (ИТ) – наиболее важный интегральный социологический показатель кумулятивного типа, отражающий личностные диспозиции в плане восприятия человеком своей теперешней жизненной ситуации на основе накопленного опыта и сравнения того, что есть, с тем, что было, и с тем, что хотелось бы иметь (табл. 4.6).

Таблица 4.6.

Индекс терпения, % от числа опрошенных

Как видно из данных табл. 4.6, в 2002 г. 56,7 % признали, что «жить трудно, но можно терпеть», в 2005 г. таких оказалось 41,2 %. На первый взгляд может показаться, что индекс терпения за эти годы снизился. Однако следует учесть, что в 2005 г. почти в 3 раза уменьшилось число ответов «положение бедственное, терпеть уже невозможно» – с 8,7 до 3,0 % при одновременном росте на 18,9 % (от 29,0 до 47,9 %) позитивных ответов. Если добавить к данным по альтернативе С разницу между положительными и отрицательными ответами, то в 2002 г. ИТ будет равен 77,0 %, а в 2005 г. – 86,1 %. Расчет можно произвести по формуле

HT = C + (A + B − D).

Для учета затруднившихся ответить, т. е. неопределившихся, можно использовать пятибалльную шкалу, подсчитывая общую сумму баллов, деленную на 100. Тогда ИТ в 2002 г. равен 3,11, а в 2005 г. – 3,39. Таким образом, за эти годы ИТ повысился на 9,1 %, или на 0,28 пункта.

В табл. 4.7 представлены некоторые показатели, отражающие общественные настроения по шкале «оптимизм/пессимизм». Как видно, соотношение оптимистов и пессимистов по вопросу о том, как изменится жизнь в ближайшем будущем, составляет 5:1 (34,5 и 7,1 %).

Оценки возможности устроиться на постоянную работу: 54,8 % признали, что для них это не составляет проблем или же трудно, но возможно; 17 % считают, что для них это практически невыполнимо. Что касается временной работы, то только 12,3 % не видят для себя таких возможностей. Объективно говоря, причинами пессимистических ответов на данный вопрос могут быть скорее некоторые личные обстоятельства или черты характера, например состояние здоровья, завышенные требования, учеба и т. п., поскольку спрос на временную работу, в том числе в бытовом секторе (ремонт квартир, строительство дач, уход за детьми и т. п.), значителен и вряд ли удовлетворяется полностью.

Таблица 4.7.

Шкала «оптимизм/пессимизм» за 2005 г., % от числа опрошенных

Оценка населением социально-экономической ситуации и политической обстановки в стране. Оценки социально-экономической ситуации в стране выросли в 2005 г. по сравнению с 2002 г. в целом на 20 % (рассчитывалась общая сумма баллов по пятибалльной шкале), а политической обстановки – на 30 % (табл. 4.8 и 4.9).

Обратим внимание на изменения крайних отрицательных позиций (социально-экономическое положение признали плохим в 2002 г. 23,7 %, а в 2005 г. – 7,5 %; политическую обстановку назвали напряженной соответственно 7,5 и 2,6 %), а также на направленность изменений социально-экономической ситуации в стране (табл. 4.10).

Таблица 4.8.

Оценка социально-экономического положения страны, % от числа опрошенных

Таблица 4.9.

Оценка политической обстановки в стране, % от числа опрошенных

Таблица 4.10.

Оценка тенденций изменения социально-экономической ситуации в стране за минувший год, % от числа опрошенных

Относительно политической обстановки были получены следующие данные, характеризующие полярные мнения: 27,3 % респондентов считают, что она улучшилась, тогда как только 7,6 %, что существенно ухудшилась (табл. 4.11).

Таблица 4.11.

Оценка тенденций изменения политической ситуации в стране за минувший год, % от числа опрошенных

По сравнению с 2002 г. в 2005 г. отмечается рост положительных оценок изменения политической обстановки на 25,5 %, социально-экономической ситуации – на 15,0 % при одновременном снижении отрицательных оценок соответственно на 16,1 и 19,3 %.

Таким образом, проведенный анализ позволяет сделать следующие выводы.

1. Позитивная динамика развития народного хозяйства создала прочную материальную базу социального порядка и стабильности Республики Беларусь. Сопоставление наиболее важных объективных показателей и субъективных оценок, отражающих настроения масс, позволяет утверждать, что сегодня в Беларуси нет почвы для экстремального повышения социальной напряженности ни за счет обострения внутренних противоречий, ни из-за манипулятивного внешнего «разогрева» ситуации.

2. По сравнению с началом 1990-х годов радикально повысилась социальная мобилизованность. На основании полученных оценок можно утверждать, что Беларусь прошла точку «элементарного порядка» и приблизилась к уровню массовой интернализации, т. е. принятия и поддержки институциональных норм и целей как своих собственных.

3. Анализ демографических показателей выявил, что с 1989 по 2003 г. они были неблагоприятными с точки зрения социального порядка и стабильности. С 2003 г. наблюдается положительный сдвиг, который уже привел к снижению влияния демографических факторов на социальную напряженность.

4. Оценивая объективные экономические показатели, можно сказать, что в настоящее время достаточно острым и чувствительным фактором социальной напряженности остается жилищный вопрос.

5. Значительное понижение в первой половине 2005 г. инфляции положительно воспринято населением. Однако респонденты обращают внимание на то, что в силу достаточно высоких цен и определенной инерции решительных изменений по некоторым группам товаров пока не произошло.

6. Анализ экзистенциальных факторов социальной напряженности показал, что ни один из них не является угрожающим для социального порядка и стабильности общества.

4.2. Парсонсовская модель устойчивости и воспроизводства социальных действий

Вклад Т. Парсонса (1908–1979) в мировую теоретическую социологию неоспорим. Его творчество и сегодня, спустя 30 лет, привлекает внимание, стимулирует поиск, побуждает к уточнению и развитию тех или иных положений. Критика чаще всего направляется на предложенную им методологию структурно-функционального анализа, на идеи нормативного порядка, равновесия, дополнительности ролевых ожиданий и некоторые другие. Тем не менее созданная автором «специфическая система координат действия» как понятийная сетка, охватывающая если не все, то значительную часть пространства общественных проблемных ситуаций, используется социологами всех направлений. Парсонс писал: «Тенденция процесса взаимодействия к самосохранению есть первый закон социальных процессов»[415]. Далее раскрываются механизмы действия этого закона, его связь с устойчивостью социальных систем. Лейтмотивом всего творчества социолога является социальный порядок. Причем лейтмотивом не только как главной идеей его теоретических работ, но и как ведущим принципом в личностном смысле, побуждавшим к углубленной разработке данной темы и ее защите от многочисленных критиков. «Совершенно справедливо, – признавал Т. Парсонс в полемике с М. Блэком, – что эмпирико-теоретической проблемой, оказавшейся в фокусе моего внимания в момент старта, была проблема социального порядка»[416]. В «Интеллектуальной автобиографии», оценивая свою первую крупную работу «Структура социального действия», он отмечает: «Книга была представлена как исследование идей разных авторов о современном социоэкономическом порядке… и одновременно как анализ теоретической конструкции, на базе которой эти идеи и представления формировались»[417]. Как бы мы не относились к наследию автора, нельзя не признать справедливыми следующие слова В. Ф. Чесноковой: «Концепция Парсонса дана нам на будущее. Мы еще многому можем научиться у этого ученого»[418].

Устойчивость и воспроизводимость единичного действия. В фундаменте самых сложных систем действия находится единичное действие, т. е. действие отдельного человека в его конкретной ситуации, которую он определяет как реальную и жизненно важную. «Действие – по Парсонсу – это некоторый процесс в системе «субъект действия – ситуация», имеющий мотивационное значение с точки зрения действующего индивида или, в случае коллектива, мотивации составляющих его индивидов»[419]. Первоначально он называл элементарное действие единичным актом, позже – единицей действия, что не меняло сути аналитического подхода. С точки зрения социального порядка принципиально важно выяснить, при каких условиях единичное действие («единица действия») сохраняет свою устойчивость, т. е. доводится до логического завершения (цели, результата) в данной ситуации и стремится к воспроизведению в аналогичных условиях. «Ситуация, – отмечает Парсонс, – определяется здесь как то, что состоит из объектов ориентации. Тогда ориентации данного субъекта дифференцируются по отношению к различным объектам и их классам, составляющим его (субъекта) ситуацию»[420]. Соответственно выделяются три класса объектов: социальные, физические и культурные. Социальные объекты – это не только другие индивиды, коллективы и институты, но и сам действователь как центр системы (Эго), называемый Парсонсом не субъектом, а актором во избежание гносеологизации. К физическим относятся те объекты, которые не реагируют на Эго, – материальные вещи, предметы, природные явления и т. д. Культурные явления – идеи, верования, символы, ценности, нормы уже относятся к объектам в той степени, в какой они не интернализованы, т. е. не вошли в структуру личности, а остаются вне ее, в ситуации Эго. В единичном действии предполагается, что другие индивиды в аналитически выделенной конкретной ситуации просто отсутствуют. Парсонс по этому поводу говорит: «Вполне мыслимы ориентации изолированно действующего актора в ситуациях, однако это является предельным случаем и представляет для нас лишь второстепенный теоретический интерес»[421]. Возможно, он хотел избежать еще и упреков, ко всем прочим, в возвращении модели «робинзонады», хотя аналитически это оправдано как метод идеальной типизации. Характерно, например, следующее замечание М. Вебера: «Об этом (о природе теоретических понятий. – С. Ш.) следовало бы задуматься тем, кто иронизирует над «робинзонадами» абстрактной теории, и воздержаться от насмешек хотя бы до той поры, когда они смогут предложить нечто лучшее, т. е. более очевидное»[422]. Слабость популярной в свое время в экономической теории робинзонады не в том, что это была идеально-типическая конструкция (не более чем другие категории – обмен, товар, деньги, стоимость, производственные отношения и т. д.), а в том, что мотивационные ориентации homo economicus не анализировались в полном объеме и сводились всецело к эгоистическому интересу, утилитаризму-пользе, выгоде и т. п. Именно поэтому Парсонс отмечал: «Ни одно общество не может принять экономическую рациональность в качестве своей наиболее общей социетальной ценностной ориентации, хотя в ряду своих основных функций оно может поставить экономику на первое место. С эмпирической точки зрения экономическая рациональность должна оцениваться согласно своему месту и своим границам в отношении к социетальным ценностям более высокого уровня, к уровню структурной дифференциации данной системы и к ситуации, в которой находится данное общество»[423] (выделено нами. – С. Ш.).

Для того чтобы понять, как Парсонс решает проблему устойчивости единичного действия, необходимо воспроизвести его схему компонентов действия (структуру). Несомненно, это самый сложный раздел в парсоновской аналитике. Неслучайно он сам говорит о «жалобах, повторяющихся в течение многих лет на то, что меня трудно понять», замечая при этом: «Я немало поднаторел в социологии познания, а следовательно, понимаю природу сопротивления определенным типам нововведений»[424]. По-видимому, имеется в виду естественное психологическое сопротивление тем инновациям, восприятие которых невозможно без высокого напряжения, мобилизации интеллектуальных сил. Поэтому он и подчеркивает, что «изложение проблемы переменных и способа их включения в общую схему действия… многим читателям может показаться головоломным»[425]. Это так, но, например, для научных работников и преподавателей как основных категорий читателей работ Парсонса такие трудности не являются непреодолимым препятствием – каждый знает, как разгадывать теоретические головоломки. Гораздо сложнее справиться с авторскими переопределениями устоявшихся терминов или многозначностью новых, неожиданными сочетаниями образности и понятийной строгости, сменами экспозиции при переходе от общей теории действия к анализу социальных систем, общества и исторического процесса в целом. В силу этого изложение социологической теории Парсонса в нашей литературе, особенно учебной, разными авторами часто не совпадает не только между собой, но и с оригиналом.

С точки зрения Парсонса, социальная система представляет собой совокупность действий, организованных вокруг взаимоотношений двух и более индивидов; в то время как личностная система – это действия, организованные вокруг личности отдельного человека[426]. В дальнейшем Парсонс переопределяет ситуацию (не средства и условия, а объекты), вводит в структуру действия ожидания актора и модальность объектов, конструирует гибридное понятие «роль-статус» и др. Все это объясняется стремлением создать гибкую эвристичную систему аналитических средств при одновременном сохранении междисциплинарного статуса понятия «действие» и, соответственно, возможности разных подходов к его изучению и использованию. Мы видим, что в настоящее время существует несколько таких подходов. Например, праксеология исследует методологические основания повышения инструментальности и эффективности самых разных видов действия; эргономика – вычленяет простейшие операции (нажать кнопку, повернуть рычаг, ввести данные в компьютер и т. д.) и конструирует из них самые сложные действия в системе «человек – машина»; логистика – новейшее направление, не известное Парсонсу, определяет на– бор необходимых и достаточных действий (процедур, техник, методик) в их логической связи для оптимальной реализации целей сложных организационных комплексов, таких как фирма, предприятие, организация, компания, холдинг и др. Собственные подходы есть у таких дисциплин, как эвристика, инноватика, психология, философия и др. Социологический подход начинается с Вебера, доказавшего, что для социологии социальное действие «являет собой (во всяком случае, для той социологии, которой мы здесь занимаемся) ее центральную проблему, конститутивную для нее как для науки»[427]. Парсонс опустил (или не согласился) замечание Вебера о том, что «социология» занимается отнюдь не одним «социальным действием»[428]. По его мнению, не теория индивида, а теория действия есть «тот «материал», из которого строятся как личностные, так и социальные системы»[429]. Более того, «действие, в сущности, является особым уровнем организации феномена жизни, который, как можно предположить, возник в ходе эволюции»[430]. Подобная генерализация была бы некорректной, если бы Парсонс не связал действие с социальным порядком как особой формой соотношения индивида и общества, условием жизнеспособности социальных систем всех уровней – от семьи до глобального общества. Тем самым становится понятно, что в фундаменте социального порядка должно находиться «единичное действие», устойчивость и воспроизводимость которого есть conditio sine qua non (непременное условие) жизнеспособности любой социальной системы.

Основными динамическими компонентами (регулятивами) действия, по Парсонсу, являются мотивационная и ценностная ориентации. Это, конечно, не исключает правомерности традиционного, философского или праксеологического анализа действия в категориях цели и средства с точки зрения их релевантности друг другу или, точнее, диалектики целей и средств, поскольку в продолжительном процессе цели могут превращаться в средства, а средства становиться самоцелью с разными последствиями. Но, разумеется, не приемлем девиз иезуитов «цель оправдывает средства», как и тезис Э. Бернштейна «движение – все, конечная цель – ничто». Как писал К. Маркс, «цель, для которой требуются неправые средства, не есть правая цель»[431], но и в единичном действии, и в решениях на уровне высокой политики проблему постановки целей и выбора адекватных средств в конкретной ситуации нельзя понять, не обращаясь к ориентациям действующих индивидов, политических деятелей, хозяйствующих субъектов и др.

Мотивационная ориентация, или просто мотивация, есть побуждение к действию, его энергетический потенциал (заряд), проявляющийся в высокой мобилизованности, готовности, собранности, настроенности, внимательности, концентрации воли, настойчивости. При этом мотив понимается как антиципация (предвосхищение) результата действия, имеющий для индивида особое значение с точки зрения удовлетворения потребности, как некоторые подкрепления и вознаграждения усилий. «В каком-то смысле мотивация, – по словам Парсонса, – это ориентация на улучшение баланса удовлетворенности – неудовлетворенности действующего лица»[432], т. е. ожидание подкрепления и/или избежания депривации (ущемления, наказания). К чему здесь оговорка «в каком-то смысле» – автор не объясняет. Но нетрудно понять, что без нее субъективный баланс комфортности имел бы тенденцию неизменно склоняться к гедонизму (чувственным наслаждениям), эпикуреизму (удовольствиям) или в лучшем случае к эвдемонизму (смысл жизни – счастье, понимаемое как довольство). В подобных ориентациях просоциальная мотивация растворяется, если не исчезает; побуждения, даже если они очень сильные, не выходят на рефлексивный уровень, а значит, не знают самоограничений, отказов, терпения и пр., но вместе с тем разрушается и само действие как форма человеческой активности, требующая физического и умственного напряжения, и, наоборот, идеализируются состояния бездействия: покоя, созерцания, нирваны, иждивения и т. д. Поскольку эмпирические действия в подавляющем большинстве своем просоциальны, то и теория действия («аналитическое действие») должна иметь в виду реальную мотивацию, которой не чужд комфорт, более того – необходим, но он не является единственным самодетерминирующимся побуждением. Как гласит известный афоризм, человек ест, чтобы жить, а не живет, чтобы есть. О просоциальной мотивации писал К. Маркс: «Даже и тогда, когда я занимаюсь научной и тому подобной деятельностью – деятельностью, которую я только в редких случаях могу осуществлять в непосредственном общении с другими, – даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек. Мне не только дан в качестве общественного продукта материал для моей деятельности – даже и сам язык, на котором работает мыслитель, – но и мое собственное бытие есть общественная деятельность»[433].

Для анализа мотивационной ориентации Парсонс использует трехкомпонентную схему установки, уже апробированную к тому времени социальными психологами (Г. Олпорт, М. Смит и др.), включающую аффективный, когнитивный и поведенческий элементы[434]. Мотивационная триада состоит из когнитивного, катектического и эвалюативного (оценочного) компонентов (модусов). Когнитивная мотивация выражает исходное побуждение действующего лица к получению информации о сложившейся ситуации и ее объектах в их связях и отношениях друг к другу. Это то, что выражено в известной пословице «не зная броду, не суйся в воду».

Катектическая мотивация связана с некоторой мысленной (а если возможно, и сенсорной) сортировкой объектов с точки зрения возможности разрешения проблемной ситуации и удовлетворения потребности. Парсонс поясняет, что термин «катексис» он взял из теории Фрейда, но попытался соотнести его с целенаправленностью действия. В психоанализе под катексисом понимается «привязка, или направленность энергии на объект, а антикатексис – это препятствия, мешающие удовлетворению инстинкта»[435]. При этом, «согласно теории Фрейда, мотивация человека полностью основывается на энергии возбуждения, производимого телесными потребностями»[436]. Соответственно, объект – это не только другой человек или предмет окружающей среды, но и «что-то в собственном теле индивидуума, обеспечивающее удовлетворение (т. е. цель) инстинкта»[437]. Парсонс при всей комплиментарности относительно личности Фрейда и высокой оценке некоторых положений его теории все-таки строит содержательно иную понятийную систему. Он признает, что «личность индивида имеет прямое отношение к биологическому организму, которое в случае социальной системы является скорее косвенным, чем прямым. Каков бы ни был биологический фактор в конкретном функционировании обществ, ясно, что это не Id во фрейдистском смысле»[438]. Катектическая мотивация выражается в эмоционально окрашенном предпочтении (стремлении, притяжении) одних объектов ситуации другим, но не с точки зрения простого и сиюминутного удовлетворения инстинктов, например, разрядки энергии либидо, а в соответствии с жизненными целями индивида. Во всяком случае, так можно интерпретировать следующие слова Парсонса: «Независимо от того, что отношение к объекту может приносить или не приносить удовлетворение действующему лицу, не следует забывать, что удовлетворение является лишь частью системы действия, в которой действующие лица ориентированы нормативно»[439]. Это становится тем более очевидным при переходе к ценностным ориентациям актора.

Оценочный модус мотивации представляет собой побуждение, направленное на взвешивание преимуществ выбора конкретного объекта из числа многих, его консумацию (присвоение, использование) с учетом соответствующих затрат, а также неизбежного отказа от иных альтернатив, которые при этом остаются непроверенными и теряются. Но всякая оценка (и выбор), чтобы быть по возможности более адекватной, должна опираться на определенные критерии. Так, в структуру действия вводится ценность и ценностная ориентация. Т. Парсонс пишет: «Элемент общепринятой символической системы, используемый в качестве некоторого критерия или стандарта для выбора из имеющихся альтернатив ориентации, может быть назван ценностью»[440]. Включение ценностей в структуру действия – характерная черта именно социологического подхода, отличающая его от эргономического, праксеологического, логистического, операционного и других типов исследования действия. Однако при этом возникают определенные методологические проблемы, связанные с дефиницией данной категории, с соотношением объективного и субъективного в ней, ситуативной интерпретацией и др. Парсонс понимает ценности как «культурные модели», сформировавшиеся на основе кристаллизованного человеческого опыта (значений объектов, явлений и соответствующих практик), образующих смысловое содержание традиций конкретного социума. К высшему уровню ценностей, которые он называет «предельной реальностью», можно отнести:

1) религиозные заповеди – область трансцендентного;

2) вытекающие из них общечеловеческие ценности – ценность человеческой жизни, свободы и достоинства человека, равноправие, терпимость, справедливость и др., многие из которых исторически оформились и вошли в традицию в качестве запретов, например запреты каннибализма, инбридинга (инцест) и др.;

3) метафизические (смыслообразующие) категории – истина, красота, добро, порядок, соборность как соучастие, сотрудничество и др.

На социетальном уровне ценности – это «общепринятые представления о желательном типе социальной системы»[441], т. е. о социальном порядке. Ценности объективны (надличностны) в том смысле, что отдельный индивид не создает их для себя или «под себя». Парсонс отмечает: «Поскольку ценности являются культурными, а не личностными характеристиками, постольку они оказываются общепринятыми»[442]. Но вместе с тем они субъективны – по способу своего функционирования, применения. Здесь уместна аналогия с языком. Как знаковая система язык «объективен», т. е. надиндивидуален, но он живет только в межличностном общении и превращается в «мертвый», если нет его носителей – индивидуальных и коллективных субъектов.

Переход от объективного к субъективному осуществляется путем интернализации, т. е. усвоения индивидом ценностного содержания своей культуры. Ребенок учится говорить и одновременно овладевает аксиологическими значениями мира, в котором он живет. Поэтому в аналитической схеме единичного действия «актор – ситуация» имеется в виду социализированный индивид, для которого интернализованные ценности культуры не предмет абстрактного интереса, а доминирующая характеристика личности. Парсонс, говоря о культурных объектах ситуации, проводит разделение между теми из них, которые интернализованы («овнутренены»), и теми, которые являются внешними для индивида.

Для иллюстрации вспомним выражение «эта страна», которое употребляли некоторые политики, журналисты, даже социологи в период перестройки по отношению к своей родине Советскому Союзу. Ценностное отношение является первичным в определении ситуации; сила и вектор мотивации зависят от уровня и объема интернализации ценностей социума. «Даже если они, – отмечает Парсонс, – не принимаются индивидом, то все же благодаря своему происхождению они определяются в связи с культурной традицией, а их своеобразие состоит в специфических отклонениях от общей традиции»[443]. Так и в языке: лишь тот, кто хорошо владеет языком, может позволить себе некоторые «вольности»; неграмотный человек больше всего боится ошибок и тем не менее постоянно делает их.

Ценностная ориентация «касается не значения предлагаемого состояния дел для действующего лица, а содержания самих стандартов выбора»[444]. Все ценности включают момент социального значения, т. е. имеют надличностный характер, но вместе с тем «могут быть определены с точки зрения их функциональных связей с действием индивида»[445]. Отсюда следует, что ценностная ориентация расчленяется аналогично мотивационной на три вида: когнитивную, катектическую, т. е. оценочно-эмоциональную (appreciative), и моральную. Когнитивная ценностная ориентация вводит правила познания – образование понятий, формулировка и адекватность суждений и т. д. Прежде всего это научные методы, правила и законы логики, но также и обычные требования здравого смысла, повседневных наблюдений и пр. Скажем, в высказывании «эта страна» происходит нарушение ценностных познавательных стандартов: неприятие отдельных политических институтов переносится на все общество, включая коллектив, референтную группу, даже семью как ячейку общества. Обратим внимание, что когнитивный модус выделен и в мотивационной ориентации. Парсонс так объясняет их соотношение: «Точка зрения мотивации заключается в познавательном определении ситуации; ценностная же ориентация направлена на стандарты, при помощи которых определяется обоснованность когнитивных суждений»[446]. Это, на наш взгляд, можно понимать следующим образом. Когнитивная мотивация есть беспристрастный («объективный») сбор данных и формулировка некоторых высказываний на их основе; соответственно, когнитивная ценностная ориентация проводит систематизацию полученных данных по критериям ценностных стандартов данной культуры в той мере, в какой они интернализованы актором. Вполне возможно, что часть первичных суждений (гипотез, версий) будет отброшена как недостаточно обоснованная.

Также и катектический модус мотивационной ориентации наполняется на ценностном уровне новым ценностно-эмоциональным содержанием. Вообще, «катексис – это привязанность или отвращение, т. е. ответ на вопрос, что объект означает в эмоциональном смысле»[447]. Учитывая, что эмоция есть непосредственное переживание значимости для индивида тех или иных явлений, событий и др., правомерен вопрос, как возникают различия между мотивационным катексисом и ценностным, который Парсонс назвал «смысловым оцениванием». В «Рабочих тетрадях» в качестве примера назван «катексис неодушевленного объекта, такого, как пищевой объект»[448]. Очевидно, что катектическая мотивация такого объекта определяется путем дегустации по субъективной шкале вкуса «нравится – не нравится». Что же касается ценностного катексиса, то он основывается на укорененной в данной культурной традиции аксиологической шкале «приемлемо – неприемлемо», которая в отличие от вкусовой является общепринятой, т. е. объективной с точки зрения отдельного человека. Эти шкалы могут как совпадать (относительно большинства продуктов питания), так и расходиться. Если некоторый пищевой объект находится в данной культуре под ценностным запретом, то вкусовая шкала стерта и его значимость в эмоциональном смысле заведомо отрицательная, он вызывает только отвращение. Так, гоголевский Собакевич заявляет Чичикову: «Мне лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот, и устрицы тоже не возьму – я знаю, на что устрица похожа»[449]. Чичиков не спросил, отчего ж так, ведь у других народов это большое лакомство, поскольку и сам был такого же мнения. Чтобы понять такие различия, пришлось бы обращаться к далекой истории, выяснять условия жизни, первопричины использования доступных пищевых объектов, символическое деление на «чистые» и «нечистые», ритуализацию первых и табуирование вторых и т. д. В конечном счете все сводится к различиям культурных моделей (обычаев, традиций, привычек, ритуалов, архетипов и пр.), в том числе и культуры питания (потребления в целом), основу которых составляют системы «своих» для каждого народа ценностей как удостоверенных опытом значений, задающих стандарты ориентации деятеля в конкретной ситуации. «Некоторые из них, – отмечает Парсонс, – могут являться культурными универсалиями (т. е. общечеловеческими нормами. – С. Ш.), в то время как на другие элементы влияют изменения в культуре»[450]. Пример катексиса пищевых объектов более наглядный, но эмпирически не самый представительный. Ценностные стандарты влияют на избирательное оценивание всех возможных объектов ситуации – от моды и досуговых занятий до отношения к другим культурам и этносам (толерантность) и предпочтений тех или иных экономических укладов.

Третий модус ценностной ориентации образуют, по Парсонсу, моральные стандарты. Он (модус) соответствует модусу эвалюативной (фр. evaluation – оценка, исчисление, взвешивание) мотивации действователя, но в соответствии с логикой ценностного подхода вводит критерий долженствования. Мотивация оценивания есть стремление оптимизировать затраты (энергии, ресурсов) и возможные выгоды при выборе конкретного варианта действия. Иначе говоря, это мотивация к тому, чтобы не просто выполнить действие – любой ценой, а выполнить наиболее рациональным и эффективным способом, что далеко не всегда удается.

Моральные стандарты синтезируют когнитивный и катектический модусы и прокладывают путь для адекватной с точки зрения социальной значимости оценочной мотивации. Так, относительно природных объектов они выступают ограничителями возможностей вмешательства в природу, императивами сохранения ландшафтов, экологии, а также конкретными запретами тех действий, которые могут со временем разрушить окружающую среду. Но главная сфера их действия – это взаимоотношения людей, исходя из «того факта, что именно взаимодействие личностей конституирует социальную систему»[451]. Критерий долженствования требует исходить при оценке личностей из того, какими им надлежит быть в соответствующих ролях и статусах, а при оценке общества – насколько оно соответствует желаемому состоянию с точки зрения социальных ожиданий, потребностей и т. д. Моральные стандарты ценностных ориентаций организуют, направляют и интегрируют все компоненты действия (цели и средства, нормы и мотивации, оценки и смыслы) в целостную и стабильную систему.

Таким образом, единичное действие может быть устойчивым в данной ситуации и воспроизводимым в аналогичных условиях только при определенном согласовании всех модусов мотивационной и ценностной ориентаций. Это то, что Парсонс называет «консистентностью ориентаций» актора, т. е. таким сочленением модусов, при котором возникает новое эмпирическое состояние, не разложимое на исходные аналитические элементы.

Упорядоченность интерактивной диады. Единичное действие, достигая уровня консистентности ориентаций действующего лица, приобретает (помимо простого воспроизводства в репродуктивной форме) потенциал развития, модификации по двум направлениям: деятельностном и интерактивном. Действие, развертываясь в пространстве и времени, превращается в деятельность – высшую форму человеческой активности с характерными для нее признаками предметности, преобразовательности внешнего объекта, жизненной значимости, эстетического оформления, кумуляции опыта и т. д. Упорядоченные процессы обмена деятельностью представляют собой интеракции, т. е. взаимодействия двух и более акторов. Элементарной интерактивной системой является диада (двойка), т. е. аналитически выделенное межличностное взаимодействие двух индивидов. Т. Парсонс называет диаду социальной системой в теоретическом смысле слова, хотя эмпирически это скорее прототип социальной системы, поскольку в реальной жизни изолированные пары, как и «робинзоны», встречаются крайне редко. Отметим следующее пояснение Парсонса: «Упорядоченный процесс, как он здесь понимается, это нечто противоположное дезинтеграции системы. Дезинтеграция в этом смысле означает распадение связей между системой и ее окружением»[452]. Для своего сохранения, оптимизации внутренних отношений и связей с окружающим миром диада должна формировать устойчивый порядок или поддерживать процесс изменений, направленных к развитию. Иначе говоря, она должна иметь некоторые функциональные предпосылки и, соответственно, механизмы защиты от дезинтеграции и разрушения. Устойчивость диады имеет фундаментальное значение для поддержания социетельного порядка в целом. Трудно представить, как изменилось бы общество, если бы, например, число разводов или семей с одним родителем достигло критического уровня (около 30 %). Неслучайно Н. Смелзер, комментируя рост на 349 % за одно десятилетие «численности семей с одним родителем, никогда не вступавшим в брак», воскликнул: «Это протрясающий факт!»[453] Аналогичное можно сказать и относительно неустойчивых «двоек» в любых других сферах жизни: производственной, спортивной, учебной, воинской и т. д.

Рассмотрим под этим углом аналитическую схему Т. Парсонса, учитывая, что сам он, особенно в основной работе «О социальных системах», не акцентирует внимание на диадической интеракции, имея в виду системы действия всех уровней (коллективы, общности, общество в целом). Одним из его нововведений является понятие «двойная контингентность». Чтобы понять его суть, обратимся к статье «Социальная интеракция», не повторяющейся в других работах. Он пишет: «Решающих исходных позиций для анализа интеракции две:

1) что каждый деятель есть и действующий фактор (лицо), и объект ориентации, как по отношению к самому себе, так и по отношению к другим; 2) что как действующий фактор он ориентируется на себя и на других (другого) во всех главных способах или аспектах поведения. Деятель является познавателем (субъектом познания) и объектом познания, оценивателем и объектом оценки, интерпретатором символов и самим символом. Отсюда вытекает фундаментальное положение о двойной контингенции интеракции. В отличие от изолированных действующих единиц, животных или человеческих, конечный результат зависит (contingent) не только от успешного познания и манипуляции (физическими) объектами внешней среды со стороны деятеля, но, так как наиболее важные объекты, занятые в интеракции, тоже действуют, он зависит также и от их действия или вмешательства в ход событий»[454]. Философский смысл контингенции («инаковости») в указании на возможность быть иным, строить понятия, давать оценки, устранять неопределенность путем соотнесения объекта с чем-то другим, отличным; в признании того, что выбор одной из альтернатив оставляет все иные нереализованными, но они не исчезают, а виртуализируются. Поэтому, как считал Н. Луман, время «обратимо» в том смысле, что существует возможность возврата к каким-то ранее пропущенным переживаниям и действиям[455]. «Двойная контингентность» означает, что каждый из участников диады является одновременно и самим собой (Эго), и иным, с точки зрения партнера по взаимодействию. Это и «порождает чрезвычайно насущную проблему порядка»[456], т. е. упорядочения и сохранения интеракции. Если каждый из участников станет действовать, будучи только самим собой (Эго), как это происходит в единичном действии с «неотзывчивыми» физическими объектами, то возникает «парадокс Гоббса», а именно невозможность социального порядка из взаимодействия автономных и эгоцентричных индивидов. Гоббс считал, что эта проблема может быть разрешена путем ограничения автономии и делегирования каждым части своих полномочий государственному органу (монарху). Парсонс не согласен с таким решением. Он считает, что необходимо рассматривать две стороны проблемы: «порядок в символических системах, которые делают возможной коммуникацию, и порядок во взаимной мотивационной ориентации на нормативный аспект ожиданий»[457]. Порядок в символических системах – это прежде всего общность (понимание) языка, без чего невозможно общение и взаимодействие. Менее очевидна роль убеждений как совокупности идей и представлений, легитимизирующих символическое значение культурных ценностей. Парсонс подчеркивает: «Существование общей системы убеждений, разделяемых как Эго, так и другим, в некоторых отношениях столь же важно, как и то, что убеждения должны быть адекватными реальности вне отдельных систем взаимодействия»[458]. Интегративная функция общих убеждений особенно заметна при их расхождении, когда отсутствие или недостаточная согласованность убеждений вызывает «все более сильное напряжение в отношениях Эго и другого»[459].

Особенно чувствительны к возможным рассогласованиям идеологические убеждения. Предметом идеологических убеждений является ценностная интеграция общества; этим они отличаются от экзистенциальных, философских, эстетических убеждений, в которых преобладают познавательные, метафизические, экспрессивные и другие аспекты. В идеологических убеждениях «слиты воедино когнитивное признание истины и моральное признание правоты»[460]. Однако Парсонс признает, что такая интеграция не бывает совершенной, но «приближение к совершенству в этом отношении имеет огромное значение для социальной системы»[461]. Расхождения в области идеологических убеждений потому и воспринимаются на личностном уровне крайне болезненно, что одним из оппонентов ставятся под сомнение как признанные истины, так и моральная правота другого. Причем – что не всегда заметно в обычном споре – это означает отрицание ценностной интеграции социума с позиции иной идеологии. «По этой причине, – считает Парсонс, – процесс идеологической поляризации должен быть подчинен механизму социального контроля. С этой точки зрения очевидно, что социальные науки занимают очень важное и в некоторых отношениях прямо решающее положение в деле идеологического уравновешивания данной социальной системы»[462]. Но, учитывая такое свойство идеологии, как инклюзивность (всепроникаемость), можно утверждать, что эти проблемы характерны не только для высших сфер и институтов общества, но и для межличностного взаимодействия. И, следовательно, первой предпосылкой устойчивости диады в связи с двойной контингентностью интеракций является общность убеждений, особенно идеологических, в крайнем случае терпимость и стремление понять иное мнение. Именно поэтому закон совместимости партнеров означает сходство убеждений, ценностных ориентаций, направленности интересов при возможных расхождениях вплоть до противоположности темпераментов, черт характера, сенсомоторных реакций и т. п. Вторая предпосылка касается мотивационного порядка и означает согласованность взаимных ожиданий. Поскольку имеется в виду диада, то под ожиданиями можно понимать прогнозируемую одним из членов пары реакцию партнера в ответ на собственные действия. Это то, что составляет ткань повседневной жизни: мы ожидаем, что на вопрос последует ответ, на приветствие – приветствие, на помощь – благодарность и т. д. Но если кто-то отказался пожать протянутую руку, значит, отношения прерываются. Парсонс пишет: «Установленное состояние социальной системы – это процесс взаимного действия друг друга, двух или более индивидуальных акторов, каждый из которых конформен (согласен, признает и поддерживает. – С. Ш.) по отношению к ожиданию другого (или других) таким образом, что реакции другого на действия Эго являются позитивными санкциями, которые подкрепляют его систему потребностей и тем самым исполняют его ожидания. Такой стабильный или уравновешенный процесс взаимодействия – фундаментальная точка отсчета для любого динамического мотивационного анализа социальных процессов»[463].

Как видим, это принципиально иное, чем у Гоббса, решение проблемы порядка. Если Т. Гоббс предлагал каждому поступиться частью своих прав ради мирного сосуществования на формально договорных условиях, то здесь оба актора могут получить то, чего ждали, благодаря своей способности быть иным, т. е. учесть ожидания партнера. Понятно, что никто не захочет менять сложившуюся систему отношений, если она в равной степени устраивает обоих членов диады. Однако в рассматриваемой схеме оказывается невостребованной центральная категория теории действия «нормативный стандарт». Если и есть какой-то нормативный аспект обмена ожиданиями, то он сводится к самой контингенции. Поэтому Парсонс переходит от экспектаций (индивидуальных ожиданий) к ролевым ожиданиям. «Мы можем теперь, – пишет он, – определить роль как структурированное, то есть нормативно регулируемое участие некоего лица в конкретном процессе взаимодействия с конкретными партнерами по роли»[464]. Нормативный характер роли не вызывает сомнений, достаточно обратиться к профессиональным ролям, чтобы убедиться, что содержание каждой роли (должности) задается достаточно строго обоснованным перечнем прав, обязанностей и ответственности. Функциональные обязанности представляют собой набор тех требований, которые включены в должностную инструкцию и подлежат исполнению. Данный набор требований универсален (един) для определенной категории работников и деперсонализирован. Требования исходят из производственной необходимости, а не из личных качеств того или иного исполнителя. Напротив, ролевые ожидания, как правило, конкретны. Это прогнозируемая оценка исполнения специалистом своих должностных обязанностей, т. е. установленных норм деятельности.

Институциональная интеграция элементов. Разработку теории действия многие критики считают избыточной для анализа общества, но сам Парсонс объяснял ее стремлением создать единую систему координат. Здесь возможна некоторая аналогия с декартовой системой координат, позволяющей определить положение движущегося объекта в пространстве. Но для социального пространства координатами могут быть только понятия, точнее, определенная понятийная сетка, общая для всех подсистем действия – социальной, культурной и личностной, благодаря которой можно зафиксировать и понять их взаимопроникновение и возможные преобразования. Для этого необходимо приблизиться к эмпирическому уровню. Рассмотренные ранее «единичное действие» и межличностная интеракция в диаде являются предварительными и сугубо аналитическими. В реальности, несмотря на то что кто-то может оказаться в ситуации Робинзона, что большинство людей живут в браке, «который представляет собой один из наиболее важных типов диадических отношений во всех обществах»[465], такие модели не могут быть изолированными и автономно достаточными. Парсонс утверждает: «Действия не бывают единичными и дискретными, они организованы в системы»[466]. Так вводится основополагающее понятие «система», без которого, как показал пример утилитаризма (Гоббс, Бентам и др.), проблему порядка невозможно не только решить, но и правильно сформулировать. Парсонс принимает определение системы, сложившееся к тому времени в науке. Под системой понимается совокупность элементов, их связей и отношений, образующих целостность. Кибернетический принцип связи элементов позволяет системе накапливать и передавать информацию, реагировать на изменения в одной точке (элементе) комплексно, а значит, менять уровень самоорганизации так, чтобы предотвращать разрушение и восстанавливать равновесие системы. Здесь же Парсонс уточняет понятие «порядок». Оно употребляется широко и на первый взгляд неоднозначно. Так, Парсонс говорит о порядке – нормативном, стандартизованном, мотивационном, символическом, социальном, что создает впечатление метафоричности термина, смешения строгой понятийности и образности. Один из лучших российских специалистов, по Парсонсу, А. Д. Ковалев замечает: «Здесь уместно сразу предупредить, что общий термин «социальный порядок» у Парсонса утверждает всего лишь неслучайность социального взаимодействия людей, а не гораздо более сильную посылку о контовском «всеобщем согласии» или «равновесии», в чем его много раз обвиняли критики, уличая в консерватизме»[467]. На наш взгляд, это разъяснение далеко не бесспорно. Вряд ли только «неслучайность социального взаимодействия» имеется в виду в следующих словах Парсонса: «Я думаю, что наиболее фундаментальной их них была проблема порядка»[468]. Тем более учитывая ее постановку и признанное неудовлетворительным решение Гоббса, а также «конвергенцию основных концептуальных схем этих четырех авторов (М. Вебер, Э. Дюркгейм, В. Парето), не упуская из вида и Маркса»[469]. Несомненно, социальный порядок потому и назван фундаментальной проблемой, что он выражает не только философское вопрошание «Как возможно общество?» или этнологическое «Как возникло человечество?», но и социологический поиск «Какое общество может быть стабильным?», «Какие механизмы нужны для предотвращения дезинтеграции, распада?» и т. д. Конечной целью для Парсонса было создание теории общества, но не идеального проекта в духе Платона, а системы научных методов, позволяющих анализировать эмпирическую реальность.

Для концептуального обоснования устойчивости системы действия Парсонс использует разветвленную понятийную систему, основу которой составляет схема стандартных переменных действия. Стандартные переменные понимаются как дихотомические категории, выражающие необходимые требования (императивы) взаимодействия коллективных акторов, которыми они руководствуются как в своих отношениях, так и при определении ситуации и осуществлении выбора. Т. Парсонс неоднократно приводит пословицу «нельзя съесть пирог и сохранить его»[470], подчеркивая тем самым неизбежность решения дилеммы выбора. Схема стандартных переменных включает следующие пары переменных:

1) аффективность – нейтральность: по уровню эмоциональности отношения к ситуации и объектам выбора, страсти или бесстрастия в действии;

2) конкретность – диффузность: по определенности ориентации и направленности действия;

3) ориентация на себя – ориентация на коллектив: с точки зрения интереса; 4) универсализм – партикуляризм: предпочтение участвующих в ситуации субъектов по общим для всех характеристикам или по особым (частным) свойствам, важным для актора; то же относительно норм действия;

5) достижение – аскрипция: что ценится больше в людях – то, чего они добились (квалификация, статус и т. д.), или врожденные качества (пол, происхождение и т. д.).

«Эти переменные, – пишет Парсонс, – образуют минимально дифференцированное выражение указанной основополагающей двоичности, которая в сочетании с только что намеченными функциональными принципами является необходимой для определения существенных функциональных проблем и, следовательно, условий стабильности системы действия»[471]. Под основополагающей двоичностью имеется в виду двухосность системы действия: первая ось – ориентации актора (субъективные), вторая ось – условия ситуации (объективные).

По замыслу Парсонса стандартные переменные предназначены для выявления различий в ориентациях разных акторов в одинаковых ситуациях, а также для определения особенностей исторических форм общества. О том, как работают переменные на эмпирическом уровне, можно составить представление из следующего условного примера. Предположим, двое студентов А и Б сдают один и тот же экзамен. Их ориентации по выделенным пяти переменным характеризуются следующим образом.

Первая переменная: аффективность – нейтральность. А относится к предмету аффективно, т. е. эмоционально напряженно, страстно, и мотивирован на получение высшей оценки; Б – нейтрально, бесстрастно, его мотивация – «лишь бы сдать».

Вторая переменная: конкретность – диффузность. А также положительно и заинтересованно относится и ко всем другим предметам, его ориентация диффузна в том смысле, что не имеет однозначной конкретной привязанности; Б – делит предметы на любимые и нелюбимые, его ориентация конкретная, специфичная.

Третья переменная: ориентация на себя – ориентация на коллектив. А ориентирован на себя, он не станет тратить время на помощь другим; Б – на коллектив, он охотно делится знаниями, гордится, если его учебная группа обошла других в учебе, спорте, самодеятельности.

Четвертая переменная: универсализм – партикуляризм. А относится ровно ко всем преподавателям, ориентируясь на универсальную норму учебы «хорошие знания – высокий балл»; Б – стремится строить особые отношения с отдельными преподавателями по принципу «хорошие отношения – высокий балл».

Пятая переменная: достижение – аскрипция. А учитывает прежде всего достижительные параметры, т. е. компетентность преподавателей, собственные знания, отношение к учебе коллег; Б – в большей степени аскриптивные качества как преподавателей, так и своих друзей и партнеров.

Не будем обсуждать полноту выделенных стандартных переменных. Например, первоначально присутствовала шестая переменная «долгосрочность – краткосрочность ориентации»; в окончательном варианте остались четыре переменные, ориентация на себя или на коллектив оказалась выброшенной. На наш взгляд, целесообразно было бы ввести отдельную переменную, характеризующую степень принятия ответственности. Но главное, что данный подход существенно углубляет анализ системы действия по сравнению со схемой «цели – средства», позволяет дифференцировать и сами действия, и действующих лиц; на уровне коллектива – диагностировать групповую совместимость, сплоченность и т. д. Отметим, что введение в социологическую теорию понятия «коллектива» – это свидетельство, с одной стороны, аналитической проницательности, с другой – определенной смелости, поскольку в период разгула маккартизма за использование подобных марксистских терминов преподавателям вручали «волчий билет». Правда, Парсонс не разрабатывал теорию коллектива, ее создавали советские ученые А. С. Макаренко, В. А. Сухомлинский, А. В. Петровский и др. Применительно к обществу в целом типовые переменные позволяют выявить доминирующую мотивацию, а значит, более глубоко исследовать социальные структуры и процессы их изменения. Так, Парсонс показал, что в традиционном обществе решающее значение имеют партикуляризм и аскрипция, в то время как в современном – ориентации универсализма и достижительности (профессионализма, компетентности, отношения к делу).

Путем сочетания пяти переменных (их дихотомических пар) друг с другом Парсонс создал чрезвычайно разветвленную аналитическую схему, включающую 32 варианта, которую многие считают нарочито и излишне усложненной. Следует, однако, учитывать, что такой набор вариантов не произволен, а определился логикой самой процедуры, а также то, что целями являлись поиск и обоснование институциональной интеграции элементов действия. Парсонс подчеркивает: «Понятие интеграции имеет двойной смысл: а) совместимости компонентов системы друг с другом так, чтобы не было необходимости в изменении, пока не нарушено равновесие; б) поддержания обособленности системы внутри своих границ от ее окружения. Интеграция может быть связана и с подвижным равновесием, т. е. упорядоченным процессом изменения системы, но также и со статическим равновесием»[472]. Нетрудно заметить, что в силу дихотомичности не могут быть совмещены модусы ориентаций в рамках одной переменной, например общее и особенное, универсальные нормы и личное усмотрение и т. п. Рассмотрим один из вариантов сочетания двух переменных.

В первой ячейке сочетаются специфичность ориентаций и предпочтительность достижений субъектов. В качестве примера можно привести эффективного и ответственного бюрократа. В работе «О социальных системах» Парсонс рассматривает бюрократию в веберовском смысле слова, как необходимый и полезный организационный механизм, выделяя такие признаки, как функциональная специфичность и профессиональная специализация.

Вторая ячейка – это суммирование ориентации на достижение и диффузности. Ярким примером является наука с ее ориентациями на достижение, но для всех.

В ячейке 3 объединяются специфичность и аскрипция. Примером может быть семейная фирма или малое частное предприятие, где работают родственники, а значит, особые родственные связи оцениваются более высоко, чем экономическая выгода.

Ячейка 4 показывает сочетание аскрипции и диффузности. Это характерно, например, для работы консульства Беларуси за рубежом, призванного защищать всех (диффузность) граждан страны (аскрипция), а не только некоторые категории или своих знакомых.

Чтобы понять, в чем суть интеграции как совместимости элементов системы действия, достаточно переставить субъектов в ячейках. Скажем, если бюрократ оказывается в третьей ячейке, то он работает прежде всего на себя, поддерживая аскриптивные связи и отношения; ученый в ячейке 1 закрывается, секретится, порывает контакты вместо того, чтобы их развивать, переориентируется на коммерческое использование достижений. Отсюда следует, что для разных типов действий есть некоторый оптимальный набор совместимых ориентаций, при соблюдении которых все элементы действия интегрируются в стабильную систему.

4.3. Социальная дифференциация и способы ее регулирования

В журнале «Социология» (1998. № 3) опубликована статья «Идеология устойчивого развития Республики Беларусь» И. И. Антоновича, О. П. Слуки, М. А. Ермолицкого, А. Т. Юркевича. В ней представлена авторская модель функционирования национальной экономики (модель устойчивого развития). Что касается социальных и психологических проблем, то они лишь затронуты. Между тем первое, на что обращает внимание человек в идеологии, это, несомненно, проблемы регулирования социальной дифференциации. С 1990 г. индекс неравенства значительно вырос. Нарастающее расслоение общества все сильнее задевает многие категории населения. Идеология белорусской государственности должна ответить на вопросы, будем ли мы стремиться к социально однородному обществу, какой уровень дифференциации приемлем, какие механизмы будут использованы для его регулирования. Рассмотрим эти вопросы на теоретическом уровне.

Немногие из советских обществоведов пытались «заглянуть» за тот предел, который определялся программными проектами развития общества, и ответить на вопрос, каким же будет социально однородное общество. С одной стороны, такое общество не должно быть бесструктурным, с другой – не ясны были критерии новой структуризации, основные элементы социальной структуры, различия между ними и т. д.

В начале 80-х годов была выдвинута гипотеза о том, что «бесклассовая социальная структура будет носить как бы «ячеистый» характер»[473]. Элементами социальной структуры, ее «ячейками», станут трудовые коллективы как реальные прообразы коммунистических ассоциаций. Однако при таком подходе не учитывались те социальные различия, которые выходили за рамки отдельных классов (территориальные, семейно-бытовые, демографические и др.). Трудовые коллективы, занятые в разных отраслях, сферах, регионах, отличались друг от друга гораздо больше, чем рабочие и крестьяне. Тем самым проблема перемещалась в другую плоскость, хотя ее актуальность не снижалась. Теоретическое моделирование заходило в тупик, прежде всего из-за того, что термины «различие», «равенство», «однородность» понимались весьма абстрактно. В массовое сознание внедрялось представление, что равенство (без предиката «социальное», который большинству ни о чем не говорил) – это одинаковость имущественного положения, зарплаты и потребления. Предостережения К. Маркса о грубом, аскетическом «уравнительном коммунизме», который не только не возвысился над частной собственностью, но даже и не дорос до нее и способен лишь порождать всеобщую зависть, если и упоминались, то только в историческом контексте, но никак не применительно к современности или будущему. Центральная для теоретического анализа социальной структуры, для прогнозирования тенденции ее развития категория социальной дифференциации оказалась невостребованной.

Какова природа социальной дифференциации, причины ее возникновения и воспроизводства, посильна ли для общества (любого типа) задача ее устранения, а если нет, то какими способами и в каких границах необходимо регулировать процессы расслоения – все эти вопросы имеют первостепенное теоретическое и практическое значение.

Итак, социальная дифференциация есть разделение людей по показателям общественного положения и соответствующее объединение в более или менее однородные группы лиц, социальная дистанция между которыми незначительна (т. е. не фиксируется ни в форме права, ни в иных социальных нормах), а их общая позиция служит критерием самоидентификации.

Обратим внимание на следующее.

1. Речь идет не о всяких различиях, число которых необозримо, а лишь о тех, которые связаны с социальным положением индивида (группы). Например, различия по образованию являются социальными, поскольку по закону разделения труда образование существенно влияет на возможность занятия тех или иных позиций в обществе. Но различия половозрастные, территориальные (по месту жительства), национальные, конфессиональные объективны, т. е. по закону общественного разделения труда не детерминируют положение человека в обществе, и если они приобретают социальный характер, то по причинам политическим: в силу искусственной дискриминации или необоснованных привилегий.

2. На индивидуальном уровне отставание по одному из показателей может компенсироваться за счет некоторых преимуществ по другим показателям. Различия по образованию часто сглаживаются более ответственной или значимой работой, общественный престиж компенсирует власть, зарплату – доходы от личного подсобного хозяйства и т. д. Этим же целям при разумной социальной политике служат льготы и привилегии, а также система перераспределения доходов. Но в данных вопросах требуются подлинное искусство маневрирования, гибкость, стратегичность, высокие нравственные принципы. Не секрет, что та безответственность в отношении к льготам и привилегиям, которая возникла в 60–70-е годы, стремление устанавливать их негласно и в основном по должностям, а не по заслугам не только усилили неоправданную дифференциацию, но и вызвали деструктивные тенденции в социальной политике. Мечта М. Горбачева о сильной социальной политике была нереализуемой, поскольку правящая элита не понимала происходящего и не хотела отказываться от преимуществ. К сожалению, подобная ситуация, хотя и на другой основе, складывается сегодня в некоторых странах СНГ.

О происхождении социального неравенства, как и о путях его преодоления, существует огромное число точек зрения. Обобщая те из них, которые имеют научный статус, и отбрасывая обыденные, эмоциональные, мистические представления, можно выделить три подхода.

Первый подход представляют различные модификации весьма распространенной в свое время «теории насилия», усматривающей причины расслоения в захвате, краже, преступлении, порабощении и т. д. Все это было в человеческой истории. Но без внутренних источников воспроизводство богатства, как и социальной структуры в целом, невозможно. Несостоятельность такого подхода очевидна. Вызывает удивление лишь то, что в последнее время часто встречаются ссылки на Прудона («частная собственность есть кража»), на Бальзака («за каждым состоянием стоит преступление») и др.

Во втором подходе акцентируются различия между людьми по способностям, усердию и т. д. (как исходная причина социальной дифференциации). Сторонники данного подхода утверждают, что сама жизнь проводит постоянно «естественный эксперимент», ставя многих людей в равные условия. И коль они добиваются разных результатов, то дело в них самих. Противники приводят не менее убедительные данные о том, как при изменении условий успеха добиваются те, кто ранее не имел никаких шансов. Парадокс в том, что и те и другие по-своему правы, но между этими позициями лежит не истина, а проблема.

Третий подход можно назвать институциональным. Он в наибольшей степени обоснован (хоть и с разными конечными выводами) в марксистской теории классов и теории социального действия. В первой причинами социальной дифференциации (разделения общества на противоположные классы) называются: а) разделение труда; б) частная собственность; в) «недостаточное для всего общества производство»[474]. «В основе деления на классы, – по словам Ф. Энгельса, – лежит закон разделения труда»[475]. Общественное разделение труда порождает частную собственность на средства производства и институт наследства, благодаря чему социальные различия закрепляются и передаются от поколения к поколению. Отсюда логическая схема устранения классов, классового неравенства. Прежде всего необходимо ликвидировать частную собственность. «Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности», – указывали Маркс и Энгельс в Манифесте Коммунистической партии. Затем можно перейти к устранению общественного разделения труда и «к воспитанию, обучению и подготовке всесторонне развитых и всесторонне подготовленных людей, людей, которые умеют все делать»[476].

Требование «уничтожения» частной собственности является оправданным и неизбежным в определенных условиях. Неслучайно оно возникло в глубокой древности как «общность имуществ». Правда, история показала, что революционный путь экспроприации, национализации, конфискации и т. п. оказывается менее эффективным, чем эволюционные преобразования частной собственности в направлении ее социализации, обобществления.

Что же касается «уничтожения» общественного разделения труда, то это с научной точки зрения чистейший волюнтаризм. Отменить действие объективных законов в природе или обществе невозможно. Их необходимо познавать и учитывать в своей деятельности. Сложность в том, что в сфере труда одновременно действуют многие законы: разделения труда, в том числе международное; перемены труда; кооперации; обобществления труда; закон стоимости, включая стоимость рабочей силы и др. Совместное действие этих законов не так ясно, как одиночное.

Для устранения третьей причины – недостаточного уровня производства – нужны иные способы: мотивация и стимулирование труда, научно-технический прогресс, включенность в международное разделение труда, готовность к инновационному поиску, самостоятельность производителей и многое другое. Например, Фурье сохранил в своей «Гармонии» частную собственность только потому, что не видел более действенных стимулов «притяжения» (т. е. мотивации) к труду. Если общественное производство не развито, то социальные различия воспроизводятся и усиливаются.

В теории социального действия социальная дифференциация связана с выделением жизненно важных для существования общества функций, которые могут успешно выполняться специализированными институтами, органами и лицами. Доказывается, что от степени дифференцированности системы зависит вероятность появления в ней нововведений.

В целом основным объективным источником генезиса и воспроизводства социальной дифференциации является закон общественного разделения труда. Его действие дополняется (усиливается либо ослабляется) рядом факторов – экономических, политических, культурных и др. На основе факторного анализа можно, например, утверждать, что снижению социальной дифференциации способствуют:

1) расширение каналов меж– и внутригенерационной (поколенческой) мобильности, большие возможности перемещений людей, выбора места работы и жительства;

2) более высокий уровень образования, квалификации, культуры в целом; 3) многоукладность экономики (равная разнообразию форм собственности), диверсификация производства, ограничение монополий;

4) развитый рынок труда;

5) система социальной защиты, пенсионного обеспечения и социального страхования;

6) эффективный механизм стимулирования и мотивации труда;

7) четкая нормативно-правовая база, высокий уровень правосознания населения.

Некоторый уровень социальной дифференциации неизбежен в любом обществе. Так, в экономически развитых странах считается допустимым неравенство в доходах, не превышающее коэффициент равный 5 (соотношение 20 % высоко-и низкодоходных общественных классов). Такое неравенство было бы приемлемым и для нашего общества (по крайней мере на психологическом уровне). Так, на вопрос «Какой, по-Вашему, должна быть зарплата руководителя предприятия (учреждения)?» население республики, опрошенное по репрезентативной республиканской выборке (1487 чел.), дало такие ответы (в % к числу респондентов):

1) на уровне средней зарплаты работников – 23,4;

2) выше средней в 2–3 раза – 36,6;

3) выше средней в 4 раза – 26,6;

4) выше средней в 10 раз – 8,4;

5) выше средней в 15 раз – 2,3;

6) по ситуации в зависимости от того, как идут дела – 1,2. По этим данным можно рассчитать индекс превышения зарплаты руководителя средней зарплаты работников по формуле:

Z = nti/N,

где N – общее число ответов; n – число ответов по каждому варианту; ti – соответствующий варианту коэффициент превышения (во сколько раз). Расчет показывает, что Z = 3,5.

При прогнозном определении уровня доходов на одного члена семьи, который обеспечивал бы нормальную жизнь, запросы, по мнению респондентов, существенно расходятся. Однако для большинства достаточным было бы увеличение сегодняшнего уровня в 2–3 раза. Опросы показывают, что, если бы разницу в зарплате определяли не нормировщики Министерства труда, а население, скажем, на референдуме, она была бы значительно выше, чем в настоящее время, особенно для категории высококвалифицированного труда. Это значит, что население проголосовало бы за усиление социальной дифференциации.

Думается, что такой вывод противоречит не только прежним уравнительным стереотипам, но и распространенным представлениям о современном состоянии массового сознания. Однако нужно учитывать, что декларации о «сглаживании и окончательном стирании социальных различий» не могли скрыть от населения реальное расслоение общества. Как отметил А. Зиновьев, «история еще не знала таких контрастов для многочисленных слоев в распределении благ и в тратах, какие являет советское справедливое (согласно демагогии) общество»[477]. То, что неравенство нельзя было демонстрировать, выставлять напоказ, что на нижних этапах насаждалась уравнительность – суть дела не меняло. Но то, что контрасты были скрыты, позволяло простым людям их не замечать и ориентироваться на ближайшее окружение, где различия были психологически приемлемыми.

Что касается массового сознания, то сегодня в нем ярко выражены две тенденции: во-первых, нарастающее возмущение неоправданно высокими и часто полукриминальными доходами; во-вторых, неприятие необоснованного выравнивания зарплаты и пенсии, попадание в число «льготников» тех, кто не имеет на это права, и т. п. Заметим, что в пропагандистских целях эти тенденции смешиваются или подменяются друг другом (в зависимости от того, что хотят доказать).

Общественное мнение в принципе не расходится с теоретическим выводом о том, что для общества в равной степени неприемлемы и опасны как несправедливое расслоение, получение незаслуженных преимуществ представителями новых классов, так и уравнительность в сфере доходов и потребления, унификация социальных параметров, образа жизни и т. д. Несправедливость равной оплаты неравного труда, игнорирование различий по образованию, квалификации, опыту, знаниям, отношению к делу столь же оскорбительны и нетерпимы, как и извлечение незаслуженных выгод из должности, собственности и т. п.

Частная собственность как эпифеномен общественного разделения труда является одной из сильных причин расслоения – как исторически, так и фактически. Но не единственной. Истории известен азиатский способ производства, который не знал частной собственности. Право собственности принадлежало государству. Работники выступали лишь пользователями земли, воды, ирригационных устройств и других средств производства. Свободные мелкие производители находились в зависимости от государства и эксплуатировались через налогово-повинностную систему. В социальной структуре выделялись такие группы, как «верховное деспотическое начало», представленное фараонской и жреческой знатью; низший государственный аппарат – главы общин и иные начальники; воинство; ремесленники; крестьяне и рабы. Последних было немного, они выполняли функции челяди, однако положение народа в азиатском обществе обычно называют «поголовным рабством»[478].

Социальные различия между «верхами» и «низами» были огромны и, как правило, непреодолимы. Вертикальная мобильность отсутствовала, общественное производство теряло стимулы к труду, к технологическим усовершенствованиям и деградировало. Не знала частной собственности и российская поземельная крестьянская община. Землей владела вся община. Периодически проводились переделы земли с целью выравнивания наделов отдельных семей. Казалось бы, переделы земли по самому справедливому критерию – «по едокам» должны были бы исключить возможность дифференциации внутри общины. Но имущественное расслоение после отмены крепостного права нарастало. Более активные семьи занимались промыслами, извозом, отходничеством и т. д. «Общинное владение, – по словам А. Н. Энгельгардта, – спасает многих малоспособных к хозяйству от окончательного разорения»[479]. Однако хозяйственная экономическая эффективность общины снижалась. Деление «по едокам» стимулировало рождаемость. Так, за 45 лет, с 1861 по 1905 г., крестьянское население выросло более чем в 2 раза. Соответственно, уменьшились наделы, снизилась товарность производства. Община, препятствуя миграции, задерживая мобильность крестьян, могла при нарастании малоземелья лишь воспроизводить равенство бедности.

«Ему (земледельцу России), – отмечал К. Маркс, – нужен теперь кооперативный труд, организованный в широком масштабе… Но оборудование, удобрение, агрономические методы и прочее – все необходимые для коллективного труда средства – где их найти? Именно здесь-то и скажется крупное превосходство русской «сельской общины»[480]. Ясно, что речь идет не о колхозе на основе огосударствленных средств производства, а о добровольном объединении для самостоятельного хозяйствования. Собственность, минуя фазу единоличества, точнее, проходя лишь юридическое оформление, сразу же обобществляется, приобретая статус паевой, акционерной, кооперативной собственности. Это позволяет вести крупное производство, не переходя за границы тотального отчуждения человека от собственности и результатов совместного труда. Фактически это тот же путь социализации собственности, но учитывающий артельные традиции и общинную мораль крестьянства России.

Эти опыты привлекли пристальное внимание К. Маркса. И если он не изменил свои взгляды на судьбу частной собственности, то, думается, по следующим причинам. Во-первых, он не считал возможным победу социализма в одной, тем более слабо развитой, стране. Новое общество могло появиться лишь после того, как капитализм выполнит свою «цивилизаторскую роль», – разовьет производительные силы, дисциплинирует работников, завершит создание мирового рынка, устранит все остатки феодализма. Во-вторых, по Марксу, история не знает попятного движения, а поэтому возврат каких-либо элементов «азиатской деспотии», «египетского фараонства», «кастовости» и т. п. совершенно исключался. И, в-третьих, в то время не было никаких оснований допустить, что правящие классы способны на социальное партнерство и компромиссные решения классовых конфликтов. Их сила – в частной собственности, и она подлежала уничтожению.

История еще раз в XX в. показала, что сама по себе ликвидация частной собственности, всеобщее огосударствление средств производства не решает автоматически социальных проблем.

Кратковременный трудовой подъем и энтузиазм постепенно снижались из-за отсутствия эффективного и постоянно действующего мотивационно-стимулирующего механизма. Хотя классовое неравенство уничтожается, но возрастают социальные различия внеклассового происхождения.

Китай, отказавшись от догматического тезиса о несовместимости частной собственности с социализмом, сделал ставку на использование стимулирующего эффекта собственности и добился резкого подъема производства. Фурье оказался прав: не директивное устранение частной собственности, а ее постепенная социализация с использованием присущей ей высокой мотивации труда – таков теоретически оправданный путь преобразования собственности и всего устройства общественной жизни. Отсюда следует и другой вывод: попытки возврата в постсоциалистических странах к классическим формам частной собственности, которых уже давно не существует в развитых странах, основаны на весьма поверхностных исторических аналогиях и в конечном счете могут лишь усилить социальную напряженность. Но и консервация прежних структур, отказ от реформ в экономике и социальной сфере неизбежно ведет к накоплению социального нетерпения со всеми негативными последствиями.

Регулирование социальной дифференциации слишком ответственная задача, чтобы ее можно было оставлять во власти стихии, и в то же время слишком сложная, чтобы браться за ее решение на основе обыденных представлений или концепций, созданных применительно к иным историческим условиям, иному уровню экономики, культуры, политическим традициям. Не упрощая проблему, важно учитывать следующее.

1. Социальная дифференциация возникает и воспроизводится в силу объективного действия закона общественного разделения труда. Этот закон проявляется в разнообразии жизненно важных для существования общества как системы функций, которые наиболее успешно выполняются специализированными институтами и кадрами профессионалов. Так возникает совокупность общественных позиций, вначале обезличенных. Например, начиная освоение космического пространства, общество не знает, кто будет исполнять данную функцию, но в определенной мере пытается заранее установить социальную позицию космонавтов исходя из общественной значимости новой функции. Общество заинтересовано, чтобы наиболее значимые функции выполнялись самыми способными людьми, и ради этого иерархизирует структуру социальных позиций, устанавливая определенную дистанцию между ними, для преодоления которой претенденты должны приложить немалые усилия и доказать свой профессионализм.

Такова общетеоретическая модельная схема социальной структуризации общества. Она существенно деформируется, когда узкие интересы отдельных лиц и групп (классов) выдаются за интересы всего общества. В реальной жизни это порождает структурный дисбаланс в следующих формах:

а) социальные позиции наследуются, невзирая на личные заслуги и способности;

б) дистанция между позициями уменьшается настолько, что продвижение по иерархической лестнице не оправдывает затраченных усилий;

в) та или иная группа приобретает возможности определять свою значимость и преимущества по собственному усмотрению, вопреки изменившимся потребностям общества. Крайний случай: функция исчезает, но люди, ее исполнявшие, настаивают на ее продолжении (закон Паркинсона);

г) возникают «теневые структуры» криминальной направленности, «закрытые распределители», «новые классы» и иные образования в «порах» или вне нормативной иерархии позиций.

Подобного рода отношения нарушают объективную логику «позиционирования»: здесь уже не функции рождают определенные элементы структуры, а наоборот – группы добиваются сохранения своего положения, вне зависимости от функции.

2. Определенный уровень социальной дифференциации необходим для общества и соответствует ожиданиям людей. По закону социального сравнения индивиды стремятся к продвижению, занятию более высоких социальных позиций, лучшего общественного положения. В этом основа высокой состязательной активности, мотивации достижений, успеха, инициативности, поиска. Важно только, чтобы возможность продвижения была не только декларируемой, но и реальной. Социальная дифференциация приобретает угрожающий для стабильности общества характер, если она:

а) становится чрезмерной, т. е. превышает экономически и психологически приемлемый уровень;

б) определяется не личными заслугами, а различными привходящими обстоятельствами (происхождением, связями и т. д.);

в) порождает теневые или криминальные группировки, выходящие за рамки функциональной структуризации общества;

г) закрывает каналы социальной мобильности, демократические формы смены лидеров, ротацию кадров.

3. В регулировании социального положения особого внимания требует нижняя граница дифференциации: уровень жизни, образование, доступ к социокультурным благам и другие показатели. «Черта бедности» не должна ставить людей в критическое положение угрозы выживанию. Декларация ООН о правах человека требует установления определенного минимума гарантированных государством социальных услуг для поддержки человеческого существования. Крайне важно, чтобы первая дистанция к более высокому положению была наиболее легкой, доступной каждому и побуждающей к ее преодолению. Кроме материального уровня необходимо поддерживать оптимизм, коммуникативность, неформальные связи взаимопомощи, солидарность в отношении к тем, кто временно оказался в затруднительном положении.

Однако в определении базисных потребностей «нормального» (или «достойного») уровня жизни и соответствующих благ и услуг для его поддержания у специалистов единого мнения нет. Так, некоторые социологи выделяют четыре подхода к его определению:

а) англосаксонский;

б) западноевропейский;

в) американский;

г) японский.

Несмотря на то что все эти подходы реализуются в рамках экономически развитых стран, они существенно различаются по объему благ и услуг, гарантируемых государством человеку, в зависимости от традиции, культуры, стоимости рабочей силы, стратегии социальной политики.

В нашем обществе данная проблема стала обсуждаться только в последние годы. Господствующий в советское время «нормативный метод» исходил не из реальных потребностей людей, а из усредненных показателей (на 1000 чел. и т. п.), которые скрывали минимум обеспеченности, да к тому же не всегда выполнялись. Такие общепринятые категории, как «прожиточный минимум», «минимальный потребительский бюджет», не рассчитывались и не использовались в планировании качества и уровня жизни.

Считается, что в настоящее время для повышения нижней границы уровня жизни в нашей стране не хватает средств. Это так, однако и имеющиеся ассигнования не всегда используются эффективно, адресно. Начатые социальные реформы должны создать нормативную базу предоставляемых бюджетных средств, сформировать новые механизмы реализации социальных программ, основанные на принципах адресности, субсидиарности (помощь для самопомощи), стимулирования.

4. Регулирование социальной дифференциации предполагает, причем в качестве первого условия, определенность и гласность, общественную полезность и эффективность критериев социального продвижения. Вспомним, что в царской России существовало правило, по которому солдат, выходец из крестьян или мещан, дослужившийся до полковника, получал дворянское звание. Определенность и понятность данного стимула делали его весьма привлекательным для многих выходцев из простого народа.

К сожалению, такие исторические примеры скорее исключение, чем правило. В советском обществе учитывались прежде всего партийность, происхождение, отчасти национальность, а также наличие диплома (не важно какого), семейное положение, моральная устойчивость и т. п., и лишь после них профессиональная способность, знание дела.

«Перестройка» разрушила не только «номенклатурные» критерии, но и те остатки общественно оправданного социального продвижения по заслугам, которые система вынуждена была допустить.

В социологических исследованиях на вопрос, что в наибольшей степени способствует сегодня продвижению, на первых местах называются:

а) наличие связей;

б) доступ к кредитам, лицензиям и т. п.;

в) возможность использования госсобственности, а на последних – образование и личные способности.

Это значит, что массовое сознание не видит пока оптимальных, с общественной точки зрения, нормативных критериев социального продвижения. Понятно, что подобная ситуация не способствует упорядочению социальных отношений и стабилизации общества.

5. Формирование среднего класса. За счет роста среднего класса социальная структура меняет свою форму: из пирамидальной превращается в ромбовидную. Между «верхами» и «низами» появляется «буферный пласт» самодостаточного населения, которое более всего заинтересовано в стабильности и обладает стойким иммунитетом ко всякой революционности. В силу этого степень расслоения уменьшается, но в то же время сохраняется стимулирующая роль самой иерархии позиции.

Глава 5

Мотивационно-стимулирующий механизм социальной активности

5.1. Мотивация просоциальной активности как предмет социологического исследования

Проблемная ситуация. Известная пословица гласит: «Ничто так не способствует успеху, как успех». Действительно, любой положительный результат индивидуальных или коллективных действий как материальный или интеллектуальный продукт имеет очевидную праксиологическую значимость, полезность, но вместе с тем содержит субъективную целесообразность, несет дополнительный заряд энергии, чувство уверенности, приобретенного опыта, открывает новые горизонты видения и перспективы деятельности. Все это можно назвать экспоненциальным эффектом мотивации, выражающимся в закономерном росте движущих побудительных сил субъекта на основе и благодаря успешной реализации намеченного. Разумеется, и неудачи учат, но их этическое и педагогическое влияние предполагает определенную способность к рефлексивному оцениванию и высокие волевые качества. Кроме того, существует опасность, что повторение неудач может привести к «выученной беспомощности» как следствию мотивационного дефицита[481].

Для нашей темы важно другое, а именно то, что данная пословица выражает один из принципов управления и/или самоуправления мотивацией. Это и интересует всех тех, кто обращается к психологическим теориям мотивации в качестве «потребителя» их разработок. Учитель, тренер, командир, руководитель коллектива и многие другие ищут, как через мотивацию повысить результаты деятельности коллектива или конкретного индивида. Но простых рецептов нет. Необходимы, с одной стороны, социологическая аппроксимация мотивационных категорий, с другой – методически точное включение большого числа внепсихологических факторов: от содержания деятельности – реальной, а не лабораторной – до ценностных оснований культуры. Таков круг прикладных задач социологии в этой области. Вместе с тем М. Вебер, Т. Парсонс и другие доказали, что без мотивационных категорий невозможно построение и социологической теории.

Высокая мотивация – залог успеха в любых человеческих начинаниях как индивидуальных, так и коллективных: в учебе, спорте, работе, науке, искусстве, ратном деле и др. Об этом свидетельствует и повседневный жизненный опыт, и примеры далекой и близкой истории. Во Второй мировой войне (Великой Отечественной войне на территории СССР) торжеством боевого, морально-патриотического духа при фактическом равенстве численности и вооружений стали Сталинградская и Курская битвы, переломившие ход войны.

Феномен мотивации ярко проявляется в спорте – как в победах, так и поражениях, – где время спрессовано в миг борьбы. Белорусская спортсменка Ю. Нестеренко проявила высочайшую личную мотивацию и победила на Олимпиаде в Греции. Иной пример – поражение на чемпионате мира российской сборной по хоккею, составленной из легионеров, каждый из которых по своему амплуа занимает ведущие позиции в НХЛ. На вопрос, что случилось, главный тренер ответил кратко: «Не хватило мотивации».

В области трудовой мотивации перед Беларусью, как и другими странами СНГ, возникли задачи ближайшей и отдаленной перспективы, можно сказать, «двойного перехода»: первого – 90-е годы XX в. – начало XXI в.; второго – настоящее время. После распада СССР страна должна была осуществить прежде всего институциональные преобразования (в политике, экономике, социальной сфере, культуре и др.) с тем, чтобы самоопределиться в качестве суверенного независимого государства, полноправного субъекта международных отношений. На этом этапе изменения мотивации труда носили эпифеноменальный характер, т. е. протекали в основном как более или менее скоординированные на индивидуальном уровне или в трудовых коллективах результаты институциональных преобразований, трансформирующие унаследованные от советского времени привычные поведенческие схемы, стереотипы и установки. По мнению Ю. Н. Давыдова, этот вопрос «актуализируется в связи с прискорбным открытием, что к концу века (XX в. – С. Ш.) мы пришли с «вакуумом» в области трудовой этики и этической трудовой мотивации»[482]. На наш взгляд, ни имевшая место серьезная деформация мотивационной сферы в 1970–1980-е годы, ни необходимость преодолевать в себе некоторые комплексы, все-таки не дают оснований оценивать ситуацию как мотивационный «вакуум». Практическая задача «первого мотивационного перехода» состояла в том, чтобы очистить прежний мотивационно-стимулирующий механизм от того, что принято называть антистимулами – уравниловки, коррупции, непотизма («кумовства»), элементов несправедливости в оплате равного труда и пр., т. е. устранить причины и факторы демотивации, но вместе с тем сохранить зерна традиционной трудовой этики, в том числе и энтузиазм периода индустриализации («великих строек»), патриотизм защитников Отечества, дух победителей пионеров космоса и великих советских спортсменов.

Нужно учесть и то, что так называемый вакуумный подход предложен западными специалистами, в основном советологами. Одним из его разработчиков, пропагандистов и в определенном смысле реализаторов стал З. Бжезинский[483]. Характерно, однако, что идею «вакуума» он использует не для компаративного анализа разных стран по единой методике, что имело бы научные основания и теоретико-методологическое значение, а для идеолого-политических оценок стран, не входящих в цивилизацию Запада, прежде всего социалистических, сейчас постсоветских.

Парадокс в том, если говорить о трудовой мотивации, на которой вот уже пять веков держится и «дух капитализма», и вся его система, что и сам Запад переживает сейчас кризис протестантской трудовой этики в связи с наступлением «постсовременности». Вообще, естественный путь ассимиляции социальных новшеств вовсе не требует создания искусственного вакуума, наоборот, этот процесс может быть полезным и успешным только при учете историко-культурного своеобразия, социально-экономических условий и политического контекста каждой конкретной страны.

Мотив «стремление к успеху» в белорусском социопсихическом коде (ментальности) никогда не имел самодовлеющего значения в том смысле, как его понимают, например, в США: «воля к успеху», «успех ради успеха», «успех любой ценой» и т. п. Данная тенденция влияет и на сегодняшнюю ситуацию. В социологических исследованиях на вопрос «Что для вас важно в работе?» на последнем 11-м месте названо «стремление занимать высокую (руководящую) должность» (9,6 % респондентов ответили, что для них это очень важно, 32,1 % – более или менее важно, 46,6 % – не важно, 11,7 % – не ответили); на 8-м месте – «стремление работать над сложными, интересными проблемами» (соответственно 24,0; 40,2; 23,4 и 12,3 %). Это значит, что ориентация на «бросающую вызов» (англ. challenging work) работу (в спорте – это желание победить того, кто сильнее тебя), которая требует полной отдачи, мобилизованности и постоянного совершенствования, характерна примерно одному из трех опрошенных.

Мотив «боязнь успеха» кажется противоестественным, и некоторые психологи (Д. Треземер) считают его «популярным, но не доказанным». В 1960-е годы М. Хорнер выявила «особый характерный для женщин мотив «боязнь успеха»»[484], который, по ее мнению, связан с тем, что «демонстрация высоких возможностей для достижения успеха вредит их (женщин) привлекательности в глазах других людей, особенно мужчин»[485]. Подобное объяснение трудно признать удовлетворительным, тем более, что этот мотив, как отмечает X. Хекхаузен, «все чаще обнаруживается и у мужчин, и при этом не ясно, имеем ли мы здесь дело с каким-то историческим сдвигом ценностей»[486]. О том, насколько характерным является рассматриваемый мотив для нашей белорусской ментальности, можно судить, во-первых, по социологическим данным о субъективной позиции уклонения от высокой должности (для 46,6 % респондентов это неважно); во-вторых, по повседневным наблюдениям. Как видим, даже краткое обращение к достиженческой тематике показывает, какие неожиданные латентные факторы необходимо учитывать при разработке эффективных мотивационно-стимулирующих механизмов труда, других видов социальной активности и всей системы мотивационного управления.

Начинавшийся «второй переход» связан с новой эрой в развитии человеческой цивилизации, называемой «информационным обществом». Яркие образы этого общества («Третьей волны») представил в своей «практопии» Э. Тоффлер. Технологические и организационные изменения преобразуют содержание (функциональный состав) и характер (целостная связь) труда, всю систему трудовых отношений, но подобно тому, как «Вторая волна» индустриализма начала свое движение только с появлением адекватной ей трудовой этики, так и «Третья волна» нуждается в обновлении механизмов мотивации труда и всех видов просоциальной активности. Образно говоря, до тех пор, пока сдвиги в области мотивации находятся на уровне эксклюзива или «ad hoc-адаптации», волны, захватывающей все общество (страну-государство), еще нет, а есть лишь отдельные всплески, протуберанцы и т. д. «Чтобы сделать цивилизацию Третьей волны здоровой и демократичной, – писал Э. Тоффлер, – нам необходимо не только создать новые источники энергии и внедрить новую технологию, не только создать общность, нам нужно также структурировать свою жизнь, наполнить ее смыслом»[487]. Выделенные слова можно интерпретировать как призыв к инновациям в области мотивационно-стимулирующих механизмов, что сегодня становится все более ясным и актуальным. Смысл («личностный смысл», по

А. Н. Леонтьеву) – это аксиология и экзистенция мотивов человека, его поступков, деяний, всей жизнедеятельности. В то же время, что значит «создать общность» любого уровня, хотя бы хорошую рабочую бригаду или спортивную команду, не говоря уже о социетальной системе, которую имел в виду Тоффлер? Нет сомнения, что фундаментальными опорами любой жизнеспособной общности – семьи, трудового коллектива, спортивной команды, воинского подразделения, объединения или партии, общества в целом – являются мотивационное единство, определенный уровень консенсуса относительно базовых ценностей с широким диапазоном терпимости к «иному» – вере, мнению, вкусам, образу жизни. При отсутствии таких опор возникают антиэффекты, которые социальные психологи, имея в виду малую группу, иногда называют «пауки в банке», а социологи и политологи – революционная ситуация, перманентная конфликтность и пр.

Беларусь активно входит в информационное общество, что ставит перед наукой и практикой новые задачи в области мотивации труда и других видов просоциальной активности. Термин «просоциальная активность» представляется более предпочтительным, чем обобщающая категория «социальное», поскольку она подчеркивает холистическую направленность и вместе с тем отсекает антисоциальные и сугубо индифферентные к целостности социума проявления.

Полисемия исходных терминов и особенности их социологической операционализации. Сложность изучения мотивов человеческой деятельности в плане методологии и методики объясняется, по словам В. А. Ядова, «и спецификой предмета анализа, и тем, что социолог неминуемо должен учитывать в таких исследованиях достижения современной психологии и социальной психологии»[488]. Однако требование учета достижений психологической науки не так легко реализовать в социологической работе.

Действительно, поскольку именно психология формирует «категориальную сетку» мотивационного анализа, то представители смежных наук (социологи, экономисты, юристы, педагоги и др.) не должны по-своему дефинировать исходные термины, а могут принять выработанные психологией определения и интерпретировать их применительно к своей предметной области исследования. Вместе с тем такая вполне логичная и общепринятая процедура заимствования и ассимиляции понятийного аппарата наталкивается на ряд трудностей. Прежде всего, как указывают специалисты, только в зарубежной психологии имеется около 50 теорий мотивации[489], еще не менее 10 предложено отечественными авторами советского и постсоветского времени. Отсюда необозримость и противоречивость подходов, терминологическая многозначность, отсутствие конвенциальных определений. Существующая разноплановость толкования «мотива», «мотивации» и их производных, таких как «мотивационная сфера», «мотивировка», «демотивация» и др., серьезно осложняет освоение разработок психологии представителями других наук и практическими работниками. Для социологов это создает дополнительные трудности понятийной и эмпирической операционализации, предметной идентификации и концептуализации мотивационных категорий. Следует, однако, признать, что многозначность терминов возникает не из-за обилия точек зрения, а по причине сложности самого изучаемого феномена. «Едва ли найдется другая такая же необозримая область психологических исследований, – писал X. Хекхаузен, – к которой можно было бы подойти со столь разных сторон, как к психологии мотивации»[490].

Рассматривая основные современные психологические теории мотивации, можно отметить два важных для социолога момента. Во-первых, что в понятии мотива при самых разных его употреблениях (исключая музыку, живопись и лингвистику) тем не менее сохраняется некоторый семантический инвариант, связанный с этимологией термина (от лат. movere – побуждать, приводить в движение; фр. motif – побуждение, повод к действию). Во-вторых, расхождения возникают главным образом относительно того, что именно побуждает активность: внешние, средовые раздражители (в бихевиоризме – «стимулы») или внутренние процессы – витальные потребности, инстинкты и т. п. В ряде психологических теорий встречается метод, известный в логике как «сходный с определением», а именно остенсивного (указательного) дефинирования через понятие «диспозиция». Так, X. Хекхаузен отмечал: «Мотивы рассматриваются как устойчивые во времени диспозиции… В настоящее время мотивы определяют как такие содержательные классы целей действия, которые существуют в форме устойчивых и относительно постоянных ценностных диспозиций»[491]. Однако этот класс диспозиций четко не структурирован и не завершен. Одни имеют в виду предрасположенности типа аттитюдов, другие – личностные черты характера, третьи – «эрги» и «энграммы» (Р. Б. Кэттелл) и т. д.

В. А. Ядов в своей диспозиционной концепции мотивации труда принял предложенное А. Н. Леонтьевым определение, согласно которому мотив есть «конкретное, опредмеченное побуждение к действию»[492].

В бихевиористских теориях мотив понимается как сенсибилизатор (от лат. sensibilis – чувствительный), т. е. промежуточный фактор в схеме «стимул – реакция», понижающий порог реактивности организма на те или иные раздражители.

В психоаналитических теориях мотив трактуется как бессознательная энергетика инстинктов: у З. Фрейда – либидо (инстинкт сексуального влечения как доминирующий мотив); у А. Адлера – врожденное стремление к совершенству, «личностный идеал»; у К. Юнга – архетипы как элементы коллективного бессознательного. У. Мак-Дауголл считал, что у человека имеется 18 инстинктов, а движущей силой поведения является не «либидо», «архетипы» или «личностный идеал», а особая врожденная (инстинктивная) энергия «горме».

В когнитивной психологии мотивация рассматривается не как дериват бессознательной психики, а как продукт (феномен) сознания. «В когнитивной психологии, – по словам X. Хекхаузена, – последовательность «мотив – деятельность» обращается: при определенных условиях чисто когнитивные представления о сложившейся ситуации приводят к возникновению у созерцающего субъекта новой мотивации или меняют уже существующую. Таким мотивирующим влиянием обладают диспропорции, противоречия, рассогласования (тот же «когнитивный диссонанс» Фестингера. – С. Ш.) в имеющихся когнитивных репрезентациях»[493]. Под мотивами в данном направлении понимаются «объекты мысли, задерживающие окончательное действие или благоприятствующие ему»[494] в ситуации принятия решения как центрального психологического процесса.

В факторно-аналитической теории черт Р. Б. Кэттелла в качестве мотивационных диспозиций выделены «эрги» (от греч. ergon – энергия, работа) и «энграммы» (от греч. engramm – вписанный). Эрги – это биологически обусловленные влечения, энграммы – социальные и культурные чувства и комплексы (отношения к профессии, религии и т. д.), природа которых коренится не в биологии, а в истории жизни субъекта.

Нет необходимости называть все психологические теории мотивации, поскольку они достаточно полно представлены в работах П. М. Якобсона, М. Г Ярошевского, В. Т. Асеева, В. И. Ковалева, X. Хекхаузена, Е. П. Ильина, В. К. Вилюнаса, Л. Хьела и Д. Зиглера и др. X. Хекхаузен вообще назвал мотив «гипотетическим конструктом», т. е. чем-то мыслимым, а не наблюдаемым непосредственно»[495]. Его позицию критикуют на том основании, что другие психические феномены также могут существовать в латентной форме. Но здесь автор пытается избежать порочного круга, когда, например, стремление к успеху объясняется наличием сильного «мотива успеха», т. е. используется другое слово для обозначения того же самого явления. Чтобы раскрыть «гипотетический конструкт», необходимо выяснить «индивидуальные различия в выраженности этого конструкта»[496], другими словами, определить, чем отличается тот индивид, который стремится к успеху, от равнодушного или испытывающего страх перед возможным положительным результатом своего действия. Следовательно, речь идет о методике измерения мотива достижения (успеха). Коль скоро он непосредственно не наблюдаем, то иного пути создания валидного инструмента для его обнаружения нет. В содержательном плане суть мотива, по X. Хекхаузену, состоит в антиципации (предвосхищении) последствий определенных действий с точки зрения их желательности, привлекательности для индивида. Мотивация же управляет поведением в аспекте его направленности и затрат энергии исходя из ожидаемых последствий.

Е. П. Ильин дает следующее определение: «Мотив – сложное психологическое образование, побуждающее к сознательным действиям и поступкам и служащее для них основанием (обоснованием). Мотивация – процесс формирования мотивов»[497].

С социологической точки зрения особого внимания заслуживает «психологическая теория деятельности». На ней необходимо остановиться более подробно, во-первых, по той причине, что она отсутствует в зарубежных обзорах работ по мотивации (X. Хекхаузена и др.); во-вторых, теория имеет несомненный эвристический потенциал для смежных дисциплин в их прикладных исследованиях.

Мотивация в психологической теории деятельности. Психологическая теория деятельности – одно из наиболее заметных достижений советской психологии, оказавшее существенное влияние на развитие методологических и прикладных исследований мотивации в целом. Данную теорию обычно связывают с именем А. Н. Леонтьева. Это справедливо, если учитывать то, что она вобрала в себя ряд идей известных ученых-психологов Л. С. Выготского и А. Р. Лурия. По словам А. А. Леонтьева (сына), «сам А. Н. Леонтьев не любил выражения «психологическая теория деятельности» (в обобщающем его смысле) и никогда его не употреблял. Вслед за Л. С. Выготским никакой иной психологии, кроме деятельностной, А. Н. Леонтьев не мыслил»[498]. О методологическом значении категории «деятельность» для психологии писал также Ж. Пиаже: «В начале XX века данное понятие становится особенно актуальным в связи с новой научной тенденцией, рассматривающей человека как субъекта познания, знания и психики в целом, в противоположность рецептивности – основному принципу XIX века»[499]. Действительно, без этой категории проблема произвольной активности, включая возможности адаптирования человеком средовых факторов «под себя», можно сказать, повисала в воздухе. Отметим, что термины «adjustment» и «adaptation» переводятся на русский язык одним словом «приспособление». Тем самым смешиваются два принципиально разных процесса: adjustment – изменение себя с тем, чтобы соответствовать требованиям специфической ситуации (отсюда – «приспособленец», «конъюнктурщик»), adaptation – изменение приемов, методов с тем, чтобы овладеть ситуацией. Первый процесс есть приспособление наподобие мимикрии, второй – инновационное по сути адаптирование.

А. Н. Леонтьев писал: «Мы называем деятельностью не всякий процесс. Этим термином мы обозначаем только такие процессы, которые, осуществляя то или иное отношение человека к миру, отвечают особой, соответствующей им потребности (например, запоминание мы не называем собственно деятельностью)… Мы называем деятельностью процессы, которые характеризуются психологически тем, что то, на что направлен данный процесс в целом (его предмет), всегда совпадает с тем объективным, что побуждает субъекта к данной деятельности, то есть мотивом»[500].

Так, в психологическую теорию деятельности вводится понятие мотива. Деятельность – это процесс, имеющий мотив, т. е. мотивированный процесс. Чтение учащимся книги по истории, считает А. Н. Леонтьев, есть деятельность, когда мотивом является стремление узнать, уяснить себе то, что говорится в книге. Но если мотивом выступает необходимость сдать экзамен, то чтение не деятельность, а лишь действие. «Деятельностью здесь была подготовка к экзаменам, а не чтение книги самой по себе»[501]. Имеется в виду, что ученик не стал бы читать книгу, будь у него возможность сдать экзамен, т. е. получить приемлемую оценку, «не отвлекаясь» на чтение. Именно мотив определяет смысл деятельности. Можно вспомнить известную легенду о том, как трех строителей Шартрского собора спросили, чем они занимаются. Первый сказал, что зарабатывает средства на жизнь, второй, – что создает памятник, о котором будут помнить потомки, третий, – что служит Богу. И хотя существовала «эргономическая» идентичность работы (в момент опроса все трое перевозили на тачках камни к месту строительства), они были заняты разными видами деятельности.

Конституирующей характеристикой деятельности является предметность.

А. Н. Леонтьев настойчиво подчеркивал, что «непредметная деятельность невозможна», «непредметное бытие есть contradictio in adjectum»[502]. «Мы ограничиваем и понятие предмета, – указывает он. – Обычно это понятие употребляется в двояком значении: в более широком значении – как вещь, стоящая в каком-либо отношении к другим вещам, то есть как «вещь, имеющая существование», и в более узком значении – как нечто противостоящее (нем. degenstant), сопротивляющееся (лат. objektum), то, на что направлен акт (русск. «предмет»), то есть как нечто, к чему относится именно живое существо, как предмет его деятельности — безразлично, деятельности внешней или внутренней (например, предмет питания, предмет труда, предмет размышления и т. п.). В дальнейшем мы будем пользоваться термином «предмет» именно в этом более узком, специальном его значении»[503]. Таким образом, предмет деятельности в определении А. Н. Леонтьева существенно отличается от обыденного понимания этого термина. Предметность – это не «вещественность», а направленность, определенность, привязка к тому, что выступает содержанием активного отношения субъекта. В этом смысле «предмет» включает как физические тела и явления, так и духовные ценности и ориентации, нравственные нормы, определенные переживания и психологические состояния. Согласно А. Н. Леонтьеву, мотив – это предмет, т. е. то, что объективно соответствует определенной потребности субъекта. При этом потребность рассматривается как внутреннее условие и предпосылка деятельности, сама по себе не определяющая направленность деятельности. «Потребность получает свою определенность только в предмете деятельности: она должна как бы найти себя в нем. Поскольку потребность находит свою определенность («опредмечивается» в нем), данный предмет становится мотивом деятельности, тем, что побуждает ее»[504]. В психологической теории деятельности процесс мотивации, динамика мотивационной сферы личности раскрываются через категории значения и смысла. «Значение, – пишет А. Н. Леонтьев, – это то обобщение действительности, которое кристаллизовано, фиксировано в чувственном носителе его – обычно в слове или словосочетании. Это идеальная духовная форма кристаллизации общественного опыта, общественной практики человечества. Круг представлений данного общества, наука, язык существуют как системы соответствующих значений»[505]. Совокупность значений образует информационный тезаурус общества, содержание общественного сознания во всех его видах и формах. Индивид, усваивая (понимая) значения, овладевает обобщенным человеческим опытом. Если речь идет о конкретном объекте (предмете, явлении), то, чтобы раскрыть (выявить) его значение, необходимо наиболее полно охарактеризовать его свойства, функции, роли, устройство, способы использования и т. д., т. е. получить понятие, дать ответ на вопрос: что это? Как продукт общественно-исторического опыта поколений значения «объективны» в том смысле, что независимы от индивидуального, личностного отношения к ним человека. Оперирование значениями в процессе общения, при разработке знаниевых технологий неизменно рождает многообразие форм отношения субъекта к «означаемому», которые раскрываются через категорию смысла.

Смысл выражает пристрастное, избирательное отношение человека к предметам, явлениям, событиям действительности. Различение личностного смысла и значения, подчеркивает А. Н. Леонтьев, «относится не ко всему отражаемому содержанию, а лишь к тому, на которое направлена деятельность субъекта». Собственно, смысл и возникает только в деятельности, не важно – внешней, предметно-практической или внутренней, мыслительной – аналитической, проективной, ориентировочной. «Когда я воспринимаю бумагу (определенный лист бумаги. – С. Ш.), – поясняет Леонтьев, – я воспринимаю эту реальную бумагу, а не значение «бумага». Интроспективно значение, как правило, отсутствует в моем сознании: преломляя воспринимаемое или мыслимое, само оно при этом не осознается, не мыслится. Это фундаментальный психологический факт»[506]. Иначе говоря, чтобы раскрыть значение «бумаги», необходимо реконструировать весь путь человечества по ее изобретению, разработке технологий и способов применения, функций и т. д. Понятно, что такую информацию никто, кроме специалистов, в памяти не держит. Поэтому «овладение», «распредмечивание» объективных значений требует адекватной, хотя и не тождественной, деятельности.

Сознательный смысл выражает отношение мотива к цели. Так, цель чтения книги для одного учащегося – подготовить себя к будущей профессии, для другого – формально разделаться с экзаменами. Соответственно, и смысл чтения у них разный. Они читают эту книгу «разными» глазами и иначе усваивают ее содержание.

Всякая человеческая деятельность существует как цепь конкретных действий. Определение действия в психологической теории деятельности отличается как от эргономического, так и от социологического понимания (веберовского). А. Н. Леонтьев, рассматривая деятельность на примере коллективной охоты, выделяя, в частности, роль загонщика, который лишь вспугивает дичь, заключает: «Такие процессы, предмет и мотив которых не совпадают между собой, мы будем называть действиями»[507]. Итак, в действии мотив и предмет не совпадают между собой. Например, действие загонщика (вспугивание дичи) не имеет собственного мотива, более того, оно «биологически бессмысленно»[508]. По логике витальной потребности человек должен был бы, наоборот, как можно тише и незаметнее подкрадываться, чтобы добыть дичь. В такой процесс мотив должен быть привнесен извне – не важно, самим индивидом или другим лицом, например заказчиком. Предположим, человек вспугивает животных для того, чтобы их фотографировать и затем продавать фотографии; или ведет учет животных по заказу какой-нибудь организации; или, будучи защитником природы, отгоняет животных от браконьеров. В первом случае мотив привнесен самим субъектом, во втором и третьем – другим лицом, т. е. вариант рационализации предложен со стороны, и если он принят исполнителем, то для него вспугивание дичи становится мотивированным процессом.

Мы специально останавливаемся на этой стороне формирования мотива, поскольку, как нам представляется, в этом и есть прямой выход на прикладные аспекты мотивации. Для выполнения тех работ, которые в силу бедного содержания труда не имеют внутренней привлекательности, мотивация должна быть «привнесена» со стороны с помощью мотивационно-стимулирующего механизма.

Краткий экскурс в историю социологического анализа мотивации. Психологи обратились к изучению мотивации в начале XX в. Но «лишь в 1936 году вышла первая англоязычная монография, в названии которой использовалось слово «мотивация»: Р. Т. voung «Motivation and Behavior»»[509]. Заметим, что в России еще в 1904 г. была опубликована работа известного ученого-юриста

Л. И. Петражицкого «О мотивах человеческих поступков». В своей следующей работе он писал: «Создание научной теории мотивации поведения есть необходимое условие для научного построения множества других дисциплин, а именно всех тех, которые имеют дело с человеческим индивидуальным и массовым поведением. Сюда относится прежде всего целый ряд важных и ценных теоретических дисциплин (теорий): социология, теория хозяйства, теория государства, права, нравственности и т. д.»[510]. Социология правомерно названа первой, и можно было бы добавить: не только как важная и ценная теоретическая дисциплина, но и как наука, дающая обществу, правительству и другим органам власти и управления инструмент получения эмпирического знания и социальных технологий, барометр настроений масс и общественного мнения. Потребность в таком знании в то время быстро нарастала.

Но в самой социологии поворота к эмпирии еще не произошло. О. Конт не смог реализовать свой проект прикладной социологии. Но своим учением о социальной динамике Конт ввел в предметное поле социологии проблематику движущих сил изменений и развития общества, которое, согласно его закону о трех стадиях, на первых двух стадиях находилось полностью в ведении теологии и метафизики. Рассматривая движущие силы «прогресса» на разных уровнях (первичные – умственное и духовное развитие; вторичные – климат, раса, продолжительность жизни, состав и численность населения), он должен был дойти до «микроанализа», т. е. мотивации индивидуального поведения. Мотивами (побуждениями) человеческих проступков, по Конту, выступают «инстинктивные импульсы, проявляющиеся как чувства». Важнейшим инстинктом он называет «альтруизм» (термин, введенный Контом) с соответствующим ему чувством симпатии, а также такие инстинкты, как производительный, военный, эгоистический и др. В социогуманитарную науку вошел и «многоуровневый» подход Конта к анализу движущих сил общественного развития. Параллельно и независимо от Конта этот подход развит в марксистской теории. Движущими силами в ней выступают следующие: на формационном уровне – производительные силы в единстве и противоречии с производственными отношениями, на социетальном – классовая борьба как отражение классовых интересов, интергрупповом – солидарность и групповая идентификация, на личностном – потребности.

В целом для большинства направлений классического периода характерен «макросоциальный» подход к анализу источников и движущих сил общественной динамики, что сближает их с социально-философскими учениями. При объяснении мотивации индивидуального и группового поведения используются: а) аксиоматические схемы, презентирующие скорее «должное», чем «сущее» (социологизм, экономический детерминизм и др.); б) постулирование некоторых психологических категорий – потребностей, желаний, аффектов, инстинктов, которые присутствуют как «житейские термины» (Л. С. Выготский) в общественном сознании на обыденном уровне или основываются на интроспекции самого аналитика. Отсюда абстрактный характер отдельных важных положений.

Одним из первых, кто попытался связать социологию с практической трудовой деятельностью, использовать социологическое знание в целях разработки эффективных приемов мотивационного управления, стал Ф. Тейлор (1856–1915). Он не только «Отец научного управления», как написано на памятнике, но и первый инженер-социолог. Надо признать, что, несмотря на значительное число работ о тейлоризме, социологическая сторона его учения и деятельности в отечественной литературе освещена недостаточно, а часто и превратно, особенно в том случае, когда речь идет о критике буржуазных социологических теорий. Известно, что В. И. Ленин видел в системе Тейлора, с одной стороны, «последнее слово самой бесшабашной капиталистической экплуатации», с другой – «громадный прогресс науки» и все-таки сделал вывод: «Мы должны ввести систему Тейлора и научное американское повышение труда по всей России»[511]. Приведенные слова из варианта статьи «Очередные задачи Советской власти», написанной в марте 1918 г., но опубликованной только в 1962 г.

Как социолог Тейлор считал: «Невозможно изучать рабочих с высоты птичьего полета. Для того чтобы понять образ мысли этих рабочих, нужно стать им близким, уничтожить все различия нравов и незаметно заставить их поверять вам свои сомнения без всякой задней мысли. Прежде чем мечтать управлять рабочими, нужно сначала узнать их способ рассуждения, их манеру выражаться и их предрассудки»[512]. Разумеется, он заботился о росте производительности труда, тем более став директором Бетлехемской сталелитейной компании. Но ведь грош цена тому руководителю, который об этом не думает и не способен добиваться желаемого. Но какой ценой? Общераспространенные в то время приемы «дикой эксплуатации» – интенсификация труда, штрафы, наказания вплоть до физического насилия – Тейлору не подходили. Иначе он и не разрабатывал бы свое учение. Да и кто бы назвал это учение «теорией», если бы в нем содержались всем известные способы «выжимания пота» и пр. Теоретичным в его системе можно назвать следующее: новые механизмы мотивации труда, расширение стимуляционного поля рабочего за счет организационных и психологических факторов.

Он первый ввел хронометраж, но только для того, чтобы найти для каждой работы, а в идеале – для каждого работника наиболее оптимальные приемы вплоть до рациональных движений. Например, если известно, что движение руки в вертикальной плоскости в три раза утомительнее, чем в горизонтальной, то нужно так перестроить операции, изменить положение инструмента и пр., чтобы свести до минимума излишние усилия. Тейлор писал: «Располагая этой информацией (данными хронометража. – С. Ш.), я снова и снова убеждался, что рабочие всех классов не только хотят, но и довольны, если им удается полностью избавиться от «солдатчины», и отдают свою энергию, чтобы выполнить работу при условии, что они будут постоянно получать соответствующие вознаграждения». В своем докладе Сенату США (1912 г.) Тейлор приводил данные о том, что «в США 50 000 рабочих работают в условиях научного управления и их средняя зарплата выросла с 30 до 100 долларов»[513], т. е. более чем в 3 раза. Второй группой стимулирующих факторов стали «хорошие отношения с нанимателями», благодаря чему не было ни одной стачки. Для предотвращения трудовых конфликтов, по словам Тейлора, «обе стороны должны согласиться на одно весьма важное дело: заменить индивидуальные суждения и мнения точными научными знаниями во всех делах предприятия, и при этом – обе стороны»[514].

Безусловно, тейлоризм неоднозначен, тем более что со временем некоторые из его идей и открытий меняли формулировки и часто использовались в прямо противоположном назначении. Так произошло с хронометражем, который многие, в том числе и в СССР, стали рассматривать как метод повышения норм труда, своего рода узаконенный шпионаж за рабочим (чего стоит съемка работы скрытой камерой и т. п.) вместо того, чтобы, как учил Тейлор, помочь работнику избавиться от лишних, утомительных движений, овладеть наиболее эффективными и трудосберегающими приемами работы.

В целом, несмотря на отдельные, не оправдавшие себя социальные технологии (например, пооперационное разделение труда, жесткая индивидуальная сдельщина и др.), Тейлор заложил основы мотивационного управления. Не дефинируя термины «мотив» и «мотивация», он пришел к выводу, что влиять на них в условиях производственного процесса можно путем модификации системы стимулов, т. е. варьируя переменными стимуляционного поля, подбирая их так, чтобы они подходили человеку в его конкретной рабочей ситуации. Это и есть центральный комплекс его системы, основной вклад в теорию менеджмента и социологию труда. Тейлор, можно сказать, предвидел опасность антистимулов и демотивации, связанную с уравниловкой, когда писал: «Вместо того чтобы жалеть плохих рабочих, следовало бы приветствовать первоклассных рабочих, которые в силу неблагоприятных обстоятельств никогда раньше не имели возможности продемонстрировать свою ценность для общества и которые только теперь получили шансы на высокий заработок и процветание»[515].

Э. Мэйо (1880–1949), заостряя внимание на слабых местах тейлоризма и критикуя их, тем не менее продолжил намеченную линию в прикладных исследованиях в области мотивации труда. Своей «теорией человеческих отношений», созданной на основе известных Хоторнских экспериментов, он существенно расширил стимуляционное поле за счет духовного и психологического потенциала межперсонального общения и энергетики малых групп. Мэйо открыл для науки и «капитанов бизнеса» то, что было всегда перед глазами, но не замечалось и не учитывалось. Между тем через группу как первичный трудовой коллектив проходят не только все технологические, но и мотивационные линии. «Возможно, – писал один из социологов, – что расщепление атома – детская игра в сравнении с проблемой раскола и манипулирования крепко спаянной рабочей группой»[516]. Физикалистская терминология о расколе и манипулировании – это дань сравнению, для производства как раз нужны «спаянные» группы, сплоченные коллективы, но только с просоциальной мотивацией. Потребность в переструктурировании возникает тогда, когда коллектив теряет эффективность из-за внутренних конфликтов, социально-психологической несовместимости. Мэйо не устраивала доминировавшая в то время парадигма «экономического человека». Он писал: «Для экономической теории в ее оценке природы человека характерна крайняя примитивность, а порой даже абсурдность»[517]. Имелось в виду: а) преувеличение индивидуальных интересов; б) постулирование якобы свойственной человеку конкурентной борьбы со своими соседями (коллегами по работе); в) приписывание ему мотивов голого расчета, утилитаризма и т. п. В книге «Социальные проблемы индустриальной цивилизации» (1949 г.) Мэйо утверждал: «Результаты Хоторнских экспериментов ставят две темы перед любым администратором:

1) организация рабочих групп;

2) участие таких групп в достижении целей и задач всего предприятия»[518].

В Хоторнских экспериментах были выявлены случаи иррационального поведения, когда рабочая бригада тормозила выработку «вопреки очевидным собственным денежным интересам». Мэйо назвал такую тактику термином «рестрикционизм» (от лат. restriction – ограничение выработки, усилий).

Рестрикционизм – один из симптомов демотивации труда наряду с прогулами, текучестью, мелкими хищениями, порчей оборудования и т. п. Но вместе с тем его труднее всего обнаружить, поскольку он держится на круговой поруке при демонстративной имитации усиленной активности и полной лояльности к администрации.

В этом же направлении разрабатывал прикладные проблемы трудовой мотивации Д. Макгрегор (1906–1964). Его называют «иконоборцем» за то, что он резко выступал против стереотипов в работе с персоналом, сложившихся в среде предпринимателей и менеджеров. В изданной в 1960 г. книге «Человеческие факторы предприятия» Макгрегор выразил уверенность, что общественные науки дадут в ближайшее время колоссальный эффект, хотя это и очень сложно в смысле практики. Здесь же он сформулировал альтернативные «теорию Икс» и «теорию Игрек». Первую из них можно считать теорией лишь условно. Суть ее – в повторении устаревших догм относительно природы человека. В их числе такие: а) средний человек по природе ленив, стремится делать как можно меньше; б) он лишен честолюбия, избегает ответственности и предпочитает повиноваться; в) ему присущ внутренний эгоцентризм и безразличие к целям организации; г) по своей натуре он склонен сопротивляться любым изменениям; д) человек легковерен, не очень сообразителен, легко может стать жертвой шарлатана и демагога.

На основе генерализации таких утверждений строится определенная идеология управления персоналом, в которой доминируют регламентации и контроль, приказы и наказания, угрозы и соблазнения. «Теория Икс» в отдельных случаях дает определенный результат, отмечал Макгрегор, но она не только не научна, но и антинаучна. Неправильно толкуя природу человека, она своими методами «твердой руки», «железной дисциплины» как раз и превращает всех в таких, какими видит ab ovo (изначально): ленивыми, глупыми и т. д. Но поскольку большинство людей не подходит под заданный трафарет, то применяемые к ним методы оказываются неадекватными и контрпродуктивными. К счастью, говорит Макгрегор, людям свойственны совсем другие качества, с учетом которых и строится альтернативная «теория Игрек». Люди по своей природе не пассивны и не являются оппозиционерами по отношению к целям организации. Если они и становятся такими, то в результате своего опыта работы в данной организации. «Мотивация, потенциальная возможность для развития, принятие ответственности, готовность вести себя так, чтобы удовлетворить целям организации – все это есть в людях. Управление должно помочь им осознать и развить эти качества»[519]. Для этого людям необходимо так сочетать условия и методы работы, чтобы приспособление ими своих усилий к целям организации было бы одновременно и наилучшим способом достижения личных целей, – таков основной вывод «теории Игрек» и кредо самого автора. Мы видим, что оно (кредо) формулируется в тех же терминах, что и известная нам диалектика «личного и общественного».

В числе социологических работ, в названии которых есть слово «мотивация», можно отметить монографию Ф. Херцберга «Производственная мотивация». В разработанной им мотивационно-гигиенической теории выделяются две группы факторов: 1) гигиенические – стиль управления, методы контроля, отношения с коллегами, уровень оплаты, условия и безопасность труда, статус работника; 2) мотивационные – интерес к работе, должностной рост, ответственность, профессиональное совершенствование, достижение успеха, признание. Как бы не изменялись факторы первой группы, они способны лишь снизить неудовлетворенность. Что касается субъективной удовлетворенности, то ее создают побуждения второй группы, особенно при успешном выполнении «challenging work» – «работы, бросающей вызов», т. е. требующей полной отдачи, мобилизованности и постоянного совершенствования. «При отсутствии внутренних мотивирующих факторов люди вынуждены искать удовлетворение трудом исключительно во внешних стимулах»[520], что порождает ряд негативных моментов, таких как акции протеста или рестрикционизм – сознательное снижение выработки, замедление работы, а также мелкие хищения и пр.

Вместе с тем, на наш взгляд, выделение двух видов мотивации – внешней и внутренней – методологически не оправдано. Такое деление возникает в силу отрыва мотива от стимула, когда эти категории рассматриваются как близкие, но все-таки рядоположенные, не входящие в единый комплекс, причем стимул понимается бихевиористски, т. е. как раздражитель. А. И. Китов писал: «Такая постановка вопроса (о единстве мотива и стимула. – С. Ш.) принципиально неверна: стимул не превращается в мотив. Мотивы поведения уже заданы в структуре личности к моменту, когда предъявляется стимул, они в известном смысле автономны, независимы от стимулов»[521]. Но приведенные примеры, на наш взгляд, недоказательны. Так, автор утверждает, что если у человека ведущим мотивом является любовь к своей профессии, то «он не может работать плохо, сам процесс труда доставляет ему удовольствие куда большее, чем ожидаемое вознаграждение… Эта любовь двигает поведение в соответствующем направлении практически безотносительно к стимулам»[522]. Не следует ли из этого, что таким людям можно вообще не платить за их труд? Именно так ставили вопрос анархиствующие сторонники эгалитаризма («уравнительности»), доказывая, что талант, – а он невозможен без любви к профессии, – уже получил преимущество и вознагражден самой природой. На самом деле, если не прибегать к казуистике, ситуация выглядит следующим образом. Во-первых, мотив «любовь к профессии» не врожден, а воспитан, создан как раз стимулами, в качестве которых выступают: а) сначала (в детстве, юности – до встречи с профессией) идеальные образы себя в профессии («Я – ученый, летчик, актриса и т. п.») и антиципации (предвосхищения) того, что из этого следовало бы (престиж, репутация, возможности, связи и т. д.); б) реальные условия профессиональной деятельности, включая риски и гарантии, трудности и перспективы, напряжения и преодоления, свободу и ответственность – все, что в своей совокупности и есть стимуляционное поле с его многопозиционными модальностями (от «очень нравится» до «совсем нет»).

Во-вторых, творческие, любящие профессию люди в высшей степени, порой болезненно, чувствительны к внешним стимулам: знакам одобрения, символам признания, уважению в своем кругу и др. Отношение к деньгам («материальному вознаграждению») амбивалентно: с одной стороны, они воспринимаются как критерий оценки мастерства, таланта, качества работы и ее продукта, т. е. признания; с другой – деньги не могут быть основным мотивом, поскольку сами по себе не содержат смыслообразующего начала и не могут заменить то, за что любят профессию, т. е. ценностно-смысловую сторону работы. Но и бесплатность (а чаще это недоплата) оскорбительна. В 1990-е годы по этой причине оставили любимую профессию многие талантливые люди.

Мы привели этот пример потому, что сохраняются, к сожалению, рецидивы традиционной легковесности как в научных работах, так и на практике при обсуждении данной темы и проектировании соответствующих мотивационно-стимулирующих механизмов.

На работах отечественных авторов (В. А. Ядова, В. Г. Подмаркова, Т. И. Заславской и др.) мы останавливаться не будем, поскольку они хорошо известны научному сообществу и всем интересующимся этими проблемами.

Идейные основы трудовой мотивации в протестантской этике. История дала блестящий, хотя и неоднозначный, пример рождения высокой мотивации труда, массового изменения мотивационной сферы личности под воздействием определенных идей с далекими экономическими и социально-политическими последствиями, представленный в протестантской этике. Непреходящая заслуга М. Вебера состоит в том, что он реконструировал этот процесс, эксплицировал все составляющие, т. е. познал его. Он специально отмечает следующий момент: «Культурные влияния Реформации в значительной своей части – а для нашего специального аспекта (т. е. для трудовой этической мотивации. – С. Ш.) в подавляющей – были непредвиденными и даже нежелательными для самих реформаторов последствиями их деятельности, часто очень далекими от того, что проносилось перед их умственным взором, или даже прямо противоположными их подлинным намерениям»[523].

Причины Реформации. Реформация (от лат. reformatio – преобразование, исправление) – широкое движение в Европе на рубеже средних веков и Нового времени (XVI в.), направленное на осуществление религиозных преобразований догматических положений господствовавшей в то время католической церкви. Исходя из методологического принципа «свободы от оценок», Вебер со всей решительностью заявляет, что «целью исследований такого рода вообще не может быть какая-либо оценка идейного содержания Реформации, будь то социально-политическая или религиозная»[524].

Тем не менее для аналитических целей не только правомерно, но и необходимо в сложном причинном комплексе или «бесчисленных исторических констелляциях» выделить в качестве объективно-главных следующие причины:

а) мирские;

б) религиозные.

Мирские – социально-политические, экономические, культурные – отражали недовольство различных слоев населения привилегированным положением духовенства, существованием иммунитета служителей культа – неподвластности государственному светскому суду, наличия богатых земельных владений, которые занимали треть, а иногда до половины всей территории государств, церковной десятины и других сборов, права духовников судить светских лиц по многим делам, формально из области морали или идейного состояния. Притязания пап на верховенство над властью светских государей, стремление к установлению теократии, особенно вмешательство в вопросы престолонаследия, – все это вызывало обеспокоенность королей, императоров, крупных феодалов католических стран. Среди культурных факторов особое значение имел язык, на котором проводилось богослужение. Католическая церковь настаивала на употреблении только латыни, в то время как консолидирующиеся нации стремились утвердить свои национальные языки и требовали проведения церковных служб на родном языке.

Религиозные причины касались как психологии мирян, так и вопросов догматики. Все большее недовольство верующих вызывало несовершенство жизни духовенства. Несоответствие поведения пастырей нравственным заповедям христианства, нравы, существующие в монашеской среде, нарушали идею единства церкви или, согласно образному выражению того времени, «порчу церкви во главе и во членах» (in capite et membris). Особое возмущение вызывала спекулятивная практика продажи индульгенций. Неслучайно именно с отрицания индульгенций началась Реформация, когда М. Лютер, занимавший профессорскую кафедру в Виттенбергском университете, в 1517 г. прибил к дверям дворцового храма свои ставшие знаменитыми 95 тезисов.

С учетом сказанного рассмотрим строй идей, на которых основывается протестантская этика.

Профессия как призвание. При переводе Библии Лютер, по словам Вебера, создал новое слово «Beruf»[525], которое переводится как «профессия» и «призвание». Двузначность термина не была случайной, в ней отражалась важная идея Реформации. «Безусловно новым, – подчеркивал Вебер, – было следующее: в этом понятии заключена оценка, согласно которой выполнение долга в рамках мирской профессии рассматривается как наивысшая задача нравственной жизни человека. Неизбежным следствием этого было представление о религиозном значении мирского будничного труда»[526]. Лютеранство своим возвышением профессии, т. е. обычных видов трудовой деятельности, основных родов занятий ради получения средств к жизни, до уровня призвания как формы проявления деятельной христианской любви к ближнему, единственного средства быть угодным Богу, выполнить поставленную Богом перед человеком задачу, заложило один из краеугольных камней новой трудовой мотивации. Существенно и то, что Лютер, будучи крестьянским сыном, не мог согласиться с градацией занятий, представленной в томизме, где крестьянский труд отнесен к «opera servilia» (к «низким обязанностям»), признал все профессии равноценными, а профессиональную дифференциацию на основе разделения труда – богоугодной.

Однако «не может быть и речи ни о каком внутреннем родстве лютеровских взглядов с «капиталистическим духом» в том смысле, который мы вкладываем в это понятие, да и вообще в каком бы то ни было смысле»[527]. Дело в том, что центральной идеей лютеранства, выражающей сотериологический (спасительный) смысл учения, является Sola Fide – лат. «спасение только верой». Эта идея отличается от католической тем, что исключает церковь (папство, монашество, духовенство) как посредника в деле спасения со всеми вытекающими из этого последствиями. Вместе с тем Лютер настороженно относился и к аскетической самодисциплине, усматривая в ней тенденцию к синергизму (от греч. synergos – соучастие, содействие), т. е. таким догматическим представлениям, по которым человек должен своими добрыми делами способствовать спасению и снисхождению на него божественной благодати. Понятно, что подобная практика противоречила и подрывала кредо «Sola Fide». Но тем самым и великое общегуманистическое положение о профессии как призвании не получало дальнейшего развития и не становилось реальной основой практической мирской жизни верующих. Вебер в последующих работах «Политика как профессия и призвание» и «Наука как профессия и призвание» разрабатывал светскую социологическую концепцию профессионального призвания.

Наука как призвание в чем-то сходна с политикой; неслучайно у Вебера есть ссылка на известные слова Галилея, сказанные им после позорного суда инквизиции: «И все-таки она вертится!» Но наука требует не только твердости духа, о чем вслед за Данте говорил К. Маркс, но и особой рефлексивности мышления, смыслопроникновения и т. д. «Какова же, – спрашивает Вебер, – внутренняя позиция самого человека науки по отношению к своей профессии, если он вообще стремится стать ученым? Он утверждает, что занимается наукой «ради нее самой», но какой смысл усматривает он в том, чтобы включиться в это специализированное и уходящее в бесконечность производство?»[528] В поисках ответов Вебер предлагает рассматривать два ряда факторов: а) характерные личностные качества ученого (вдохновение, интуиция, собранность, терпение и др.); б) факторы, относящиеся к ценностным основаниям науки как специализированной деятельности ядра духовной культуры в целом. «Без страстного упоения, вызывающего улыбку у всякого постороннего человека, без страсти и убежденности… человек не имеет призвания к науке, и пусть он занимается чем-нибудь другим»[529]. Научный труд, конечно, не только вдохновение, полет мысли, озарение и т. д., это также кропотливая счетная работа. «Каждый социолог, – замечает Вебер, – должен быть готов к тому, что ему и на старости лет, может быть, придется месяцами перебирать в голове десятки тысяч совершенно тривиальных арифметических задач»[530].

Этическое своеобразие кальвинизма феноменологически проявляется как расколдование мира. «Это абсолютное устранение веры в спасение души с помощью церкви и таинств (с последовательностью, еще не ведомой лютеранству) было той решающей идеей, которая отличала кальвинизм от католичества. В этом находит свое завершение тот великий историко-религиозный процесс расколдования мира, начало которого относится ко времени древне-иудейских пророков и который в сочетании с эллинским научным мышлением уничтожил все магические средства спасения, объявив их неверием и кощунством»[531]. С социологической точки зрения историческое значение этого процесса в том, что он, с одной стороны, демаркационно отделял христианство от язычества, с другой – расчищал почву для рационализации. Иногда понятие или образ «расколдование мира» относят к природе, имеется в виду раскрытие «всех тайн природы» и т. п., что не вполне корректно. «Расколдование» относится прежде всего к миру человека: преодоление суеверий, мистики, магии, оккультизма, надежды на чудо как «улыбку фортуны» (например, в лотерее) и др. Соответственно, «рационализация» касается жизненного пространства человека и общества: организации труда, производства, быта, досуга, деловых отношений, социальных институтов и повседневных практик. Вебер, называя рационализм судьбой западной цивилизации, предупреждал об опасностях, связанных с вторжением формальной рациональности (калькулируемости, голого расчета и т. д.) в область духовных ценностей и жизненных смыслов как не подвластную ей. Однако, анализируя «антирационалистические» тенденции, необходимо, как нам представляется, отдавать отчет в том, что если Запад страдает от избытка рационализма, то мы (постсоветское пространство) все еще от его недостатка.

«Предопределение» – термин, используемый для обозначения многочисленных и весьма разнородных представлений об особой форме обусловленности явлений материального и духовного мира, для которой характерны следующие особенности, в той или иной мере акцентируемые: а) наличие внешнего источника (силы), обусловливающего генезис, движение и преобразование явления (объекта); б) предзаданность соответствующей программы; в) отсутствие степеней свободы, кроме установленных, а также возможности внутреннего незапрограммированного выбора; г) абсолютизация необходимости и, соответственно, игнорирование случайности.

Вебер выделяет два типа религиозного предопределения: предетерминистское, характерное, например, для Ислама, и предестинационное, наиболее полно воплощенное в кальвинизме и близких ему ветвях протестантизма.

Предетерминистское предопределение хотя и ограничивает свободу выбора и задает более высокие критерии нравственных оценок, чем те, которые могли бы вытекать только из «чистой наличной ситуации», но оставляет человеку надежду (психологический стимул) и возможность «начать жизнь сначала».

Что же касается предестинационного предопределения, то оно ничего подобного не допускает. Оно есть торжество абсолютной, «железной» необходимости, безусловное предопределение, не знающее ни свободы выбора, ни влияния случайностей или баланса дел. Как хорошие, так и плохие события рассматриваются лишь в качестве доказательства предопределения.

Учение о предопределении связывают с именем Ж. Кальвина (1509–1564), хотя его истоки можно обнаружить в более ранних религиях и других учениях. Особого внимания заслуживает тезис, сформулированный якобы Августином Блаженным: «Если ты не предопределен к спасению, сделай так, чтобы ты стал предопределен к нему»[532].

Кальвин не просто систематизировал имеющиеся суждения, он развернул эту идею в своего рода теорию, благодаря чему она приобрела этический статус и оказала столь большое влияние на образ жизни и поведение людей, в том числе и на мотивацию труда.

Избранность (элективность – от лат. electus – избранный). В социальном учении христианства одним из фундаментальных принципов, обеспечившим ему идейно-психологическое и этическое превосходство над языческими верованиями Древнего Рима, является религиозное равенство. «Тот факт, – отмечает Ю. Майка, – что все люди равны перед Богом и у всех одни и те же права на спасение, достижение которого обусловлено также и социально, не может не оказать влияние на общественные взаимоотношения людей»[533]. Как можно было выдвигать идею избранности, не опасаясь вступить в конфликт с Евангелием, не оказаться вне христианского учения, в положении изгоя или парии? Нужно учитывать, что уже в Ветхом Завете были некоторые критерии религиозной дифференциации. К тому же католическая церковь детально разработала учение об уровнях греховности, чистилище и др. Кальвин просто изменил последовательность актов: не потому человек «грешник», что нарушил заповеди, а потому, что он заранее обречен быть таким. Соответственно «безгрешным» (святым) мог быть только тот, кому изначально дарована благодать Бога. Это и было дихотомическое деление по трансцендентным основаниям, суть которых, говоря современным языком, в некоей «генетической» предрасположенности некоторых людей к греху; все же остальные такого дефекта не имеют, поэтому они «избранники».

Рассмотрим, как в этом учении с его «патетической бесчеловечностью»[534] родился помимо воли его создателя и адептов столь эффективный мотивационно-стимулирующий механизм труда и деловой активности. По Кальвину, каждый человек изначально и необходимо включен в двухпозиционную схему предопределения: одни являются избранными, другие – отверженными. В связи с этим «рано или поздно перед каждым верующим должен был встать один и тот же вопрос, оттесняющий на задний план все остальное: избран ли я? И как мне удостовериться в своем избранничестве?»[535] Расколдованный мир не оставлял надежд на какие-либо таинственные знаки; исповедь как средство периодической «разрядки» «незаметно была отменена»[536] (вместе с индульгенциями); лютеровское Sola Fide кальвинисты не приняли – все это создавало «ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида»[537]. Устойчивость веры, по указанию Кальвина, можно считать признаком принадлежности к кругу «избранных». «Верующему, – замечает Вебер, – вменяется в прямую обязанность считать себя избранником Божьим и прогонять сомнения… ибо недостаточная уверенность в своем избранничестве свидетельствует о неполноте веры и, следовательно, о неполноте благодати»[538]. Но это не созерцательная, а деятельная вера, которая должна найти подтверждение в объективных действиях и в действенном призвании. Знаком избранничества являются добрые дела. «Практически, – говорит Вебер, – это означает, что Бог помогает тому, кто сам себе помогает, что кальвинист, таким образом, сам «создает» свое спасение, правильнее следовало бы сказать – уверенность в спасении»[539]. Так, в этику, психологию и религиозное миросозерцание вводится – впервые в концептуальной форме – элемент субсидиарности («помощь для самопомощи»), который в современной социальной политике рассматривается как важнейший конститутивный принцип.

Но уверенность в спасении не есть постепенное накопление отдельных достойных деяний (как в католицизме), тем более не компенсация добрыми делами злых, – это «неутомимая деятельность в рамках своей профессии» и следствие «систематического самоконтроля, который постоянно ставит верующего перед альтернативой: избран или отвергнут?.. Кальвинистский Бог требовал от своих избранных не отдельных «добрых дел»[540], а святости, возведенной в систему»[541]. Отвергнув монашество, кальвинизм переместил аскезу из монашеской кельи в мирскую повседневную жизнь путем ее рационализации и создания новых положительных стимулов к аскетическому образу жизни. Поэтому Вебер и говорит: «Обоснование кальвинистской этики учением о предопределении привело к тому, что духовную аристократию монахов вне мира и над ним вытеснила духовная аристократия святых в миру от века предопределенных Богом к спасению»[542]. Возник так называемый двойной декрет, т. е. предназначение избранных к спасению, а отверженных – к гибели. Психологические последствия этого акта выразились, в частности, в том, что возникла непреодолимая пропасть между «святыми» и «грешниками»; создалась атмосфера отчужденности, ненависти и презрения к тем, кого общественное мнение причисляло к «грешникам» (всегда ли справедливо?); ни о какой снисходительности и «готовности помочь ближнему своему в сознании собственной слабости» (возможности оступиться, согрешить) не могло быть и речи. Это была крайне жесткая (Вебер даже употребляет слово «жуткая») система отношений, основанная не столько на правовых нормах, сколько на религиозных догматах и их интернализации социумом. Сомнительно, чтобы «грешник» или «грешница» могли бы чувствовать себя нормально в подобных условиях; возможно, этим и объясняется значительная эмиграция из протестантских государств в Америку, Россию и другие страны. Вместе с тем такой ригоризм воспитывал ответственность, понятие и чувство долга, строгие правила деловых отношений (например, известный тезис «Честность – лучшая политика»), дисциплинировал работников и, конечно, формировал отношение к профессии как к призванию. Призвание есть отношение к труду как самоцели («потребность в труде» в марксистской теории), оно адекватно высокой мотивации труда. Известный писатель-фантаст Р. Бредбери писал, что на вопрос студентов: «Как прожить без труда?» – он отвечал: «Полюбите свою работу!»

При анализе экономических укладов и форм хозяйствования, как считает Вебер, необходимо «принимать во внимание прежде всего экономические условия» (здесь он согласен с Марксом). Но «экономический рационализм зависит и от способности и предрасположенности людей к определенным видам практически-рационального жизненного поведения. Там, где определенные психологические факторы служат ему препятствием, развитие хозяйственно-рационального жизненного поведения также наталкивается на серьезное внутреннее противодействие»[543]. Вывод Вебера о связи протестантской этики с духом капитализма подвергся эмпирической проверке на основе современных методик во второй половине XX в. Мак-Клелланд – инициатор первого исследования – предложил следующую интерпретацию веберовского вывода: «В ценностной атмосфере протестантской этики воспитание детей направлено прежде всего на формирование у них самостоятельности и личной ответственности, что благоприятствует развитию мотива достижения. Он, в свою очередь, побуждает к интенсивной предпринимательской деятельности, которая через инвестирование прибылей и использование технических инноваций способствует ускоренному развитию экономики»[544]. Но если это так, то протестантские страны должны иметь преимущество перед католическими. Для проверки этой гипотезы вводились две новые переменные: индекс экономической мощи и индекс национального мотива достижения. Первый индекс измерялся по уровню потребления электроэнергии на душу населения с учетом различий в природных ресурсах. Второй определялся с помощью методики ТАТ (тематически апперцептивный тест), примененной к анализу рассказов из книг для школьников третьего класса. Предполагалось, что именно в этих рассказах наиболее четко выражается национальный дух каждой страны. Исследование показало, что «действительно, высокий национальный мотив достижения проявляется в ускорении экономического развития, а низкий – в его замедлении… Сопоставление экономической мощи протестантских и католических стран выявило преимущество первых»[545]. Этот результат подтвердил в 1984 г. Д. Фрей, используя методику перекрестно-отсроченного панельного анализа (crossed lag panel), однако эффект оказался меньшим, чем в предыдущих исследованиях. В странах, где представлены обе конфессии (США, Швейцария), «не удалось обнаружить различий между протестантами и католиками»[546], хотя были выявлены значимые различия между представителями разных социальных групп. В то же время американские социологи констатируют: «Протестантская этика, делающая упор на бережливость, честность, напряженную работу, жертвенность и взаимопомощь членов community (сообщества), становится все менее и менее распространенной в стране, которая с каждым годом превращается во все менее и менее протестантскую по своей сути»[547]. Из семнадцати названных А. Вульфом изменений в американской жизни на третье место поставлена драматическая модификация протестантского наследия (два первых касаются демографии и политики). Протестанты становятся заложниками своего «супер-либерализма» в области нравов. Как пишет О. А. Кармадонов, проводивший социологические исследования в штате Небраска, «протестантские церкви часто легитимируют те тенденции американской общественной жизни, которые признаются «опасными» даже в академической среде»[548]. Имеются в виду такие «горячие» для США темы, как тендерная проблематика (первое место в рейтинге), однополая любовь и браки гомосексуалистов (второе место), относительно которых протестанты более терпимы, чем католики.

Но важно отделять «зерна от плевел». Возникшая из идей протестантизма экономическая трудовая мотивация – одно из значительных достижений человечества. Другие страны и народы, изучая этот опыт, обращают внимание прежде всего на методологию мотивационного управления и меньше всего на догматические элементы протестантизма. Так, Япония создала оригинальную систему мотивации, положив в основу собственные, в том числе и религиозные, национальные традиции и ценности (синтоизм – от яп. «синто» – путь богов). Многие из них прямо противоположны протестантским, например коллективизм, семейственность, идентификация с компанией, в которой человек работает, пожизненный найм и др. Но, как и в протестантской этике, эти ценности конституированы в качестве принципов и норм трудового поведения, которым тем самым придана сакральная форма и значимость. Особенно выделяется японская система продвижения по службе. Такое продвижение, как пишет С. Такаянаги, «зависит от способностей и успешности выполнения обязанностей, но в своей основе оно зависит от трудового стажа (а значит, и возраста. – С. Ш.). Даже если молодой ассистент получит Нобелевскую премию, он не сможет стать профессором раньше, чем через восемь лет работы»[549]. Еще более уникален опыт Китая, пытающегося синтезировать определенные эффекты социализма с прокапиталистическими стимулами, такими как собственность, свобода торговли, рыночные цены, предприимчивость и т. д.

Для нас рационально-критическое освоение методологии этической трудовой мотивации, воссозданной Вебером в «Протестантской этике», имеет особое значение. Во-первых, потому, что на 75 лет из интеллектуального багажа и аксиологического потенциала общества были исключены религиозные ценности и традиционные этические нормы. Во-вторых, по сугубо практическим соображениям: императива формирования эффективных и действенных мотивационно-стимулирующих механизмов просоциальной активности (труда, учебы, воинской службы, спорта и др.), соответствующих сегодняшним потребностям и адекватных новым перспективным целям развития страны.

Мотивационно-стимулирующий механизм. Понятие мотивационно-стимулирующего механизма в современной науке не дефинировано и не имеет строгого категориального статуса. Большинство психологов, занимающихся проблемами мотивации, избегают термина «стимул» из-за возможных «организмических» коннотаций бихевиористского толка, включая и «оперантное» подкрепление Б. Скиннера как напоминающее схему дрессировки. Теория стимуляционного поля К. Левина практически сдана в архив, а между тем ее развитие позволило бы сформулировать положение о единстве мотива и стимула и мотивационно-стимулирующем механизме.

В теоретической социологии признается и обосновывается конститутивная роль мотивации. Так, у М. Вебера мотивация – один из двух (наряду с ориентацией на другого) атрибутов социального действия, понимаемого в качестве исходной категории теоретического анализа общества. Т. Парсонс выделял две стороны социальной интеграции: институциональную и мотивационную. Он писал: «Процесс интернализации этих мотивационных структур социологи называют социализацией»[550]. Прикладная социология особое внимание уделяет разработке социальных технологий мотивационного управления. Но и в том, и в другом случае мотивационные категории не объединяются в едином мотивационно-стимулирующем механизме.

В педагогике значимость мотивации осознается как ни в каком другом виде деятельности. Каждый, кто учил других, понимает, что без соответствующей настроенности ученика передать ему знания невозможно. Но общие призывы к формированию мотивов учения на практике оборачиваются нравоучениями с элементами дисциплинирования. «На самом деле, – пишут авторы пособия для учителей, – формирование мотивов учения – это создание в школе условий для появления внутренних побуждений (мотивов, целей, эмоций) к учению, осознание их учеником и дальнейшего саморазвития им своей мотивационной сферы»[551].

Мотивационно-стимулирующий механизм можно определить как систему (сочетание) характеристик субъекта и условий деятельности, благодаря которой происходит добровольное принятие субъектом нормативных требований (обязанностей) и мобилизация его потенциала на успешное осуществление деятельности.

Стимул (лат. stimul – погонялка, стрекалка) – внешнее воздействие на индивида или группу людей. Такова этимология данного термина, и в ней уже содержится возможность его некорректного с социологической точки зрения толкования, не менее опасного, чем бихевиористское отождествление стимула со всем, что вызывает реактивность организма. В чем эта опасность? Если под стимулом понимать «погонялку», то стимулирование превращается в сугубо внешнее принуждение, вызывающее не мотив, а только негативную реакцию или прямое сопротивление, прекословие, приспособление, конформизм. Все это весьма далеко от подлинного стимулирования и мотивации. Стимул от своей этимологической основы сохранил только одно – то, что это действительно внешнее побуждение. Под стимулом мы понимаем внешний объект, в котором лишь виртуально содержится привлекательность для субъекта, делающая этот объект целью его устремлений. В качестве таких стимулирующих объектов могут выступать как материальные предметы (вещи и т. п.), так и образы, в том числе и образы определенного состояния, например комфортного психологически (как его проектирует для себя сам индивид), а также символы престижа, репутации, признания, веяния моды и т. д.

Мотив – это внутреннее побуждение, индуцированное стимулом. При отсутствии реальных действенных стимулов мотивы возникнуть не могут (мы не говорим о возможных нарушениях мотивационной сферы в силу заболеваний, таких как абулия – безволие, аутизм – слабость побуждений, желаний, клептомания и т. д.). Сама по себе потребность (и это особенно следует подчеркнуть) такую роль выполнить не способна. Осознание потребности может вызвать лишь горечь разочарования, если отсутствует возможность ее удовлетворения и адекватная система стимулирования. В подобных ситуациях не формируются новые мотивы, а скорее разлагаются уже сложившиеся, т. е. имеет место эффект демотивации.

Мотивация есть форма регуляции психических процессов, выражающаяся в устойчивом (при относительно постоянных условиях) стремлении к самореализации определенным образом и выступающая движущей побудительной силой на основе глубокой личной заинтересованности и вовлеченности в ее осуществление. Мотивированный – это человек психологически настроенный, внутренне мобилизованный на конкретную деятельность, представляющий ради чего он ее осуществляет, имеющий основания, по его мнению, действовать так и не иначе, получающий удовлетворение и положительные эмоциональные переживания от процесса и результата своей деятельности. Направленность мотивации определяется жизненной позицией личности и возможностями ее реализации в конкретных условиях. Мотивация не некий эзотерический процесс. Логика ее формирования и развертывания состоит в следующем. Субъект (индивид, группа) ищет в сложившемся стимуляционном поле тот объект – предмет, образ, состояние, норму, который соответствует, с одной стороны, его предпочтениям, с другой – навыкам, знаниям, опыту вплоть до демографических характеристик и здоровья или хотя бы предполагаемым возможностям, делает его целью своих устремлений, мотивов и личностных смыслов. При адекватности усилий, т. е. совпадении всех названных элементов мотивационной сферы, мотив закрепляется, – возникает своего рода «функциональный орган» соответствующей активности, не требующий предварительного ориентировочного поиска. Если в наличном стимуляционном поле нет необходимого объекта, то целенаправленная активность сворачивается; цели выносятся за границы данного поля стимулов, будь то в форме утопии, грезы или прозаической смены обстановки; замещаются гипертрофированными образами состояний вплоть до вызываемых фармакологическими стимуляторами. При недостатке личностной «вооруженности» происходит либо отказ от стимула и переключение усилий на иные образы, либо дополнительная мобилизация энергии, либо попытка овладеть стимулом окольным путем.

Структурно-эффективный мотивационо-стимулирующий механизм должен включать следующие элементы.

1. Нормативность отношений, т. е. «правил игры», которые, во-первых, должны быть сформулированы в виде законов и быть в наличии для всех просоциальных видов деятельности; во-вторых, доступными и понятными всем участникам; в-третьих, поддерживаемыми всей системой социального контроля: от правовых институтов до силы общественного мнения.

2. Стимуляционное поле – наличие разнообразных обоснованных стимулов, способных привлечь людей с самыми разными социально полезными и легитимированными ориентациями и установками.

3. Субъектность участников деятельности, т. е. самостоятельность и самоответственность, опирающиеся на соответствующие правовые основания.

4. Доступность стимулов, например, возможность для индивида своим добросовестным трудом заработать то, что для него наиболее значимо на данном этапе, будь то материальные блага (квартира, машина и т. д.), повышение в должности (квалификации), признание и уважение со стороны руководства, коллег, государства. То, что недоступно или маловероятно с точки зрения возможности достичь его, не может стать устойчивым мотивом активности. Если же для достижения стимула как цели необходимо прибегать к обходным путям, то нарушаются нравственные опоры личности и общества.

5. Легитимность и легальность используемых средств достижения цели.

6. Справедливость оценки вклада и его соответствие вознаграждению. Таким образом, в мотивационно-стимулирующем механизме можно выделить три группы элементов:

1) не поддающиеся управляемым изменениям, например опыт, демографические характеристики и др.;

2) те, которым хозяин сам субъект: знания, убеждения, идеальные образы, представления и т. д.;

3) определяющиеся извне (родителями, учителем, руководителем – всей организационно-управленческой системой общества).

Именно поэтому, хотя «мотив», «мотивационная сфера личности» являются внутренними психологическими образованиями, существует возможность направленного влияния на поведение через мотивационно-стимулирующий механизм, т. е. мехнизм мотивационного управления. Мотивационное управление отличается от других видов управления тем, что его технология создается не «надличностно», как у командно-приказного, и не манипулятивно, ради своекорыстных интересов других лиц, а на основе экспектаций людей (индивида, группы, коллектива) с учетом их предпочтений, возможностей и т. д. Высокая эффективность мотивационного управления обусловлена тем, что оно в наибольшей степени реализует диалектику «интересов и идей», «личного и общественного».

Социологический анализ позволяет оценить существующие мотивационно-стимулирующие механизмы по таким эмпирическим признакам, как, например, откровенность восходящей информации (от ученика к учителю, от рабочего к директору и др.), удовлетворенность и пр.; выявить субъективную составляющую данного механизма (ожидания, предпочтения, интересы); определить возможности изменения стимулирующей части мотивационно-стимулирующего механизма в направлении, адекватном представлениям отдельных индивидов или коллективов.

5.2. Мотивационные стратегии потребления: социологический анализ

Идея «Великой цели» не вызвала пока широкого публичного резонанса, хотя некоторые суждения pro и contra высказываются. Между тем речь идет не о еще одном варианте критики «общества потребления», а об альтернативе потребительской ориентации экономики в теоретическом плане. «Выбор модели экономического развития, по словам Андрея Кругина, неразрывно связан с интегральным стратегическим и даже экзистенциальным выбором»[552]. С его точки зрения, преодолеть «барьер потребления» можно только с помощью некоторой трансцендентной цели, позволяющей, как предполагается, выйти из порочного круга стимулирования экономики индивидуальным потреблением. «При этом даже относительно небольшой доли ресурсов, которые направляются в эту сферу, оказывается вполне достаточно, чтобы обеспечить приличный уровень жизни, как это было в Советском Союзе в 70-е годы». Не вступая в дискуссию, мы хотели бы привлечь внимание к социологической стороне проблемы. Уже одно то, что такая экономика требует «революции в сознании», предполагает ясное понимание современного состояния массового сознания относительно потребления. В свою очередь, для проведения опросов общественного мнения необходима экспликация исходных понятий: «потребление», «потребительское поведение», «престижное потребление» и др. Чтобы высказывания о «барьерах потребительства» не звучали кощунственно применительно к нашей ситуации, они должны учитывать ожидания людей. Не следует забывать также, что Великие цели – те, которые отражают установки, ценности, идеалы конкретного сообщества.

Как логическая структура выражение «мотивационные стратегии потребления» представляет собой одновременно и результат познания, и определенную форму мыслительной деятельности – прием выделения и фиксации интересующих нас ситуаций действительности. В категориальном аппарате науки такие структуры правомерно относить к концептам.

В отличие от терминов и понятий, которые вводятся в научный оборот путем логически правильных определений (дефиниций), «концепт» представляет собой сокращенное обозначение концептуального обоснования предмета исследования (феномена, процесса и т. д.). Так, например, типичным концептом является выражение «Homo Sapiens», которое в обобщенной форме отражает исторический путь поисков границы между животными и человеком, главного исходного признака, выделяющего человеческий род на эволюционной лестнице жизни. Именно «разумность» как способность к абстрактному мышлению является своеобразным кодом всех других социальных качеств человека, его родовой сущности.

Для того чтобы провести аналогичный рефлексивный анализ и историческую реконструкцию смысла концепта «мотивационные стратегии потребления» (МСП), необходимо прежде всего эксплицировать исходные термины аббревиатуры. При этом важно учитывать, что цель такой предварительной процедуры – достижение определенной конвенциональности в понимании текстов; следовательно, излишним можно признать перечень всех возможных вариантов употребления терминов или всех интуитивных интерпретаций самого концепта МСП.

Потребительское поведение – более или менее длительная цепь последовательных актов, направленных на достижение, приобретение и использование субъектом средств удовлетворения его потребностей. В приведенном определении основным признаком является термин «акт», и если его принимать как единицу поведения[553], то возникает порочный круг: поведение есть цепь единиц поведения. На наш взгляд, под поведенческим актом следует понимать любые проявления человеческой активности как целостные элементы жизнедеятельности. (В русском языке это отчетливо видно: акт, активность.) Такими актами могут действительно быть некоторые реакции организма (рефлексы и пр.) вроде «простого движения, необходимого, например, чтобы согнать муху»[554]. Подобные акты характерны для импульсивного потребления, когда человек неожиданно для себя, т. е. не имея актуальной потребности, приобретает некоторый товар – то ли из любопытства, то ли потому, что покупают другие, то ли под влиянием «25-го кадра» и т. п.

В 90-е годы на отечественном рынке появилось много товаров, незнакомых потребителю: от иномарок, компьютеров и бытовой техники до сникерсов, памперсов и киндер-сюрпризов. Несмотря на то что, как часто утверждается, и «без этого мы спокойно жили», спрос оказался весьма значительным. Одни объясняют это влиянием рекламы, другие – соблазном или подражанием, третьи – раскрепощением потребностей и т. д. Для прогнозирования ситуации на рынке таких товаров, включая и импортозамещение, необходимо рассматривать все версии, исходя из модели потребительского поведения массового покупателя в конкретных социально-экономических условиях и культурно-историческом контексте.

Необходимо учитывать, что человеческое поведение, в том числе и потребительское, является не только реактивным, вызываемым рефлексами, привычками или защитными механизмами, но и проактивным, т. е. наступательным, творческим, стратегичным. Видимо, только данью бихевиористской традиции можно объяснить утверждение Шибутани, что «его (поведение) можно рассматривать как целый ряд приспособлений к постоянно изменяющимся условиям»[555]. Человек является не только адаптивным, но и адаптирующим существом, он, безусловно, изменяет себя, приспосабливается к изменяющимся условиям среды, например к новым рыночным отношениям, но вместе с тем стремится изменить и приспособить условия к себе. Если адаптивная интенция в большей степени, хотя далеко не во всем, универсальна, то адаптирующая – весьма специфична: она зависит как от политико-экономических и историко-культурных обстоятельств, так и от ментальности конкретного этноса. Изобретательность советского человека, особенно колхозного крестьянства, в деле приспособления далеко не всегда благоприятных условий (планов, налогов и пр.) к удовлетворению базовых потребностей, демовоспроизводства, вошла в поговорку. И сегодня трудно найти аналоги в других странах искусству уклонения от налогов, рестрикционизму наших людей.

Все это необходимо учитывать при разработке модели потребительского поведения. Проактивная компонента поведения включает такие акты, как поступки и социальные действия[556].

Поступок – это «социально оцениваемый акт поведения, побуждаемый осознанными мотивами»[557]. Понятно, что простое реагирование на внешние или внутренние раздражители поступком назвать нельзя. Поступок есть деонтический (должный) акт; его критерии, как отмечал М. Бахтин, в нормативно-ценностной системе социума, совести человека, чувстве эмпатии к окружающим. По словам А. Солженицина, поступок – это и отказ от поддержки ложных ценностей, кем бы они не предлагались. Не каждый может геройствовать, быть борцом и т. д., – как правило, в обычной жизни этого и не требуется, – но каждый должен стремиться «жить не по лжи», поступать справедливо, по совести. Применительно к системе распределения и потребления эти мысли касаются прежде всего источников дохода.

Социальное действие, по М. Веберу, отличается тем, что оно имеет определенный мотив и ориентировано в своем протекании на других (другого) людей. С точки зрения потребительских стратегий действие является социальным, когда «при потреблении принимается во внимание также и будущая потребность третьих лиц, и запасы «отчасти ориентируются на это; или если при производстве продуктов в основу ориентации положен предполагаемый спрос на них третьих лиц в будущем»[558]. М. Вебер настойчиво проводил линию на отделение социальных действий, с одной стороны, от реактивных поведенческих актов, с другой – от индивидуальных, точнее, индивидуализированных, хотя бы и массовых действий. «Если люди, подчеркивал Вебер, на улице открывают во время дождя зонты, то это (как правило) не означает, что действие человека ориентировано на поведение других; это просто однотипные действия для защиты от дождя»[559]. Относительно потребительского поведения этот момент нуждается в пояснениях. Во-первых, несомненно, что конечное потребление многих предметов осуществляется индивидуально – одежда, пища, книги и т. п. Это создает видимость доминирования индивидуалистских мотивов. Так, Т. Шибутани пишет: «В настоящее время в Соединенных Штатах Америки индивидуалистические, гедонистские и денежные мотивы рассматриваются как правдоподобные пружины поведения, и трудно представить себе, что эти стремления не универсальны»[560]. Бросается в глаза, что предложенное деление мотивов проведено автором не по одному основанию. Ведь альтернативами индивидуализму являются коллективизм, совместность, общинность; гедонизму – аскетизм, самоограничение и т. д.; денежным мотивом – неденежные, например нравственные, религиозные и др. Очевидно, что индивидуалистические мотивы могут быть и гедонистскими, и денежными, а денежные – индивидуальными, коллективными, в частности семейными. Во-вторых, носителем мотива как психологического феномена является индивид. Даже тогда, когда отдельные мотивы приобретают коллективный, массовый характер, они не становятся «надличностными» – возникает лишь кумулятивный эффект мотивации: командный дух в спортивной команде, ажиотажный спрос в потреблении, трудовой энтузиазм и т. д., т. е. усиление, заражение, резонирование индивидуальных мотивов. Мотив есть личностная диспозиция, независимо от того, как он приобретен: «выработан» самостоятельно или «привнесен» в сознание внешним окружением – группой, кампанией, рекламой, СМИ. Но и индивидуальные по своему носителю мотивы могут иметь разную направленность:

а) асоциальную – эгоизм, нарциссизм;

б) просоциальную – эмпатия, аффилиация, патриотизм, любовь и др.;

в) антисоциальную – агрессия, месть, зависть и т. п.

Учитывая важное значение личностных диспозиций в потребительском поведении и его регулировании, а также то, что в психологической литературе к диспозициям относят разные психические образования, имеет смысл уточнить некоторые терминологические нюансы. Термин «диспозиция» производен от слова «позиция». Позиция – это положение объекта в некоторой системе координат, его место относительно определенных ориентиров. Так, позиция войск есть их положение на местности относительно естественных ориентиров (лес, гора, река и пр.). Позиция человека в споре есть его положение относительно обсуждаемого вопроса; жизненная позиция – принципиальный выбор смыслосозидающих целей и средств их достижения. Диспозиция же представляет собой внутреннее взаиморасположение компонентов целого. Например, воинское подразделение может располагаться колонной, шеренгой, цепью, группами. Все это виды его диспозиций при неизменном личном составе подразделения. У человека из исходных психологических компонентов – темперамент, воля, внимание, потребности, способности и др. – «комплектуются» такие диспозиции, как установки, ориентации, ожидания, стереотипы и мотивы.

Диспозиции, по В. А. Ядову, представляют собой различные состояния предрасположенности, предуготовленности к восприятию ситуации и соответствующей деятельности[561]. Система диспозиций является иерархической, четырехуровневой: первый, нижний, уровень – витальные потребности, второй – социальные установки, третий – общая направленность личности, четвертый – ценностные ориентации на цели жизни и средства достижения этих целей. Диспозиционная система регулирует целостное поведение личности.

Таким образом, во избежание путаницы, более корректно говорить не о индивидуалистических, а об эгоистических мотивах. В потребительном поведении подобные мотивы присутствуют в таких, например, ситуациях: а) когда вещь приобретается исключительно ради эпатажа; б) продукты потребляются скрытно, «под одеялом», чтобы не пришлось поделиться с другими; в) существуют закрытые распределители, «кормушки» для узкой группы лиц, которые соглашаются на такое потребление и сохраняют его тайну.

Стратегия – выдвижение и обоснование общих, генеральных целей и разработка путей, этапов, средств и направлений их достижения. Наиболее важной проблемой в любой стратегии является проблема соотношения целей и средств. Известный девиз иезуитов «цель оправдывает средства» является контрпродуктивным, ибо негодные средства обессмысливают цель и движение становится тупиковым. Но также и бесцельное движение лишается перспективы, теряет свою мотивационную основу, парализуется. Справедливы слова Маркса о том, что «цель, для которой требуются неправые средства, не есть правая цель»[562]. С интрументальной точки зрения цель есть проект будущего и чем более она «реалистична», чем точнее учтены при ее выдвижении как свои возможности, так и объективные трудности, даже случайные препятствия, тем выше вероятность достижения цели. Но с психологической точки зрения цель – это ожидаемая «завтрашняя радость» (А. С. Макаренко), и без такого чувства невозможна действенная мотивация труда и других видов человеческой деятельности.

О стратегии потребления или «программном подходе», по словам В. М. Рутгайзера[563], в отечественной литературе советского периода говорили лишь применительно к высшему государственному уровню. Как работала модель «распределение – потребление» в условиях государственной монополии, ее сильные и слабые стороны, и главное, их следы в массовом сознании – это отдельная тема. Мы же будем иметь в виду только стратегии потребительского поведения населения – индивидов, семей, социальных групп и демографических категорий.

Отметим прежде всего, какое потребительское поведение можно, на наш взгляд, отнести к стратегическому. Во-первых, такое, которое отличается выдвижением длительных, генеральных на данном жизненном этапе целей (например, молодой человек ставит цель закончить вуз или молодая семья – через некоторое время приобрести квартиру, построить дачу и т. д.). Соответственно, центральным моментом такого поведения должен быть анализ возможностей, оценка разных вариантов, накапливание средств, ограничение текущего потребления. Во-вторых, сохранение привычного уровня и структуры потребления, своего рода стратегический тренд. Он требует такой же тщательной аналитической проработки и принятия взвешенных решений, особенно в условиях, когда возможности прежнего потребления снижаются (искать дополнительные заработки, менять работу, заняться «челночным» бизнесом и пр.). В-третьих, тезаврация дохода (накопление), т. е. превращение денежных и иных средств (например, добываемого в личном подсобном хозяйстве, собранных «даров природы») в ту форму, которая в наибольшей степени, по оценке субъекта-стратега, защищена от экономических, политических и иных превратностей. В наших условиях – это превращение рубля в валюту, недвижимость и иные недевальвируемые ценности. На первый взгляд, такая стратегия не является потребительской. Однако не вызывает сомнения, что сам факт покупки той же валюты или участка земли, золотых изделий и пр., является потреблением как с экономической, так и с психологической точки зрения. Другое дело, как используются такие покупки, какова завершающая фаза процесса, его консумация. В таких случаях субъект получает удовлетворение от ощущения, что его деньги не пропадут. Возможно, на стадии использования есть временное нарушение логики потребления, но человек действует исходя из реалистичной оценки сложившейся ситуации. В-четвертых, символическое потребление, осуществляемое не ради цели самого процесса потребления, а ради иных целей, выходящих за рамки данного процесса. Такими целями могут быть: а) создание определенного имиджа, благодаря чему субъект пытается добиться некоторого места или положения; б) повышение статуса, обеспечивающего вертикальное продвижение; в) устройство матримониальных дел и пр.

Рассматривая стратегическое потребительское поведение населения, необходимо для полноты картины и соблюдения правила деления по одному основанию учитывать также, что существует и нестратегическое потребительское поведение. Оно проявляется в следующих основных формах.

Первая – импульсивное поведение, когда покупки осуществляются под воздействием случайного импульса, чаще всего это любопытство: вот этого я еще не видел, не пробовал, не носил и т. д.

Вторая – реактивная, как ответ на некоторое новое неожиданное впечатление от потенциального предмета потребления. Это может быть не только эмпирическая перцепция (восприятие: примерить, попробовать, потрогать), но и аудиовизуальный или вербальный образ, внушаемый продавцом, рекламой, знакомыми.

Третья – аффективное поведение в состоянии сильного эмоционального переживания, вызываемого причинами, лежащими не в ситуации потребления. Такими являются известные случаи употребления спиртного «с горя», «с радости» или приобретения чего-то ненужного «на спор» и т. п.

Четвертая – конформистское поведение, под влиянием ближайшего окружения или в подражание кумиру. Так, школьная кампания с помощью насмешек, бойкота и других способов психологического давления может побудить всех носить знаковые элементы одежды, обуви и т. п. Вообще, люди, склонные к конформизму, как правило, хотят быть «как все». Но поскольку в области духовной это сделать трудно, то ареной конформизма чаще всего становятся внешние эталоны потребительского поведения, мода.

Пятая – иррациональное, бесцельное поведение, когда приобретается, заготавливается, складируется все возможное, не от нужды, а на всякий случай, «авось, пригодится». Яркий пример – совершенно бессмысленное, почти патологическое накопительство Плюшкина.

Как видим, все отмеченные формы нестратегического потребительского поведения отличаются тем, что у них нет устойчивого, понятного самому субъекту и окружающим, мотива. Стратегическое потребление является его прямой противоположностью. Собственно, стратегию в любой человеческой деятельности формирует не сама по себе цель (цели), а именно антиципация (предвосхищение) будущих результатов достижения цели[564]. Стратегическое поведение центрируется и становится целостным благодаря наличию устойчивых мотивов, предвосхищению результатов действий и пониманию личностного смысла цели, то, что А. Н. Леонтьев называл «сдвигом мотива на цель». Так формируется мотивация, представляющая собой на операциональном уровне высокую мобилизованность, настроенность, активность субъекта поведения. По критерию типа доминирующих мотивов можно выделить следующие виды стратегий потребительского поведения.

Первый – гомеостатический. Его ведущий мотив – поддержание равновесия организма со средой (витальный уровень) и человека со своим социальным окружением (системы «личность – общество»). Такая стратегия потребления в большей степени свойственна тем, кто прошел испытание лишениями, пережил блокаду, голод, карточное распределение, всевозможные дефициты. Для них предметом неустанной заботы является создание запасов на черный день, чтобы не допустить или хотя бы минимизировать последствия возможных природных или общественных катаклизмов. Запасливость сопровождается осторожностью, экономичностью в расходовании имеющихся средств жизни. Ориентация на средний уровень потребления, непритязательность, готовность к самоограничению, эластичность спроса (замена одних продуктов, товаров другими) – все это черты того социального типа, который можно назвать Homo Patiens – человек терпеливый. О распространенности данного типа свидетельствуют социологические опросы. Так, на вопрос «Как Вы оцениваете свое жизненное положение?» 52 % в России и 59 % в Беларуси ответили, что «жить трудно, но можно терпеть», и это притом, что от 30 до 40 % населения находится за чертой бедности.

Второй – кумулятивный. Он нацелен на прибавление, расширение день ото дня возможностей потребления. Отдавая в целом преимущество своему личному (семейному) фонду накопления перед фондом потребления, человек все-таки допускает «сверхнормативное» использование фонда накопления, но лишь на такие услуги и товары, которые способны в дальнейшем приносить отдачу. Например, на получение образования, покупку квартиры для сдачи ее в аренду, автомобиля – для перевозок, инструмента – для шабашничества и т. д.

Третий – креативный. Это потребление ради творчества, конечно, после удовлетворения витальных потребностей. В таком типе стратегии, если не все, то многое подчинено тому, чтобы приобретаемые товары и услуги можно было использовать в процессе созидания, даже если это изобретение велосипеда. Так, художник приобретает в первую очередь краски и кисти, музыкант – инструменты, ученый – книги, журналы, изобретатель – оборудование и т. д.

Четвертый – компенсаторный. Его ведущим мотивом является то, что приобретаемые вещи, предметы и услуги, даже символические знаки внимания, призваны компенсировать реальные, а чаще всего мнимые слабости и недостатки человека, например внешнего вида или неуверенности, тревожности и др. Сюда же можно отнести и преодоление «культурного шока» в тех случаях, когда человек оказывается в новых условиях жизни, непривычном культурном контексте.

Пятый – досугово-игровой. Здесь, как правило, действуют несколько взаимодополняющих (комплементарных) мотивов. Так, спортивные товары (одежда, тренажеры и др.) могут приобретаться для «дела»: поддержание физической формы, укрепление здоровья, желание стать профессиональным спортсменом; аналогично и в отношении музыкальных инструментов, компьютерных игр, охотничьего и рыболовного снаряжения и т. д. Второй мотив – это получение бескорыстного удовольствия от игры или таких досуговых любительских занятий, как коллекционирование, вышивание, цветоводство, фото– и киносъемка и др. Такого рода потребление стратегично не только в силу необходимости планировать расходы, но еще и потому, что требует от человека определенной подготовки, своего рода «досуговой квалификации», которую, как известно, за деньги не купишь. Если ребенка в семье учат играть на чем-нибудь или во что-нибудь, значит задумываются (и тратят деньги) о том, чтобы его взрослая жизнь не имела провалов в виде скуки, пустого времяпрепровождения и пр.

Шестой – престижное потребление. Оно имеет наиболее сложную констеляцию мотивов, но в целом ориентировано не на утилитарные цели, консумацию самого предмета, а на повышение престижа, статуса, репутации, т. е. достижение целей, выходящих за пределы, устанавливаемые самой природой предмета потребления, использование его в символической форме.

Итак, концепт «мотивационные стратегии потребления» содержит в модельном представлении следующие положения.

1. Экспликацию понятия «потребление» в зависимости от уровня анализа и конкретно-научного подхода.

2. Характеристику структуры потребительского поведения, включающего поведенческие акты, поступки и социальные действия.

3. Аппроксимацию категории «стратегия» как процесса обоснования долгосрочных целей и способов их достижения к потребительскому поведению в качестве стратегии потребления.

4. Подразделение потребительского поведения на стратегическое и нестратегическое и соответствующая диверсификация каждого из них на формы и виды.

5. Введение понятий мотива и мотивации в качестве критерия аналитического расчленения мотивационных стратегий потребления.

6. Учет того, что реальное поведение, как правило, направляется не одним мотивом, а их ситуационной констелляцией; следовательно, один и тот же человек может использовать разные стратегии потребления, переходя от одной к другой при изменении обстоятельств жизни или собственных возможностей.

Престижное потребление в системе символического обмена. Престижное потребление – сложный, противоречивый и во многом загадочный феномен. Действительно, с точки зрения здравого смысла, человек, покупающий товары и услуги не ради их потребительских свойств, т. е. не для того, чтобы использовать по назначению, а по каким-то непонятным соображениям, кажется, мягко говоря, экстравагантным, не от мира сего. Но и в гомеостатическую теорию потребностей такие действия не укладываются: какие жизненные потребности пытается удовлетворить тот, кто покупает десятки легковых автомобилей или сотни платьев и пр. Может быть, говорят в этой связи представители философской антропологии, неправильно определена природа человека, система его разумных потребностей. Философско-антропологическая проблематика несомненно важна и актуальна, понятие «человеческая природа» имеет право на существование, но ее нельзя сводить только к созерцанию или рефлексии, она включает труд, игру и – на что обычно не обращают внимания – потребление как фундаментальный фактор. Именно к области потребления, особенно престижного, можно отнести слова Э. Фромма: «Человеку нетрудно действовать неразумно, но для него почти невозможно отказать своему поступку в видимости разумной мотивации»[565]. Для того чтобы понять и объяснить эту «разумную мотивацию» престижного потребления, необходимо отнестись к нему не только как к сумме примеров, часто эксцентричных, но и как к социальному явлению, имеющему глубокие исторические корни.

Понятие «престижное потребление» нельзя назвать общепринятым. Одни ученые, следуя традиции Т. Веблена, говорят о показном, демонстративном или заметном потреблении; другие – используют социалистическую терминологию, называя такое потребление паразитическим, грабительским, тунеядствующим; третьи – считают его элитарным; четвертые – символическим; пятые – эксклюзивным (модный в последнее время термин). Существует много жаргонных, сленговых выражений, характеризующих данное явление и его носителей.

На наш взгляд, адекватным, отражающим сущность данного феномена, является именно понятие «престижное потребление»; все другие названия в большей или меньшей степени ситуативны. Например, на вопрос «Было ли потребление советский номенклатуры демонстративным?» придется ответить отрицательно. То же самое и относительно довольно распространенных в СМИ и встречающихся в отдельных отечественных научных публикациях представлений о США как о стране показного потребления. Еще в 70-е годы известный американский социолог Б. Барбер писал: «Можно утверждать, что заметное (показное, демонстративное. – С. Ш.) потребление или различия в классовых стилях жизни будут в той или иной форме существовать и впредь, но что возникла и сохраняется тенденция в направлении того, что я называю шаблоном грубого равенства и тонкого неравенства»[566].

В наше время, отмечал Б. Барбер, все большее число людей по сравнению с прошлым «стремится уменьшить относительную заметность своего потребления, связанного с классовым положением, хотя нам еще далеко до воплощения в жизнь той или иной утопии в этом отношении, ожидаемой или действительной». Причины маскировки своих преимуществ в потреблении могут быть разными, но раз они есть, то вебленовский термин «показное потребление» способен существенно исказить эмпирическую картину. Очевидно, что в определенных условиях демонстративность потребления свойственна не столько элите или праздному классу, сколько парвеню, нуворишам и пр.

Распространенным определением престижного потребления является обозначение его как приобретения товаров, услуг, знаков внимания во имя завоевания, сохранения и повышения престижа. При таком понимании мы имеем не более чем «житейский термин» (Л. С. Выготский), который интуитивно схватывает явление по некоторым внешним признакам. Поскольку сущностный анализ вынесен за скобки, точнее, оставлен на пороге, то популярное объяснение причин престижного потребления – «с жиру бесятся» – считается для обыденного сознания достаточным и исчерпывающим. Тем не менее крайне важно знать (прежде всего для практических целей), кто является субъектом престижного потребления, какое влияние оно оказывает на экономику и социальную жизнь общества, как модифицируется в разных условиях, можно ли его запретить и др. Одним словом, нужна концептуальная проработка данного явления в рамках общей междисциплинарной теории потребления. Не претендуя на выполнение этой задачи в полном объеме, отметим следующее.

По данным этнографии и палеонтологии, ростки престижного потребления наблюдаются на самых ранних этапах человеческого общества. На первой стадии первобытного общества существовало так называемое равнообеспечивающее распределение. «Его суть, по словам Ю. И. Семенова, заключается в том, что каждый человек как член коллектива имел право на часть созданного в нем продукта исключительно лишь в силу принадлежности к нему»[567]. Вопреки эгалитаристским представлениям о «Золотом веке» равнообеспечивающее распределение не означало деления поровну, т. е. уравниловки в потреблении; добытчики – охотники, рыбаки и др. – получали большие доли. Интересно отметить, что со стороны последних это был не захват, хотя как более сильные они могли бы такое позволить. Это был императив общественного мнения, которое, возвышая способных и удачливых, формировало их высокую мотивацию и вместе с тем было вполне практичным – заботилось о себе, ибо от усердия добытчиков зависела жизнь коллектива. Можно говорить о «навязанном, императивном престиже» как результате требовательных ожиданий сообщества («воли рода»). И конечно, ни один юноша не мог уклониться от того, чтобы не стремиться изо всех сил стать лучшим охотником, рыбаком и др., и тем самым добиться почета, уважения, знаков внимания и, соответственно, преимуществ в потреблении. Навязанный престиж был органичным и необходимым для выживания первобытного коллектива. Со временем он переходил на избираемые должности (старейшины, бигмены, вожди племен), а также на ритуальные виды деятельности и используемые при этом предметы и вещи. Однако в позднем первобытном обществе такого рода престиж оттеснялся на периферию, и его место стало занимать субъективная форма – борьба индивидов, а затем и групп, кланов за престижное потребление и все те факторы, которые делают его доступным.

Так появилась особая сфера экономической и социальной жизни, получившая название «престижная экономика». Она характеризуется, во-первых, развитым церемониальным обменом между общинами престижными предметами; во-вторых, использованием этой процедуры для повышения престижа тех, кто владел такими предметами или осуществлял обмен от имени сообщества. Понятно, что такую миссию принимали на себя бигмены (от англ. Bigman – большой человек) – предводители общин, старейшины, вожди. Благодаря этому они получали не только психологическую, идеологическую, но и экономическую возможность формировать в свою пользу общественное мнение, а следовательно, завоевывать престиж, подавляя, если необходимо, несогласных. «Возникает новый вид престижа – престиж общественной должности, не связанной с личными качествами непосредственно занимающих эту должность индивидов»[568]. Ситуация меняется принципиально: престиж как высокая оценка личностных качеств, доверие, нравственный авторитет и влияние переходил в некое подобие институционализированных форм власти, требующей подчинения. Расширились попытки изобретения все новых оснований для передачи по наследству властных полномочий, зарождалась борьба за власть – своеобразный прообраз политики. Вместе с тем модифицировалось и престижное потребление. Если при навязанном престиже предводители могли иметь все лучшее – украшения, жилище, пищу – в качестве символа их заслуг и фактически с согласия, даже по требованию, коллектива, то завоеванный престиж позволял в принципе решать этот вопрос субъективно, по усмотрению.

Не имея возможности останавливаться на многочисленных исторических метаморфозах престижного потребления, связанных с движением как в сторону излишеств, например, в так называемой пиршенственной культуре, так и в сторону пуританизма, можно предложить следующую дефиницию. Престижное потребление – это потребление товаров и услуг, доступ к которым ограничен в силу дефицита, высокой цены или институциональных установлений, используемых субъектом не столько утилитарно, сколько в качестве символов особого положения и стиля жизни. Исходя из этого, определяются границы и специфика такого потребления. Во-первых, то, что доступно всем или большинству, не может стать предметом престижного поведения. Но по известному экономическому закону ограниченность блага повышает его цену, поэтому субъектами престижного поведения могут быть обеспеченные люди, «зажиточный класс», как его назвал Т. Веблен. Однако – и это существенно – доступ ограничивается не только дефицитом и ценой, но и институциональными рамками. Так, олимпийская форма изготавливается для участников Олимпиады, но есть желающие приобрести ее именно в качестве символов – приобщенности, своих широких возможностей, связей и т. п. И в этом смысле олимпийская одежда становится предметом престижного потребления.

Во-вторых, утилитарная цель, понимаемая как использование вещи по ее прямому назначению, может присутствовать в престижном потреблении, но даже когда она есть, ей отводится вспомогательная роль. Главная цель – импрессионистская: произвести впечатление на других и получить удовлетворение от его восприятия (обратной связи). Психологический механизм такого поведения объясняется с помощью концепции «отраженного Я», начало которой можно обнаружить в известном положении К. Маркса. «В некоторых отношениях, – писал Маркс, – человек напоминает товар, так как он родится без зеркала в руках и не в качестве фихтеанского философа: «Я есмь я», то человек сначала смотрится как в зеркало только в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу, как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку. Вместе с тем и Павел, как таковой, во всей его павловской телесности, становится для него формой проявления рода «человек»[569]. Исходя из этого, можно понять, почему субъект престижного потребления легко переносит «крики озлобления», но совершенно не терпит равнодушия окружающих. Сатира М. Задорного по поводу похождений «новых русских» в ресторанах и магазинах Запада – это для них скорее бальзам на душу, чем серьезные огорчения; по той же причине некоторые артисты и депутаты даже специально инсценируют скандалы.

Думается, целесообразно теоретически обозначить и практически выделить два вида престижного потребления, которые условно можно назвать репрезентативным и презентативным. Репрезентативный тип отличается тем, что человек в своем потреблении (более того – во всем, что относится к стилю жизни) должен соответствовать определенным ожиданиям и требованиям некоторой инстанции (группы, института, государства). Как личность он может быть равнодушен к предлагаемым ему потребительским предпочтениям по должности, но как должностное лицо, т. е. при исполнении ролевых функций, должен принимать такие преимущества с радостью и осуществлять соответствующее престижное потребление. Например, согласно поучениям классика дипломатического протокола ХVIII в. Франциска де Кольера, посол должен жить на широкую ногу, ибо он, во-первых, представляет свою страну, а во-вторых, обязан добывать сведения: «тут пышный образ жизни весьма полезен»[570].

Как видим, здесь престижное потребление явно вменяется в обязанности самой должности, «навязывается», и человек, ее исполняющий, лучше или хуже репрезентирует и сами эти требования, и ту инстанцию, которая их установила. Его личностные оценки или даже состояние здоровья, не позволяющие вести «пышный образ жизни», не имеют существенного значения. Например, некоторые чичеринские дипломаты 20-х годов возмущались положенной им по рангу, как они считали, роскошью (бабочками, фраками и т. п.)…

В престижном потреблении презентативного типа человек представляет только самого себя. В классической русской литературе, особенно в пьесах Островского, Сухово-Кобылина и др., ярко отражены оба типа в образах купцов. Первому не чужда демонстрация своего богатства, но скорее для того, чтобы заявить: «Пусть видят, мы – купцы не хуже какого-нибудь офицеришки». Они учат детей за границей, заботятся о быте работников, рекламируют товары, ищут перспективы дела. Второй тип готов разориться, чтобы изумить мир, показать свою «оригинальность» – лихачеством, мотовством, парчовыми портянками и пр.

Трудность анализа заключается в том, что часто по внешним проявлениям невозможно однозначно определить, какой тип перед нами. Например, те же «новые русские» в анекдотах – из второго типа – моты, «развратники» и т. п. Но кто доказал, что многое из того, что свойственно их демонстративному потреблению – иномарки, дачи, красные пиджаки, мобильники, турпоездки и т. д. – не вызывается и не служит интересам дела. Нельзя не признать, что некоторые из их фирменных аксессуаров «джентельменского набора» уже входят в быт – мобильники, персональные компьютеры, Интернет, иномарки, пусть и не самые «крутые», и др.

Все это требует более тщательного анализа проблемы мотивации престижного потребления.

Мотивация престижного потребления. По критерию ведущих мотивов можно выделить следующие виды мотивации престижного потребления.

Мотивация соответствия. Ее ведущий мотив – стремление быть адекватным тем требовательным ожиданиям, которые принимаются и интериоризуются субъектом в качестве элементов «Я-концепции». Это могут быть обязанности, возлагаемые должностью или миссией – государственной, религиозной, партийной, а также некоторые образцы поведения или определенного стиля жизни в целом, с которыми человек сжился, привык. Стремление соответствовать становится доминантой всей деятельности, образа мыслей и не в последнюю очередь – потребления. Д. Юм отмечал, что люди, происходящие из хорошей семьи, но не могущие удовлетворить ожидания их круга, например из-за материальных ограничений – «имеющие скудные средства», предпочитают уехать и жить среди чужих. «Нас не будут знать там, куда мы удаляемся, говорят они; никто не будет подозревать, из какой семьи мы происходим, мы будем вдали от всех своих друзей и знакомых, а благодаря этому наша бедность и наше низкое положение будут легче переноситься нами»[571].

Классическим примером мотивации соответствия является образ графа Ростова в «Войне и мире». «Граф Илья Андреич, – пишет Л. Толстой об определенном периоде его жизни, – вышел из предводителей, потому что эта должность была сопряжена с слишком большими расходами. Но дела его все не поправлялись». А могло ли быть иначе, если, как с горькой иронией отмечает писатель, стиль жизни не менялся. «Не было такого большого приезда, как прежде, но ход жизни велся тот же, без которого не могли граф с графиней представить себе жизнь. Та же была, еще увеличенная Николаем, охота, те же пятьдесят лошадей и пятнадцать кучеров на конюшне; те же дорогие друг другу подарки в именины и торжественные, на весь уезд обеды; те же графские висты и бостоны, за которыми он давал себя каждый день на сотни обыгрывать соседям, смотревшим на право составлять партию графа Ильи Андреича, как на самую выгодную аренду»[572].

Несмотря на очевидную угрозу разорения, семья изо всех сил пытается «соответствовать», приближая тем самым развязку. Графиня, озабоченная, как помочь делу, видит «только одно средство – женитьба Николая на богатой невесте». Характерно, что мысль об изменении образа жизни, рационализации хозяйства, экономии, рачительности, поиске новых источников дохода Ростовым не приходит в голову. К сожалению, и сегодня, спустя почти сто пятьдесят лет после того, как Толстой изобразил экономическую несостоятельность Ростовых, в нашем обществе сохраняется иррациональное стремление «жить не по средствам», причем не только среди отдельных индивидов, но и на уровне трудовых коллективов, регионов, ведомств.

Проблему стиля жизни и показного потребления праздного класса анализировал Т. Веблен. «То, что обычай, действия и взгляды зажиточного праздного класса приобретают характер предписывающего канона поведения для остальной части общества, придает консервативному влиянию этого класса еще большую значимость и размах. Следовать им – обязанность, ложащаяся на плечи всех почтенных людей»[573]. Понятно, что все «предписывающие каноны», «обязанности» – это не физическое и не юридическое давление, а состояние мотивационной сферы личности, – среда лишь формирует некоторые неписаные правила, стандарты поведения и образа жизни, которым человек подчиняет себя сам. «Гибкая и свободная реорганизация, т. е. способность социальной структуры развиваться, – отмечал Т. Веблен, – зависит… от степени подверженности отдельных членов общества действию принудительных сил со стороны окружения». Поскольку в таком особом положении находится богатый праздный класс, то он, по мнению Веблена, в наибольшей степени консервативен и тормозит назревшие преобразования общества.

Мотивация праздности. Вопрос в том, существует ли такая мотивация престижного потребления, если да, то насколько она распространена и каков ее механизм, вызывает самые острые споры. Считается, что данную терминологию ввел в научный оборот Т. Веблен – самим названием своей работы «Теория праздного класса». По-видимому, это сильное преувеличение, поскольку осуждение праздности имеет глубокие корни и давнюю традицию. Оно содержится в социальной доктрине христианства, более того, протестантизм однозначно зачисляет праздных людей в разряд «отверженных», «лишенных милости спасения». Утопический социализм считал высшей несправедливостью то, что, как писал вождь английских диггеров Д. Уинстенли, «все богатые люди живут в довольстве, питаясь и одеваясь трудами других людей, а не своими собственными»[574]. Марксизм продолжил эту линию, подведя теоретическую базу под необходимость экспроприации праздного класса с его роскошью, излишествами и т. п., но одновременно принципиально отмежевался и осудил идеи грубого, вульгарного, уравнительного коммунизма. Однако амбивалентность престижного потребления в марксизме осталась нераскрытой – ни в политико-экономическом анализе, ни в плане мотивации. Акцентирование сугубо низменных мотивов – корысти, стяжательства, эгоизма и пр. – выводило проблему престижного потребления за пределы научного анализа и закрывало путь к интроспекции, например, Энгельсу, Кропоткину, Бакунину как людям вполне обеспеченным.

Т. Веблен действительно был первым, кто попытался раскрыть мотивацию праздности, но по справедливому замечанию Р. Мэзона, «его работа о показном потреблении была субъективной, и ни одно из его утверждений относительно скрытых мотивов такого поведения не было подтверждено исследованием»[575]. В теории праздного класса повторяются уже известные мотивы и добавляются новые, но главное – следующая важная оговорка автора. «Толкование, выдвигаемое здесь, не приписывает праздному классу никаких неподобающих мотивов. Сопротивление переменам в системе развития общества является инстинктивным и не основывается прежде всего на корыстном подсчете материальных выгод; это инстинктивное отвращение. Разница, существующая в этом вопросе между богатыми и простыми представителями рода человеческого, заключается не столько в этом побуждающем к консервативности мотиве, сколько в степени подверженности действию экономических сил, вызывающих перемену»[576].

Говоря о данном типе мотивации, нельзя не отметить тонкое наблюдение

Л. Толстого. «Ежели бы, – писал он, – мог человек найти состояние, в котором бы он, будучи праздным, чувствовал бы себя полезным и исполняющим свой долг, он нашел бы одну сторону первобытного блаженства. И таким состоянием обязательной и безупречной праздности пользуется целое сословие – военное сословие»[577]. К нашему сегодняшнему военному сословию эти слова трудно применить.

Следует учитывать, что мотивация праздности не означает безделия, пустоты бытия. Это состояние освобожденности от материальных забот, но лишь, как пишет М. Фуко, «с целью иметь возможность заняться самим собой». К такому состоянию всегда стремятся творческие люди.

Мотивация «заботы о самом себе». Этот тип мотивации возникает путем комбинации разнородных мотивов, связанных с самосохранением, вниманием к материальному благосостоянию, бытовому комфорту, сохранению здоровья, в частности к рекреационным процедурам, развивающим видам досуга, самореализации. В нашем обществе повышенная забота о себе традиционно рассматривается как проявление эгоистических наклонностей. До сих пор сказывается то, что в советской морали одной из определяющих этических норм было требование ставить общественные интересы выше личных: «раньше думай о Родине, а потом о себе». Сегодня этот принцип не выдерживается, однако и теоретической ясности об оптимальном сочетании личного и общественного пока нет.

Попытку восстановить категориальный статус понятия «забота» (греч. epimeleia) предпринял известный философ М. Фуко. По его мнению, «налицо парадокс: предписание проявлять заботу о самом себе для нас означает скорее эгоизм или уход в себя; напротив, оно в течение многих веков являлось основополагающим принципом таких неукоснительно соблюдавшихся образцов морали, как эпикурейская, киническая и т. п. Сегодня понятие заботы несколько отошло в тень… В результате этого парадокса забота о себе была оставлена без внимания»[578]. Как философ, автор рассматривает исключительно сферу духовности, подчеркивая, что забота о самом себе «является условием доступа к философской жизни», вообще «основой рационального поведения в любой форме активной жизни, стремящейся отвечать принципу духовной рациональности»[579]. Можно только пожалеть, что в философской литературе проблематика потребления – столь важная не только для философской жизни, но и для прозаичной сферы повседневного бытия – представлена крайне скудно, однако более продуктивно выделить в аналитике М. Фуко то, что может быть полезно для рассматриваемой темы. Прежде всего это авторское определение субъекта, которое можно отнести скорее к социологическим, операциональным, чем к строго классическим, философским (Декарт, Кант, Гегель). «Субъект, – по

М. Фуко, – это то, что пользуется определенными средствами для того, чтобы что-то сделать»[580]. Интересно, что когда в период перестройки С. Шаталин и другие ученые заговорили о «субъектности», многие их не поняли, полагая, что речь идет о пресловутой «субъективности». Но это разные категории. Субъект – тот, кто самостоятельно что-то делает и принимает на себя ответственность, т. е. ответственный делатель – мотивированный, активный, готовый и делать и отвечать человек. Субъектность предполагает определенный уровень социальной зрелости индивида и наличие в обществе таких условий, которые позволяют ему становиться субъектом как собственной жизни, так и исторического процесса. Человек, говорит Фуко, «должен стремиться не к тому, чтобы какое-то знание пришло на смену его незнанию, а к тому, чтобы приобрести статус субъекта, которого он никогда не имел до этого»[581].

Следовательно, субъект потребления – тот, кто самостоятельно добивается доступа к определенным благам, которые являются для него стимулом и индуцируют соответствующие мотивы активности, и принимает на себя ответственность за такое поведение. Что касается субъективности, то это частная, приватная позиция, точка зрения – часто некритическая, ситуационная. «Индивид, – писал М. Фуко, – к которому приложим эпитет stoltus (разбросанный), не способен хотеть как следует… Хотеть в абсолютном плане не значит стремиться обладать различными вещами одновременно (например, вести спокойный образ жизни и быть знаменитым); хотеть всегда подразумевает желание, в котором отсутствует инерция и лень». Лучше и не скажешь о тех людях, которые добиваются престижного потребления не пассивным ожиданием знаменитого «блюдечка с голубой каемочкой» или «манны небесной», а только своими делами, успехами в бизнесе, науке, спорте и других сферах деятельности.

Социологический анализ отечественных деловых людей – предпринимателей, бизнесменов – показывает, что им, безусловно, свойственна субъектность, высокая мотивация, гордость за свое дело, стремление к самореализации. Их суждения о соотношении личных и общественных интересов достаточно взвешены и в целом приближаются к теоретическому, модельному уровню, суть которого в следующем: а) не должно быть ни доминирования общего над личным, ни жертвенности личным в пользу общего; б) личный интерес реализуется оптимально только в общественно значимой деятельности, а общественный – через обеспечение условий и высокой мотивации конкретных людей (коллективов). В области потребления отечественные предприниматели категорически против государственного попечительства, обеспечения и так называемой бесплатности социальных благ. Бытовой комфорт, дизайн, обустройство рабочих мест, досуг, оздоровление, туризм и многое другое – все это воспринимается положительно лишь как результат собственных усилий, заботы о самом себе. Попутно можно отметить, что тот анекдотический образ «новых русских», который продолжают эксплуатировать сатирики, оказался лишь пеной, уже практически смытой жизнью.

Социальный смысл заботы о себе М. Фуко выражает в таком суждении: «Она значима для всех людей, но со следующими ограничениями: а) «заботиться о себе» говорят лишь людям, обладающим культурными и экономическими возможностями, образованной элите (фактическое разделение); б) эту фразу говорят лишь людям, способным выделиться из толпы (заботе о себе нет места в повседневной практике; это свойство элиты нравственной – разделение навязанное)»[582]. Что касается правителей, то для них проявлять заботу о себе, по мнению М. Фуко, не только привилегия, но и требование, предъявляемое к ним. Это вытекает из тезиса автора, что ««забота о себе» и «забота о справедливости» – одно и то же по сути»[583].

Нужно учесть контекст этих размышлений философа – духовность, движение самопознания к мудрости, в силу чего элиминируется повседневность и одновременно акцентируются неравенство и различия между людьми, хотя они в приведенных формулировках не столько социальные, сколько нравственные и интеллектуальные. Такие различия весьма существенны и в мотивации престижного потребления: не секрет, что эксцентричное поведение многих нуворишей демонстрирует не их продвинутость или силу, а, наоборот, отсталость и слабость – потерю идентичности, культурную маргинальность, комплексы и пр. Мотивация по типу «заботы о себе» несовместима с вульгарным, назойливым эгоцентризмом, бесцеремонностью парвеню; она рефлексивна и в подобных ситуациях проявлялась бы прежде всего в попытке человека спокойно разобраться со своими комплексами и последовательно выстроить свою новую идентичность.

Статусный тип мотивации. Большинство исследователей в качестве мотивов престижного потребления называют такие, как стремление к повышению статуса, «узурпацию статусных почестей» (М. Вебер), «официальную номинацию как акт символического внушения» (П. Бурдье), завоевание престижа, приобретение имени, звания, репутации и др. Демонстрация «финансовой силы и завоевание и поддержание высокого социального статуса», по Веблену, – основной, хотя и не единственный, мотив демонстративного потребления. «Из только что сказанного, – отмечал он, – не вытекает, что не имеется других побудительных мотивов к приобретению и накоплению помимо желания выделиться с точки зрения финансового положения и тем самым завоевать уважение и зависть со стороны сограждан. Желание увеличить комфорт и застраховаться от нужды имеет место в любой стране»[584].

Статусная мотивация в ее позитивных формах является мощным источником проактивного поведения, состязательности как на индивидуальном, так и на социетальном уровнях. Однако при определенных условиях она легко переходит в такие превращенные формы, как карьеризм, незаслуженное присвоение официальных номинаций, покупка званий, дипломов, степеней и пр. Уже то, что за короткий срок параллельно Академии наук возникло столько «академий», присваивающих ученые степени и звания, говорит о наличии в обществе некой страсти, даже статусного «зуда», если перефразировать известные слова

Ф. Достоевского об административном зуде, что в конечном счете девальвирует систему социального продвижения, рождает антистимулы и деформирует статусную мотивацию.

Таким образом, социологический анализ показывает, что потребление весьма сложное и многоаспектное явление, далеко не укладывающееся в схему «заключительной стадии» экономического цикла. При эмпирическом изучении важно точно определиться, какие виды потребительского поведения презентируют ответы респондентов или наши наблюдения.

5.3. Символические средства обмена: предпроектный анализ

Символы общества – сакральные и светские, исторические и рождающиеся «здесь и сейчас», государственные и приватные, общекультурные и профессиональные и т. д. – играют огромную и всевозрастающую роль во всех сферах и видах человеческой деятельности. «У каждого общества, – писал американский социолог У. Уорнер, – есть свои собственные зримые и узнаваемые вещи – метки, цвета, формы, действия и движения, – наделенные общепризнанными сознательными и бессознательными значениями, сохраняющимися в течение времени. У каждой культуры есть собственные звуки, шумы и молчания, которые привлекают внимание ее членов и имеют общепринятую значимость»[585]. Какие они в нашем обществе, как модифицируются в переходный период, как воспринимаются общественным мнением – на эти вопросы призвана ответить социология. Но для проведения эмпирических исследований необходима предварительная теоретико-методологическая проработка проблемы, которую называют предпроектным анализом.

Природа и полисемантизм категории «символ». Символический обмен играет огромную роль в жизни человека и общества. Немецкий философ

Э. Кассирер, утверждая, что «символ есть ключ к природе человека», подчеркивал фундаментальное значение символической системы, которая «целиком преобразовала всю человеческую жизнь». Не будь этого, эпатирующее высказывание Руссо, что «размышляющий человек – просто испорченное животное», пришлось бы признать основательным. Но с появлением символической системы человек живет «не только в физическом, но и в символическом универсуме».

«Язык, миф, искусство, религия (впоследствии в перечень включалась также и наука. – С. Ш.) – части этого универсума, те нити, из которых сплетается символическая сеть, сложная ткань человеческого опыта… Человек уже не противостоит реальности непосредственно, он не сталкивается с ней лицом к лицу. Физическая реальность как бы отдаляется по мере того, как растет символическая активность человека»[586]. Отсюда предложенное автором определение человека как животного, созидающего символы, – Animal symbolikum, – с которым он связывал путь, открытый только человеку, – путь цивилизации.

В этих высказываниях присутствует преувеличение, даже абсолютизация символизма, ибо, конечно, невозможно создать такие символы, которые полностью отделили бы человека от физической реальности, от природной среды, а тем более от его собственных естественных потребностей. Уместно привести здесь слова К. Маркса: «Никто, даже мечтатель, созидающий «музыку будущего», не может жить продуктами будущего… С первого дня появления своего на земном шаре человек должен потреблять ежедневно, потреблять прежде, чем он начнет производить, и в то время, когда он производит»[587]. Перефразируя, можно сказать, что никто, даже создатели символического пространства или виртуальной реальности, не могут жить этими продуктами, если не будет тех, кто производит хлеб насущный. Символы являются «искусственными медиаторами», что и определяет их онтологический статус и функциональные возможности.

Бесспорно, что философско-антропологический подход к анализу символических форм жизни весьма актуален и плодотворен как в методологическом плане, так и в плане синтезирования все более дивергирующих направлений символизма. Вместе с тем идущие от литературного символизма метафоричность, полисемия и «полиномия» (П. Бурдье), как и заявленный в качестве программной установки «социодраматический подход» в символическом интеракционизме, нарушают терминологическую строгость и затрудняют научный дискурс. Достаточно задаться вопросом, что такое символ, чтобы обнаружились многочисленные расхождения в ответе на него. Так, теоретики русского символизма – В. Брюсов, К. Бальмонт, Ф. Сологуб и др. – под символом понимали «деконкретизированный образ», способный пробуждать в сознании мистические предчувствия, обнаруживать таинственные связи человека с силами природы[588].. Слово здесь ценится не как носитель смысла и значения, а как «намек», побуждающий читателя, слушателя к поиску ассоциативных возможностей его восприятия (перцепции). В области теории литературы символизм рассматривался в качестве отрицания рационализма, можно даже сказать – понятийной формы мышления вообще, в пользу интуитивного постижения скрытых оснований бытия, виртуально-коннотативных наполнений слова как символа. Этим и объясняется то, что многие произведения символистов, особенно в области живописи, невозможно понять без соответствующего авторского пояснения.

В толкованиях и использованиях символов литературой и искусством более наглядно, чем в науке, проявляются и сильные, и слабые стороны символизма. С одной стороны, за счет художественных условностей неизмеримо расширяются изобразительные средства, с другой – символы субъективируются (каждый может видеть в них то, что хочет и может), вплоть до понимания их как «эманации душевного состояния художника» или некоторых абстрактных эзотерических сущностей. В результате символы такого рода не расширяют, а сужают возможности коммуникации, поскольку реципиенту не ясен язык автора, например, ни один человек не способен понять знаменитый «Квадрат» К. Малевича без соответствующих авторских замечаний.

Эта же линия прослеживается и в теософическом учении Е. П. Блаватской, стремившейся создать род «универсальной религии» через «раскрытие тождественности сокровенного смысла всех религиозных символов»[589]. Но если бы символы не зависели от историко-культурного контекста, то религия была бы общечеловеческой ab ovo – изначально. Попытки экспликации и последующего синтеза создают не «новую религию», а авторскую версию, понятную лишь узкому кругу посвященных. Такие усилия могут быть теоретически оправданными и востребованными только конкретным историческим временем, конвергирующим (сближающим) условия реальной жизни людей и социально-культурные контексты.

Символический интеракционизм попытался, говоря современным языком, «приватизировать» данную категорию, что видно из самого названия этого направления, а заодно и всю предметную область исследования. Поскольку он и сегодня остается достаточно влиятельным течением в гуманитаристике, отметим некоторые его особенности. Согласно этому течению символы понимаются как медиумы – посредники во взаимодействиях между людьми. Основоположник данного направления Дж. Мид (1863–1931) в качестве таких посредников рассматривал язык и жесты. С его точки зрения, обмен символами выполняет не просто сигнальную функцию; он означает также передачу партнеру по взаимодействию определенных стимулов, отличных от его собственных. Эта плодотворная для объяснения природы социальной мотивации идея осталась нераскрытой и была вытеснена на периферию феноменологическим уклоном в символическом интеракционизме. Продолжая данную линию, было бы более конструктивно рассматривать любые формы взаимодействия людей, в том числе и символического, как процесс согласования взаимных ожиданий (экспектаций). «Социальные ожидания – это предполагаемые реакции каждого из субъектов взаимодействия в ответ на определенные действия другого субъекта»[590]. Согласование ожиданий является ведущим мотивационным принципом любой совместной деятельности (труда, игры и т. д.). Важно подчеркнуть, что общая схема согласования ожиданий не изменяется и в том случае, когда субъектами взаимодействия выступают не индивиды, а социальные группы, коллективы, личность и общество. Так, от человека, поступающего на новое место работы, ждут добросовестного труда, соблюдения установленных норм, проявления инициативы, поддержания благоприятного климата; он же, в свою очередь, вправе рассчитывать на справедливую оценку своего трудового вклада и соответствующую оплату труда, нормальные условия работы, взаимопонимание и т. д. Но взаимные ожидания определяются субъектами не только в материальной, но и в символической форме, а при изменении ситуации могут неоднократно переопределяться. В этом смысле ожидания одного из партнеров взаимодействия А, если они поняты и приняты В, и наоборот, становятся стимулами взаимодействия, а индуцированная ими энергетика – мотивами действия каждого.

По определению Т. Шибутани, «символ – это некий объект, образ действия или слово, по отношению к которому люди действуют так, как если бы это было нечто другое»[591]. Символом нации является флаг, любви – поцелуй, символом определенного уровня образования – диплом, лингвистическими символами – звуки речи или письменные знаки и т. д. Но, как отмечает Т. Шибутани, «для поддержания устойчивых представлений об обществе, пожалуй, наиболее важными являются символы различных статусов… Одежда, значки, форма, физические особенности или ритуальные формы обращения служат показателем положения каждого человека в обществе»[592]. Такие символы презентируют индивида, вместе с тем являясь основой идентичности для многих людей, масс, они конституируют новую социальность (группу, общность, этнос, страну).

Интеракционизм внес большой вклад в изучение символических форм социального взаимодействия, однако абсолютизация данного подхода, сведение социальной реальности только к символическому содержанию, элиминирование материальных факторов и надличностных структур, как и наследуемого знания, норм и образцов поведения, – все это вызывает серьезные возражения теоретико-методологического плана. Характерно, например, интеракционистское понимание культуры как разделяемой всеми картины мира, которая организуется символами. «Те, кто овладевает этими символами, приходит к общим взглядам на мир, которые служат основой для согласованных действий»[593]. Следует ли из этого, что в культуру ничто не может войти в своей прямой форме, а лишь только как представление «другого»? На этот вопрос необходимо ответить отрицательно, если придерживаться предложенного понимания культуры и логики символов. Вспомним Маяковского: «Мой стих громаду лет прорвет // И явится весомо, грубо, зримо, // Как в нашу жизнь вошел водопровод, // Сработанный еще рабами Рима». Трудно усомниться, что и водопровод – при всей его прозаичности и утилитарности – элемент культуры, хотя он ничего, кроме себя, не презентирует.

Т. Шибутани вводит понятие «субституциональный мир» (от лат. sub– stituere – замещение), т. е. символический мир, замещающий собой реальный. Тем самым проблема перемещается из социологии и социальной психологии в область метафизики и теологии. «Субституциональный мир» появляется как дань давней философской традиции, включающей «идеи» Платона, «cogito» Декарта, «ноумены» Канта, «интеллигибельное поле» Гуссерля и др. Как средство познания эти категории способствовали созданию методов абстрагирования, идеализации, однако при их онтологизации возникает антиномия удвоения реальности, не разрешимая не только для здравого смысла, но и для науки. Действительно, любая знаковая система, понятийно-терминологический аппарат науки, как и то, что принято называть Body Language (языком тела), – все это создается для репрезентации каких-то объектов, в том числе и не существующих в действительности (точка, идеальный газ и др., так называемые идеализированные объекты), или внутренних психологических состояний человека. Вместе с тем понятие, например, теплоты вовсе не замещает реальную теплоту, как и слово «халва» в известной присказке, а только обозначает, классифицирует и выделяет данное явление среди других. Только метафорически можно говорить о «мире» констант, формул, звуков, линий и т. д. Символический интеракционизм своей философской экспансией запутал ситуацию, поскольку вольно или невольно создал представление, что человек не просто использует символы в качестве инструмента познания, ориентации и т. д., а действительно живет и действует в некоем параллельном мире. «Субституциональный мир, – по словам Т. Шибутани, – состоит из системы значений, и поведение основывается на совокупности представлений о свойствах различных категорий объектов… Люди, следовательно, живут в субституциональном окружении, которое является в основном продуктом коммуникаций»[594]. Думается, что гиперболизация процедуры «замещения» (если так называть знаковую систему) и конструирование особых для разных групп «социальных миров», оторванность от содержательной основы (денотатов того или иного знакового выражения) не помогает, а, наоборот, затрудняет раскрытие роли и функций символов в регулировании человеческого поведения. Очевидно, что человек оперирует знаками определенных вещей (рисунками, словами, формулами и т. п.), пока занят анализом или проектированием, но если ему нужно осуществить практическое действие, он обращается к реальным вещам.

В логике символы рассматриваются как один из видов знаков: «знаком называют любой материальный предмет, который служит в процессе общения и мышления людей представителем какого-то другого объекта»[595]. Логика различает три вида знаков. К знакам-индексам относятся те, которые связаны с представляемым предметом каузально, т. е. так, что именно и только предметы являются причиной знаков (следы на снегу, дым из трубы и т. д.). В языке это – междометия. Знаки-образы являются в некоторой степени изображениями обозначаемых предметов: чертежи, схемы, фото, картины и др. В языке такими знаками служат звукоподражательные слова, обозначающие, например, «треск», «звон», «жужжание» и др.

Знаки-символы физически с предметами никак не связаны, они возникают либо стихийно, либо по соглашению. Условность связи позволяет заменять знаки, например вместо математического символа операции умножения «×» сейчас используется точка «⋅». К этому виду знаков относится большинство слов, в частности имен языка естественных наук. Применительно к социальной символике в логическом определении знака-символа наиболее существенно следующее: условный характер связи символа с обозначаемым предметом.

В широком философском смысле символ, по определению С. С. Аверинцева, «есть образ, взятый в аспекте его знаковости, и знак, наделенный всей органичностью и неисчерпаемой многозначностью образа»[596]. В таком понимании символ есть единство образа и смысла, он осуществляет себя не как наличность, а как динамическая тенденция, он «не дан, а задан». В отличие от аллегории символ не поддается прямой дешифровке, его истолкование требует диалоговой формы познания. Попытки проникнуть внутрь символа и говорить за него, как и стремление объективировать символ, ведут к разрушению диалога и превращению его в монолог, суть символа при этом теряется. Наиболее ярко образы-символы представлены в мифах, искусстве, а также религиозной литературе. Применительно к рассматриваемой теме особого внимания заслуживает диалоговая форма символов.

Коммуникативная природа символов делает их идеальным инструментом общения и обмена. Трудно представить, как могла бы существовать и развиваться современная цивилизация без единой символической системы мер и весов, международной маркировки и сертификации товаров, общепринятых знаков на транспорте, сигналов и т. д. Такие знаки-символы, как правило, далеки от выражения каких-либо культурных ценностей, статусных позиций или презентации того или иного социума – у них другое назначение. Что же касается социального обмена, связанного с конституированием тех или иных форм социальности, то в его осуществлении используются следующие символические средства: а) символический капитал; б) ритуалы; в) дискредитирующие символы; г) символы ассоциативности и идентификации; д) товарная символика. Рассмотрим их более подробно.

Символический капитал как средство обмена. Символический капитал – сравнительно новый научный термин, хотя как социальный феномен он присутствует и играет заметную роль с первых шагов человеческой истории, объективируясь в таких формах, как авторитет или харизма. С развитием цивилизации его влияние существенно повышается. Однако и сегодня категориальный статус данного термина в общем-то не определен (отсутствует в словарях), границы с другими видами капиталов – экономическим, политическим, социальным, культурным, человеческим – не установлены, примеров использования символического капитала в экономических обоснованиях, бизнес-планах или в политических прогнозах, социальных технологиях не так уж и много. В Отчетах по человеческому развитию ООН в 1990-е годы используется понятие «человеческий капитал» как индекс человеческого развития, но, во-первых, он сознательно ограничен тремя показателями – долголетия, образованности и уровня жизни[597], а во-вторых, содержательно эти термины не совпадают, хотя и имеют общую часть.

П. Бурдье, включая символический капитал в свою топологию социального пространства, тем не менее сохранил его метафорическую форму.

Действительно, не говорим же мы о философском, эстетическом или лингвистическом капитале, хотя запас слов – это богатство и отдельного индивида, и конкретного языка. Поэтому важно прежде всего выяснить, насколько уместно здесь использование термина «капитал». Экономисты понимают капитал как один из факторов производства и определяют его остенсивно, путем перечисления. В широком же смысле слова под капиталом можно понимать все, что обладает кумулятивным эффектом (накопление, самовозрастание; например, у Маркса капитал есть самовозрастающая стоимость) и способностью приносить пользу, выгоду, прибыль его владельцу. В этом смысле знания, образование, квалификация, физическое и умственное развитие, культурный уровень составляют в своей совокупности человеческий капитал. Соответственно, символический капитал – это совокупность адаптированных и присвоенных социальных символов, позволяющих индивиду (группе) получать определенные дивиденды. Отметим, что понимание данного феномена осложняется тем, что ряд авторов, которые придерживаются «релятивистской эпистемологии», предпочитают употреблять термины в метафорическом или просто житейском смысле, часто не раскрывая собственную интерпретацию даже традиционных и общепризнанных научных понятий. Между тем конкретно-социологический анализ требует операционализации понятий, а значит, и определенной конвенциональности относительно их объема, т. е. совокупности предметов, свойств, которые они обозначают.

Применительно к нашей теме первый шаг экспликации мог бы означать фиксацию двойной рефлексивности символического капитала. Имеется в виду, что, с одной стороны, всякий капитал, прежде всего экономический, и особенно – денежный, является символом власти, могущества, собственности. С другой – среди огромного числа самых разных символов есть такие, которые презентируют человека и одновременно служат капитализации его потенциалов. К раскрытию первого уровня подошел К. Маркс, анализируя тайну товарного фетишизма. «Откуда, – писал он, – возникают иллюзии монетарной системы? Из того, что она не видела, что в золоте и серебре как деньгах представлено общественное производственное отношение, однако представлено в форме природных вещей с очень странными общественными свойствами. А возьмите современную политическую экономию, которая с таким величавым пренебрежением посматривает на монетарную систему: разве ее фетишизм не становится совершенно осязательным, как только она начинает исследовать капитал? Давно ли исчезла иллюзия физиократов, что земельная рента вырастает из земли, а не из общества?»[598] Капитал как деньги или земля (недвижимость) символичен, и в этом содержится потенциальная возможность его фетишизации, кстати, более загадочной и могущественной, чем фетишизация товаров. Но и в товарном мире фетишизм – скорее коррелят символизма, чем самостоятельный фактор. Товар фетишизируется (наделяется сверхъестественными свойствами, магической силой) тогда и постольку, когда и поскольку он воспринимается как символ чего-то «другого» – богатства, доступа, власти, знатности. Сравним, например, обычные, жизненно необходимые товары, такие как продукты питания или обувь, одежду, с товарами и услугами престижного потребления. Символическая составляющая последних, безусловно, значительно выше их прямой полезности. Заметим, что и в толковании понятия «фетишизм» встречаются неточности, связанные с вольным пересказом известных текстов (проблема герменевтики). Так, П. Бурдье пишет: «Фетишизм, согласно Марксу, есть то, что случается, когда «продукты человеческой головы появляются как дар самой жизни»»[599]. При таком переводе снимается проблема отчуждения, т. е. фетиша (голема), который создан человеком, но порабощает его. Между тем в русском переводе эта мысль звучит так: «Здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одаренными собственной жизнью, состоящими в определенных отношениях с людьми и друг с другом»[600]. Сравним с аутентичным текстом: «Hier scheinen die Produkte des menschlichen Kopfes mit eignen Leben begabte untereinander und mit den Menschen in Verhältnis stehende selbständige destalten» (Marx K. Das Kapital. Berlin, 1962. S. 85).

To, что существуют символы, замещающие и олицетворяющие определенные качества самого человека, а не только природные явления и общественные структуры, не вызывает сомнения. В архаических обществах эту роль выполняли главным образом имена. Знаменитые герои романов Ф. Купера носят имена Следопыт, Соколиный Глаз не произвольно, а как имагативные (образные) представления[601] окружающих об их достоинствах. В России со времен Петра I символическое обозначение закрепилось за отчеством.

В персонифицированных личностных символах присутствуют, как правило, весьма тонкие нюансы смысла и значения, часто не понятные непосвященным. Напомним, что смысл – это информация, которая может быть считана посторонним наблюдателем. (Смена почетного караула привлекает туристов просто как красивое зрелище.) Значение есть то сокровенное, что призван выразить, обозначить символ для его творцов и носителей. Понятно, что для них значение и смысл сливаются, символ приобретает личностный смысл (истинно верующего человека не будет интересовать рыночная стоимость иконы, перед которой он молится). Рассмотрим, как это проявляется в личностных символах. Например, в брачной церемонии существует такой символ, как фата невесты, смысл которой – сообщать другим о ее невинности, чистоте и целомудрии. Значение данного символа в том, что эти качества, олицетворяющие верность долгу, признаются основополагающими для будущего семейного счастья, породнения ранее чужих семей, этносов, даже государств, а также для продолжения рода. Но если невеста одевает фату, вступая в брак второй раз, то возникают артефакты символизма: мимикрия, лицемерие, обман. Важно только не путать: не символ – обман, а его использование. Еще во времена Ивана Грозного репутация невесты, ее человеческое достоинство и судьба почти целиком и полностью зависели от соответствия символам целомудрия. Постепенно смысловое содержание данного символа менялось и сегодня он скорее выражает готовность невесты быть верной семейному долгу. На этом примере видно, как формируется символический капитал, какие метаморфозы он может претерпевать в процессе эволюции общества, культурных стереотипов.

Под символическим капиталом мы понимаем совокупность знаковобразов, выражающих имагативные представления сообщества о личности, обладающих свойством интерпелляции («субъектности») и способностью расширенного интерактивного влияния. О том, что это понятие вовсе не метафора, что символический капитал существует и приносит дивиденды его обладателям, лучше всего говорит афоризм, получивший широкое распространение в актерской среде: «Полжизни ты работаешь на имидж, полжизни – имидж работает на тебя». Схема здесь проста: популярность привлекает зрителей, т. е. увеличивает сборы и тем самым еще больше повышает популярность: П – С–П′, аналогично известной формуле Маркса Т – Д–Т. Стоит ли удивляться, что представители шоу-бизнеса быстро поняли: популярность можно создавать искусственно, вкладывая деньги, «раскручивая» тех, кто принимает такие правила игры, т. е. следуя другой формуле Маркса Д – Т–Д, в данном случае Д – П–Д′ (деньги – популярность – новые деньги).

П. Бурдье, как мы уже отмечали, предпринял попытку вписать символический капитал в теорию социального пространства как социальную топологию. С его точки зрения, место человека в социальном пространстве можно определить по его позициям в распределении власти, активированной в разных полях[602]: «Это главным образом экономический капитал в его разных видах, культурный капитал и социальный капитал, а также символический капитал, обычно называемый престижем, репутацией, именем и т. п. Именно в этой форме все другие виды капиталов воспринимаются и признаются как легитимные»[603]. Действительно, все виды капиталов обретают свою легитимность, т. е. общественное признание, объяснение и оправдание через персонифицированный символизм, прежде всего путем установления общественным мнением высокой безупречной репутации конкретного человека. Вспомним, к примеру, что в советское время личный самолет Королева воспринимался народом как само собой разумеющееся, в то время как персональные машины высших аппаратчиков вызывали недовольство. Обратим внимание, что «легитимность» иногда понимается сугубо этимологически, как законность (от лат. legitimus – законный). Но поскольку бывает так, что отдельные законы и другие нормативные юридические акты не поддерживаются населением, то приходится отличать легальность – то, что соответствует закону, и легитимность – то, что признается и поддерживается людьми как правое, справедливое. Вместе с тем престиж, репутация, имя (можно добавить также имидж, рейтинг, популярность, авторитет, доверие, харизма) – это не названия символического капитала, а его эмпирические индикаторы, которые можно замерить, а значит, перейти с социально-философского уровня анализа на конкретно-социологический.

Феномен Бигги Малдуна. Впервые социологический анализ символического капитала конкретного человека провел известный американский социолог У. Уорнер. Предметом его исследования стали «значения и функции некоторых символов современной Америки. Это результат полевого исследования наших политических и исторических символов, символов элиты и обывателя… живых и мертвых, церковных и светских праздников, а также «мифов» и ритуалов христианства»[604]. Первую часть большой работы У. Уорнер посвятил роли символов в политической борьбе Б. Малдуна – простого парня из г. Янки-Сити, придуманного автором, ставшего героем политической сцены, дважды избиравшегося мэром города, причем первый раз в 31 год. На вопрос, почему Б. Малдун получил политическую власть, У. Уорнер отвечал: «Помимо всего прочего, важнейшую и решающую роль играет значение тех символов политического нападения и политической защиты, которые имели в своем распоряжении в ходе борьбы за власть Бигги и его соперники, а также их воздействие на самого Бигги, его политических оппонентов, население Янки-Сити и страны в целом»[605]. Описание приемов Б. Малдуна привело бы к пересказу книги Уорнера, поэтому целесообразно отметить только наиболее существенные моменты.

1. Политическая борьба – это борьба за голоса избирателей, но она предполагает также возвышение и популяризацию кандидатов. Претендент на «хождение во власть» должен иметь определенный символический капитал – это необходимое условие реального участия в избирательной кампании с вероятностью на победу больше 0,5. Утверждение, что выдвигать нужно тех, кто уже обладает таким капиталом, только на первый взгляд кажется глубокомысленным, на самом же деле оно банально. Во-первых, не все известные люди готовы идти в политику; во-вторых, сказывается специфика «поля»: популярный актер может оказаться смешным в роли кандидата. В этом смысле судьба Б. Малдуна не вполне типична. Его можно назвать самовыдвиженцем; первоначальный символический капитал он создал самостоятельно.

2. Последнее стало возможным благодаря удачному использованию некоторых общих, в том числе и национальных, символов в собственных интересах. Он лепит образ человека из социальных низов, selfmademan’a, борца за научно-технический прогресс, против «паршивых аристократов», которые «сговорились уничтожить по праву принадлежащую каждому американцу возможность стать кем-то, не желающих, чтобы кто-то еще, кроме них, имел свой шанс… проявить свои «подлинные достоинства»»[606]. Все это были апелляции к фундаментальным ценностям общества, архетипам массового сознания. То, что к ним же обращались и его соперники, в том числе прежний мэр О’Коннел, лишь усиливало контраст. Так, О’Коннел тоже был ирландцем-католиком, но женатым на протестантке; выходцем из низов, но к этому времени ставшим своим в высшем свете. И то, и другое работало против него и, соответственно, повышало шансы Малдуна. Перцепция избирателей-ирландцев из низших и средних слоев, католиков, фиксировала прежде всего нарушение прежним мэром их собственных критериев идентичности, в то время как Б. Малдун был «свой», «такой же, как мы». Исходя из этого, можно сделать далеко идущий вывод: эвокативные символы становятся в политической игре своего рода лакмусовой бумажкой, определителем если не искренности, то по крайней мере статусной достоверности кандидата, действующего политика, любого оратора, включая журналистов. Обратим внимание, что У. Уорнер подразделял символы на эвокативные, референциальные и смешанные. Эвокативные символы – те, которые возбуждают чувство, пробуждают воспоминания, оживляют представления, служат напоминанием, но не репрезентируют события или явления во всей полноте. Референциальные символы адресны, у них есть вполне конкретный референт, т. е. образ, объект, событие, которые они замещают и представляют. Например, семейная фотография является референциальным символом для тех, кто на ней запечатлен, или современников, но у детей она пробуждает главным образом чувства семейной солидарности и гордости. В то же время «лица, заснятые на фотографии, могут стать для своих правнуков символическими фигурами, которые пробуждают, отображают и фокусируют в себе ценности, чувства и представления нового поколения относительно самих себя (выделено нами. – С. Ш.) на манер внутренних, невидимых образов сновидения»[607].

3. Использование Малдуном референциальных и смешанных символов отличается определенным уровнем драматического искусства, но также эксцентричностью и высокой степенью риска. Так, например, он, снеся ограду собственного сада, соорудил из нее надгробные памятники, на которых были написаны имена действовавшего мэра и членов городского совета. В следующий раз он из окон и с высоких фронтонов благородного старинного особняка (бывший дом шерифа, купленный Б. Малдуном) вывесил в несколько рядов ночные горшки и поместил под ними надпись: «дух Янки-Сити»[608]. Здесь чрезвычайно важно тонкое замечание Уорнера, что скатологические (от лат. skat – кал) символы, несмотря на «взрывоопасный и агрессивный характер и оскорбительность для многих, в известной степени всегда удерживались в рамках традиции», т. е. на уровне «все-таки символов, а не фактов». Б. Малдун высмеивал ночные горшки как анахронизм; это была едкая сатира, но не переходящая границу между смешным и глупым. Если бы он, как замечает Уорнер, «заляпал стены дома фекалиями, от смешного не осталось бы и следа, и результатом стало бы откровенное отвращение»[609]. Хороший урок не только многим политикам, но и современным юмористам.

4. Но особенно примечателен и актуален общий вывод по результатам социологического исследования: «Такого человека, как Бигги Малдун, возможно никогда уже больше не будет ни в Янки-Сити, ни даже в Америке, однако будут приходить другие… Иные из них поднимутся до довольно высоких постов в стране, однако самых высших постов они достигнут лишь тогда, когда научатся приспосабливаться к базисным представлениям и ценностям группы. И если их постигнет неудача, то это будет обусловлено и их неспособностью привести свои базовые представления и ценности в соответствие с теми представлениями и ценностями, которые управляют американским обществом»[610].

Итак, используя доступные и исключительно публичные и легальные средства интеракции (о подкупе, шантаже, угрозах, компромате, «черном пиаре» и т. д. Уорнер даже не упоминает), Б. Малдун сумел сколотить солидный символический капитал и дважды победить на выборах мэра г. Янки-Сити (это был Ньюберипорт – типичное и стабильное сообщество чистокровных янки). Его первоначальные экономические возможности, как, впрочем, и культурный или социальный капиталы, были существенно ниже, чем у его конкурентов, т. е. он действовал вопреки распространенному мнению, что в борьбе за власть деньги и титулы решают все. Но третьи выборы Б. Малдун проиграл, что было неизбежно не только в силу существующей традиции двух сроков, но и по вполне объективным основаниям. Из причин поражения, приведенных в анализе, нашего внимания заслуживают две. Во-первых, то, что став мэром, он «продолжал бунтовать против того, что фактически было в его собственной власти»[611]. Заметим, что подобная инерция свойственна и некоторым руководителям субъектов федерации, местных органов современной России, особенно бывшим оппозиционерам, которые вместо того, чтобы, завоевав власть, принять на себя и всю ответственность, продолжают дистанцироваться и нападать на «центр». Во-вторых, многих смутило и напугало то, что, вступив в должность мэра, он «стал обрушиваться на своих соратников и вносить смуту в собственные ряды»[612].

Все это вело к тому, что накопленный символический капитал растрачивался, девальвировался. Несмотря на то что в газетах Б. Малдуна стали именовать «лордом», намекая на обретение социального капитала; что «он перевел свою победу в коммерческий успех», в частности продал за 41 тыс. долл. бензоколонку, он «сразу же отделил себя от того могущественного символа, который привлек к себе их (низших и средних классов. – С. Ш.) внимание»[613].

Конвертируемость символического капитала. Символический капитал – это капитал особого рода. Конечно, он служит психологической основой для поддержания чувства собственного достоинства, самоуважения и семейной гордости, поскольку имеется в виду высокая репутация, доверие, уважение окружающих, доброе имя. Но это, можно сказать, для внутреннего потребления, главное – его высокая конвертируемость в другие виды капиталов, в том числе и в денежный, что делает его универсальным средством обмена. «Символический капитал, – по справедливому замечанию П. Бурдье, – обладает также самоценностью и, хотя речь идет об общем имени, функционирует по типу великих имен (имен больших семей или имен собственных), используя всю возможную символическую прибыль (и блага), которые не продаются за деньги»[614]. За деньги, например, невозможно или крайне трудно приобрести не только уважение, любовь, доверие, но и членство в закрытом элитном клубе, доступ в состав истеблишмента и т. п., в то время как символический капитал все это обеспечивает.

Надо признать, что в научной литературе о символическом капитале пока нет определенных ответов на главные вопросы: о составе символического капитала и его модификациях, соотношении реальных и иллюзорных элементов; о том, что делать с таким капиталом с точки зрения социальных технологий, управленческих стратегий и политического конструирования. П. Бурдье привлек внимание к его феноменологии: «символическому видению», «символическому насилию и борьбе», различениям как символической трансфигурации фактических различий. Все это такие проявления, которые заведомо отягощены отрицательной модальностью, – они используются в целях манипулирования массовым сознанием, экспансии и насилия. Но очевидно, что к этому не сводятся функции символического капитала, не только в политике, но и в науке, культуре, спорте, производственной деятельности.

Официальные и неофициальные номинации. Особенно критично П. Бурдье оценивает официальную номинацию, понимаемую как профессиональные или ученые звания и другие юридические знаки отличия. Она, по его мнению, есть акт символического внушения, который имеет для этого всю силу коллективного, силу консенсуса, здравого смысла, поскольку он совершен через доверенное лицо государства, обладателя монополии на легитимное символическое насилие.

Действительно, так бывает, и кто лучше об этом знает, чем бывшие советские граждане, помнящие, что даже Ленинскую премию по литературе вручили Л. И. Брежневу. Но можно привести и другие примеры: А. Д. Сахарова не лишили тайным голосованием звания академика; среди народных артистов большинство и сегодня любимы народом; ученые степени и звания, как правило, присваивались достойным ученым, а звание Героя Социалистического Труда – великим труженикам. Это значит, что напрашивающийся рецепт преодоления государственной монополии на легитимное символическое насилие: «взять все звания, да и отменить» – не корректен. Кроме того, индивиды («единичные агенты», по терминологии Бурдье) «производят частные и корыстные номинации – самих себя и других (прозвища, клички, оскорбления или же, по крайней мере, обвинения, упреки и т. п.)»[615]. Автору, конечно, невдомек, сколько было в нашей стране анонимок, доносов, пасквилей и прочих форм корыстной номинации до того, как в 1980-е годы было принято решение не реагировать на такого рода заявления. Понятно, что частные лица весьма «заинтересованы в том, чтобы сделать эти номинации признанными, то есть произвести эффект чисто символический»[616]. О том, как это делается, Бурдье не говорит. Впрочем, способы придания индивидуальной точке зрения символического значения нетрудно описать. Во-первых, это распространение слухов с тем, чтобы можно было сослаться на «общественное мнение». Во-вторых, переадресация личного мнения какому-либо органу с последующим утверждением, что этим вопросом уже занимался уполномоченный государства, независимо от результатов рассмотрения. В-третьих, использовать СМИ, опять-таки с последующей ссылкой на «четвертую власть».

Бимодальность символического капитала проявляется в том, что он может быть как аутентичным, так и неаутентичным. В первом случае формальные знаки отличия адекватны их содержанию; это то, что называют признанием по заслугам. Здесь принципиальное значение имеют критерии оценивания и строгое соблюдение процедур. Если, например, для получения звания заслуженного мастера спорта требуется стать чемпионом мира или олимпийских игр, то этот критерий обеспечивает ясность и однозначность оценок. В тех же сферах деятельности, где такие критерии не определяются столь четко, возникают соблазны «символического насилия», особенно если публичные процедуры, связанные с участием общественности, можно легко обойти. Что касается неаутентичного символического капитала, то он отличается содержательной неадекватностью, за которой, как правило, стоят преднамеренные нарушения процедур оценивания и/или снижения критериев.

Вторая сторона данной проблемы связана с согласованностью внешних признаков и форм существования данного вида капитала. Так, предполагается, что у человека с вузовским значком на лацкане есть диплом; это первый уровень соответствия. Диплом должен быть получен именно его обладателем – это второй уровень. Третий уровень – знания, квалификация, профессионализм, без чего внешние символы – значок, диплом и др. – превращаются в прикрытие бессодержательности.

Целесообразно также учитывать разные феноменологические проявления сущности символического капитала и его субстанциональность. Наиболее значимой и вместе с тем противоречивой формой символического капитала является официальная номинация. Она включает большое число символов признания и отличия индивидов (иногда и групп) от имени государства, таких как различные дипломы (вузов, лауреатские и др.), звания (академик, профессор, заслуженный деятель, ветеран), ученые степени, награды, профессиональные категории (классность и т. д.). Все они не просто «плата» за прошлые заслуги и достижения, но и институционализация определенных социальных позиций и, соответственно, доступа к социальным благам (льготам, привилегиям, почету). Именно здесь чаще всего и возникают ошибки оценивания, девальвация символов, явление корыстной номинации и пр. В переходные периоды получают распространение псевдономинации, когда от имени государства и параллельно официальному номинированию некие структуры производят свои звания, степени, награды и другие отличия. В подобных действиях можно увидеть и момент вызова той, как объясняется, несправедливости, которую допускает государство в этой крайне тонкой и чувствительной области, но доминируют все-таки превращенные формы, такие как зависть, корысть, анархизм, использующие временное замешательство государства и ослабление общественного контроля.

Что касается того, что П. Бурдье назвал «монополией государства на символическое насилие», то такое нерасчлененное обобщение чревато дезориентацией. Конечно, если речь идет о ситуациях, когда государство навязывает символы вопреки общественному мнению и заставляет им следовать, то это насилие, но символы официальной номинации по своей природе именно таковы, что их может устанавливать только государство. Мы видели, что произошло, когда ученые звания и степени стали присуждать, минуя ВАК, – хаос, дискредитация и пр. Другое дело, что наряду с официальной номинацией возможны и часто весьма эффективны неофициальные номинации – групповые, общественные и др. Известно, сколь высокозначимы и чтимы награды и звания лауреатов многих фестивалей, хотя они не являются официальными.

Таким образом, официальная номинация в руках государства является важным инструментом повышения мотивации и мобилизованности людей, но только тогда, когда налицо содержательная адекватность, т. е. приобретаемый символический капитал является аутентичным. Механизмы такого процесса должны включать строгое определение критериев оценки и процедур, а также публичность, конкурсность, широкое участие общественности. Такие способы приобретения символического капитала, как членство (в партии, профсоюзах и др.), самопричисление (назвать себя болельщиком популярной команды, ценителем, знатоком чего-нибудь), имитация (например, поведения кумира), маркировка (значки, одежда), демонстрация (доступа к благам или культурным ценностям) чаще всего служат оформлению или повышению собственного имиджа («индивидуальности»)[617].

Постсоветская специфика формирования символического капитала. Как сегодня формируется символический капитал в странах СНГ, в какой мере данный процесс обусловлен влиянием прошлого (стандартов, стереотипов и т. д.) и что привносит «переходный период» – эти вопросы лучше всего рассмотреть на примере России, где все нюансы представлены ярче и сильнее. К тому же общественное мнение России хотя и неоднородно, но весьма активно во всем, что касается приобретения символического капитала, например, олигархами, «новыми русскими», а главное – имеются аналитические исследования данной проблемы.

И. В. Мостовая выделила пять специфических особенностей формирования символического капитала в современной России. Отметим, что это первая попытка социально-философского осмысления проблемы символического капитала в российском обществе, чем и определяется значение проведенного анализа. Вместе с тем за прошедшее время возникли новые нюансы, которые целесообразно учитывать, – это то, что автор отмечает в дополнениях. Назовем все пять особенностей в том порядке, как они приведены в работе И. В. Мостовой.

1. Стереотипическое закрепление стратегии «вверх через официальную номинацию»[618]. Такие стратегии существовали и существуют во всех странах и во все времена, но в России им традиционно придается особое значение. И здесь аналитически важно учитывать, с одной стороны, влияние наследства, с другой – современные, может быть, пока еще слабые новые ростки, тенденции. Влияние наследства выражается в том, что в советское время при отсутствии частной собственности, негосударственного сектора экономики и социальной сферы, неразвитости структур гражданского общества, а также профессиональной корпоративности и сложившегося легитимного элитного слоя у индивида практически не было иных каналов продвижения (вовсе не карьеризма) и самореализации, как через официальную номинацию. «Здесь, – как писал А. Зиновьев, – лишь очень немногие люди могут достичь высокого уровня жизни исключительно за счет личного труда и таланта. Это, например, писатели и художники. Но и тут это касается единиц. В массе же и здесь есть свои ступени, звания, посты, привилегированные позиции. Иерархия в кругах ученых приближается здесь по числу ступеней к армейской»[619]. Поэтому утверждение

И. В. Мостовой, что «стремление к получению государственных званий и отличий имеет ореол сверхценности», не учитывает императивность самой ситуации в недалеком прошлом. Сегодня же есть примеры отказа от государственных знаков отличия, многие молодые люди предпочитают степеням и званиям «рядовое» предпринимательство, официальной номинации – работу за рубежом, гранты, признание коллег или массовую популярность, как, например, эстрадные исполнители. Сомнительно, чтобы российские хоккеисты из НХЛ или теннисисты, участвующие в серии vTP, и другие очень стремились к званию заслуженного мастера спорта России. Одним словом, круг «сверхценных» но-минаций заметно сузился. Пожалуй, ореол исключительности сохраняют только депутатские мандаты, высшие воинские звания, выборные должности и некоторые посты в крупных компаниях, государственных органах и учреждениях. Конечно, это не мало. Особенно учитывая остроту борьбы за такие места и сохраняющуюся, в чем-то даже расширившуюся, возможность протежирования своих, часто вне связи с квалификацией и знанием дела претендентов. Тем не менее прежняя тотальная установка на продвижение через официальную номинацию нарушена, можно сказать, диверсифицирована. Хорошо это или плохо – однозначно ответить нельзя. Хорошо – если иметь в виду увеличение каналов вертикальной мобильности, ослабление монополии на символический капитал со стороны представителей государства. Плохо – поскольку критерии и процедуры номинирования еще больше ослабляются. Тем самым создание эффективного механизма официальной номинации становится ключевым звеном совершенствования всей системы работы с персоналом, в том числе и формирования новой элиты.

2. Невнятная социальная разметка порождает стихийные формы самопричисления и символического оформления жизненного стиля. Да, действительно, после того как трехчленная формула социальной структуры общества (рабочие, крестьяне, интеллигенция), утратив идеологические подпорки, превратилась в формальность (хотя сами классы, конечно, остались), критерии позиционирования потеряли свою былую определенность. Статистика пытается преодолеть ее введением новых категорий (позиций) населения: предприниматель, безработный, работающий пенсионер, домохозяйка. Тем не менее, как показывают социологические опросы, у многих людей вызывает затруднение определение своего социального положения (что, кстати, требуется для оформления некоторых документов – для визы, например) и на вопрос о социальной принадлежности около четверти респондентов не отвечают. Естественно, что в переходных условиях усиливается субъективное позиционирование (что не тождественно самоидентификации – критерии разные) на основе символического капитала. Это особенно заметно в отношении «новых русских», стремящихся символически оформить свой статус в качестве высшего слоя общества. На первых порах это касалось внешней атрибутики, к тому же многие символы были эксцентричными, даже эпатажными и подражательными (в основном, западным кинофильмам), почему и вызывали насмешку, а порой и резкое неприятие и осуждение. Но, объективно говоря, не столь существенны были эти внешние аксессуары, главное – что явочным порядком вводилась новая конфигурация социального пространства, осуществлялся переход к символической статусной иерархии в виде классов-таксонов: от высшего-высшего до низшего-низшего. Вместе с тем трудно согласиться с такими суждениями И. В. Мостовой, как «хаос тотальной маргинализации» или ««борьба всех против всех» становится наиболее аутентичной (чему? – С. Ш.) поведенческой стратегией». Можно подумать, что описываются последствия гражданской войны. Возникает вопрос – не ведут ли такого рода теоретические аберрации на основе очевидных преувеличений реальных трудностей и человеческих опасений к невольному усилению того, что автор называет «фрустрированными состояниями», т. е. состояниями неудовлетворенности? Заметим, что Гоббс, которому приписывают авторство выражения «война всех против всех», вовсе не считал, что такое состояние возможно и когда-нибудь существовало в истории. Классическая формулировка «проблемы Гоббса» на социологическом языке иная: возможно ли общество, если Homo homini lupus est – человек человеку волк. Думается, что «борьба всех против всех» не аутентична подлинным мыслям Гоббса и современной российской, а также белорусской действительности.

Термин «маргинальность» («маргинализация») все чаще употребляется излишне метафорично. Его автор, американский социолог Р. Парк (1864–1944), так обозначал «культурного гибрида», т. е. человека на границе двух культур. Социальная маргинальность – это пограничье между разными статусами, ни один из которых не присвоен индивиду и не принят им полностью. Но это вовсе не значит, что маргинал, как иногда пишут, – «не знает, на каком свете он живет». Его промежуточная позиция может быть и перспективной. Но даже если понимать ее только как дезорганизацию, то все-таки о тотальной маргинализации в современной России и Беларуси говорить не приходится.

3. Мнимые (иллюзорные) формы социальной символизации, направленные как на «приобщение к власти», так и на заявочное приобретение символического капитала. Нельзя не согласиться, что такие иллюзорные формы символизации существуют и представляют серьезную опасность для общества. Изобретательность больших и малых мошенников – от так называемых погорельцев до «лохотронщиков» с докторскими дипломами – превосходит все фантазии. Социологические опросы свидетельствуют, что население не понимает позицию государства, когда, например, явный обман людей с использованием государственных лицензий, рекламы, офиса правоохранительные органы тем не менее классифицируют как обычную сделку, частное дело каждого. В Беларуси такие формы символизации менее распространены, но и у нас есть обманутые вкладчики, доверчивые туристы, фальсифицированные товары и пр.

4. Социальная демонстрация в драматическом смысле слова с целью завоевания символических позиций и закрепления в социальной структуре вновь сформированных общностей. Это так, но надо признать, что в последнее время с экранов ТВ исчезли олигархи, банкиры, крупные предприниматели. «Когда-нибудь, – замечает И. В. Мостовая, – и у нас представители элит будут символически мимикрировать под «средний класс» не из опасения, а из-за «приличий»»[620]. Все, что известно о мафии (в Италии, США), показывает, что внутренние разборки, покушения и пр. – это не та опасность, которая может заставить их мимикрировать, наоборот, все это лишь раскручивает спираль: увеличение охраны, а также поиск все новых средств нападения. Только решительность государства и непримиримость общества способны победить «спрута». Эти аналогии, может быть, и не уместны по отношению к России, но тем не менее очевидно, что достаточно было государству продемонстрировать твердость в отношении двух-трех олигархов, посадить в тюрьму нескольких крупных мошенников, как откровенно циничная и назойливая демонстрация «преимуществ» и притязаний если и не исчезла, то заметно снизилась. Что касается приличий, то о них, как и об интеллигентности (возможно, это одно и то же), можно будет серьезно вести разговор как о социально-нравственных регуляторах поведения только во втором или даже третьем поколении отечественной элиты – таков закон природы.

5. Имя (а у нас отчество) обретает повышенную значимость в аспекте репутации как род символического капитала. К сожалению, категория репутации у нас катастрофически девальвирована. Даже в офицерской среде слова «честь имею» только сейчас восстанавливаются в их прежнем значении. Инфернальная формула: «Все продаются, дело лишь в сумме» – каждый день по нескольку раз звучит с экрана ТВ. Созданная У. Уорнером репутационная теория социальной стратификации еще ни разу не была апробирована в постсоветских странах. Безусловно, значимость деловой репутации, особенно для тех, кто связан с зарубежными партнерами, резко возрастает. Простые нормы обязательности, столь периферийные для нашей «авосьной» ментальности, современными российскими «фирмачами» соблюдаются с подчеркнутой точностью. Политическая репутация высших эшелонов власти существенно выросла, чего не скажешь о депутатском корпусе: многие по-прежнему ориентируются не столько на мнение своих избирателей, сколько на оценки партийного руководства. По мнению населения, невысока пока репутация отдельных федеральных структур (милиции, ГИБДД, налоговой службы и др.), а также местных органов власти и администрации своего (для респондента) предприятия. Определенные изменения происходят в квалификационной репутации – наиболее важной части символического капитала. Прежние критерии («хороший человек», «член профсоюза», «никому не мешает» и пр.) должны уступить место прагматичным оценкам профессиональных качеств – знания дела, творческого потенциала, отношения к труду и т. д. Это все больше осознается и хозяйственными руководителями, и массовым сознанием, но форсирование такого перехода – дело проблематичное по психологическим причинам. Но и задержка этого процесса, особенно в области оплаты труда, тормозит движение.

Таким образом, символический капитал, как и другие средства символического обмена, оказывает заметное влияние на процессы социальной стратификации и индивидуальное позиционирование в социальном пространстве. Актуальность конкретно-социологического анализа проблемы не вызывает сомнений. Для повышения мотивации, предотвращения деструктивных явлений необходимо знать, как функционирует символический капитал, насколько распространены в обществе мнимые формы социальной символизации, в какой мере, по оценке общественного мнения и экспертов, аутентичны различные номинации, какова репутация тех или иных социальных категорий, какие символы имеют потенциал идентификации и личностный смысл и др.

Глава 6

Социологическое обоснование инновационного курса развития общества

6.1. Социальные инновации как источник развития общества

Постановка проблемы. Социальные инновации – важнейшая составная часть интеллектуального потенциала общества как целостной системы (не вдаваясь в терминологические споры, будем понимать общество как страну-государство). История много раз доказывала, что ослабление внимания, тем более пренебрежение к творческим поискам в социальной области (человеческих отношений и повседневных практик) чревато самыми серьезными последствиями, от которых не спасают ни религия и культура, ни техника и технология. Расчеты на то, что прежние поведенческие схемы (паттерны), доказавшие свою эффективность в определенных условиях, сохраняются сколь угодно долго, не оправдываются. Латентные деформации этоса ослабляют мотивацию труда, перестраивают ценностные ориентации и стратегии деятельности и в конечном счете вызывают «сгущение социальных эмоций»[621], ведущее к расколу и упадку общества. Отсюда объективная необходимость отслеживания вероятности появления подобных деформаций и осуществления релевантных управляемых изменений, которые и являются социальными инновациями. Западный мир, по словам

А. Тойнби, пришел к такому выводу еще в 30-е годы ХХ в., когда «даже в наиболее консервативных странах начали заниматься вопросами здравоохранения, образования и распределением рабочих мест»[622]. В эти годы, если провести сравнение, СССР ненамного отставал от Запада в своем стремлении решать социальные проблемы, хотя возможности были ограничены. Однако в 60-е годы и позже, когда появились немалые средства («нефтедоллары»), инновационность подходов оказалась утраченной. Стали полагаться на воспроизводство имеющегося с небольшим количественным увеличением материального плана (тех же «хрущевок», объектов быта, инфраструктуры, а также некоторого повышения заработной платы и т. д.). Хрущев своим грандиозным, но утопичным и иррациональным проектом оторвал социальную инноватику от реальной жизни, предоставив возможность повседневным практикам формироваться стихийно – в качестве своего рода эпифеноменов «большой политики». Брежнев, стремившийся ничего не менять и поэтому внутренне не принявший косыгинские реформы, отрицательно отнесшийся к поискам Китая (реформы Дэн Сяо-Пина), окончательно затормозил процессы инновационного самообновления. В отношении к социальной сфере, как отмечалось на XXVII съезде КПСС, восторжествовали технократические подходы и остаточный принцип финансирования. Еще в 1983 г. Т. И. Заславская писала о парадоксальной ситуации, «когда возможность проявления позитивной инициативы трудящихся сводится множеством административных ограничений к нулю, а спектр антиобщественных способов поведения остается довольно широким»[623]. Но и первые социальные инновации М. С. Горбачева – антиалкогольная кампания (1985 г.) и борьба с нетрудовыми доходами (1986 г.) – оказались столь не продуманными и деструктивными, что их, наверное, не выдержала бы ни одна экономика мира, не говоря уже о перегибах и психологическом отторжении.

При постановке проблемы социальных инноваций в современной Беларуси этот исторически унаследованный багаж необходимо иметь в виду – со всеми достижениями и просчетами, к тому же в их не избежной в эпоху перемен субъективной интерпретации. Второй важный для нашей темы момент связан с популярной в начале 90-х годов идеей заимствования имеющихся в других странах готовых проектов. Сторонники такого подхода не учли, что при этом инновационный процесс подменяется внедренческим, «освобождая» от самого трудного этапа – генерирования нового (идей, программ, социальных технологий). Но особенность социальных инноваций в том, что их нельзя, как технические изобретения, просто перенести из одной среды в другую и укоренить, не взирая на особую констелляцию обстоятельств. Самое большое, что можно взять, например, из пенсионной системы Чили, это общую идею и опыт ошибок; собственно нововведение в этой области необходимо разрабатывать самостоятельно, учитывая не только финансовые возможности, но и психологию, историко-культурный контекст, состояние банковской системы, политическую стабильность и многое другое.

Третий момент – это опора на собственный опыт социальных инноваций. Так, еще в 70-е годы Минск прославился невиданными темпами роста населения (в целях получения союзного финансирования для строительства метро) и высочайшей культурой пешеходного движения. Сегодня многие не верят, что люди стояли на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора даже тогда, когда на расстоянии пятисот метров не было ни одной машины. И та, и другая инновация осуществлялась «сверху», но при несомненной поддержке населения, т. е. фактически «всем миром». Сегодня на повестку дня поставлены такие задачи социетального уровня, как возрождение села, экологическая безопасность, преодоление последствий аварии на ЧАЭС, ресурсо– и энергосбережение (социально-психологические аспекты) и др. Их осуществление объективно требует не только новых технико-технологических решений, но и социальных инноваций.

Проводимые в настоящее время реформы социальной сферы оцениваются специалистами и населением как в целом успешные. Но они имеют преимущественно адаптационный характер, что не исключает наличия в них немалого числа инновационных элементов. Известно также, что некоторые нововведения вызывают неоднозначную реакцию. Например, переход на 12-летнее обучение в средней школе, страхование гражданской ответственности владельцев транспортных средств, планируемое введение охраны школ г. Минска милицией. Вместе с тем было бы ошибкой принять расхождение мнений за недостаток тех или иных нововведений, – наоборот, дискуссионность есть имманентный механизм поискового этапа. Важно лишь, чтобы аргументы сторон изучались и учитывались. Справедливости ради надо отметить, что есть и такие идущие от населения (данные опросов) предложения, которые пока не приняты во внимание, – ипотека, кондоминиумы и др.

Что касается гносеологической стороны проблемной ситуации, то здесь большое число неясностей и противоречий. Отметим некоторые из них. Во-первых, полиморфизм исходного термина «социальное» ведет к тому, что понятие социальных инноваций употребляется в разных, часто не стыкуемых друг с другом, значениях. В широком смысле под социальными инновациями понимают все, что по своим последствиям вызывает качественные преобразования общества и его институтов, в том числе демографические, политические, экономические и др.; в узком – это изменения в социальной сфере. Во-вторых, характер самого новшества: следует к социальным инновациям относить спонтанные изменения или только целенаправленные; локальные или всеобщие; конструктивные или/и деструктивные; рациональные или/и нерациональные. Если иметь в виду только позитивные признаки, то из поля зрения выпадают многие, далеко не безобидные для общества и личности, «новации». Например, есть неомистическое движение «New age» («Новая эра» – НЭ), которое распространяет не только сектантские формы мировоззрения, но и новые оккультные практики. «Некоторые зарубежные источники утверждают, что уже к началу 90-х годов на просторах бывшего СССР НЭ стал религией и псевдонаукой нашего народа (Anhor, 1991)»[624]. То, что подобные «новации» существуют до поры до времени латентно или вообще упакованы в «криптококон» (лат. kriptos – тайна), не делает их менее опасными для нашего общества, молодежи, скорее – наоборот. Инновации не самоцель, этот вывод давно зафиксирован в народной мудрости: «От добра добра не ищут», «Лучшее – враг хорошего» и т. п. Инновационный поиск должен быть всегда направлен на решение актуальных проблем, он уместен и необходим там и тогда, где и когда прежние оправданные методы не применимы или не дают должного эффекта. С теоретико-методологической точки зрения крайне важно соблюсти должную меру социальных преобразований с тем, чтобы провести общество или его отдельные подсистемы и институты между такими онтологическими константами, как «устойчивость» и «изменчивость», «целостность» и «раздробленность», «порядок» и «хаос», «преемственность» и «обновление». Абстрактно такую меру указать невозможно, но поскольку предметом социальных инноваций выступают повседневные практики, стиль жизни, материальные условия и общественное положение индивидов и социальных групп, то в поисках меры инновационных изменений целесообразно идти от оценок и ожиданий людей. Так, «шоковая терапия» оказалась более или менее применимой в тех странах, где были сильны антисоциалистические настроения и ожидания, но в России ее пришлось серьезно корректировать, а в Беларуси и вовсе отказаться.

Двойственное отношение к социальным инновациям – характерная черта умонастроений эпохи перемен. В это время они воспринимаются одновременно и как путь к новой жизни, способ преодоления «транзитивной» неопределенности, и как угроза разрушения смысловых опор того миропорядка, который хоть и не без недостатков, но все-таки был понятен, а главное – не только заставлял приспосабливаться к нему, но и позволял приспосабливать его к себе. Этим объясняется «текучесть» и амбивалентность массового сознания в первые годы после распада Советского Союза. Однако дальнейшая его динамика определяется в основном экспектациями и реакциями людей на те или иные управленческие изменения. Социогуманитарная наука не может ограничиваться констатацией постфактум, но должна прогнозировать и потребность в инновациях, и их последствия.

Определение и концептуализация понятия «социальная инновация». Термин «социальная инновация» фактически не имеет строго научно-категориального статуса, о чем свидетельствует и его отсутствие в наиболее известных социогуманитарных словарях и энциклопедиях. При его обозначении используется способ, сходный с определением: а) приводится общая дефиниция инноваций; б) указывается тип новшества и предметная область его использования, что и позволяет отличать социальные инновации от технико-технологических. По справедливому замечанию М. Ф. Черныша, сегодня «все острее ощущается дефицит серьезной методологической литературы, посвященной проблемам социальных изменений, модерна, новаций»[625]. О недостатках простого перехода от общей дефиниции понятия «инновация» к социальным инновациям можно судить по имеющимся определениям первого термина. Так, согласно А. И. Пригожину, «нововведение есть такое целенаправленное изменение, которое вносит в среду внедрения (организацию, население, общество и т. д.) новые относительно стабильные элементы»[626]. Представим, однако, такое нередкое явление, как перерытая для ремонта теплотрассы улица: здесь есть и целенаправленные изменения среды, и длительность процесса (иногда месяцами), и неудобство населения, нет только нововведений. Кроме того, авторское толкование среды внедрения, как «организации, население, общество», ведет к потере критериев различения принципиально разных типов нововведений: технико-технологических и социальных.

По определению Н. И. Лапина, нововведение, или инновация, – есть «комплексный процесс создания, распространения и использования нового практического средства (новшества) для новой (или для лучшего удовлетворения уже известной) общественной потребности. Одновременно это есть процесс сопряженных с данным новшеством изменений в той социальной и вещественной среде, в которой совершается его жизненный цикл»[627]. Само по себе указание на общественную потребность не содержит критериальных различий: новый тип телефона и новая статья закона или социальная практика (например, переход на 12-летнее обучение в школах или сдача вступительных экзаменов путем тестирования и т. д.) в равной степени призваны удовлетворять какую-то общественную потребность. Вместе с тем известно, что реклама и мода не ждут свою потребность, а формируют и навязывают ее, что не лишает их инновационного статуса.

Заметим, что в советское время категории «новая техника» и «новая технология» относились к числу важнейших отчетных показателей государственной статистики. Так, под новой техникой статистика понимала «впервые реализуемые в народном хозяйстве новые или более совершенные орудия и предметы труда, содержащие изобретения и другие передовые научно-технические достижения»[628]. Как видим, атрибутивные признаки содержатся в подчеркнутом тексте и определены достаточно ясно.

Что же является новым применительно к общественной жизни, насколько адекватны здесь классические термины «открытие» и «изобретение»? Думается, что для современного мира общественные «открытия» – как обнаружение неизвестных явлений, законов, истин – маловероятны и даже нежелательны. Новые социальные идеи и теории, как правило, не претендуют на статус открытия и не оцениваются ни автором, ни сообществом как абсолютные истины. Аккумулируя достигнутый уровень знания, они входят в «золотой фонд» социальной мысли, открывают новые горизонты творческого поиска, в котором выясняется и их относительность, а значит, необходимость пересмотра в контексте изменившихся условий. Такова судьба идей Маркса, Фрейда, Юнга, Кейнса и др. Сам факт изменчивости общества делает невозможным открытие каких-либо «вечных истин». Что касается изобретений, то в обществоведении это не столько «практические средства», сколько новые знаниевые технологии, имеющие несомненную эвристическую значимость. Их праксеологическое воплощение требует не просто изготовления образца и тиражирования, а прежде всего – глубокого рефлексивного осмысления, перестройки стиля мышления и устоявшихся схем деятельности субъектов данного процесса.

Социальное творчество есть процесс реорганизации имеющегося опыта и формирования новых комбинаций. Инновационный этос включает инициативность, предприимчивость и новаторство. Инициативность как креативная направленность личности представляет собой пристрастно-критическое и вместе с тем конструктивно-преобразующее, деятельное отношение к окружающему миру, самому себе и своему труду. Предприимчивость есть способность добиваться более высоких результатов в равных с другими условиях за счет выявления скрытых возможностей, перестройки имеющихся ресурсов, предвидения изменений и т. п. Новаторство – это чувство нового, стремление к прогрессивному, передовому, непримиримость к консерватизму мышления, застою, косности, в науке – к догматизму и схоластике.

Итак, новым в общественной жизни и науке можно считать: выявленные потенциальные возможности (эмерджентные свойства социума), существующие в самой социальной ткани в латентной форме;

результаты творческой реорганизации имеющегося опыта и достигнутого знания и формирование новых комбинаций;

творческие разработки (идеи, проекты и др.) футурологического характера, созданные поисковыми методами («идеального типа», моделирования, мозгового штурма и т. д.);

переосмысленное, обогащенное и активированное «старое» знание: в форме ремейка, ретро-стилей и т. д., выступающих в социально-инновационной деятельности в качестве «ретровведения»;

рационализированные современные практики, схемы отношений (паттерны), приемы, огранизационные структуры, нормы и др.

С учетом отмеченного, можно предложить следующее определение. Социальная инновация – процесс легитимных управляемых изменений, направленных на системное, целостное обновление общества, его отдельных сфер и институтов через преобразование и рационализацию сложившихся повседневных практик и схем отношений между людьми (группами, классами, общностями).

Рассмотрим данное определение на предмет его концептуализации и научной категоризации исходного понятия. Прежде всего обратим внимание на цель социальных инноваций: обновление общества как социума (общего дома, общежительства людей), его отдельных сфер и институтов. Термин «обновление» синонимичен улучшению, усовершенствованию, новым открывающимся перспективам, надеждам и ожиданиям. В силу системного характера общество перестраивается как целостность при изменении любого из системообразующих элементов. Однако системность не существует изначально, ее еще необходимо создать. К. Маркс писал о Франции времен Луи Бонапарта, что она «образуется простым сложением одноименных величин (семей, деревень, департаментов. – С. Ш.), вроде того, как мешок картофеля составляется из сложенных в мешок картофелин»[629]. Только к системе «страна – государство» применим концепт «хорошее общество», «несущий в себе проектное начало, направленное на преобразование социальной реальности»[630].

Что же тогда выступает средством обновления? Ответ кажется очевидным: сами новшества, т. е. новые социальные идеи, проекты, программы, воплощаемые в соответствующих законодательных актах и других решениях. В первом приближении такой ответ приемлем. Однако, с методологической точки зрения, важно избежать скрытой в нем опасности редукционизма, т. е. представлений об обществе как механической конструкции, обновлять которую можно путем замены деталей; или как о живом организме (в прямом биологическом смысле), улучшать который проще всего путем генетической модификации. К обществу – и в этом особенность социальной инноватики – ни то, ни другое не подходит. Сами по себе структурные модификации («замена деталей») не связаны причинно с обновлением и могут даже тормозить прогрессивные изменения в силу того, что нарушается системный принцип единства структуры и функций: функция рождает орган, а не наоборот. Можно вспомнить печально знаменитые реорганизации Н. С. Хрущева: ликвидацию союзных министерств и создание совнархозов, слияние/деление органов власти, изменения территориально-административного устройства и даже границ республик (Крым, Нагорный Карабах, Казахстан и др.).

Общество иногда уподобляют организму, и это вполне корректно, если хотят подчеркнуть взаимозависимость всех его структурных образований, единство «морфогенеза и морфостазиса» (М. Арчер), т. е. происхождение форм общественной жизни и их состояние. На этом аналогия и кончается; общество в отличие от биоорганизмов нельзя «модифицировать» с помощью каких-либо прививок или замены генов. Именно поэтому немедленных результатов не смогли дать такие радикальные реформы ХIХ в., как отмена крепостного права в России (1861 г.) и освобождение рабов в США (1863 г.). Однако эти реформы, правда, осуществленные с большим опозданием, открыли и привели в действие – в каждой стране по-своему – те силы и источники, которые, собственно, и являются движителями общества. А ими выступают повседневные практики и отношения между людьми – фактически сами люди как деятельные социальные субъекты, получившие новые, более широкие возможности реализовать себя и двигать общество. «Развиваться, по словам авторов доклада «За пределами роста», означает расширять или реализовывать потенциальные возможности, становиться полнее, интенсивнее или улучшать свое состояние»[631].

Таким образом, средством и источником обновления являются изменившиеся повседневные практики и отношения людей, а инновационный процесс выполняет роль механизма как системы мер, преобразующих волевое начало в целенаправленные формы активности масс. Следовательно, конечный результат определяется не только качественными характеристиками самого новшества, но и логикой инновационного процесса. Косыгинская реформа (1965 г.) содержала, по общему признанию, весьма продуктивные творческие идеи, но ее результат оказался незначительным, – как раз в силу того, что не были созданы адекватные механизмы реализации, в том числе и преодоления скрытого саботажа «верхов» и рестрикционизма «низов».

На наш взгляд, к социальным инновациям следует относить не все изменения, а лишь управляемые, т. е. те, которые осуществляются сверху как политическая или управленческая воля соответствующего уровня (страны, региона, предприятия, фирмы и т. д.). Этот момент вызывает самые острые дискуссии и неприятие как по политическим пристрастиям, так и по теоретическим соображениям. Главным аргументом в пользу предложенного понимания является необходимость научной категоризации понятия социальных инноваций и избежания его растворения в бесконечной массе стихийных изменений, а также пустых, эпатажных, деструктивных и тому подобных псевдоноваций. Примеров последнего более чем достаточно в жизни, но сошлемся на публикацию. «Ничто не препятствует, – отмечает С. Голод, – росту избирательности и инновационным поискам как женщин, так и мужчин. Эти различия (субкультурные. – С. Ш.) не создают непреодолимых барьеров на пути интериоризации, казалось бы, «чуждых» образцов, приписываемых тому или иному полу. Так, поведение женщин с откровенно рациональными или садистскими наклонностями, равно как и мужчин с повышенным эмоциональным или мазохистским комплексом сегодня уже воспринимается не как аномалия, а скорее, как вариант нормы»[632]. Не входя в обсуждение этой весьма специфической темы, заметим только, что говорить об «инновационном поиске» в данной области, по-видимому, преждевременно. До тех пор пока «поведенческая поливариантность» (С. И. Голод) не будет легитимизирована (одобрена общественным мнением) и легализована (разрешена законом), любые «изыски» в данной сфере остаются личным делом, а значит, не являются управляемыми изменениями, т. е. социальными инновациями (известно, например, что министр юстиции Франции аннулировал первый церковный брак между мужчинами). Если, как считает автор, «в дальнейшем линии сексуального поведения будут множиться», то неизбежны определенные превентивные меры со стороны общества и государства, чтобы предотвратить вырождение. Их-то и можно будет назвать социальными инновациями, направленными на защиту целостности и устойчивого развития конкретных социумов.

Вообще легитимность связана с восприятием управленческих действий, в том числе и законов с точки зрения интересов, ожиданий, ценностей тех, кому они адресованы для исполнения, т. е. населения. То, что люди воспринимают по-разному те или иные управляемые изменения, очевидно. При социологическом анализе целесообразно учитывать как минимум семь вариантов (альтернатив): 1) категорическое неприятие в форме официального отказа выполнять новые требования; 2) формальное принятие; 3) индифферентность (меня это не трогает); 4) скрытый саботаж; 5) конъюнктурный активизм («пыль в глаза»); 6) критическая поддержка (с замечаниями и предложениями); 7) полная интериоризация новых идей как своих, т. е. имеющих прямой личностный смысл. Опросы населения позволяют выявить степень поддержки как осуществляемых, так и проектируемых нововведений. Важно учитывать, что именно общественная поддержка и делает управляемые изменения легитимными.

С методологической точки зрения необходимо различать легальное и легитимное в содержании инноваций как управляемых изменений, поскольку этимологически оба термина означают узаконенность. Но легальным является действие (решение) на основе закона, соответствующее духу и букве закона, а легитимным – признанное законным, удостоверенное, одобренное и поддержанное в этом качестве. Требование легальности состоит в том, чтобы нововведения не выходили за рамки действующего законодательства или же прежде всего принимались соответствующие законы. Легитимность не столь формальная процедура, она связана с восприятием управленческих действий и решений населением.

Классификация социальных инноваций. Классификация представляет собой особый вид деления понятий, позволяющий объединять объекты некоторого множества в самостоятельные, отличные от других классы на основе единой системы описания существенных для данного множества признаков, как своего рода фрейма (англ. frame – рамка, рубрикация, правило). При характеристике людей общепринятая схема включает «фамилию», «имя», «отчество», «год рождения», «должность» и др. В социологических опросах респонденты, не называя себя, заполняют «паспортичку» с указанием демографических признаков (пол, возраст), образования, статусных характеристик и при необходимости некоторых других данных, которые позволяют проводить классификацию в целях конкретного исследования. Эвристическое значение классификации как приема познания состоит в том, что она ориентирует поиск новых объектов, указывая их виртуальные характеристики по принятому фрейму (таблица Менделеева и др.).

В научной литературе имеется несколько вариантов общей классификации инновации. Мы не будем останавливаться на этом, отметим лишь некоторые методологические моменты. Во-первых, определение данной процедуры как «систематизации» (А. И. Пригожин) представляется недостаточным. Под систематизацией можно понимать любое упорядочение: алфавитный список, некоторую ранжировку, простую нумерацию объектов множества и т. п. Классификация же есть группировка по точным логическим правилам, таким как единство основания, несовместимость элементов классов, полнота объема делимого множества, отсутствие пустых классов, непрерывность процедуры[633].

Во-вторых, отождествление терминов «нововведения» и «инновации» не оправдано, особенно при следующих формах написания: а) «нововведения или инновации»; б) нововведения (инновации), т. е. в скобках как перевод предыдущего слова. В повседневной жизни конкретного социума инновации выступают как в форме нововведений, т. е. как новое практическое средство для новой потребности, так и в формах ремейка (воспроизведение старого), различных ретро-стилей (возврата к старому) – всего того, что А. И. Пригожин предложил называть «ретровведениями». Если это слово написать в скобках или соединить дезъюнктивно с термином «нововведения», получится абракадабра. Конечно, пословица права: новое очень часто бывает хорошо забытым старым. Но речь здесь не о забытых (потерянных) вещах, а о знании, новизну которого можно оценить по последствиям от его применения. «Старинное снадобье, – по словам М. Арчер, – обладающее лечебными свойствами, будет лечить и через сто лет, если его рецепт заново обнаружат и опробуют… В этом случае знание активируют, а не осуществляют (instentiate) – это совершенно разные вещи»[634]. Тем не менее со стороны практики (рецепт, изготовление, процедуры и т. п.) – это инновация или, если угодно, «ретровведение». Здесь М. Арчер привлекает внимание к эмерджентным (англ. emergence – возникновение нового) свойствам общества, которые «онтологически не зависят от деятельности людей здесь и теперь»[635] и, добавим, выступают как некоторые факторы (иногда открываемые неожиданно), подталкивающие или тормозящие инновации. «Не нужно быть ярым сторонником партии «зеленых» или «красных», чтобы понять, что последствия нашего недружелюбного отношения к природе отразятся на последующих поколениях»[636]. Примерно также на нас отражается современная демографическая структура (депопуляция и др.), созданная предшествующими поколениями.

Во избежание невольной идеализации рассматриваемого феномена важно учитывать существенные различия как содержания новшеств, так и их влияния на общество в долговременной перспективе. «Главная беда связана, – по справедливому заключению Т. И. Заславской, – не с масштабом, а с качеством социальных новаций. Ведь сами по себе они не имеют имманентно присущего позитивного знака. Не только инновационная активность, но и сами горизонтальные связи могут носить как конструктивный, так и деструктивный характер, ориентироваться как на повышение эффективности, так и на архаизацию или криминальное извращение институтов и социальных практик, примеров чего в нашей действительности немало»[637]. Можно ли было предсказать в России 90-х годов такие эпифеномены, как, например, разгул «пирамидостроительства», «беспроигрышных лотерей», подставных фирм для отмывания и вывоза за границы капитала, махинаций во время ваучеризации и т. д. и т. п.? Ведь даже «дефолт-98» некоторые аналитики считают не стихийным, а организованным явлением. Беларусь избежала подобных превращений, но это не значит, что деструктивное «новаторство» у нас невозможно в принципе, пусть и в менее вызывающих формах. Одним словом, анализировать необходимо весь массив как реальных, так и виртуальных новаций.

Для ориентации и «заземления» приведем некоторые примеры социальных инноваций, которые уже оценены историей.

1. Социетальный проект Хрущева о построении коммунистического общества к 1980 г. (бесплатное жилье, образование, медицина, общественное питание, городской транспорт и т. д.). Он оказался не только утопичным, но и деструктивным по воздействию на экономику и общественную психологию, поскольку вызвал разочарование от неосуществленных ожиданий и деформировал механизмы хозяйственной деятельности, оценки труда тех работников, которые оказывали так называемые бесплатные услуги, – учителей, врачей, водителей автобусов и др.

2. Горбачевский «сухой закон», несмотря на благие намерения, осуществлялся непродуманно, неадекватными способами и в результате выбил огромную брешь в бюджете страны, вызвал к жизни теневую отрасль самогоноварения, бутлегерство, фальсификацию алкогольных напитков со всеми разрушительными последствиями и для экономики, и для здоровья народа.

3. Выборность руководителей – лишь взбудоражила массы (ни в этом ли была цель «новации»?), но даже как эксперимент она не логична и не оправдана, ибо нарушает принципы и систему полномочий (единство прав и ответственности) руководителя.

4. «Челночный бизнес» возник стихийно, существует и сегодня, но не является социальной инновацией, поскольку вносимые им изменения не относятся к числу управляемых.

5. Индивидуально-трудовая деятельность – важная и полезная социальная инновация конца 80-х годов, сегодня переросла в такие формы, как «самозанятость», «совместительство» и др.

6. Кооперативы – теоретически оправданная новация, которая, к сожалению, почти сразу приобрела превращенный характер как метод перепродажи товаров крупных госпредприятий по завышенным ценам и ухода от налогов.

7. Указ об оседлости цыган (1956 г.) оказался паллиативом, так как сама по себе оседлость (предоставление жилья и др.) без образования и профессионализации не решила проблем цыганского народа.

8. Индексация пенсий – необходимая и целесообразная мера, вызванная инфляцией, а также возможным отставанием размеров пенсий от роста заработной платы.

9. Современная контрактная система в Беларуси – оправданная и конструктивная с точки зрения повышения ценности рабочих мест, престижа профессии

и дисциплины труда инновация, но вместе с тем содержащая возможность необоснованных субъективных решений руководителя. Для предотвращения личностных конфликтов должна возрастать роль профсоюзов.

Как видим, в этом перечне большой спектр проблем, в решении которых субъект управления должен методически правильно организовать инновационный поиск и выбрать адекватные процедуры реализации. В ряде случаев этого сделать не удалось, «инновативность» выродилась в прожектерство или волюнтаризм. Во многом это объясняется технократическим перекосом в мировоззрении высшего руководства Советского Союза и в кадровой политике. Сегодня ситуация в этом отношении во всех странах СНГ существенно изменилась, хотя рецидивы тех перекосов встречаются, в том числе и в отношении к общественным наукам.

«Со стороны представителей естествознания, – пишет Федотова, – раздаются призывы передать деньги «настоящей науке», высказывается мнение, что социогуманитарные науки – это что-то вроде «блошиного рынка», на котором ищут нечто особенное»[638]. Парадокс в том, что ошибки «инноваторов» ставят в вину социогуманитарной науке, с которой они никогда не считались. Между тем в развитых странах и политики, и естествоиспытатели не сомневаются, что послевоенное «немецкое чудо» – это проект ордолибералов (от слов Ordnung – порядок плюс либерализм, т. е. свобода рынка под контролем государства, чтобы не допустить криминалитет) с реформами Л. Эрхарда; «японское чудо» – это концепция японских социологов, сделавших ставку на традиционный коллективизм народа взамен насаждавшегося в 50-е годы под контролем оккупационных войск американского этоса, не говоря уже о фордизме как именно социально-экономической доктрине, о «теории человеческих отношений» (Э. Мэйо), о разработках Э. Гидденса – учителя Т. Блэра.

И, наконец, отметим, что, на наш взгляд, недостаточно концептуализированы следующие варианты классификации социальных инноваций, получивших известное распространение в научной литературе.

Во-первых, предложенное А. И. Пригожиным деление социальных нововведений на следующие: экономические (новые материальные стимулы, показатели, системы оплаты труда);

организационно-управленческие (новые организационные структуры; формы организации труда, выработки решений, контроля за их исполнением и т. д.);

социально-управленческие, т. е. целенаправленные изменения внутриколлективных отношений (выборность бригадиров, мастеров; новые формы гласности, воспитательной работы; создание новых общественных органов и т. д.);

правовые (главным образом выступающие как изменения в трудовом и хозяйственном законодательстве);

педагогические (методы обучения, воспитания)[639].

Обратим внимание, что при использовании термина «социальное» в широком смысле слова, т. е. как «общественное», следовало бы выделить также политические, идеологические, культурные, религиозные нововведения. Что касается «социально-управленческих» нововведений, то здесь имеется информационная избыточность, поскольку сам автор понимает социальные нововведения как управляемые изменения, к тому же предложенная операционализация упрощена: о выборности мы говорили; на «гласность», да еще в трудовых коллективах, мода прошла; все общественные органы (общественный отдел кадров, бюро нормирования и т. д.) свою деятельность на предприятиях прекратили. Очевидно, что каждый из выделенных типов нововведений имеет право на существование и без дополнения «социальный». Другое дело, что, например, в педагогической деятельности есть не только дидактика, но и множество собственно социальных проблем, новое решение которых пытается найти и реализовать современная реформа (сроки обучения, оплата, специализация, питание, гигиена, досуг, тестирование и т. д.).

Во-вторых, представленное Л. Я. Косалсом выделение наряду с технико-технологическими социально-экономических нововведений, включающих три класса: организационно-управленческие (перестройка системы управления, принципов его организации и др.);

технико-организационные (внедрение ОСУ, диспетчеризации, новых систем учета и др.);

социальные инновации, заключающиеся в улучшении труда и быта работников (внедрение прогрессивных режимов труда и отдыха, организация питания в производственных условиях и т. п.)[640].

Как видим, в предложенной схеме «социальное» не шире, а уже «социально-экономического». Это напоминает известную «аспектную» концепцию, согласно которой социальное есть аспект экономического и автоматически следует за изменениями экономики. Сегодня эта концепция имеет мало сторонников. Кроме того, стремление отделить данный вид нововведений, с одной стороны, от технико-технологических, с другой – от организационных и экономических оставляет им весьма узкое поле реализации. Даже если речь идет, как у автора, о производственной деятельности и социально-трудовых отношениях на производстве, все-таки не ясно, куда следует отнести весь массив столь популярных на Западе социальных исследований, технологий и практик, таких как та же «теория человеческих отношений», социометрические техники, групповые оценки личности, методики создания благоприятного климата, регулирования трудовых конфликтов, предотвращения рестрикционизма (сдерживания выработки), мотивации труда, процедуры обеспечения совместимости и сработанности в совместной деятельности и т. д.

Ю. А. Карпова определяет инновации как «новшество, прогрессивный результат творческой деятельности, который находит широкое применение и приводит к значительным изменениям в жизнедеятельности человека, общества, природы»[641]. Но такое определение страдает однобокостью, поскольку оставляет вне рассмотрения все те «новации», которые имеют иррациональный, деструктивный характер.

С учетом отмеченного можно предложить для рассмотрения следующую классификацию социальных инноваций, сокращая по возможности внутренние критериальные группы до двух, но не дихотомически, а комплементарно (дополнительно).

1. По критерию вектора направленности новшества выделяются два класса:

а) органически-эмерджентные; б) проективно-модельные. Первый класс включает инновации, связанные с выявлением и институциализацией тех скрытых потенциальных возможностей (эмерджентных свойств), которые уже существуют в ткани социума, органичны ему. Например, как, почему, откуда возник «дачный бум» на рубеже 90-х годов? Можно сказать, что был принят соответствующий правовой акт, разрешающий всем горожанам получать участки земли и обустраивать их по своему усмотрению. Следовательно, этот процесс не стихийный, а управляемый. Но главное, что он оказался релевантным тем давним ожиданиям людей, которые долгие годы пресекались или реализовывались весьма селективно, по каким-то таинственным мотивам. И в этом смысле данная новация возникла сама собой, эмерджентно, как только снялись запреты.

Аналогичная ситуация сложилась и в области высшего образования. В 80-е годы казалось, что значение образования катастрофически падает, поскольку оно все меньше влияло на оплату труда. Как говорил один из героев В. М. Шукшина, тракторист: «Мне стыдно, что она (его учительница) получает в пять раз меньше, чем я». Но с появлением новых учебных заведений и расширением приема выяснилось, что число желающих учиться, в том числе и на платной основе, не уменьшается, а растет. Эмерджентный эффект можно наблюдать и в таких новых, как будто неожиданно (на самом деле органично) возникших феноменах, как «женщина за рулем», «женщина-бизнесмен», вообще во всплеске гендерной проблематики. Правда, относительно последней новации имеются и скептические высказывания, в том числе и со стороны самих женщин. «Перенесение на нашу почву, – замечает В. Г. Федотова, – экзальтаций по поводу гендерных проблем (когда более образованное и численно преобладающее женское население не имеет представительства и веса в обществе)… принимает подчас комический вид, ибо это – вопросы культуры, а не незамедлительных акций, решений и постановлений»[642]. Но ведь разумные решения и постановления тоже элементы культуры, более того – культуросозидающие социальные инновации. Нужно только учитывать, что такого рода новации рождаются из аналитики, выявления человеческих потенциалов в разных областях общественной жизни и создания условий для их развертывания.

Второй класс – проектно-модельные социальные инновации – основывается на антиципации (предвосхищении) или «опережающем отражении» будущих состояний тех или иных явлений, институтов и повседневных практик. Здесь еще раз необходимо вернуться к методологическим спорам. Известно, что ряд ученых (Ф. А. Хайек, К. Поппер и др.) решительно отвергли такой подход, названный ими «конструктивистским рационализмом» (термин Хайека). Социальные институты, с их точки зрения, не «проектируются», а «вырастают», т. е. возникают естественно «как непреднамеренные следствия рациональных действий»[643]. Неубедителен пример Поппера с дорогой, которая якобы возникает непреднамеренно, из-за того, что люди предпочитают ходить по уже имеющемуся следу. Но, например, в Германии в отличие от Англии ландшафтное строительство (скверы, газоны, парки) начинается с разбивки и обустройства дорожек – ведь стихийно могут появиться и неудобные, и лишние тропы. Сад тем более не может вырасти непреднамеренно, поскольку в природе нет плодовых деревьев, а лишь «дички». Возможно, поэтому автор допускает «поэлементное» проектирование. Ф. Хайек пишет: «С предельной очевидностью неспособность конструктивизма к постижению экономических явлений обнажается в социологии (в наибольшей степени – в так называемой «социологии знания»). Сама по себе социология, пожалуй, может называться наукой социалистической, поскольку ее открыто преподносили как способную создать новый социальный порядок»[644]. Эти инвективы напоминают известные осуждения в СССР «буржуазной» генетики, разоблачения «меньшевиствующего идеализма» (Деборин) в языкознании, истории и других общественных науках.

Не вдаваясь в детальные обсуждения высказанных замечаний, многие из которых вполне обоснованны – особенно у Поппера, отметим, что их критика мало повлияла на инновационную активность исследователей и практиков; вопреки ей проблематика социального конструирования привлекает все большее внимание[645]. При известных расхождениях в интерпретации исходных терминов можно все-таки говорить об общей интенции относительно инновационных проектов разных уровней и масштабов на основе моделирования, «идеального типа» (М. Вебер), организационно-деятельностных игр (Г. Щедровицкий и др.) и иных методов. В числе таких проектов помимо названных выше и такие как «монетизация льгот» в России, возрождение села в Беларуси.

2. По критерию восприятия социальных инноваций самими авторами и населением выделяются харизматические и ролевые инновации. Термин «харизма» (греч. harisma – божественный дар) введен в научный оборот М. Вебером для обозначения того типа личности, который способен привлекать людей, быть авторитетом и лидером не по своему происхождению (аскрипции), а благодаря некоторым экстраординарным индивидуальным качествам: силе духа и слова, глубине и ясности мысли, организационному таланту, предвидению и т. д. В число таких качеств входит и особая креативность как способность реорганизовывать имеющийся опыт и продуцировать новые идеи, проекты и добиваться их распространения и осуществления на основе доверия и аффективного (от лат. afectus – страсть, порыв) социального действия. Харизма, по словам Вебера, является «великой революционной силой»[646], а Т. Парсонс неоднократно употребляет выражение «харизматические революции»[647]. Если снять налет мистики, то можно сказать, что харизматические инновации исходят от лидеров (неважно, формальных или неформальных) и пользуются безусловной эмоциональной поддержкой всех, кто доверяет их автору. Тем самым создается своего рода механизм «самоисполнения» и «самостимулирования» харизматических инноваций. Такое повышение animal spirits (жизненная энергия) наблюдается в сплоченных коллективах, в социальных организациях и институтах, в любой совместной деятельности, организуемой высокопрофессиональными лидерами и имеющей психологический климат доверия (впрочем, если этого нет, то нет ни подлинного коллектива, ни эффективной деятельности).

Ролевые социальные инновации воспринимаются как функциональные обязанности того или иного лица, чаще всего руководителя, т. е. как то, что ему положено предлагать по должности. Этот формальный момент способен дискредитировать само конструктивное новшество, не говоря уже о тех изменениях, которые вводятся иногда только «для галочки». Для признания и успешного внедрения таких новшеств нужна поддержка авторитетных членов сообщества или иных заслуживающих доверия лиц и инстанций.

3. По критерию рациональности социальные инновации подразделяются следующим образом: а) рациональные; б) нерациональные; в) иррациональные. Чтобы избежать метафизических споров о семантике термина «рациональность», воспользуемся следующим примером (аналогией), дающим некоторую праксеологическую интерпретацию. Три человека красят фасады своих домов. Первый по каким-то причинам выполняет эту работу в дождливую погоду. Это – иррационально, т. е. бессмысленно, ибо пропадает и труд, и материалы. Второй начал покраску снизу, от земли; в результате высыхающие слои вновь и вновь приходится исправлять из-за попадающих на них брызг, наплывов и пр. Это – нерационально, так как снижает качество, ведет к перерасходу краски и лишним затратам труда. Третий дождался хорошей погоды, почистил стену и начал покраску сверху, чтобы не портить уже сделанное и не возвращаться к нему для ликвидации дефектов. Это – рационально.

На данном основании некоторые из известных социальных инноваций («кукурузная кампания» Хрущева, выборность руководителей, введение в 60-е годы двухлетнего стажа работы по специальности для поступления в вузы и др.) следует отнести к иррациональным, т. е. таким, о которых говорят: «Лучше бы их не было». В то же время «сухой закон» Горбачева – пример нерациональной инновации в том смысле, что борьбу за трезвость вести необходимо, но иными способами, прежде всего повышением общей культуры и культуры потребления. Большинство современных социальных инноваций, таких как социальные реформы, чековая приватизация жилья и др., являются рациональными: при вполне достойных целях используются в основном адекватные средства.

Кроме того, по масштабам воздействия выделяются социетальные (общесистемные) и локальные (региональные, местные) социальные инновации; по характеру последствий – конструктивные и деструктивные; по степени радикальности и темпам осуществления – эволюционные (реформистские) и революционные; по отношению к предшествующим нововведениям – замещающие, отменяющие и возвратные. Могут быть и иные классификации, например, по эффекту, используемым средствам, длительности осуществления и т. д., которые полезны в исследовательском плане или для конкретных практических целей.

Стадии развития социальных инноваций. Социальные инновации имеют свою логику развития как определенную последовательность этапов (стадии) и необходимую имманентную связь переходов. Как правило, неудачными (неэффективными или контрпродуктивными) оказываются те инновации, в которых пропущены некоторые этапы или нарушена логика переходов, например, из-за стремления ускорить внедрение и т. п. «Жизненный цикл» технико-технологических нововведений представляет собой последовательность следующих основных стадий:

1) зарождение новшества;

2) освоение (эксперимент и пр.);

3) диффузия (распространение, тиражирование);

4) рутинизация (превращение нового в привычное, обыденное). Стадийность социальных инноваций по форме соответствует той же закономерности, т. е. «жизненный цикл», условно говоря, образует некоторый замкнутый контур: от начала – возникновения нового (идеи, проекта) до завершения – рутинизации. Однако в содержательном плане имеются некоторые особенности, вытекающие из специфики социальных инноваций. Прежде всего отметим роль теоретических идей. Сама теория не является инновацией, но она определяет поле поиска практических средств и стимулирует этот процесс тем, что показывает разные варианты превращения возможности в действительность, а также моделирует условия (ресурсы, факторы и пр.) их реализации с точки зрения общественных потребностей. Например, законы разделения и кооперации труда сформулированы на ретроспективном материале, но именно они являются основой инновационных поисков в таких направлениях, как необходимая и достаточная специализация (для конкретной страны), подготовка кадров, организация совместного труда, оптимизация потоков сырья, товаров и информации.

Первая стадия социальных инноваций – это предпроектный анализ. Он должен оценить состояние изучаемого объекта (процесса, явления, института) с точки зрения наличия в нем проблемных ситуаций, степени их настоятельности, актуальности и опыта разрешения имеющимися средствами. Главная задача данного этапа – ответить на вопрос: «Нужны ли какие-либо изменения, дополнительные новые праксеологические средства или достаточно более эффективно использовать имеющиеся?» На этой стадии необходимо также дать характеристику ожиданий, интересов и установок людей относительно возможных изменений. Это может быть сделано параллельно предыдущему шагу или как отдельное социологическое исследование. Например, такая важнейшая социальная инновация как приватизация жилья осуществлялась не потому, что в прежней системе возникли неразрешимые практические трудности, а главным образом исходя из ожиданий, интересов и установок населения (права продажи, обмена, дарения, передачи квартир по наследству и т. д.).

Вторая стадия – определение центральной новой идеи преобразований и ее экспликация. Исходя из опыта постсоветского развития, можно назвать ряд таких идей: ликвидация «перекрестного субсидирования» жилищно-коммунального хозяйства, введение медицинского страхования в сфере здравоохранения, монетизация льгот (т. е. замена натуральных льгот денежными выплатами), чековая приватизация жилья, централизованное тестирование в системе образования, адресная помощь в сфере социальной защиты, накопительный принцип и персонифицированный учет в пенсионной системе. Понятно, что каждая из таких идей должна быть изложена ясно, в полном объеме и доступна для широких масс.

Третья стадия – оформление идеи в качестве проекта управляемых изменений. Во-первых, для социальных инноваций необходима соответствующая правовая база, что в большинстве случаев требует принятия новых законов или дополнений и корректировок действующего законодательства, особенно подзаконных актов (постановлений, ведомственных решений, инструкций и пр.). Во-вторых, необходимо определить все то, что можно отнести к технологии продвижения новшества в жизнь, включая сроки и полномочия ответственных лиц, определения финансовых и других необходимых ресурсов и др. Должны быть также предусмотрены формы и способы реализации принципа обратной связи.

Четвертая стадия – подготовка населения к социальной инновации. Она осуществляется как путем презентации центральной идеи и всего проекта через средства массовой информации и др., так и проведением широких дискуссий по всем аспектам нововведений. Крайне важна также организация социологических исследований, направленных на выявление степени общественной поддержки предлагаемых изменений, на сбор и систематизацию критических замечаний, сомнений и предложений населения. Решения о социальных инновациях социетального уровня целесообразно принимать на референдуме.

Пятая стадия – социальный эксперимент, т. е. освоение новшества на репрезентативной выборке. Социальный эксперимент может оказаться излишним, если установлено, что нововведение ожидается и поддерживается населением. Бывает и так, что эксперимент невозможен в силу «человекоразмерности» самого инновационного процесса (лекарства, генетически модифицированные продукты, экологические проекты и др.). Но если подобных ограничений нет, то экспериментальная проверка безусловно оправдана. Так, в ряду регионов Беларуси проводился эксперимент по инновационному проекту перехода к адресной социальной помощи и защите.

Шестая стадия – планомерное распространение новшества с отслеживанием его хода и необходимой, если понадобится, корректировкой. На наш взгляд, термин «диффузия» для обозначения данной стадии не вполне адекватен применительно к социальным инновациям. В нем акцентируется момент самопроизвольного растекания, проникновения, т. е. стихийный характер процесса. Конечно, с психологической точки зрения можно говорить о таких явлениях, как подражание и заражение, создающих благоприятный инновационный климат, но в большинстве случаев индивидуальный акт поддержки не может осуществиться просто по желанию человека, поскольку требует официального оформления в соответствующих государственных органах (приватизация жилья и т. д.).

Седьмая стадия – рутинизация новшества. Суть ее в таком проникновении в повседневную жизнь, в этос, сложившиеся практики и схемы отношений (паттерны), когда новое полностью ассимилируется и в дальнейшем продолжает существовать и воспроизводиться в инвариантных формах. Многое из того, что сегодня воспринимается как естественное для мира повседневности, совсем недавно казалось неосуществимым: частное предпринимательство, дачное строительство, приватизация жилья, многие тысячи легковых автомобилей, женщины в роли бизнесменов или водителей, негосударственные учебные заведения, мобильная связь и Интернет, адресная социальная помощь и социальные услуги на дому для инвалидов и других категорий, благоустройство городов, обилие товаров и услуг (после дефицита и карточного распределения в начале 90-х годов) и др.

Думается, не правы те ученые, которые сводят самоорганизацию исключительно к спонтанным акциям. Ведь социальные инициативы, как показывает опыт, обладают стимулирующей способностью в том смысле, что все новое расширяет горизонты и побуждает людей к дальнейшим поискам. Но это и есть процесс самоорганизации, обновления, усовершенствования и развития. Видимо, дело не в том, управляемы ли изменения, а в том, какие это изменения, как они воспринимаются людьми, как влияют на повседневную жизнь, насколько обоснованы и рациональны по своим последствиям. Спонтанные изменения, как показала Т. И. Заславская на примере России, могут вызывать самые негативные последствия для большинства населения и представлять угрозу для целостности страны. Ф. А. Хайек писал о запретах (табу): «Вряд ли можно сказать, что, относясь к этим ограничениям с такой неприязнью, мы тем не менее выбрали их сами; скорее это они нас выбрали: они позволили нам выжить»[648]. Интересно, что если иметь в виду не социальные, а технические изобретения, положившие начало техногенной цивилизации, такие как рычаг, колесо, арка, отвес, парус, нивелир и т. д. и т. п., то становится очевидным, что их изобрели люди, чтобы выжить и развиваться несмотря на анонимность изобретений. Стоит ли сомневаться, что и «табу» создавались и постоянно модифицировались именно профессионалами, как бы они в те или иные исторические периоды не назывались – жрецы, шаманы, юристы, депутаты и др. Вовлечение в этот процесс широких масс во все времена основывалось на тщательно продуманных процедурах, а не просто на спонтанном отборе лучших образцов.

Императивы и ограничения социальных инноваций. Рамочными условиями и ориентирами социально-инновационного поиска выступают некоторые императивы и ограничения данного процесса. Можно выделить два типа императивов: а) запретительные, указывающие на те виды деятельности, поступки, повседневные практики, которые являются нежелательными; б) поощрительные, настоятельно рекомендующие определенные действия, отказ от которых ведет к деструктивности. Первые возникли на заре человечества, когда решался вопрос, быть или не быть человеческой ступени эволюции, т. е. утвердится Homo sapiens как вид или последует за тупиковой ветвью неандертальцев. Тогда были осуществлены фундаментальные и в высшей степени рациональные, даже по сегодняшним меркам, инновации. Была создана и внедрена в жизнь система табуирования, суть которой не в запретах, как считал Хайек (табу по-полинезийски – запрет), а в канализации просоциальной энергии рода на выживание и размножение за счет ограничения деструктивных асоциальных практик. Появились новые социабельные паттерны, такие как аффилиация, равнообеспечивающее распределение, содержание иждивенцев – детей, стариков, инвалидов, которые в принципе не совместимы с борьбой за выживание. Возникли совершенно новые регуляторы отношений в интимной сфере: агамия – запрет всех (брачных, добрачных, внебрачных) отношений между полами внутри рода, фратрии, и экзогамия – «брак вовне» (Дж. Мак-Леннан), т. е. разрешение на брак только вне своей кровнородственной группы. Тем самым преодолевался промискуитет (несанкционированные родом (сообществом) отношения между половыми партнерами), затруднявший хозяйственную деятельность (охоту и т. д.), а также предотвращалась опасность вырождения в силу имбридинга (близкородственного скрещивания), закладывались предпосылки для перехода к единобрачию – самому справедливому и ответственному семейно-брачному союзу. Без таких социальных инноваций процесс социогенеза был бы невозможен; ведь первые орудия труда не могли сами по себе облагородить отношения и нередко использовались для физического устранения соперника. Само первоначальное разделение труда, которое традиционно называется естественным, в определенной степени обязано этим нововведениям. По мнению Ю. И. Семенова, на первых порах в охоте участвовали не только мужчины, но и бездетные женщины, что в длительных экспедициях порождало конфликты между мужчинами. Устранить их «было довольно просто – достаточно было исключить из ее состава женщин. Таким образом, потребность в преодолении конфликтов внутри охотничьей партии должна была привести к известному разделению труда между полами»[649]. С появлением монотеистических религий жесткие табу демистифицировались и превратились в заповеди («Не укради», «Не убий», «Не лги» и др.), а позже ассимилировались в качестве правовых санкций и простых норм морали и этикета.

Второй тип императивов изначально очерчивал поле дозволенного; то, что вне запретной зоны, которая ограждалась флажками – табу, позже заповедями – границами достойного деяния перед Богом и Совестью, в правовой науке оформилось как одна из презумпций законности: «что не запрещено – разрешено».

К первому типу императивов социально-инновационной деятельности можно отнести следующие, имея в виду современную ситуацию в Беларуси.

1. Запрещение (осуждение общественным мнением) инициатив, прямо или косвенно направленных на поддержку неправовых (теневых), криминальных и антиобщественных действий. Чтобы пояснить, что имеется в виду, приведем оценку ситуации в России Т. И. Заславской (доклад 2000 г.). Автор называет следующие виды «новаций»: а) «хищническое обогащение не обремененных моральными и правовыми нормами «новаторов»; б) «теневая торговля невосполнимыми ресурсами, уникальными технологиями, секретной информацией, компроматом, оружием, наркотиками и т. д.»; в) «новые» институты бартера, коррупции, сращивания «легального бизнеса» с криминальными структурами, вооруженного бандитизма и терроризма»[650]. Отличие Беларуси в этом отношении можно понять из той общей посылки, которую приводит Заславская. «Политики, взявшиеся за проведение реформ в начале 90-х годов, недооценили огромный потенциал негативной энергии, накопленный советским обществом. Результатом высвобождения этой энергии стал невиданной силы выброс нелегитимных и криминальных новаций»[651]. Поскольку в Беларуси потенциал «негативизма» был существенно ниже, то и масштабы, и виды соответствующих «новаций» оказались несравнимы. Однако сохранение запретительного императива по отношению к ним – дело оправданное и необходимое.

2. Нецелесообразно делать ставку на стихийные формы поведения – любой направленности: адаптивной, достижительной, протестной и пр. Этот мягкий императив полезно учитывать тем, кто использует тактику популизма, в том числе депутатам, партийным лидерам. Обещая, например, «вернуться к ручному труду» (КПРФ) или «дать каждой женщине по мужчине» (ЛДПР) и пр., партии обращаются к стихийным факторам, которые, однако, могут развернуть общество в любую сторону, даже вспять. Понятно, что такого рода «новации» запретить нельзя, – имеются в виду личное мнение, партийные декларации, некоторые общественные инициативы; они устраняются силой общественного мнения. Но необходимо воспитывать, с одной стороны, социальный иммунитет к демагогии и популизму, а с другой – способность к саморефлексии и самих авторов, и населения, прежде всего молодежи.

3. Нельзя, хоть каким-либо образом, поддерживать и стимулировать девиантное поведение. На наш взгляд, стремление некоторых авторов (отечественных и зарубежных) включить в категорию девиаций не только негативные, но и позитивные отклонения неоправданно и ведет лишь к терминологической путанице. Термин «девиация» (лат. deviatio – уклонение; от de – от, via – путь, т. е. этимологически точное значение – «сбиться с пути») целесообразно использовать для тех уклонений от норм, которые разрушают (вольно или по неведению) нормативную систему. Для позитивных отклонений от нормального или социально приемлемого есть другие термины, такие как новаторство, просоциальное творчество и пр. Данный императив касается не только преступного поведения, но и других псевдоновшеств в языке, моде, ритуалах, интимной области и т. д., которые дезориентируют людей, подрывают основы морали и этоса.

4. Запрет на внедрение новшеств с неясными или непросчитанными следствиями. Не будем говорить о фармакологии, хотя это тоже область социальных инноваций, но вот генетически модифицированные продукты не должны прийти на белорусский рынок без полной и доказательной проверки. Пусть на это уйдет некоторое время, но мы избежим самой возможности повторения эпифеномена ДДТ. Напомним, что в 1948 г. швейцарец Пауль Мюллер стал лауреатом Нобелевской премии по физиологии и медицине – «за открытие действия ДДТ как сильного яда для большинства членистоногих»[652]. То, что этот ядохимикат способен накапливаться в природе – даже в Антарктиде было обнаружено более 2 тыс. т ДДТ – и опасен для всего живого, включая человека, к сожалению, не было учтено. Многое оказалось неучтенным при строительстве ЧАЭС, и прежде всего то, что вероятность в одну миллионную, все-таки не есть ноль. В 70-е годы появилась хорошая идея: обустроить и укрепить центральные усадьбы колхозов и совхозов. Не приняли лишь во внимание то, что попутно будут разрушены и «обезлюдены» все нецентральные деревни, оказавшиеся в результате «бесперспективными».

В числе позитивных императивов, детерминирующих и направляющих социально-инновационную деятельность, отметим наиболее очевидные и значимые.

1. Необходимость преодоления свойственной переходному периоду неустойчивости ценностного сознания. «Эпоха перемен», при самых благоприятных преобразованиях в политике, экономике и социальной сфере, всегда чревата негативными последствиями («травмами», по словам П. Штомпки[653]) в области сознания – индивидуального, коллективного, общественного. Отсюда легенда о восточном проклятии: «Чтоб вам жить в эпоху перемен». Неожиданное и неподвластное разрушение привычных представлений и ценностей, экспансия ранее периферийных или вовсе внешних (инокультурных) ценностей и т. д. – все это нарушает понятную семантику мироощущения и устойчивые схемы поведения. «В результате происходящего метиссажа (смешение. – С. Ш.) ценностей разных культур, – отмечает Л. Г. Титаренко, – общество становится полем смешения идей, взглядов, стилей жизни, относящихся к разным типам цивилизации»[654]. По мнению автора, это «позволяет смягчить болезненность процесса трансформации», по-видимому, тем, что расширяет виртуальный набор значений. Но даже если это так, то тем самым далеко не компенсируются переживания, фрустрации, вызванные самой необходимостью выбора, тем более не содержится каких-либо оснований аксиологического проекта для общества.

Социологические данные показывают определенную стабилизацию в умонастроениях и ценностных ориентациях населения, особенно по таким жизненно важным вопросам, как суверенитет и укрепление независимости страны, стратегия экономического роста, социальных реформ, геополитических и геоэкономических позиций с соседними странами и в международных отношениях в целом, обеспечение безопасности жилищного строительства, поддержание общественного порядка и благоустройства городов, возрождение села и др. Имеющиеся расхождения по ряду вопросов общественного мнения, как и наличие известного числа неопределившихся, не отрицает того, что зона консенсуса постепенно расширяется. Однако исторический опыт показывает, что императивность данного направления не должна считаться полностью исчерпанной, ибо ценностное единство – фундаментальное основание стабильности общества.

2. Продолжение социальных реформ и снижение уровня бедности. Объективная потребность в реформировании социальной сферы вызвана как теми просчетами, которые достались в наследство, так и стремлением найти новые способы ускорения развития. В настоящее время реформы являются преимущественно адаптивными, но в конечном счете должны приобрести инновационный характер, т. е. должны включить и те радикальные новшества, которые предлагаются (медицинское страхование, упорядочение льгот, ипотека, кондоминиумы, накопительная пенсионная система и др.), но пока не востребованы. Что касается уменьшения численности низкодоходных категорий населения, то, признавая императивность этого направления, Беларусь использует несколько иной подход, чем Россия, делая ставку на косвенные методы: повышение пенсий, стипендий, пособий; развитие самозанятости; расширение ответственности семьи и органов опеки за иждивенцев; предотвращение расползания по стране так называемого синдрома бедности (попрошайки, бомжи, бичи и пр.).

3. Упорядочивание льготирования – настоятельное требование времени. Существующая система льгот перестала соответствовать своей семантике (льгота – облегчение), ожиданиям и общественным потребностям страны[655]. Как известно, Государственная дума Российской Федерации приняла закон о замене натуральных льгот денежными выплатами, что еще более актуализирует данную проблему для Беларуси. Инновационные изменения в этом направлении оправданы и должны быть поддержаны как органами власти, так и населением.

4. Формирование адекватной современным реалиям социально-классовой структуры общества. Уйдя от известной в советское время «трехчленки» (рабочий класс, колхозное крестьянство и интеллигенция), мы оказались во власти стихийной стратификации: появились новые классы, усложнились и запутались социальные отношения между группами и т. д. Сложность однако в том, что прямое инновационно-управленческое воздействие в этой области не приемлемо и не эффективно. Поэтому движение к оптимальной для Беларуси социально-классовой структуре должно осуществляться в основном косвенными путями и методами[656].

5. Становление гражданского общества. Гражданское общество – это вторая фундаментальная опора социума наряду с государством. Чтобы, образно говоря, не быть «колченогой», социетальная система должна заботиться о параллельном развитии обеих этих структур. К сожалению, в литературе возник конфронтационный перекос в определении данного понятия. Так, Т. И. Заславская, Г. Г. Дилигентский дают следующую дефиницию: «Гражданское общество представляет собой совокупность отношений и институтов, функционирующих независимо от политической власти и способных на нее воздействовать»[657]. Но, во-первых, сомнительно, чтобы гражданское общество имело собственные институты, отличные или даже противоположные государственным. Институт не просто «система правил игры», как считает Д. Норт, иначе слишком многое пришлось бы зачислить в эту категорию. Институты – это прежде всего легальные и легитимные формы, направляющие просоциальную активность людей по целевым видам деятельности (семья, наука, образование, армия и т. д.), но не клубы по интересам или корпоративные образования. Во-вторых, дистанцирование от государства и/или воздействие на органы власти – это ситуативные черты; в иных условиях вполне могут быть отношения мира, согласия и сотрудничества. Структуры гражданского общества создаются не для борьбы с государством, а для презентации и защиты особенных интересов граждан, в то время как государство олицетворяет всеобщие интересы. Неоправданное противопоставление государства (политической власти) и гражданского общества вызывает только настороженность на всех уровнях и мешает становлению гражданского общества. «Причем, – как замечает Заславская о российских НГО, – широкая иностранная помощь формированию гражданских структур в России скорее лишь усугубляет эту беду»[658].

Таковы, на наш взгляд, современные императивы социально-инновационной деятельности. Что касается ограничений, то они определяются, во-первых, уровнем теоретико-методологических разработок, степенью познанности тех явлений и процессов, которые выступают объектами инноваций, во-вторых, императивами «запретительного» характера, предостерегающими от того, что делать нельзя.

6.2. Методологические основы оценки кадров в контексте инновационного развития

Кадровая проблема является ключевой для обеспечения жизнеспособности и устойчивого развития социума. К ключевым можно отнести не просто важные и актуальные «здесь и сейчас» проблемы – их число неизмеримо, если начинать счет с индивидуального уровня, – а именно такие, внимание к которым индуцирует энергию во всех точках социального поля, стимулирует преодоление трудностей, обновление и повышение жизнестойкости общества как целостной системы. Тем не менее опыт истории показывает, что в течение многих веков эта проблема оставалась неотрефлексированной, спекулятивной, решаемой по мере обострения и, как правило, методами ad hoc, т. е. случайно, по усмотрению. Платон в своем проекте идеального государства сформулировал, казалось бы, весьма прагматичный критерий – «каждому свое», полагая, что каждый в соответствии со своей природой должен занимать место в одной из трех категорий – правителей, стражей или работников. Но тем самым исключались какие-либо межгрупповые перемещения (мобильность), становилась невозможной, говоря современным языком, «ротация кадров». Для Платона важнее всего было сохранить принцип аристократизма в устройстве государства, другие мыслители на первое место ставили идеи сословности, элитизма, творческого меньшинства, волю к власти и др., растворяя тем самым ключевую для социума проблему групповых интересов. Можно утверждать, что все сошедшие с мировой арены государства, за исключением завоеванных конкистадорами и другими захватчиками, пали жертвами «кадрового вопроса». Кадровая проблема решительно актуализируется в переломные периоды: во времена перемен и часы испытаний, когда история, по словам А. Тойнби[659], бросает Вызов сообществу (локальной цивилизации, конкретной стране, государству), Вызов, который требует адекватного ответа, чтобы избежать аннигиляции. В этом смысле кадровая проблема напоминает знаменитую сову Минервы, которая, по меткому замечанию Гегеля, «начинает свой полет лишь с наступлением сумерек»[660]. Имеется в виду образ мудрости, богиней которого древние римляне считали Минерву и обращались к ней только в трудные дни. Разумеется, созидательная роль кадров не отрицается и в мирное время, в стабильных условиях бытия социума. Но это скорее теоретическая констатация, которая не только не требует, но и избегает практической радикализации, например выдвижения таких личностей, как Наполеон, или замены прославленных маршалов – Ворошилова, Буденного простыми командирами – Жуковым, Рокоссовским и др. То, что в экстремальных ситуациях представляется случайностью в кадровой политике, на самом деле оказывается мудрым пониманием необходимости, глубокой рефлексией возможностей достойного ответа. Жизнеспособность цивилизации определяется, по Тойнби, развитием духовного начала во всех видах человеческой деятельности, переносом Вызовов и Ответов из внешней среды в глубь общества.

На экзистенциальные вызовы начала 1990-х годов Беларусь нашла, пусть и не сразу, достойные ответы, сохранив общество, создав и укрепив суверенное государство. Как подчеркнул на пресс-конференции для российских журналистов Президент Республики Беларусь А. Г. Лукашенко, наша страна «на деле продемонстрировала, что нужно основываться на мудрости народной»[661]. В кадровой политике – в широком смысле слова – это выразилось в стратегической ориентации на человека, сохранении квалифицированного персонала промышленных предприятий, предотвращении массовой безработицы, значительном увеличении приема в учебные заведения, подготовке специалистов, расширении возможностей человеческих контактов, обменов и поездок, в том числе и в страны дальнего зарубежья, сохранении и укреплении пенсионной системы, здравоохранения и других отраслей социальной сферы. Что касается управленческих кадров, то несомненен рост мобилизованности, профессионализма и ответственности, повышения внимания к людям. Вместе с тем в работе отдельных оргуправленческих звеньев есть немало недостатков, упущений, нарушений норм морали вплоть до уголовных преступлений, на что обратил внимание председатель КГК Республики Беларусь З. К. Ломать в своем интервью газете «СБ» 25 августа 2007 г.

Сегодня наша страна стоит перед инновационным вызовом, который в определенном смысле не менее значим и труден, чем предыдущие. Курс на инновационное развитие часто наталкивается не только на сложности технологического, ресурсного и тому подобного порядка, но и на психологические барьеры. Девиз «Innovate or Lose» («Изобретай, а то проиграешь»), аксиоматичный для многих стран мира (не только западных, но и современного Китая, Кореи и др.), далеко еще не вошел в массовое сознание и повседневную жизнь белорусского общества. Инновационная атмосфера социетального уровня часто рассеивается на местах, в трудовых коллективах, не находя практических форм реализации.

В методологическом плане основная сложность решения кадровой проблемы заключается в том, что она не инвариантна, а всегда контекстуальна: изменившиеся условия деятельности диктуют новые требования к кадрам, тогда как более высокий потенциал людей, растущие ожидания стимулируют поиск новых возможностей, востребованности и усилий по изменению условий. В известном лозунге 1930-х годов «Кадры решают все» акцент делался на овладении техникой. Сегодня грамотная эксплуатация техники не потеряла своего значения, но на первые места вышли информационные технологии, компьютерная грамотность, потребности в инвенциях (инновационных замыслах) и способности к их осуществлению. Отсюда вытекают и изменения места кадров и роли их оценки как основного звена практического решения ключевой проблемы в контексте инновационных подходов. Прежде оценка кадров выполняла две основные функции:

а) получения информации об использовании рабочей силы на конкретных предприятиях, отраслях, в стране в целом;

б) присвоения или подтверждения квалификационного статуса (разряда, категории, ученой степени, звания).

В настоящее время необходимо также выявлять личностный потенциал работников и на этой основе строить, а если надо – реорганизовывать совместный труд как коллективное творчество. Новые задачи требуют соответствующих методологических обоснований и методического обеспечения. Исследовательская работа в области кадров направлена на выявление точек роста в конкретных организациях, т. е. тех ключевых специалистов, которые готовы к изменениям. На индивидуальном уровне диагностика должна содействовать развитию личностного потенциала, устранениям того, что тормозит этот процесс и снижает эффективность труда работников.

Краткий экскурс в историю концептуализации кадровой диагностики. При обращении к истории вопроса необходимо различать два типа оценивания людей друг другом: обыденный и организованный (официальный). Обыденное оценивание – неотъемлемый элемент повседневной жизни, на основе которого конституируются общение и совместная деятельность, возникает исходная форма социальности, аналитическая социальная система – диада (двойка). Нетрудно заметить, что мимолетный случайный контакт двух индивидов приобретает интенцию к добровольному воспроизводству лишь в том случае, если рождается заинтересованность в продолжении отношений. С психологической точки зрения выражением заинтересованности, признания значимости Эго другого выступает оценка. Первичный контакт, не сопровождающийся взаимным оцениванием, вряд ли оставит какие-либо следы интерактивности: индивиды не относят друг друга к значимым для них фигурам, интересным или хотя бы прагматически нужным, полезным. Обыденное оценивание – это естественная процедура, содержательное ядро которой составляет субъективное и, как правило, эклектичное восприятие, не всегда даже привязанное к конкретной ситуации. Отсюда вытекают два его недостатка в плане адекватности оценок. Во-первых, то, что в нем нет каких-либо единых и общепризнанных критериев и шкал оценки; во-вторых, низкий уровень рефлексивности. Основными приемами оценивания выступают метод проб и ошибок, кумуляция опыта («пуд соли»), проекция собственных черт на другого, стереотипизация – приписывание индивиду некоторых черт, якобы типичных для его группы, класса, этноса, генерализация внешних признаков («высокий лоб – умный»), интуитивное угадывание и т. п.

Организованное оценивание основывается на формализации и легитимизации самой процедуры: четкой дифференциации ее задач в соответствии с ролевыми ожиданиями (функциональными требованиями и уровнем ответственности), научно разработанной и валидизированной методикой, обоснованными критериями и едиными шкалами, направленностью на стабильность кадров и повышение эффективности деятельности, публичностью. Такое оценивание представляет собой центральный компонент кадровой политики и используется в рамках любого коллектива для повышения эффективности совместной деятельности. С методологической точки зрения организованное оценивание должно, во-первых, исключать или сводить к минимуму элементы субъективизма, предвзятости и связанные с этим обиды, распри и т. п., для чего используются групповые оценки личности (ГОЛ)[662] и научно обоснованные тесты; во-вторых, оцениваются деловые качества в строгом соответствии с требованиями исполняемых работником ролевых обязанностей, не переходя, однако, на личности («хороший – плохой»); в-третьих, достаточная степень прогнозируемости результатов, в том числе и рекомендаций индивиду по развитию личностного потенциала, устранению тех или иных пробелов в квалификации, отношению к делу, лояльности, дисциплине и т. д.

Следует учитывать, что обыденное и организованное оценивание не разделены демаркационно. К примеру, когда руководитель оценивает подчиненного на основе ежедневных контактов, он использует главным образом приемы обыденного оценивания. Но если тот же руководитель выступает как один из членов экспертной комиссии, он должен перейти ко второму типу оценивания, не полагаясь на свою интуицию или опыт совместной учебы, службы, родственные связи и др. В целом обыденное оценивание образует – исторически и логически – подоснову организованного. Эта связь хорошо прослеживается применительно к тестовым методикам, о которых речь пойдет дальше. В вербальных психологических тестах каждый вопрос отражает мнение большого числа специалистов (не только автора теста) о том, какими качествами должен обладать успешный работник – руководитель, ученый, педагог, летчик и др. И именно потому, что это представления эмпирического уровня, они реальны, т. е. не идеализированы. Грамотный тест экологически валиден, поскольку его вопросы отражают опыт повседневного общения, но в ином, структурированном, виде. Скажем, педагог, кроме других необходимых качеств, дол жен быть терпеливым. Не все родители и ученики, характеризуя конкретного преподавателя, отметят такую черту, но эксперты скажут, что без данного качества нельзя быть хорошим учителем, поскольку его отсутствие не компенсируется высоким уровнем интеллекта, добросовестностью, пунктуальностью и т. д. Зная это, в тест следует включить задания на измерение уровня терпения, например вопросы о реагировании на вынужденное ожидание каких-либо событий (партнера, транспорта и т. п.). Все сказанное имеет прямое отношение как к пониманию научных методов оценивания, так и к истории поисков в этом направлении.

Можно не сомневаться, что еще в глубокой древности появились некоторые обобщения обыденных наблюдений относительно связи индивидуальных черт с поведением человека. Так, учение Гиппократа о типах темперамента сохраняет свое значение до настоящего времени, несмотря на бесчисленные попытки его усовершенствовать, выделить большее число типов, ввести новые критерии. Главная причина его живучести в том, что основные свойства темперамента проявляются в особенностях реагирования человека на события, окружающую среду и людей, с которыми он вступает во взаимодействие. Тем самым, зная тип темперамента, можно понять тенденции реагирования и, соответственно, предвидеть успешность определенных видов деятельности, например не поручать холерику монотонную работу, требующую усидчивости и терпения.

В средние века вместе с алхимией и схоластикой широкое распространение получила астрология, понимаемая как учение о детерминирующем влиянии расположения планет на судьбы людей и народов, на ход истории в целом. Предполагалось, что гороскопы («карты судьбы») дают некоторую прогностическую информацию относительно наиболее подходящей для человека сферы деятельности, что-то вроде определения его профпригодности, а также успешности ситуационных действий, выборов и пр. По мере развития науки, институциализации таких дисциплин, как астрономия, генетика, физиология, психология и др., астрология, как и месмеризм (вызывание духов) и т. п., вытеснялась в область вненаучной экзотики, интересной для людей с повышенной суггестивностью (внушаемостью).

Об этом стоит упомянуть в связи с неожиданным бумом всевозможных форм эзотерики (мистики, магии, шаманизма, каббалы и пр.), в том числе и астрологии, который начался на постсоветском пространстве в конце прошлого века. Украина – единственная из европейских стран признала астрологию наукой и открыла в Крыму специальное учебное заведение по подготовке практикующих астрологов. В Беларуси сегодня существует немало магазинов, предлагающих эзотерическую литературу, тогда как учебников по астрономии, научно-популярных изданий по естественным и социогуманитарным наукам явно недостаточно. Ажиотаж возник после того, как был снят запрет на такого рода публикации, хотя, конечно, он был вызван социально-экономическими и политическими деструкциями того времени. К сожалению, разъяснительная работа, научная критика, сравнительный анализ серьезно отставали от изменений сознания – общественного, массового, индивидуального. Если же говорить о применимости астрологических и других эзотерических методов к диагностике кадров, то в подавляющем большинстве стран они не используются. На практике применяются давние представления о биоритмах, и то в той мере, в какой им дано научное объяснение.

Ретроспективный взгляд обнаруживает, что вопреки известным представлениям о гармонии «золотого века» (Гесиод, Фурье, Руссо и др.) острота кадрового вопроса была значительно выше на первых этапах социогенеза, чем в последующие времена. Жизнеспособность первобытного коллектива (рода, племени) всецело зависела от того, насколько адекватно будут определены и подготовлены будущие добытчики – охотники, рыбаки и др. Оценка основывалась на наблюдениях, опыте, общественном мнении и интуиции старейшин. Для мотивации и закалки широко применялись элементы мистики и магии – приметы, аналогии, испытания, заговоры, инициации, бытовой гипноз и др. Разумеется, в этой судьбоносной для человеческого сообщества области, как и в понимании природных явлений, постепенно накапливался огромный эмпирический материал, который одновременно сортировался и обновлялся. Фактически в течение многих веков модель оценки кадров принципиально не менялась. Монотеистические религии на первое место поставили конфессиональные принципы (устойчивость веры и др.) по сравнению с этническими, культурными, политическими и значительно расширили символические средства мотивации. Но вплоть до появления теоретического знания в оценочной модели центральное место занимали повседневные наблюдения и опыт, которые тем не менее по-разному аппроксимировались (от лат. approximation – приближение) к собственному культурно-историческому контексту, констелляции условий, ролевым ожиданиям и конкретным ситуациям выбора. В качестве принципов оценивания использовались некоторые структурные (статус-кво) и/или духовные (кредо) основоположения того или иного социума.

Это могли быть этнические, политические, религиозные, правовые и другие идеи, которые рассматривались как условия интеграции сообщества и приобретали первостепенное значение «здесь и сейчас». Так, во время революций главным кадровым принципом считается «служение делу революции», моральные же и деловые качества – при всей их важности – отходят на второй план. Что касается методов, то они оставались традиционными даже тогда, когда в какой-то степени проводилась их формализация: наблюдение за поведением и действиями индивида, учет результатов деятельности, интуитивное распознавание вышестоящими руководителями, экстраполяция, аналогия и т. д. Традиционные методы носят достаточно консервативный характер, требуют больших затрат времени на изучение человека при низкой вероятности правильной аналогии и корректной экстраполяции.

Интуиция – оправданный метод, но лишь тогда, когда его использует сильный руководитель. Слабые руководители часто отдают предпочтение иным критериям по сравнению с эффективностью. Но главный недостаток традиционных методов в том, что они не применимы для диагностики, т. е. не могут выявить потенциал кандидата относительно новых условий, инновационных видов деятельности, взаимодействия с новым коллективом.

Разработка научных подходов к оценке кадров связана со становлением персоналогии и социологии личности, а также таких направлений, как групповая динамика, ролевая теория и теория коллектива. В настоящее время к числу научно обоснованных методик оценки кадров можно отнести диспозиционные, тестовые и системные.

Диспозиционное оценивание направлено на выявление некоторых индивидуальных особенностей (диспозиций, качеств, черт личности), которые обеспечивают стабильность поведения человека в разнообразных ситуациях. Оно основывается на диспозициональной теории личности, созданной Г. Олпортом, Г. Айзенком и Р. Кеттеллом. Диспозиция понимается как предрасположенность вести себя сходным образом в широком диапазоне ситуаций. Инвариантность диспозиций относительно выбора форм адаптивного и экспрессивного поведения является чертой личности. По Г. Олпорту, «черты – это психологические особенности, преобразующие множество стимулов и обусловливающие множество эквивалентных ответных реакций»[663]. Развивая диспозициональный подход, Г. Олпорт показал различия между чертами и привычками, предложил классификацию черт (уникальные и универсальные; кардинальные, центральные и вторичные), ввел понятие «проприум» как творческое позитивное стремление к росту и развитию, свойственное человеческой природе. С социологической точки зрения важна его идея о необходимости двойного изучения черт, например застенчивости. При этом необходимо: а) выяснить, как влияет застенчивость на жизнь данного конкретного человека; б) установить, насколько застенчивость распространена в том или ином социуме, этносе, культуре. Теоретическая концепция, положенная в основу диспозиционных методик оценки кадров, исходит из положения о «зависимости между чертами человека и его деятельностью. Поэтому по оценке первых можно предвидеть и эффективность деятельности или оценкой первых компенсировать отсутствие оценки эффективности деятельности»[664]. Исходя из этого, необходимо, во-первых, составить перечень черт и иметь инструментарий для их измерения, во-вторых, знать, какие черты благоприятствуют, а какие препятствуют той или иной деятельности, что можно компенсировать или развить, а что не поддается тренировке.

Р. Кеттелл обратил внимание, что, хотя черты личности представляют собой некоторые относительно постоянные тенденции поведения в разных ситуациях, спектр действия этих тенденций чрезвычайно широк. С помощью факторного анализа он выделил шестнадцать исходных черт (факторов), образующих структуру личности, и создал опросник «16 РТ» для их оценки.

Г. Айзенк разработал концепцию иерархической структуры элементов личности. Высший уровень занимают суперчерты, или типы, каждый из которых состоит из специфических качеств, проявляющихся как привычные реакции, и их конкретизации на поведенческом уровне. В восходящей иерархии, например, улыбка – это простейшая специфическая реакция на другого человека; приветствие – привычная реакция; группа привычных реакций, таких как приветствие, разговор, посещение досуговых заведений и др., выражает общительность. Предрасположенность к общительности, активность, живость составляют суперчерту (тип), названную экстраверсией. Комбинация двух суперчерт «экстраверсия – интроверсия» и «стабильность – нестабильность» дает четыре категории людей, отличающихся привычными личностными особенностями. Позже Г. Айзенк ввел еще одну шкалу: «психотизм – сила суперэго». Исходя из этих теоретических положений, он создал ряд опросников для выявления индивидуальных особенностей по трем суперчертам личности. Наиболее известен «Личностный опросник Айзенка»[665]. По этой же схеме с добавлением четвертого типа Бриггсы составили опросник самооценки – «Индикатор Майерес-Бриггс», адаптирован в русскоязычном варианте Ю. Гиппенрейтор.

Отметим, что в нашей литературе чаще используется выражение «качество личности». Методики оценки качеств активно разрабатывались в СССР начиная с 1970-х годов и находили некоторое применение в кадровой политике. Известны методики Л. И. Меньшикова, А. Г. Сорокового[666], А. А. Годунова и П. С. Емшина[667], И. С. Мангутова и Л. И. Уманского[668], А. Л. Журавлева, Б. Б. Косова[669]. Отечественные диспозиционные («качественные») методики положили начало развитию таких направлений кадровой работы, как профориентация с определением пригодности к тем или другим видам деятельности[670], профессиональный отбор, профессиональное консультирование и др.

Вместе с тем выявились и недостатки данного типа методик. Прежде всего это проблема «качеств». Каким набором качеств должен обладать, например, руководитель или оператор АЭС, авиадиспетчер или таможенник, педагог или врач и т. д. Без ответов на эти вопросы невозможно адекватное оценивание. При оценке руководителей в разных методиках использовалось разное число качеств: от 15 до 60 и более.

С методологической точки зрения адекватность оценки качеств может быть достигнута при условии предварительной разработки психологической модели личности специалиста. Там, где таких «ролевых портретов» нет, задача моделирования возлагается на экспертов, что неизбежно вносит элементы субъективности. Отсюда трудности измерения, связанные с тем, что одно и то же качество у разных экспертов имеет неодинаковый вес, т. е. сравнительную значимость в общем наборе. И наконец, далеко не всегда возможна корректная экстраполяция, что снижает прогностическую функцию диспозиционных методик.

Все это обусловило поиск таких методов оценивания кадров, которые были бы свободны от указанных недостатков или минимизировали их влияние. Так зародилась идея тестирования. Английское слово «test» буквально означает «испытание», «проба», «задача». Такие «пробы» издавна использовались людьми применительно к объектам природы, орудиям труда, материалам, технологиям и пр. Идею применения тестирования для оценки человека – определения типа личности, уровня интеллекта, задатков, способностей, психологических состояний – впервые высказал английский биолог Ф. Гальтон в 1884 г. В 1890 г. вышла книга его ученика Д. Кеттелла «Психологические тесты и измерения», положившая начало активной работе по созданию тестов и их практическому применению. В истории тестирования существует неприглядная страница, связанная с попытками манипулятивного использования метода. Как отметил А. А. Карелин, «считается, что первоначально тесты были созданы для выявления умственно отсталых индивидов»[671]. Первые тесты (Бине-Стенфорда, Векслера и др.) измеряли интеллект и были рассчитаны на применение в клинике. Но вскоре стали использоваться для «доказательства» неравенства рас, этносов, классов, например интеллектуальных преимуществ белых над неграми, индейцами, «латинос». «В 1949 г. в тесте I4 Векслера правильными считались только два ответа на вопрос: «Кто открыл Америку?» – а именно: «Колумб» или «Лейф Эйриксон». Ответ «Индейцы» считался неправильным. Более того, в последней модификации того же теста экзаменатору даются следующие инструкции: если ребенок отвечает «Индейцы», экзаменатор должен сказать: «Да, а кто еще?» – и только если ребенок ответит: «Колумб, Лейф Эйриксон, Америго Веспуччи или викинги», ответ считается правильным. Ответ же «Индейцы» по-прежнему считается неверным»[672]. Такого рода попытки вызвали резко отрицательное отношение и категорическое неприятие тестирований в разных слоях населения, среди интеллектуалов США и Европы, во всем левом движении. Этим объясняется запрет на публикацию (не говоря о применении) любых тестов в СССР. К сожалению, вместе с водой выплеснули ребенка, т. е. не отделили существо нового метода от вненаучного его использования. Сегодня в странах СНГ возникла другая опасность: мода на тестирование рождает некритические заимствования, что, в свою очередь, ведет к абсолютизации и вульгаризации метода.

Тесты нужны и полезны там, где они релевантны целям и задачам оценивания, учитывают условия применения, специфику деятельности, ценностную систему конкретного социума и, главное, долговременные последствия. Можно предположить, что модное ныне централизованное тестирование, при котором оцениваются главным образом мнемические способности, а не сообразительность и умение мыслить, найти решение даже тогда, когда забыта («выскочило из головы») формула, что характерно для преподавательского экзамена, может со временем снизить число креативных специалистов в пользу начетчиков с хорошей эпизодической памятью, но с неразвитой памятью семантической[673].

Тесты по своему содержанию и целям можно разделить на три типа: квалификационные, психологические и физиологические. Квалификационные обычно проводятся в форме экзамена и направлены на определение уровня знаний, когнитивной готовности к исполнению некоторых мыслительных или практических операций. Типичный пример – компьютерный тест сдачи экзамена по ПДД для получения водительских прав. Особенность в том, что дорожные правила максимально стандартизованы, поэтому инструктор прав, заявляя курсантам: «Вы должны не думать, а знать». Но если так сказать абитуриентам, выбирающим творческие профессии, это будет выглядеть неуместно, если неабсурдно. Тем не менее централизованное тестирование будущих конструкторов, художников, исследователей неявно содержит эту формулу в качестве своего основания.

Психологические тесты направлены на выявление личностных характеристик (способностей, интересов, мотивов) и психологических состояний – тревожности, фрустрации и т. д., которые далеко не всегда (чаще – нет) осознаются испытуемым. Но поскольку они влияют на деятельность и общение, то индивиду полезно их знать, хотя бы для того, чтобы пытаться корректировать и развивать, учитывать при выборе сферы деятельности, круга общения и т. п.

Физиологические тесты предназначены для определения некоторых свойств человека – зрения, слуха и др., а также анатомических и физиологических возможностей – силы мышц, спирометрии и т. д.

Системные методики основываются на предпосылках системной методологии в ее применении к личности и коллективу и логике оценивания человеком самого себя, других людей, общественных институтов, социальных явлений и политических событий. Существует много определений понятия «система», одним из наиболее распространенных является следующее: «Система – это совокупность элементов, находящихся в отношениях и связях друг с другом, которая образует определенное целостное единство»[674]. Однако поскольку здесь не указан характер отношений и связей элементов, то системой можно назвать, например, и мешок картофеля как целое. К. Маркс в середине XIX в. использовал это сравнение, характеризуя политическое устройство Франции. Он писал: «Так, главная масса французской нации образуется простым сложением одноименных величин, вроде того, как мешок картофеля составляется из сложенных в мешок картофелин»[675]. Следует учитывать, что в системе элементы связаны так, что изменения в одном из них передаются другим, вызывая перестройку и реадаптацию всего объекта (организма) как единой целостности. Кроме того, предложенная дефиниция ориентирована на вещественное содержание, т. е. материальные элементы – элементарные частицы в атоме, клетки и органы в организме и т. д. Если же иметь в виду интеллектуальные образования (идеи, мысли, термины и т. д.), то критерия целостности недостаточно. Так, в системе знаний атрибутами являются аксиоматичность и правила вывода преобразований (в геометрии из аксиомы, что точка – это тело без размеров, выводятся линии, углы и все иные фигуры путем вращения, сечения, проекции). Поэтому оправданным можно признать добавление, внесенное структурной лингвистикой, что система – это не только связь элементов, но и совокупность правил (логики), по которым из одного объекта можно получить второй, третий и т. д. В теории личности одним из основополагающих положений является холизм (целостность индивида). Из известных персонологов на позициях холизма стояли Фрейд, Эриксон, Маслоу и др., в то время как Скиннер – сторонник элементаризма.

Первые попытки системного подхода к оцениванию личности связаны с разработкой многомерных тестов. Наиболее известным и изученным является Миннесотский многоаспектный личностный опросник (MMPI), разработанный в 1940 г. С. Хатуэем и Д. Маккинли для диагностики психологических состояний и личностных особенностей. В 1989 г. была создана новая версия – MMPI-2, содержащая, как и первая, 567 вопросов, но адаптированных с учетом накопленного опыта и общественных изменений. Тест переведен на 125 языков, в том числе и на русский, что говорит о его популярности и ценности не только для клинических обследований, но и для определения профпригодности при приеме на работу, изучения динамики семейных отношений, состояния тревожности, посттравматических синдромов и др. К недостаткам теста можно отнести его огромный объем, а также то, что он использует метод самоотчета. Последнее может вести к искажениям в сторону непреднамеренной социальной желательности, а также умышленного позитива (при приеме на работу) или негатива (при оценке делинквентов).

В отечественной литературе достаточно широко представлены многопрофильные оценки личности и многомерные шкалы[676]. Интересной является оригинальная методика, основанная на матричном подходе к оценке личности[677]. Некоторым приближением к системному подходу можно назвать варианты комплексного использования традиционных методов (оценка по результатам), диспозиционных (по качествам) и тестовых (типы личности), а также сочетание разных методов: социологических (интервью, анкета), психологических (тесты), лингвистических (правила работы с информацией).

Заслуживают внимания поиски своего рода интегратора целостной личности. У А. Адлера это «субъективный идеал», стремление достичь самого высокого профессионального уровня или полноты и целостности жизни, у А. Маслоу – самоактуализация как процесс развития способностей индивида, позволяющих стать тем, кем он может стать, а значит – жить осмысленно и совершенно. На основе данной концепции разработаны такие оценочные инструменты, как «Опросник личностной ориентации» (РОД) и шкала «Вершинных переживаний»[678]. Однако они рассчитаны на сугубо персоналогическое оценивание и не могут быть применены для анализа человеческого потенциала коллектива.

В отечественной литературе одним из первых вариантов системной оценки кадров руководителей является разработанный Л. Д. Кудряшовой тест общей способности к управленческой деятельности (ОСУД). «Под общей способностью личности, – отмечает автор, – можно понимать способность к интегрированию, к «сплавлению» в единство всей совокупности специфических качеств (способностей) личности. Общая способность конкретизирует понятие «целостность» личности, выступает как ее «системообразующий фактор»[679].

Методика измерения общей способности строится на методологической посылке о разнородности интегрируемых специфических качеств, поскольку общая способность «тем более развита, чем больше степень неоднородности специфических способностей личности»[680]. Так, эффективного руководителя отличает умение совмещать такие разные личностные черты, как инициативность и исполнительность, демократизм в отношениях с людьми и жесткая линия действий, регламент и творческий подход и т. д. Для определения ОСУД «нужно получить информацию об интеллектуальных и эмоциональных интересах руководителя и выявить степень разнородности этих интересов»[681]. Заметим, логика системного подхода позволяет считать, что «системообразующий фактор» должен быть не только в управлении, но и в других видах деятельности – научной, педагогической, медицинской, воинской и др. Но тогда необходимо выяснить, является ли этот фактор общей способностью к соответствующему виду деятельности. Если это так, то можно ли его понимать по аналогии с управленческой деятельностью как разнородность интересов и измерять по тестам функционального мировоззрения. Известно, что в науке разнородность интересов может проявляться не только как широта кругозора, но и как разбросанность, мешающая достижению цели, успеху. Поиск ответов на эти вопросы связан с дальнейшим развитием системного оценивания кадров.

На практике системный подход целесообразно применять для анализа кадрового состава организаций, предприятий, институтов и т. д., чтобы повысить эффективность деятельности коллектива. Как и в персоналогии, здесь оцениваются индивиды, но не как изолированные единицы, а как члены организованного сообщества, участники общего процесса, связанные в своих ролевых ожиданиях и статусах ответственной зависимостью. Термин «коллектив» широко используется в социологии Т. Парсонса и некоторых других зарубежных исследователей, но не в категоризованной форме, а скорее для обозначения «собрания индивидов, одинаково реагирующих на раздражители». Теория коллектива разработана группой ученых под руководством А. В. Петровского. Авторы показали, что коллектив качественно отличается от диффузной группы особым характером взаимоотношений: коллективистическим самоопределением, ценностно-ориентационным единством, действенной эмоциональной идентификацией, мотивационным ядром выбора в межличностных отношениях, сверхнормативной активностью и др.[682].

Исходя из этих теоретических положений, необходимо прежде всего выяснить, является ли изучаемое сообщество коллективом, и если нет, то по каким параметрам имеются отклонения, кто или что выступает источником диссонанса и пр. Общая предпосылка состоит в том, что эффективность коллектива выше диффузной группы такого же состава и аналогичных условий деятельности благодаря синергетическому эффекту сотрудничества, сработанности, сыгранности в спортивных командах или музыкальных группах.

Логика инноваций предполагает периодическую реорганизацию деятельности и, соответственно, изменение оргуправленческих структур и отношений. Для успешного проведения таких изменений крайне важна опора на актив, если использовать прежнюю терминологию. Известные исследователи бизнес-организаций К. Нордстрем и Й. Риддерстрале в своих книгах «Бизнес в стиле фанк. Капитал пляшет под дудку таланта»[683] и «Караоке-капитализм»[684] особое внимание уделяют выявлению ключевых работников, названных ими «компетентами», интеллект и идеи которых становятся решающим условием успеха преобразований. Инструментарий выявления «ключевых компетентов» разработан сотрудниками НАН Беларуси А. И. Шабловским, О. В. Кобяком, В. В. Гончаровым.

Можно согласиться с выводом Л. М. Чеглаковой о двух альтернативных тенденциях в современной кадровой политике. «Первое – новые практики, сознательно внедряемые менеджментом, поддерживают усилия по интеграции и регуляции процесса производства и способствуют жизнеспособности организации, вторая направлена на консервацию старых практик кадровой работы, что является тормозом…»[685] Заметим, что вторая тенденция имеет место не только на промышленных предприятиях. Во многих организациях, в том числе и научных, встречается консервация прежних практик и скрытое сопротивление кадровой диагностике вопреки прямой необходимости изменений для обеспечения финансирования и сохранения кадров.

Таким образом, ретроспективный обзор показывает, что проблематика диагностики кадров имеет давнюю историю и большое разнообразие подходов. Общая линия исследований в этой области носит гуманистический характер, несмотря на известные социобиологические уклоны в методологии и практические попытки дифференциации людей и т. п. Научная диагностика направлена на выявление личностного потенциала и возможностей его развития, а также на определение человеческого потенциала коллективов и общества в целом с точки зрения повышения эффективности совместной деятельности, стимулирования и мотивации инновационного поиска.

Гуманитарная экспертиза в кадровой работе. Кадровая работа на всех стадиях – подбор и расстановка, ротация и продвижение, стимулирование и мотивация – неразрывно связана с оцениванием персонала конкретных организаций. Под оценкой мы понимаем позиционирование индивидов и коллективов на некоторой шкале равного масштаба и единых критериев с определением соотносительного места (ранга) каждого. Официальная оценка в отличие от спорадических межличностных сравнений или неформальных мнений должна быть открытой, публичной, правомерной в юридическом смысле и легитимной, т. е. признаваемой сообществом в качестве корректной и объективной с методической точки зрения (правило консенсуса относительно критериев и единого масштаба). Основными процедурами официальной оценки кадров являются аттестация, диагностика, прогностика.

Особенность аттестации в том, что она проводится на основании решения руководства или вышестоящей инстанции и учитывает только результаты текущей деятельности, а это означает, что все иные моменты и соображения, не связанные с ролевой эффективностью, могут иметь лишь второстепенное значение и, следовательно, носить рекомендательный характер.

Кадровая диагностика направлена на выявление личностного потенциала конкретного работника(ов) и, соответственно, человеческого потенциала и перспектив коллектива в его текущей деятельности.

Под кадровой прогностикой понимается эвентуальная (модельно-вероятностная) оценка уровня адекватности (эффективности) отдельного сотрудника или коллектива к тем новым требованиям, которые задаются прогностической инновационной моделью изменения условий содержания и характера деятельности.

Оценка кадров – это высшая, наиболее тонкая и ответственная форма гуманитарной экспертизы. Как известно, экспертиза (от лат. expertiri – проба, испытание) представляет собой заключение на основе специальных исследований по вопросам, решение которых затруднительно и требует специфической новой информации о положении дел, состоянии оцениваемого объекта, тенденциях его изменения и т. д. В качестве эксперта выступает специалист, обладающий соответствующими знаниями и необходимыми для проведения исследования методами. Предметом экспертизы может стать все, что оказывает влияние на человеческую деятельность: природные явления и технико-технологические факторы, товары и услуги, произведения искусства и культурные ценности, социальные институты и процессы, личностные диспозиции и так называемый человеческий фактор.

Главная особенность гуманитарной экспертизы в том, что в ней технические средства, если их применение возможно, имеют вспомогательное значение. В качестве измерительного прибора здесь, по словам С. Л. Братченко, выступает человек[686]. Соответственно он, как и любой прибор, должен быть «настроен», чтобы отвечать своему назначению и давать точные показания. В кадровой экспертизе таким «измерительным прибором» является эксперт (группа экспертов), а «объектом» оценки выступает другой человек или коллектив. И здесь принципиальное значение приобретает когнитивная (знаниевая) оснащенность эксперта. На основе разработанной Е. Ю. Артемьевой модели движения смысла по слоям субъективного опыта[687] выделяются три уровня специальных знаний эксперта, оценивающего другого человека.

Первый – семантико-перцептивный, позволяющий идентифицировать психологические явления в базовых для гуманитарной экспертизы терминах.

Следующий – семантико-гносеологический уровень, на основе которого базовые понятия переводятся в экспертные термины. Его можно описать с помощью тезауруса, определяющего практическую значимость выявленных на первом уровне явлений и фактов, например конкретных черт личности.

И наконец, третий уровень есть система генерализованных смыслов, включающая семантико-аксиологические и семантико-прагматические аспекты. Это то, что М. Полани назвал «личностным знанием»[688], благодаря которому эксперт способен проникнуть в мир ценностей и систему прагматических приоритетов vis-a-vis. «Взаимодействие обозначенных уровней, – по словам Ф. С. Сафуанова, – образует «компетентность эксперта», т. е. способность (субъективную возможность) сведущего в какой-либо области лица решать поставленные перед ним вопросы, относящиеся к предмету экспертизы»[689]. Уместно отметить, что модель субъективной семантики и основанная на ней структура компетентности полезны прежде всего самим экспертам по кадровым вопросам: с одной стороны, для самонастройки, с другой – для выбора адекватной логики исследования, позволяющей избежать ошибочных оценок, например неправомерного обобщения внешних, или вторичных, признаков.

Рассмотрим более детально процедуру кадровой диагностики с точки зрения методологических основ ее проведения применительно к современным задачам инновационного развития. Первая методологическая предпосылка относится к прогностической модели модификации условий деятельности. Такая модель должна строиться на основании общего стратегического курса. Если иметь в виду научные организации, то в содержательном плане инновационность различается для каждого из научных направлений (отделений НАН Беларуси), конкретных институтов и их подразделений – лабораторий, отделов, секторов. Однако всеобщей должна быть ориентация на инновационные запросы общества, более конкретно – тех сфер и институтов (ведомств), предприятий и фирм, которые могут стать потребителями и заказчиками новых научных разработок.

Вторая методологическая предпосылка означает необходимость перестройки отношений между наукой как производителем научной продукции (услуг) и потребителями. Со стороны науки – придание своей продукции рыночной формы: менеджмент и маркетинг, реклама и продвижение на рынок. Со стороны потребителя – поиск новых технологий, источников энергии и средств ее сбережения, обновление выпускаемых товаров и услуг – то, что называют продукто-инновациями[690], – изучение рынка, прогнозирование спроса, грамотная политика в области рекламы и т. д. Одним словом, осознание того, что в современных условиях без серьезных научных проработок, широкого использования научных открытий невозможно обеспечить конкурентоспособность продукции.

Необходимо учитывать также методическую оснащенность кадровой диагностики. С методической точки зрения можно различать следующие виды диагностики кадров: по результатам, по целям, по качествам (чертам) личности, тестирование.

Диагностика по результатам (часто совпадающая с аттестацией) основывается главным образом на учете достижений в предшествующей деятельности. К недостаткам такой диагностики относится длительность наблюдений («пуд соли»), а значит, невозможность оценивания новичков; консерватизм, связанный с привыканием и стереотипизацией; низкая прогностическая значимость, поскольку экстраполяция оценок на будущую, особенно изменяющуюся по ряду параметров, деятельность затруднительна и не всегда корректна.

Диагностика по целям близка к предыдущей, но в большей степени допускает формализацию. Так, в начале года перед субъектом ставятся или он сам определяет и презентирует некоторые цели, что позволяет в конце года давать оценку их выполнению с учетом важности каждой из целей и благоприятствующих/тормозящих факторов. Однако данный метод фактически абстрагируется от личности работника, принимая во внимание лишь информацию о внешней деятельности.

Диагностика по качествам опирается на теоретические концепции, раскрывающие связь психофизических особенностей человека с успешностью определенных видов деятельности. Именно так выясняют степень пригодности к некоторым профессиям и ролям (наличие абсолютного слуха для музыканта и др.). Однако для многих видов деятельности и специальностей трудно выделить четко определенные наборы качеств: для научных работников, например, это затрудняется многообразием специальностей (математик и филолог, физик и археолог и т. д.), а также в силу очевидного феномена «созревания» человека к научному творчеству. Можно назвать лишь некоторые общие психологические черты, характерные для людей науки: умственные способности (интеллект), творческое воображение, гибкость мышления, эстетическая впечатлительность, умение концентрировать усилия, систематизировать и удерживать информацию, стремление к решению все более трудных проблем, к «работе, бросающей вызов» («challenging work») и др. Вместе с тем необходимо учитывать адаптивность и развитие личностного потенциала в самом процессе творческой научной работы и возможности компенсации некоторых недостатков за счет больших усилий (трудолюбия, активности) или других способностей – мнемических, вербальных и т. п. Примерно такие же проблемы возникают и при оценке качеств руководителей, педагогов и других специалистов. По этим причинам диагностика по качествам требует большой осторожности, особенно если речь идет о прогностических оценках относительно пригодности и эффективности новой существенно изменившейся деятельности.

Основное преимущество диагностики на основе метода тестовых испытаний в том, что она изначально направлена на личность испытуемого и мотивы его поведения. Тестовые оценки правомерно рассматривать как рекуррентные по отношению к эффективности деятельности. Имеется в виду эффект стимулирования, суть которого в том, что результаты тестов оказывают существенное влияние на активность человека, побуждая его к устранению тех или иных недостатков, к более энергичному развитию и использованию достоинств и т. д., что улучшает показатели деятельности. Сложившееся у нас ранее огульно-отрицательное отношение к «тестам вообще» не оправдано теоретически и неконструктивно с практической точки зрения. Нельзя не согласиться с Л. Д. Кудряшовой, которая считала, что «ниоткуда не вытекает некая «принципиальная ограниченность» тестирования. Мы можем говорить лишь о том, что известные нам тесты не эффективны применительно к определенным проблемам, например, тест MMPI малопригоден для оценки управленческой деятельности»[691]. Можно добавить, что такого рода психологические тесты разрабатывались для клинического исследования и не рассчитаны на выявление возможностей личности к успешному сотрудничеству в рамках коллективной деятельности, будь то производство, наука, спорт, воинская служба и т. д. В этих случаях требуется системная методология с ориентацией на междисциплинарное исследование и новая методика, один из вариантов которой применительно к анализу научных организаций разработан А. И. Шабловским, О. В. Кобяком и В. В. Гончаровым.

Императивы инновационного развития и ориентации кадров. Для того чтобы обсуждать и проектировать инновационную направленность совместной профессиональной деятельности, необходим особый план анализа, в рамках которого можно было бы соотнести общую интенцию с императивами текущих и перспективных задач конкретных коллективов. Рассмотрим эту проблему на примере научных организаций. Согласно классическим представлениям, наука инновационна по своей природе: ее предназначение состоит в приращении знания, т. е. в поиске и открытии нового, ранее неизвестного. В современной науке при сохранении инновационности как принципа и ориентира деятельности ее понимание серьезно уточняется. Прежде всего актуализируется проблема приоритета в выборе тематики, что связано с необходимостью учета общественных запросов и, соответственно, условий финансирования (источники, уровень, порядок и т. д.). Тем самым вводится существенный ограничитель субъективных предпочтений, а значит, возникает необходимость согласования как интересов внутри научной организации (разных подразделений и сотрудников), так и интересов частных и общих, групповых и общественных. В настоящее время инновационный поиск детерминируется не только изнутри – суммой накопленных знаний, не допускающих невольных повторений из-за неинформированности, тем более плагиата, но и извне – объективными потребностями и возможностями социума. Свободный выбор тематики на основе любознательности, компетенции и интуиции, который имели не только Ньютон и Галилей, но в значительной степени еще и Кюри, Эйнштейн, Менделеев, Павлов и др., с середины XX в. становится все более программируемым, а для многих ученых – объективно повелительным. Конечно, чаще всего личностный выбор совпадает с тем, в чем нуждается общество, ибо ученый как член социума не только разделяет его идеалы и ценности, но и лучше других понимает его потребности и перспективы. Данная тенденция, характерная и для социогуманитарных наук, особенно проявилась в период «холодной войны» (что касается рецидивов догматизма с одной стороны и технократизма, сциентизма и т. п. – с другой, то их можно отнести к вульгаризации названной тенденции). В силу этого решающее значение в реализации субстанциальной инновационности науки приобретает организационное начало (менеджмент и маркетинг, стимулирование и мотивация), включающее научный поиск, аналитику и коммуникативность в общую стратегию развития страны. Именно в стратегическом плане инновационность признается в современном мире атрибутивной чертой развития общества на всех уровнях и во всех сферах.

В свою очередь, ведущей идеей инновационного развития является идея человеческого потенциала. Заметим, что существует два уровня употребления данного понятия. В качестве «житейского термина» (Л. С. Выготский) это выражение широко используется в повседневной разговорной речи для оценки перспективных возможностей человека. Под человеческим потенциалом понимается некоторая обобщенная характеристика, представленная двумя неортогональными модусами: личностным и деятельностным. Личностный модус основывается на вероятностно-прогностических ответах на вопросы о том, кем человек может стать, каким он может сделать себя в плане выбора роли, профессионального продвижения, самореализации. Это тот, кого можно назвать, используя англоязычный транскрипт «Selfmacleman», человеком, сделавшим себя, образ которого пропагандируется в качестве примера, идеала, особенно в США. Деятельностный модус означает то, что человек может совершить, готов в достижении цели напрячься или будет искать легкие пути и т. п. Одним словом, обыденное сознание, оценивая потенциал конкретного индивида, учитывает целостный комплекс комплементарных качеств: энергетических (активность), интеллектуальных, волевых, коммуникативных, нравственных и др.

Вместе с тем человеческий потенциал как концепт вошел в гуманитаристику, политический словарь и практику компаративного межстранового анализа благодаря докладам о развитии человека в рамках Программы ООН (ПРООН) начиная с 1990 г. Доклады преследуют несколько целей: выяснить, каков человеческий потенциал каждой из стран, входящих в ООН;

определить в мониторинговом режиме тенденции его изменения, временную динамику;

показать, в каких странах и по каким направлениям целесообразна амелиоризация (улучшение) человеческого потенциала;

оказать необходимую поддержку силами и средствами ООН.

Индекс развития человеческого потенциала определяется по трем показателям: 1) ожидаемая продолжительность жизни; 2) уровень грамотности взрослого населения; численность и удельный вес учащихся начальной, средней и высшей школы в составе возрастных когорт от 6 до 24 лет; 3) ВВП на душу населения. Как видим, здесь измеряются существующие в каждой стране условия для здоровой, полноценной, творческой жизни людей, а тем самым и возможности развития потенциала человека. Концепция человеческого потенциала ассимилирует два теоретических подхода: во-первых, удовлетворения базовых потребностей на основе социально ориентированного курса государственной политики; во-вторых, экономического роста как источника расходов, точнее, вложений в человеческий капитал.

«Однако, – как отметила В. П. Веряскина, – в рамках концепции существенно меняются акценты: именно сами люди являются центральным звеном динамического процесса изменений»[692]. Этот вывод звучит несколько декларативно, но он становится эмпирически проверяемым при введении переменной, которую можно назвать инновационной ориентацией. Известно, что в ряде экономических теорий люди как «рабочая сила» или «трудовые ресурсы» есть только один из факторов производства наряду с землей, капиталом, информацией и управлением. При этом в системе «человек – машина» человеческий фактор воспринимается как «слабое звено», подлежащее элиминации путем автоматизации, роботизации, кибернетизации. В концепции человеческого потенциала человек рассматривается как главный субъект, выступающий одновременно и движителем (активатором) социально-экономического роста, и потребителем его результатов с дальнейшим расширенным воспроизводством, развитием творческих способностей молодежи.

Таким образом, между уровнем житейского понимания человеческого потенциала и его концептом по модели ООН находится пространство многочисленных видов деятельности, в которых человеческие способности формируются и объективируются. Существуют разные варианты классификации видов деятельности. Так, Маркс выделял производительную и непроизводительную деятельность (труд)[693], Й. Хейзинг – приносящую прибыль и доставляющую удовольствие (игра)[694], Т. Веблен – доблестную и праздную[695], другие авторы выделяют по содержанию – труд, учебу, досуг; по сферам – политическую, экономическую, социальную и др. На наш взгляд, целесообразно классифицировать деятельность по наличию в ней элементов творчества, оригинальности, новаторства. По данному критерию можно выстроить некоторую иерархию на условной шкале с делениями 0–100, где 0 – сугубая репродуктивность, постоянное повторение известных схем, приемов и образцов, а 100 – совершенно новый тип деятельности с инновационным поиском и экспериментальным освоением изобретений и открытий, перестройкой привычных паттернов отношений, схем связей, целей, стимулов и пр., – в соответствии с социальными ожиданиями, конъюнктурой рынка или изменившейся ситуацией. Условность шкалы очевидна: в реальных жизненных процессах «старое» и «новое», как правило, сосуществуют, и обновление осуществляется не путем уничтожения старого, а его утилизацией в новых формах с пересмотром места и функций. Важна, однако, темпоральная (временная) тенденция к ускорению обновления, т. е. соотношения старого и нового, репродукции и инновации. Если традиционное (доиндустриальное) общество веками воспроизводило рутинные способы жизнедеятельности, а индустриальное десятилетиями осваивало и привыкало к новым орудиям труда и технологиям, к урбанизации, миграции, дисциплине и ответственности, то для современной эпохи (постиндустриальной, информационной) ежечасное и повсеместное обновление стало главным императивом, ее modus vivendi (способом существования).

Причины такой трансформации не только в обострении конкуренции из-за появления большого числа агентов и/или оскудения природных ресурсов, но и в изменении некоторых фундаментальных основ бытия. Радикальные преобразования затронули коммуникационную систему. Скажем, если формы общения и трансляции опыта в дописьменный период строились всецело на живой коммуникации, то с появлением письменности они приобрели знаковый характер, архивную глубину и кумулятивность, а современные технические средства создали заместителей прямого человеческого общения, виртуализировали само коммуникативное пространство, причем так, что непосвященные в его коды автоматически выпадают из него. Следовательно, чтобы не оказаться за бортом, требуется овладение новыми техническими средствами, логикой, языком и пр.

Еще более кардинальные сдвиги происходят в сфере потребления – основе основ жизнеобеспечения. Престижные и агонистические (греч. агон – состязание) ориентации, мода и реклама решительно перестраивают стратегии индивидуального потребления: на место органически-консумативных стратегий становятся искусственно-проективные с новыми нормами, образцами, идеалами. Производители вынуждены следовать за такими стратегиями (хороши они или плохи – это другой вопрос), а значит, изучать и прогнозировать спрос, неустанно искать варианты инновационного обновления собственной деятельности – ассортимента продукции, техники и технологии, механизмов стимулирования и т. д. Опыт показывает, что те отечественные предприятия (часовой завод «Луч», ММВЗ и др.), которые своевременно не учли эту тенденцию, оказываются в сложном положении.

Еще один императив инновационности – это безопасность. Растущие риски повседневной жизни – в быту, на производстве, транспорте, сфере продовольственного снабжения, фармакологии, даже детских игрушек (случаи токсичной окраски и т. п.) – побуждают людей все более настойчиво искать безопасные условия труда, быта, экологически чистого продовольствия, средств гигиены. Для обеспечения безопасности необходим инновационный поиск, причем не только по линии МЧС и надзорных органов, но и в процессе производства товаров и оказания услуг. Пример белорусских мясокомбинатов, проверенных Роспотребнадзором, показал, что необходимые изменения можно внести в кратчайшие сроки. Огорчает лишь то, что и производители, и санитарная служба Беларуси до вмешательства со стороны не обнаружили отклонений от стандартов качества экспортируемой продукции.

Главная функция инноваций в нашем мире состоит в том, что они «увеличивают ресурс мышления и деятельности или (что то же самое) создают «пустоту», свободное место для дальнейшей экспансии мыследеятельности. Отсюда очевидна связь инновационной деятельности с проектированием и предпринимательством»[696]. То, что авторы назвали созданием свободных мест, на наш взгляд, можно отнести к рыночному пространству новинок. Действительно, например, появление электролампочки освободило рынок от стеариновых свечей, газовых рожков, керосиновых ламп (хотя они некоторое время еще производились), т. е. сделало его свободным для проникновения нового типа осветительных приборов с целью удовлетворения спроса потребителей. И так по всем линиям и видам товаров и услуг.

В связи с этим мы должны хотя бы упомянуть о проблеме инновационных потребностей и их осознании (актуализации) на индивидуальном, коллективном и социетальном уровнях. Безусловно, эта тема требует специального анализа, но, поскольку она связана с человеческим потенциалом, имеет смысл отметить несколько моментов. Прежде всего обратим внимание на то, что иногда называют парадоксом массового сознания, ссылаясь на социологические данные. Суть его в том, что при высоком уровне ожиданий позитивных изменений (как правило, в прожективной форме: хорошо бы, надо бы и т. п.) потребности (желания) личностного инновационного поиска и участия в практических преобразованиях существенно отстают, в том числе и у молодежи. Попытки объяснения с помощью ссылок на «наш менталитет» или на «неадекватные условия» недоказательны. Методологическая ошибка состоит, как нам представляется, в неправильной категоризации понятия «потребность в инновациях». Известное определение потребности как состояния нужды (нехватки), вызванного депривацией, рассогласованием целей и средств, желаемого и достигнутого и т. п., имплицитно соотносится с удовлетворением витальных запросов в пище, одежде, гигиене и др. В эту схему не вписываются многие человеческие потребности, называемые «ненасыщаемыми», например эстетические, игровые и, конечно, инновационные. На индивидуальном уровне инновационная потребность – это не та нужда, которая, как голод или жажда, ставит под угрозу существование и целостность организма. Если она и бывает такой, то только в экстремальных ситуациях; в нормальных условиях более экономным представляется простое повторение заученных схем деятельности. И все-таки поиск нового, как правило, рискованный, присущ человеку ob ovo (изначально), иначе не понять изобретения рычага и колеса, лука и копья, письменности и литья и т. д. Мы называем только самые основополагающие инновации на начальных стадиях социогенеза, которые являются анонимными и в принципе могли создаваться и реализовываться только коллективным разумом. Но возьмем, к примеру, современную моду. Несомненно, мода инновационна по самой своей сути: ничто известное, тривиальное, рутинизированное модным стать не может. Переоткрытие и популяризация старого называется ретроновацией, поскольку оно должно быть трансформировано и переопределено применительно к новым условиям. Потребность в модной одежде является всеобщей, однако конкретизируется она в разных формах мотивационных ориентаций, таких как стремление выглядеть лучше других; быть как все окружающие или референтная группа (компания); проверить себя, создать новый имидж; соответствовать ролевым ожиданиям, установленным нормативам профессиональной деятельности (дипломатической, воинской и т. п.); сохранить статус или репутацию и т. д.

По доминантному типу следования моде можно выделить консерваторов, конформистов, оригиналов, новаторов, испытателей. Характерно, что и консерваторы в своей приверженности стилю ретро, ремейку мотивированы инновационно. Об этом свидетельствуют не только совершенно элитные клубы коллекционеров, но и то, что сегодня приобрести старинный сарафан, рубашку-вышиванку, галифе, китель и т. д. часто труднее, чем последние разработки некоторых кутюрье. Этот пример позволяет определить инновационную потребность как социокультурную программу улучшения, обновления, облагораживания элементов той деятельности (жизнедеятельности), в которую включен индивид и которая выражается в релевантных формах мотивационной ориентации. Отсюда следует важное методическое положение: выяснять у человека потребности в инновационных изменениях той деятельности, которая эмпирически не включена в его социокультурную программу, неправомерно. Валидная методика должна соотноситься с ситуацией инновации (скажем, только тот, кто прошел централизованное тестирование, может сказать, в какой мере оно отвечает его потребностям по сравнению с прежней формой экзаменов).

Раскрывая содержание понятия «ситуация инновации», некоторые авторы на первое место ставят ее пограничный характер. М. В. Рац и М. Т. Ойзерман пишут: «На границе пространства замыслов и пространства реализации формируются и по сути задаются ситуации, в том числе ситуации инноваций. Граничный характер является, на наш взгляд, основной и определяющей чертой инноваций»[697]. Далее отмечаются такие черты инновационной ситуации, как функциональность, экземплифицированность, локальность, единство со средой. Думается, что семантика и феноменология ситуации инновации заключаются прежде всего в ее проблематичности: она возникает тогда, когда имеющихся средств организованности – технологии, информации, схем управления и т. д. – недостаточно для разрешения текущих затруднений, а главное – для обеспечения перспектив устойчивого развития. Можно согласиться, что «граничность» разделяет топологию инвенций (замыслов) и их реализаций, но ведь и замыслы неслучайны – их возникновение стимулируется противоречиями между наличными возможностями (средствами) и перспективными целями деятельности.

В этом смысле инновационная потребность коллективного субъекта есть практическая необходимость поиска новых методов, подходов для снятия проблемы и предотвращения появления так называемых узких мест. В этом поиске решающее значение имеет человеческий потенциал, поскольку других источников обновления, реорганизации нет, если не полагаться на внешние заимствования или привлечение гастарбайтеров. В инновационном процессе наука должна занимать свое исходное место и выполнять ту главную функцию, ради которой она создавалась, а именно, по словам Д. Бернала, «устранения трудностей»[698], где бы они не возникали в ходе развития цивилизации. Иными словами, логика инновационного развития объективно связана с идеей творческой роли человеческого потенциала, что на эмпирическом уровне выражается, с одной стороны, в «онаучивании» деятельности, с другой – в ее оптимальном кадровом обеспечении. Следует учесть, что в отечественной литературе и оргуправленческой практике понятие «кадры» употребляется в широком и узком смыслах. В широком смысле оно обозначает всех людей как членов определенных коллективов – работников-сотрудников, определяемых как «списочный состав», «контингент», «штатное расписание», «отдел кадров». В узком – к кадрам относят руководителей разных уровней – низшего, среднего и высшего, а в определенном контексте – только руководителей, включенных в государственный реестр. Рамочное понятие «персонал» с выделением звеньев – высшего, среднего, вспомогательного, обслуживающего – у нас пока используется мало. П. В. Бизюков отмечает: «Есть попытки разграничить понятия «персонал», «кадры», «рабочая сила», «человеческие ресурсы» и т. п. Думается, что тут нет принципиальных различий (автор использует понятия-синонимы «персонал» и «кадры»)»[699]. Вместе с тем многие компании в Японии и других странах используют знаменитый лозунг «кадры решают все», вывешивая его над проходными своих заводов. В этой связи можно отметить некоторое табуирование данной темы на постсоветском пространстве, что привело к тому, что многие молодые люди считают этот лозунг западным. Как бы мы не относились к Сталину, есть смысл понять и содержание данного лозунга, и историческую ситуацию его выдвижения. Выступая 4 мая 1935 г. перед выпускниками военных академий, Сталин сказал: «Раньше мы говорили, что техника решает все», теперь упор должен быть сделан на людях, на кадрах, на работниках, овладевших техникой. Вот почему старый лозунг – «техника решает все» – должен быть заменен новым лозунгом о том, что «кадры решают все…» Надо, наконец, понять, что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим капиталом являются люди, кадры»[700].

Из текста ясно, что имеется в виду широкий смысл понятия «кадры». Обратим внимание, что здесь впервые прозвучала идея человеческого капитала. В связи с этим сомнительным с точки зрения авторства представляется следующее утверждение наших исследователей: «У истоков концепции человеческого капитала в 50–60-х годах 20 века стоял американский ученый Т. Шульц»[701]. Справедливости ради следовало бы признать данную идею отечественной. Другое дело, что она, к сожалению, реализовывалась в кадровой политике не всегда адекватно.

С методологической позиции под кадрами следует понимать деятельных субъектов, акторов, по терминологии Парсонса. Но в теоретическом анализе возникает потребность конкретизации и определения тех или иных групп по критериям ролевых обязанностей, статуса, ранга, репутации и др. Так, выделяются «руководящие кадры», «научные кадры», «педагогические кадры» и др., при комбинации критериев образуется матричная структура, например в составе научных кадров выделяются руководители, а также доктора и кандидаты наук и др. Все они участники инновационного процесса, но место и функциональные нагрузки каждого звена различны.

Важно учитывать, что оценка кадров – не самоцель, ее высшее предназначение применительно к коллективу состоит в объективном выявлении человеческого потенциала, «точек роста» в связи с инновационным курсом. Индивидуальная диагностика должна помочь человеку более точно определить свои личностные возможности, а значит, продуктивно использовать достоинства и вместе с тем целенаправленно работать над устранением пробелов в квалификации, отношении к делу, коммуникативности и др.

Мы не затрагивали проблему, названную в свое время Ю. В. Андроповым «перерождением кадров». Если этот синдром квалифицировать как девиантность в комплексе «роль – статус», то он, безусловно, существует, но не имеет конкретной привязки к тем или иным странам, культурам, этносам. Этиология его крайне запутана и во многом окказиональна, политические мотивы чаще всего служат прикрытием. Так, по последним сообщениям мировых СМИ к числу таких «перерожденцев» следует отнести главу Всемирного банка Пола Вульфовица, японских министров Т. Мацуоки и С. Ямадзаки, многих высокопоставленных чиновников США, Китая, ЕЭС, России и других стран. Думается, что хорошо отлаженная система оценки кадров, не допускающая исключений для особых категорий, способна если не устранить, то существенно снизить данный синдром.

6.3. Социальный капитал как источник инновационного развития

С конца прошлого века резко вырос теоретический и практический интерес к феномену социального капитала. Прежде всего это проявилось в высокоразвитых странах, особенно в США, о чем, например, свидетельствует и то, что помимо Всемирного опроса по ценностям (ВОЦ) американцы регулярно проводят внутренний Общий социальный опрос (ОСО), посвященный эмпирическому изучению данной темы. Причинный комплекс повышенного внимания к проблематике социального капитала Ф. Фукуяма несколько выспренно назвал Великим Разрывом в социальных ценностях, определявших индустриальную эпоху до второй половины ХХ в. Он пишет: «Все эти негативные социальные тенденции, которые в совокупности отражают деградацию социальных связей и общих ценностей, объединяющих на Западе людей, имели место тогда, когда экономика в этих обществах совершала переход от индустриальной эры к информационной… Разрыв в социальной организации вследствие технологического прогресса – это не новый феномен»[702]. Думается, что такого рода объяснения не выходят за пределы технологического детерминизма, господствовавшего многие годы в США и сформировавшего в массовом сознании профетическую установку, что «экономика и техника все, как всегда, вывезет». Не вступая в полемику, отметим следующее.

Тот капитализм, к которому относились слова М. Вебера о рационализации как судьбе Западного мира действительно научился (учтя, кстати, и пророчества К. Маркса) не только гасить, но и предотвращать классовые катаклизмы разумными цивилизованными методами: трипартизмом, гибкими системами мотивации и стимулирования труда, социальными программами и пр. С этой стороны и сегодня никаких угроз не несут ни новые экономические уклады, ни смена технологических эпох. Но социальные изменения вне– и надклассового характера пошли вглубь на психо-демо-антропологический уровень, затронули доктринальные установки, стали угрожать фундаментальным устоям общества. О кризисе протестантской этики, т. е. «духа капитализма», говорят не только исследователи, но и политики, богословы, журналисты. «Индивидуализм, фундаментальная ценность современного общества, – отмечает Ф. Фукуяма, – незаметно начинает переходить от гордой самостоятельности свободных людей в род замкнутого эгоизма, для которого целью становится максимизация персональной свободы без оглядки на ответственность перед другими людьми»[703]. Французский социолог А. Турен пишет: «Тождественность человека и гражданина – основа французской и американской Декларации о правах человека – ныне рассеялась как дым. Каналы социализации действуют все слабее по мере распространения в обществе моральной терпимости, устраняющий не только нормативный характер транслируемых ценностей, но и сам процесс социализации»[704]. Выделенное нами выражение «моральная терпимость» требует пояснения. Здесь имеется в виду не толерантность как готовность понять иные нравственные нормы и религиозные заповеди, а некая форма примиренчества, безразличия к циничному попранию собственных норм и ценностей, т. е. то, что в жаргонном «новоязе» называют «дофенизмом» или «пофигизмом».

Многочисленные социологические исследования, да и обычные повседневные наблюдения указывают на эрозию доверия. Причем доверия не только в межличностных отношениях, в сфере быта и потребления, но и публичного доверия к органам власти, общественным структурам и институтам. По мнению П. Штомпки, «существует общемировая тенденция – падение доверия, распространение недоверия, цинизма, беспокойства и страха»[705]. На наш взгляд, даже если это общемировой процесс, хотя автор сам называет ряд стран с высоким уровнем доверия, все-таки в развитых, богатых и благополучных странах он не мог не ощутиться раньше, острее и тревожнее.

Не умножая подобного рода критических суждений, отметим главное: нарастание социальных дезорганизаций и дисфункций, не вызываемых, казалось бы, констелляцией экономических и других жизненных обстоятельств, потребовало углубленного анализа самой ткани общественной жизни – социальных связей, уровня доверия, разделяемых ценностей, участия в общих делах, взаимопомощи и др. Все эти явления, конечно, давно вошли в предметное поле научных исследований, но, как правило, узкоспециализированных, несистемных. А в самом научном аппарате социогуманитаристики не хватало обобщающей и синтезирующей категории, на роль которой было выдвинуто пакетное понятие «социальный капитал». Так появилась idee-force (форс-идея), идея – сила, обладающая не только эвристическим потенциалом, но и энергетическим, стимулирующим началом исследований и инновационных практических преобразований в социальной области. В качестве методологических предпосылок можно сформулировать следующие положения. Во-первых, что именно дефицит социального капитала на любом уровне – от семьи, коллектива до общества в целом – приводит к деформации отношений, провоцирует ценностный релятивизм, нормативный нигилизм, ослабляющих сообщества как целостности. Во-вторых, социальный капитал не является простым эпифеноменом экономического роста и технологического прогресса. Отражаясь от материального базиса, он формируется в духовно-нравственной сфере. Нельзя, например, купить за деньги доверие другого человека, как и отнестись к другому с доверием только потому, что он набоб – скороспелый богач или функционер. Еще Гегель писал: «Человеку оказывают доверие, когда уверены в его готовности заниматься с чистой совестью моим делом как своим, прилагая к этому все свое знание»[706] (выделено нами. – С. Ш.). И этот принцип действует не только в межличностных контактах, но и в отношениях с общественными институтами.

Исследования в этой области не менее актуальны и для Беларуси, России и других стран СНГ, хотя, отчасти, и по другим причинам. Прежде всего необходимо учесть особенности переходного периода и его многообразные, часто противоречивые последствия. Трудно согласиться с утверждением Фукуямы, что «уровень социального капитала при коммунистах уже был низким или исчерпанным»[707]. Однако приходится признать, что распад СССР ipso faсto (в силу самого факта) показал, что узы солидарности, дружбы, сплочения оказались ниже критической границы и не смогли сохранить единство и целостность страны. Правда, для строгой и объективной оценки необходимо было бы знать силу направленного дезинтеграционного влияния, а также девальвации социального капитала как из-за неумелого с ним обращения – одних, так и преднамеренного подрыва – других. Только при таких условиях можно предметно судить, каким был социальный капитал социалистических стран в конце 80-х годов.

В любом случае с обретением суверенитета Беларуси, как и другим постсоветским странам, пришлось восстанавливать социальный капитал в новых условиях. Стоит напомнить, что в начале 90-х годов ХХ в. общественный порядок был разрушен, доверие к власти крайне низкое, процветали пирамидо-строительство, рэкет, коррупция и прочие махинации, распространилось попрошайничество, бродяжничество, вандализм – и все это на фоне мизерных зарплат, сплошного дефицита, талонов, купонов на товары и продукты и т. д.

С середины 90-х годов появились и расширяются позитивные тенденции. С укреплением властного начала и наведением элементарного порядка сразу же «рассосались» многие формы социальной дезорганизации – попрошайничество, бродяжничество, пьянки в подъездах, расписывание стен и т. п.; повысилась личная безопасность, исчезли наперсточники, лохотронщики и т. п.; был введен контроль за выплатой зарплат, пенсий и стипендий; внедрены социальные стандарты обслуживания как гарантии доступности для населения соответствующих благ и услуг и многое другое.

В результате постепенно стали расти Индексы доверия не только Президенту, церкви и армии, которые были высокими и в середине 90-х годов, но и Правительству, судебным органам, милиции, местной власти, СМИ и др. По данным Европейского опроса ценностей (ЕОЦ) на рубеже веков средний уровень доверия в европейских странах равнялся 30,5 %, но в Беларуси – 41,9 %, Украине – 27,2, Литве – 24,9, России – 23,7, Польше – 18,9 %[708].

Вместе с тем исследования социального капитала в нашей стране только начинаются. Проблемная ситуация в этой области состоит в том, что с гносеологической стороны недостаточно эксплицировано исходное понятие, существуют проблемы операционализации и измерения, в частности корректного применения опросника ЕОЦ к нашим условиям, интерпретации «измерения по отклонениям» («негативной меры социального капитала», по Ф. Фукуяма), анализа сетей, первый опыт которого представлен С. В. Сивухой[709].

С предметной стороны актуальным представляется изучение социального капитала на региональном и локальном уровнях – в местах проживания, трудовых, учебных, воинских, спортивных и других коллективах. Особое значение сегодня имеет теоретическое и эмпирическое обоснование роли социального капитала как источника инновационной активности и восприимчивости нововведений. Практический смысл социологической работы в этой области определяется пониманием того, что социальный капитал есть самовоспроизводящийся ресурс. Однако присущий ему потенциал роста реализуется не автоматически, путем спонтанного преодоления тенденции к деградации (что наблюдается в современном мире), а лишь в определенных условиях, которые могут и должны быть созданы совместными усилиями гражданского общества и управленческих структур всех уровней.

Характерны по этому поводу размышления известного российского экономиста, экс-министра экономики, научного руководителя Высшей школы экономики Е. Г. Ясина. В одном из интервью он сказал: «Есть такое чисто экономическое понятие – социальный капитал. Я в последнее время часто размышляю над этим. Основа социального капитала – свобода. Не воля, как у нас это часть понимается. Именно свобода, которая крепко спаяна с ответственностью. А компоненты – это доверие, ответственность, терпимость и солидарность. Они необходимы для эффективного развития экономики»[710]. Автор приводит данные международного исследования, согласно которому «уровень доверия в России один из самых низких в мире… Таков был ответ на простой вопрос: можно ли доверять людям?» Кстати, с этим выводом – на основании только одного вопроса – можно поспорить, тем более что последние годы в России обозначилась тенденция роста доверия к власти. Однако Е. Ясин приводит некоторые данные, которые другие исследователи данной проблемы пока не используют. Говоря о высоких трансакционных издержках как следствии недостатка доверия, он отмечает: «В стране не менее миллиона, а то и больше крепких, здоровых мужиков в телохранителях. Вокруг домов состоятельных людей строятся пятиметровые заборы. Вот это и есть трансакционные издержки»[711].

Действительно, армия так называемых секьюрити, бешеные деньги на охранную сигнализацию всего и вся, бетонные ограждения мест проживания и отдыха – все это не только изъятия из фонда возможных инвестиций, но и возврат в средневековье или в «пещеру» М. Брукса. Ведь отношения, скажем, между бизнесменом и его охранником строятся по схеме «личной зависимости» (К. Маркс), а это и есть феодализм с неизбежным напряжением по линии чувства человеческого достоинства, мотивации, смысла деятельности и т. д. На основе статистических и социологических данных можно утверждать, что в Беларуси такого нет; не только из-за разных масштабов и источников обогащения, но главным образом в силу иной политики в области социального расслоения, более спокойных и обоснованных рыночных преобразований. И все-таки призыв Ясина: «Необходимо формировать основы социального капитала» – важен и для нас, по крайней мере в том, что касается предотвращения дезорганизаций и, наоборот, создания условий для усиления позитивных тенденций.

В последнее время к изучению феномена доверия на Западе подключились нейрофизиологи, эндокринологи и другие специалисты. Группа ученых под руководством Пола Зака из Клермонтского университета в Калифорнии попыталась выяснить, почему люди доверяют друг другу. Заметим, что это попытка доказательства от обратного, поскольку традиционно выяснялись причины, по которым люди не доверяют друг другу. В результате экспериментов, сканирования мозга добровольцев был, как утверждается, найден «эликсир доверия» (вспомним, «эликсир молодости» Парацельса). На его роль претендует один из более десяти гормонов, а именно – окситоцин. Для того чтобы повысить доверие друг к другу, достаточно якобы поднять уровень данного гормона в организме. По-видимому, имеются в виду гормональные препараты, но также рекомендуются занятия любовью и т. п. Такие исследования трудно оценить однозначно. С одной стороны, можно только приветствовать стремление естествоиспытателей помочь в решении сложных социальных проблем. С другой – история знает много попыток найти биологические субстраты тех или иных поведенческих программ и качеств – гениальности, трудолюбия, альтруизма и т. д. Насколько известно, ничего заслуживающего внимания, найдено не было. Фармакологические и прочие средства дают кратковременный эффект, но часто с отрицательными последствиями. Доверие, как другие человеческие качества, необходимо формировать методами социальной технологии.

Социальный капитал – пакетное понятие. О пакетных понятиях в научной литературе упоминают достаточно часто, хотя строгой логической их разработки применительно к социальной науке пока нет. Одним из первых использовал данную формулировку А. И. Ракитов для анализа понятия «интерес». По его оценке, особенность пакетных понятий «заключается в том, что один и тот же термин, по существу, обозначает целое семейство или пакет в каком-то отношении сходных понятий, разграничить которые по чисто формальным, структурным характеристикам, как правило, невозможно»[712]. Может показаться, что автор еще раз констатирует известный факт омонимичности терминов, нередко встречающейся в социогуманитаристике в отличие, например, от точных наук с их искусственной и потому однозначной и общепринятой терминологией. Действительно, трудно найти более многозначный термин, чем интерес. Под геополитическими интересами понимаются цели внешней политики государств (блоков), под экономическими – рефлексия общественного положения групп (классов) и категорий населения, познавательными – когнитивные установки, любознательность; потребительскими – ориентации на консумацию благ, спрос на товары и услуги; досуговыми – предпочтения занятий в свободное время (хобби) и т. д. Есть ли во всем этом что-нибудь общее? А. И. Ракитов полагает, что «как раз такого центрального признака у этих (т. е. пакетных. – С. Ш.) понятий и не бывает»[713]. Но если так, то неясно, почему они оказываются под «одной крышей» общего термина и образуют понятийный пакет. Не вполне убедительна ссылка на то, что «термины, созданные для обозначения одних групп явлений, часто распространяются на более или менее сходные явления. Это сходство определяется теми практическими ситуациями, за границами которых оно постепенно утрачивает смысл и значение, хотя не теряет их полностью»[714]. Разумеется, ведь и в омонимах обыденного языка, таких как «коса», обозначающая: а) тип прически; б) инструмент для скашивания травы; в) отмель, угадывается сходство по особой удлиненной форме объектов, но тогда суть пакетного понятия сводится к полисемии, многозначности его термина. Нам представляется, что данная характеристика, даже там, где она имеет место, не является определяющей, и «интерес» не потому является пакетным понятием, что в нем странным образом сближаются такие, например, явления, как стремление США построить объекты ПРО в Польше и Чехии, и массовое увлечение американцев, скажем, уфологией, поиском встреч с инопланетянами и т. п.

Прежде всего отметим, что в понятийно-терминологическом аппарате как средстве научного познания «термин» есть название («имя») понятия, самим же понятием является ответ на вопрос «Что это?». В понятии как форме мысли термин дефинируется путем указания (открытия) существенного признака(ов) предмета, позволяющего выделить его из множества разнородных и объединить в особый класс идентичных по данному признаку. Последовательность «понятие – термин» может быть как прямой, так и обратной. Первый вариант в логике описывается так: «В процессе той или иной научной деятельности или в повседневной жизни человек вводит некоторые понятия, выделяя интересующий его класс предметов, и затем подбирает какое-нибудь сокращающее слово – общее имя для этих предметов»[715]. В естествознании такой порядок преобладает, поскольку формулировка понятий (дефиниций) основывается, как правило, на открытиях новых явлений или углубленном анализе уже известных фактов. Так, после обнаружения веществ с самораспадающимися атомами был предложен термин «радиоактивность» и его производные. Также и Э. Дюркгейм, наблюдая явление деформации нормативно-ценностной системы общества и выключение из нее личности, ввел искусственно сконструированный термин «аномия» (от греч. «a» – отриц. частица «не» + «nomos» – закон, норма, правило), т. е. отклонение от нормы, ненормированность.

Второй вариант означает принятие некоторого термина на основе опыта или интуиции, а затем формулировку понятия как ответа на вопрос, что представляет собой названный предмет (явление), какова его сущность в отличие от видимости, иначе говоря, реальное определение термина. В социогуманитаристике значительная часть терминологии взята из жизни, наука использует и дефинирует те слова, которые Л. С. Выготский называл «житейскими терминами». Это, с одной стороны, приближает науку к повседневной реальности бытия, сохраняет открытым коммуникационное пространство, но, с другой, испытывая влияние многообразных контекстов, затрудняет строгую однозначность терминов, исключающую синонимию и омонимию, что крайне необходимо для языков программирования.

С учетом этого нужно в первую очередь признать, что интерес – это обычный «житейский термин», слово живого разговорного языка. Такими же словами являются и норма, ценность, ориентация, равенство, свобода, занятость, товар и т. д. По Ожегову, слово «интерес» имеет ряд значений: привлекательность, занимательность, нужда, потребность, возбуждение внимания, выгода («материальный интерес»). Их сходство, по-видимому, в том, что все они выражают некоторую интенцию – направленность индивида (группы) к определенному предмету, занятию или психологическому состоянию как источникам желанных переживаний и/или средств достижения цели. Следовательно, научная категоризация термина «интерес» должна, сохраняя его житейское понимание, связать самые разные – в идеале все возможные – контекстуальные употребления, устраняя метафоричность, аллюзии, маскировки под другие термины и т. п., а также обогащая включением в новые сложные словоформы, такие как политический интерес, коллективный, корыстный и пр. В современной социальной науке категория интереса, несмотря на известные расхождения в интерпретациях, в целом соответствует этим требованиям, и потому может быть отнесена к пакетным понятиям. Для сравнения, например, понятие «безработица» не является пакетным, хотя существуют разные ее виды: структурная, фрикционная, цикличная, сезонная и др. Но при этом всегда сохраняется, можно сказать, этимологическое определение безработицы как отсутствие работы, нехватка рабочих мест в обществе, одним словом – превышение предложения рабочей силы над спросом на нее. Такие понятия можно назвать сингулярными – простыми, единичными.

Пакетные понятия в отличие от сингулярных не извлекаются из эмпирической реальности путем обобщения некоторого признака(ов) и идентификации объектов по критерию его наличия, а конструируются как теоретические (мысленные) модели. В социологии наиболее известна схема «идеального типа» Вебера, которая, правда, мало учитывается в логике понятий. Вводя категорию «идеальный тип», Вебер пишет: «Мы имеем дело просто с особым случаем формообразования понятий, которое свойственно наукам о культуре (социогуманитаристике в современном понимании. – С. Ш.) и в известном смысле им необходимо»[716]. Это не методы индукции-дедукции и не дефинирование по принципу genus proximus, differentia specifica – общий род, видовые отличия; нет здесь и методологической посылки долженствования – каким должно быть явление в идеале, «образце». «Речь идет о конструировании связей, которые представляются нашей фантазии достаточно мотивированными, следовательно, «объективно возможными», а нашему номологическому знанию – адекватными»[717]. Может показаться, что обращение к «нашей фантазии» в научной работе избыточно и даже неуместно, не лучше ли говорить о популярной ныне идее «социологического воображения». Следует, однако, учесть, что имеется в виду формирование понятий, а не реальных объектов или эмпирических феноменов. Стоит лишь попытаться создать идеально-типическое понятие, например, семьи, учебного заведения, коллектива на тех условиях, которые выдвинул Вебер (мотивированность связей и их адекватность нашим знаниям о закономерностях в природе и обществе), чтобы убедиться, что фантазия заведомо канализируется личностными смыслами и существующим уровнем информации. На вопрос, как создается такое понятие, Вебер отвечает: «Оно создается посредством одностороннего усиления одной или нескольких точек зрения и соединения множества диффузно и дискретно существующих единичных явлений (в одном случае их может быть больше, в другом – меньше, а кое-где они вообще отсутствуют), которые соответствуют тем односторонне вычлененным точкам зрения и складываются в единый мысленный образ. В реальной действительности такой мысленный образ в его понятийной чистоте нигде эмпирически не обнаруживается; это – утопия»[718]. Не вдаваясь в детальный анализ аргументации автора, отметим то, что относится к нашей теме. Во-первых, идеальный тип как способ образования понятий имеет смысл лишь относительно сложных явлений, какими выступают культурные формы, социальные институты и процессы, общественные отношения и др. Применительно к таким явлениям генерализирующий метод, как его называл Г. Риккерт[719], ведет к плюрализму истин(ы), поскольку существенных признаков может быть много, в том числе и до некоторого времени не выясненных, и каждое обобщение того или другого признака или их конкретных наборов является логически правильным и адекватным. Например, помимо определения человека как существа разумного – Homo sapiens имеются и другие понятия: Homo faber – существо, создающее орудия труда; Homo creator – творящее существо; Homo ludens – человек играющий и т. д., образованные путем обобщения иных, но также существенных признаков. Во-вторых, идеальный тип не только усиливает отдельные черты, но, главное, соединяет, стягивает и синтезирует гетерономные явления в единый мысленный образ, что и делает его пакетным понятием.

Применяя данную схему, следует признать, что понятие «социальный капитал» также должно сохранять житейские представления о богатстве человеческих связей как ресурсе и вместе с тем соединять (стягивать, синтезировать) экономическое учение о капитале с социологическим пониманием феномена социальности. Учитывая, что каждый из этих трех компонентов имеет достаточно сложную форму выражения – свои термины, значения и смыслы, очевидно, что социальный капитал является пакетным понятием.

Исторический экскурс. В науке вполне естественен, даже необходим, вопрос о терминологическом приоритете первооткрывателей. Что касается социального капитала, то мнения расходятся. Одни считают, что данный термин ввел П. Бурдье[720], другие называют иных авторов. Ф. Фукуяма пишет: «Впервые, насколько известно, термин «социальный капитал» был использован в 1916 году Лидой Джадсон Хенифен для описания школьных центров сельских общин»[721]. На наш взгляд, в этом вопросе необходимо учитывать, что термин может быть употреблен случайно, неэксплицированно, т. е. до образования понятия. В то же время работа над понятием, предполагающая глубокий анализ явления, включая историю его возникновения и развития, может долгое время идти вне четких терминологических рамок. Несомненно, в истории социальной науки многие исследователи внесли свой вклад в теорию социального капитала, хотя они и не употребляли данного термина. Ученые пытались понять природу социальной связи, которая вопреки противоречиям, конфликтам, различиям и пр. все-таки удерживает людей в некоторой целостности, а в критических ситуациях проявляется как главный фактор жизнеспособности социума, его самосохранительная сила. О. Конт говорил о сплоченности, Дюркгейм – о механической и органической солидарности, Вебер – о легитимном порядке, Токвиль – об искусстве объединения в добровольные ассоциации, Парсонс – об интеграции.

Все это подходы, раскрывающие с разных сторон феномен социального капитала. Сюда же следует отнести и сформулированный Марксом эффект кооперации. Он писал: «Но и помимо той новой силы, которая возникает от слияния многих сил в одну общую, при большинстве производительных работ уже самый общественный контакт вызывает соревнование и своеобразное повышение жизненной энергии (animal spirits), увеличивающее индивидуальную дееспособность отдельных лиц»[722]. Понятно, что это эффект сотрудничества, согласования ожиданий и оптимизации человеческих отношений, т. е. форма социального капитала или, по словам Маркса, «общественная производительная сила труда». Поскольку это дополнительная сила, то она «развивается безвозмездно… ничего не стоит капиталисту и представляется производительной силой, принадлежащей капиталу по самой его природе, имманентной капиталу производительной силой»[723]. Имеется в виду, что капиталист нанимает и оплачивает отдельных рабочих, а значит, эффект, который дает кооперация труда, можно отнести к организационным достижениям.

Значительный вклад в раскрытие производительных функций социального капитала внесла школа человеческих отношений во главе с Э. Мэйо. В ходе известного Хоторнского эксперимента было установлено, что «усталость сотрудников на предприятии обусловлена не столько физиологическими, сколько социальными и психологическими факторами и прежде всего связана с их межличностными отношениями»[724]. Главный вывод исследований состоял в том, что, изменяя внутригрупповые отношения, развивая разнообразные формы участия в решении более широких проблем, учитывая ожидания людей и т. д., можно не только повышать эффективность деятельности, но и положительно влиять на их физическое состояние и психологическое самочувствие. Можно сказать, что была открыта и обоснована возможность повышения социального капитала применительно к той модели организации, которую представители школы называли «сообщество» или «община». В ходе эксперимента У. Уорнер, отвечавший за разработку инструментария, предложил количественный показатель EP – «оценка участия», который и сегодня может быть использован для измерения социального капитала. Теория человеческих отношений к настоящему времени, можно сказать, ассимилирована и внедрена в производство, хотя далеко не одинаково в разных компаниях и странах. «Японцы, – по словам Фукуямы, – непревзойденные мастера в этом искусстве… Японская элита использовала тонкие методы для убеждения людей сохранять верность фирме, нации и империи»[725]. Это и есть умение готовить работников к сотрудничеству друг с другом, вызывать чувство групповой идентичности. В производственной сфере социальный капитал – это дополнительная производительная сила, возникающая благодаря синергетическому эффекту сотрудничества при правильной организации коллективной деятельности. Безусловно, социальный капитал «становится все более важным по мере возрастания сложности и технологической интенсивности экономических процессов»[726]. Но не меньшее значение он имеет и для непроизводственной сферы, для повышения жизнеспособности общества в целом. Особенность социального капитала в отличие от физического (средства производства, инфраструктура и др.) в том, что он не имеет прочной материальной формы и недоступен прямому чувственному восприятию. Внешний наблюдатель может обнаружить его наличие в общей атмосфере, характере отношений, идентичности, рефлексивности и др. Отсюда очевидные сложности количественной оценки социального капитала.

Феноменология социального капитала. Термин «социальный капитал» представляет собой словосочетание, в котором центром (глоссой) является «капитал», а дополнением, уточняющим его вид, слово «социальный». Словосочетательная форма термина ориентирует на учет имеющихся в науке определений понятия «капитал» вообще и категории «социальное». Понятие капитала – одно из важнейших в экономической науке. Его включают в число основных факторов производства наряду с землей, трудом, управлением и информацией. Тем самым вносится невольное предположение, что на других стадиях экономического цикла (в распределении, обмене или потреблении), тем более во внепроизводственных видах деятельности, капитала нет. Странным кажется и то, что экспликация понятия сплошь и рядом осуществляется остенсивно (указательно), т. е. приемом, сходным с определением. Приведем два примера из известных учебников – российского и американского. В первом сказано: «Капитал как фактор производства состоит из зданий и сооружений, оборудования, инструментов, транспортных средств, средств сбыта и полуфабрикатов, используемых в производстве»[727]. Как видим, о деньгах не упоминается. Можно подумать, что деньги для производства не нужны или же они не являются капиталом. Автор второго учебника П. А. Самуэльсон пишет: «Капиталом мы можем называть товары производственного назначения, облигации, акции, ценные бумаги, накладные, любой документ, связанный с претензией на приносящую доход собственность товаром производственного назначения. Зачастую капиталом называют в быту определенную сумму денег»[728]. Далее поясняется, что деньги не должны храниться в ликвидной форме («наличными»), а должны быть превращенными в реальные капитальные средства либо в «неосязаемые» капсредства, например патенты. Иначе говоря, деньги «в чулке» лишь греют душу владельцу, а капиталом они становятся при разумном инвестировании.

Из этих определений трудно понять, что же такое капитал по своей природе как явление, а значит, выяснить его возможные формы внепроизводственного бытия. Думается, авторы по каким то причинам (вряд ли по незнанию) отказались использовать известные разработки Маркса. А между тем глава 4 «Капитала» называется «Превращение денег в капитал», и в ней дано определение капитала как самовозрастающей стоимости. «Обращение денег в качестве капитала есть самоцель, так как самовозрастание стоимости осуществляется лишь в пределах этого постоянно возобновляющегося движения. Поэтому движение капитала не знает границ»[729]. Таким образом, капитал как экономическая категория есть ресурс, способный посредством мобилизации других производственных факторов рождать прибавочную стоимость, представленную в товарах или услугах, а с ней и прибыль, доход и т. д. Но вполне очевидно, что аналогичными свойствами – способностью к росту, оборачиваемостью, конвертируемостью, потенциальной доходностью – обладают и другие явления, как в самом производстве, так и вне его – во внеэкономических видах деятельности. Так, Парсонс помимо денег как оборотного средства, источника инвестиций и капитализации (процента) выделял ценностные обязательства, влияние и власть. По аналогии с деньгами он рассматривал «банки ценностных обязательств», «банки влияния» и «банки власти», которые накапливают, обменивают и инвестируют другие виды капиталов – социального, морального и политического.

Что касается термина «социальное», то в силу его многозначности возникают проблемы контекстуальной интерпретации тех понятийных форм, которые образованы с его участием, таких как «социальное государство», «социальная политика», «социальная справедливость» и т. д., в том числе и «социальный капитал». Заметим, что в литературе высказываются и нигилистические позиции в отношении данного термина. Так, по мнению Э. А. Хайека, «прилагательное «социальное» стало самым бестолковым выражением во всей нашей моральной и политической лексике»[730]. Суть притязаний автора в том, что «термин «социальное» становится, по сути, апелляцией к устаревшему древнему идеалу общеобязательного человеческого поведения, а не ключевым словом при описании фактов»[731]. Однако основная причина, по которой Хайек, как он пишет, «дал себе зарок никогда не употреблять слов «общество» (soсietу) или «социальный» (soсial)»[732], находится за пределами науки. Она в том, что эти термины «несут вводящие в заблуждение коннотации», характерные для социалистической программы. Для убедительности своей критики автору пришлось упростить, если не вульгализировать понятие «социальное». Он пишет: «Как правило, в нем содержится указание, или намек, на совместное преследование единых целей, достигаемых обычно только при сознательном сотрудничестве»[733]. Казалось бы, что же плохого в сотрудничестве, но методологический номинализм не допускает даже намека на коллективность. Понятно, что индивидуальные цели и мотивы столь разнообразны, что унифицировать их практически невозможно, даже в небольшой группе. Но, например, в спортивной команде есть и общая задача – вместе победить, хотя бы потому, что в одиночку никто из них, даже самый выдающийся хоккеист, футболист и др., стать чемпионом не может. Именно для этого необходимо сотрудничество, мотивационное единство, командный дух – все то, что и создает определенный уровень социального капитала. Что же касается того, на какие цели каждый употребит заработанную премию или приобретенные престижные номинации, то это вполне личное дело каждого.

Призывы Хайека, как и Ж. Бодрийара и др., к остратизму «социального» не нашли какой-либо поддержки в социальной науке, тем более что никто из них не предложил каких-либо новых терминов взамен. Сегодня этот термин употребляется в нескольких значениях в зависимости от контекста. Достаточно распространено широкое значение, при котором, исходя из этимологии, социальное тождественно общественному. В методологическом плане социальное выступает альтернативой биологизаторских, номиналистических, бихевиористских и других подходов к общественной жизни и поведению человека. При анализе структуры общества социальное используют для обозначения непроизводственной сферы, а также для характеристики места индивида (группы, класса) в обществе и др. Важно, однако, учитывать, что смысл социального в том, что оно обозначает всегда особую «надиндивидуальную» реальность, возникающую во взаимодействии людей.

Одним их первых к анализу социального капитала обратился П. Бурдье в статье «Формы капитала» (1983 г.). К тому времени определенную известность получили разработки экономистов в области теории человеческого капитала (М. Фридман, Г. Беккер и др.), под которым стали понимать вложения в образование и соответствующую отдачу, объясняющую разницу в доходах.

П. Бурдье предложил расширить эти идеи за счет культурного, социального и символического капитала(ов). Под социальным капиталом он понимал богатство социальных связей группового уровня. Поскольку капитал вообще есть «власть над полем в данный момент времени»[734], то социальный капитал проявляется прежде всего как «эффект клуба». Наиболее «избранные» и замкнутые пространства, отмечает автор, «могут обеспечить себе социальный и символический капиталы лишь с помощью «эффекта клуба», который вытекает из устойчивого объединения в недрах одного и того же пространства»[735]. Действительно, членство в каком-нибудь элитарном клубе дает преимущество связей, полезных знакомств, доступа к определенным благам и информации, которые усиливаются благодаря строгим правилам принадлежности (членства) и исключения чужаков, «не проявляющих всех желательных свойств или проявляющих одно из нежелательных свойств»[736].

Второй вариант – занятие определенного места и продолжительное посещение его законных обитателей. «Очевидно, – пишет Бурдье, – это случай социального капитала связей (в особенности таких привилегированных, как дружба с детства или с юношеских лет) или всех тех наиболее тонких аспектов культурного и лингвистического капитала, как манера держаться, акцент и т. д. Существует масса черт, которые придают особую весомость месту рождения»[737].

Третий вариант социального капитала Бурдье определяет через корпорации и ассоциации, задуманные, «чтобы утвердить сплоченность группы (с помощью периодических собраний и т. п.) и осуществлять свои материальные и символические интересы»[738]. Казалось бы, сюда можно отнести и партии, но им автор оставляет только две функции: а) завоевание «приверженности как можно большего числа граждан»; б) получение «постов (властных или нет), обеспечивающих власть над теми, кому эти посты предоставлены»[739].

Идея Бурдье о социальном капитале как о совокупности связей получила развитие в теории социальных сетей и в некоторых эмпирических исследованиях. Вместе с тем следует учитывать, что терминологическая свобода и образность зачастую делают неоднозначными некоторые его утверждения. Так, он говорит о дворянском звании как о примере «символического капитала, гарантированного юридически»[740], и одновременно о значении «дворянского титула для социального капитала»[741]. Можно допустить, что эти капиталы взаимно конвертируемы, но тогда возникает противоречие с исходным тезисом о том, что социальный капитал как групповой ресурс не может быть измерен на индивидуальном уровне, ведь дворянский титул, как и ученая степень или другие номинации, всегда имеет конкретных носителей.

Иной подход – на основе ценностей – предложил Ф. Фукуяма. Он пишет: «Социальный капитал можно определить просто как набор неформальных ценностей или норм, которые разделяются членами группы и которые делают возможным сотрудничество внутри этой группы»[742]. В пояснении автор подчеркивает два момента: роль доверия и возможность разных по характеру ценностей и норм. «Доверие, – по его словам, – подобно смазке, которая делает работу любой группы или организации более эффективной»[743]. Безусловно, для малых целевых групп (бригада, команда, экипаж и др.) отсутствие доверия – подозрительность, настороженность и т. п. – становится непреодолимым препятствием на пути к успеху, но и в крупных организациях, и в обществе в целом существует некоторый лимит доверия, распределяющийся как по вертикали, так и по горизонтали, снижение которого чревато рестрикционизмом, ростом трансакционных издержек, психологическими перегрузками и прочими дезорганизациями. «Все общества имеют некоторый запас социального капитала; реальные различия между ними связаны с тем, что можно назвать «радиусом доверия»[744]. В мире сегодня немало мест, где радиус доверия ограничен своей группой, племенем, конфессией и т. д., все остальное окружение воспринимается враждебно. В таких условиях общий социальный капитал минимален, а если дело доходит до гражданской войны, то он полностью разрушается.

Относительно ценностей Ф. Фукуяма отмечает: «Само по себе принятие группой людей общих ценностей и норм не производит социальный капитал, потому что ценности могут быть и ложные»[745]. Действительно, мафия, о которой говорит автор, имеет свои внутренние ценности и строжайшие нормы поведения, субординации, дисциплины, но они противопоставлены обществу прежде всего по нравственной линии, так же, как и известное кредо рецидивистов «Не верь, не бойся, не проси» направлено на отрыв молодежи от социума и локализации ее в преступной группировке. Вместе с тем Фукуяма, кажется, своим примером подорвал предложенное им же определение. Следуя ему, придется признать, что мафия располагает значительным запасом социального капитала: есть ценности и нормы, их добровольное принятие всеми, высокий уровень дисциплины и взаимодействия. Методологическая ошибка автора в том, что он делает акцент на неформальных ценностях, вместо того чтобы выделить общественно одобряемые и нравственно оправданные ценности и нормы. Преступные группировки как раз и разрушают социальный капитал общества, поскольку их сплоченность носит криминальный, антиобщественный характер. В борьбе с ними используются разные способы, в том числе и наказания, которые, как показал Дюркгейм, направлены не только на защиту общества, но и на восстановление тех ценностей, которые нарушены преступником. Неопределенность ценностей или их недостаточная интернализация тем или иным представителям власти ведет, по словам Т. Парсонса, к тому, что «возможной становится уступка криминальным элементам, которая с точки зрения «функции «агента подкрепления» должна быть определена как коррупция»[746].

В отличие от П. Бурдье американский социолог Дж. Колман рассматривал социальный капитал как атрибут индивида. Действительно, индивид приобретает социальный капитал разными путями: а) интернализацией нормативно-ценностной системы социума и выработкой на этой основе определенных социабельных мотивов и качеств – эмпатии, толерантности, аффилиации и др.;

б) включением в уже сложившиеся паттерны отношений и виды деятельности (степень участия); в) построением собственной сети связей с другими людьми («знакомств»), организациями и институтами; г) овладением коммуникационными навыками и технологиями. Именно поэтому социализированный индивид имеет не только человеческий капитал (знания, навыки и т. д.), но и некоторый запас социального. Не будь этого, трудно было бы понять, как в интерактивных процессах разного уровня возможно самовоспроизводство и рост социального капитала диады сети, коллектива и социума.

Социальный капитал диады. Диада («двойка») представляет собой исходную аналитическую социальную систему. Т. Парсонс писал: «Систему можно рассматривать как две или более взаимодействующие единицы, которые одновременно являются друг для друга акторами (т. е. самостоятельно действующими индивидами. – С. Ш.) и социальными объектами»[747]. Под аналитичностью диады понимается ее сконструированность в качестве модели социальной системы. Имеется в виду, что в эмпирической реальности таких «двоек» с теоретически заданными параметрами, такими как самодостаточность, способность к самоорганизации, устойчивость и изолированность, в принципе не бывает. Это не противоречит тому факту, что в жизни широко распространены диадные структуры, прежде всего так организована нуклеарная семья до появления детей, многие виды трудовой деятельности, парные виды спорта – танцы, шахматы, микст в теннисе и т. д. Но общество структурируется по-другому, и каждая диада входит во многие компоненты целостности. «Социальные системы, с которыми обычно имеет дело социолог, – подчеркивал Парсонс, – представляют собой сложные переплетения множества различных типов (или категорий) ролей и коллективов на самых различных уровнях организации»[748].

Однако если мы говорим о социальном капитале, то его генезис легче всего понять и зафиксировать на уровне диады. Отдельные изолированные некоммуникацирующиеся индивиды не создают ту новую надиндивидуальную реальность, которую Э. Дюркгейм назвал sui generis (суигенериз – особого рода), даже если они в каком-нибудь помещении уплотнены как «селедки в бочке». Это просто аддитивное множество, в котором целое равно сумме частей (единиц). Методологическая ошибка теории робинзонады не в том, что она использовала абстрактную модель, а в том, что эта модель строилась неправильно, с нарушением запрета на абстрагирование от сущностных атрибутивных признаков. Человек прежде всего социальное существо; социализация предшествует гоминизации – не только в фило-, но и онтогенезе, как это показал Т. де Шарден[749]. Абстрактный изолированный индивид – это не единичное понятие и не идеально-типическая конструкция, а скорее фантом, мыслительная аберрация (заблуждение). Человек невозможен вне общества, подобно тому, как невозможны отдельные особи из числа тех, которые живут только в составе «социальных организмов» – пчелы, муравьи, стадные животные. В антропосоциогенезе участвовали не разрозненные индивиды, а определенные групповые образования – стадо, орда, прообщина, род и др. Однако в аналитических целях можно говорить, что именно «встреча» двух индивидов рождает новое явление, собственно социальное качество, как по форме, так и по содержанию. Обращение к диаде позволяет понять, как и при каких условиях возникают эмерджентные (новоявленные) свойства объединений: энергетика, производительные силы, ресурсный потенциал, способность к самоорганизации и др., превышающие простую сумму индивидуальных вкладов. Нужно, конечно, учитывать, что бывает и так, что «союз» не только не повышает совокупный потенциал, но и создает ситуацию, когда внутренние разборки забирают все силы.

Первое условие зарождения социального капитала пары – это готовность к сотрудничеству, что предполагает добровольность объединения, а значит, достаточно высокую степень свободы выбора и ситуации, и партнера. Второе условие касается социализации: каждый из членов диады должен обладать определенным запасом внутренне освоенных (интернализированных) моральных и религиозных норм, а также общих ценностей и социальных качеств, создающих основу взаимопонимания, – для начала в таких простых вещах, как оценка вклада – своего и партнера, понимание личностных особенностей, привычек и т. п. Даже два столь разных человека, как Робинзон и Пятница, могут находить общий язык: поверх их полярных представлений о многих нормах выступают общие ценности, такие как самоценность жизни, достоинство человека, взаимопомощь, труд, доверие, защита от опасности, вера в свои силы и надежда на изменение обстоятельств к лучшему, готовность к уступкам и др. Этого, оказывается, достаточно для сохранения и укрепления взаимодействия. Третье условие относится к убеждениям. Некоторое сходство или по крайней мере отсутствие контрарности (взаимоисключения) убеждений, особенно экзистенциальных, религиозных и идейных, есть sine qua non (необходимое условие) интерактивности. Парсонс подчеркивал: «Существование общей системы убеждений, разделяемых как Эго, так и Другим, в некоторых отношениях столь же важно, как и то, что убеждения должны быть адекватными реальности вне отдельных систем взаимодействия»[750].

При этих условиях социальный капитал диады образуется путем согласования взаимных ожиданий в процессе двойной контенгенции. Ожидания можно понимать как прогнозируемую одним из членов диады – А вероятностную реакцию его партнера по взаимодействию – Б в ответ на те или иные собственные действия. Актор А, предпринимая некоторые действия по отношению к Б, например, протягивая руку для приветствия, преподнося подарок или прося о денежной ссуде на срок, одновременно антиципирует (предвосхищяет) его возможные реакции и, соответственно, строит свои ожидания (рукопожатия, благодарности, кредита). Если его ожидания исполняются, он доволен и собой, и партнером. В свою очередь, актор Б, предоставив А кредит, ожидает, что его деньги будут вовремя возвращены с благодарностью. При исполнении ожиданий он также удовлетворен: диада сохраняется и взаимодействие воспроизводится.

Это и есть согласование ожиданий: первый успешный опыт рождает прецедент, а серия опытов (интеракция – повторение) рождает то, что можно назвать презумпцией доверия. Суть ее в том, что доказательства обратного, скажем, неискренности, подозрительности, обмана, должна приводить сомневающаяся сторона. Важно учесть, что способом настройки на оптимум ожиданий выступает двойная контингентность. Социологический смысл контингенции (инаковости) состоит, во-первых, в готовности к восприятию партнера как «иного» лица с точки зрения Эго; во-вторых, в способности допустить некоторые отклонения от правил, колебания вокруг средней меры, но в рамках конвенциональных норм. Двойная контингентность возникает в силу того, что каждый из членов диады является одновременно и действователем, и объектом ориентации для другого, и, следовательно, настройка каждого должна осуществляться по одной и той же схеме, т. е. синхронно, на встречных курсах. Если, например, А позволяет себе в чем-то быть «иным», т. е. отклониться от типичной линии поведения с точки зрения общих правил, то он должен допустить это и для Б. Скажем, мужа, встречающегося в одиночку со своими друзьями, посещающего развлекательные мероприятия и т. д. не должно удивлять такое же поведение жены. В противном случае двойная контингентность нарушается, а значит, разумное и оптимальное согласование ожиданий на основе доверия становится затруднительным или невозможным.

Таким образом, социальный капитал диады – это те дополнительные возможности (сила, ресурсы, энергетика) и эмерджентные качества объединения, которые возникают на основе доверия и благодаря настроенности на согласование ожиданий путем двойной контингентности. Заметим, что в психологии существует давняя традиция (В. Меде, Ф. Оллпорт, В. М. Бехтерев и др.) экспериментальных исследований по выявлению влияния присутствия других людей на индивидуальную работоспособность, скорость реакции и т. д. Установлено, что в присутствии других людей (работа «на людях») возникает феномен социальной фицилитации (анг. facilitate – облегчение, улучшение), т. е. повышение показателей деятельности. Однако у некоторых людей, в частности излишне застенчивых, а также при выполнении сложных заданий проявляется так называемая социальная ингибиция (англ. inhibition), т. е. снижение эффективности деятельности. Думается, эти данные можно связать с проблемой социального капитала при условии, что взаимодействие мотивировано содержательно, а партнеры знают, понимают и доверяют друг другу.

Вступая в кооперативные отношения, актор (Эго) оказывается, как показал Парсонс, «перед лицом четырех основных типов проблем»[751].

1. Имеющийся у него в наличии продукт потребления становится доступным для другого (других).

2. В определенных рамках он получает результаты активности другого как вознаграждение.

3. Расширяется доступ к льготам, регулирующим отношения с действительными или потенциальными конкурентами извне.

4. В кооперации по логике самого производственного процесса актор может получить как власть над другим, так и признание своей зависимости от него, и он должен быть к этому готов.

В этой связи приведем слова известного российского философа М. К. Мамардашвили – одного из родоначальников знаменитого московского методологического кружка (ММК) наряду с А. Зиновьевым, Б. Грушиным, Г. Щедровицким. Он писал: «Друзья берутся за руки не только в песне, очень часто выручают, потому что в смысле внешней социальности ты одинок, но дружба есть связь двух одиночеств, трех одиночеств, четырех одиночеств… Ничего другого нет. Реальным содержанием общения у нас было просто спонтанное сообщество людей, которые представляли собой, я бы сказал, проявление бессмертия жизни. Это то, что прошибает асфальт»[752].

Социальный капитал сетей. Существует огромное количество книг и публикаций о сетях: их происхождении, видах, математическом аппарате, методологии, специфике применения в разных видах деятельности – бизнесе, организационно-управленческой практике и т. д. Вместе с тем предлагаются разные варианты определения понятия «социальная сеть», обсуждается его категориальный статус. Не вдаваясь в анализ многочисленных определений, продолжим намеченную логику. Чтобы понять, что такое социальная сеть, вернемся к диаде (схема 6.1).

Схема 6.1. Диада как звено сети

Диада не является сетью, хотя в ней налицо характерные для сети отношения, а также обмен информацией, товарами и услугами, ожиданиями и самой деятельностью. Диада превращается в сеть при включении в интерактивный процесс еще одного актора; при этом она становится одним из звеньев сети.

На схеме 6.2, а изображена неполная сеть, центром которой является актор А. Поскольку акторы В и С не связаны друг с другом напрямую, то информационным посредником выступает А (в аналитической модели предполагается, что возможность установления иных связей отсутствует). Тем самым посредник А может влиять на информационные потоки между В и С, в частности селектировать сведения, подвергать их собственной обработке и интерпретации и т. д. В сети возникает «структурная дыра», понимаемая как отсутствие непосредственных связей между любыми двумя партнерами. Нетрудно понять, какие проблемы могут возникнуть при такой сети в совместном бизнесе, особенно если акторы находятся в разных странах или регионах и должны продвигать на рынок определенные товары. Для нас в данном примере важно следующее: социальный капитал посреднической сети полностью обусловлен откровенностью информации, т. е. безусловным доверием между партнерами и моральными качествами (честность, обязательность, чувство долга и др.) центрального актора А.

Схема 6.2. Триада – элементарная форма социальной сети: а – неполная сеть с посредником; б – полная замкнутая сеть

Замкнутая триада, показанная на схеме 6.2, б, ликвидирует структурную дыру, одновременно с этим повышается возможность взаимоконтроля и корректировки информационных и других потоков, в том числе и финансовых. Однако процедуры согласования усложняются: акторы В и С, которые раньше не знали друг друга, теперь способны создать коалицию и затормозить полезные инновации А, просто из принципа «и мы не хуже». Все это может поставить под угрозу не только социальный капитал, но и само существование замкнутой триады.

Один из наиболее известных примеров из области принятия решений в триаде называется «дилемма заключенного» (схема 6.3). Суть его (примера) в следующем. Два человека – А и В – обвиняются в краже, но у следователя С нет улик против них. Их задержали, содержат и допрашивают по отдельности, предлагая каждому смягчить наказание за добровольное признание.

Заметим, что это типичный вариант триады с посредником и структурной дырой, поскольку А и В не имеют возможности общаться.

Схема 6.3. Дилемма заключенного: триада с посредником

Таблица 6.1.

Варианты решений в дилемме заключенного (знак «−» – отрицание, знак «+» – признание)

Как видно из табл. 6.1, возможны четыре варианта реагирования заключенных А и В на предложение о признании, поступившее со стороны следователя:

1) А− и В− – оба отрицают;

2) А− и В+ – А отрицает, а В признается;

3) А+ В− – А признается, а В отрицает;

4) А+ и В+ – оба признаются.

Наилучшим является первый вариант – отрицание обоими содеянного; только он мог бы при заданных в примере условиях привести их к освобождению. Но такой вариант возможен только при полной уверенности в другом, как в себе. Если этого нет, то у каждого из них возникает подозрение, что другой признается, чтобы облегчить свою участь. Пытаясь опередить собрата по несчастью, каждый решает признаться. В результате они выбирают самый худший для них вариант: признаются оба. Р. Швери утверждает: «Из «дилеммы заключенного» следует, что лучшая ситуация недосягаема, поскольку действия А и В не координированы»[753]. Автор данного примера Э. Аксельрод считал, что найти оптимальную стратегию можно только путем итерации, т. е. многократного повторения ситуации с возможностью обсуждения[754]. На наш взгляд, в этих объяснениях игнорируется сама возможность социального капитала в диаде А и В. Если они действительно совершили то, что им инкриминируется, то они не случайные знакомые, у них есть опыт общения, практика двойной контингенции, а значит, умение согласовывать ожидания и доверие друг другу как референт социального капитала. Но этот пример достаточно убедителен для вывода о том, что отсутствие социального капитала крайне затрудняет поиск правильных решений, учитывающих не только интересы Эго, но и Другого как партнера по взаимодействию. Под таким же углом зрения можно понимать известную в экономике формулу, называемую «Парето – оптимальность». Согласно ей, оптимальным признается такое распределение ресурсов, благ и т. д., при котором никто не может улучшить свое положение, не ухудшая положение других. Можно, видимо, сказать и иначе: для улучшения собственного положения необходимо улучшать положение других, что соответствует известному призыву (А. Лившиц) к российским олигархам: «Надо делиться». Обратим внимание на давно обсуждаемый в литературе «парадокс голосования». Утверждается, что личная польза от участия в голосовании меньше издержек (время, затраты на дорогу и т. п.), но тем не менее избиратели достаточно часто проявляют высокую активность[755]. С социологической точки зрения в этом трудно найти какой-либо парадокс, особенно если исходить из того, что, как сказал Ф. Фукуяма по поводу бизнеса, избиратели «должны полагаться на социальный капитал, который существует (а существует он не всегда) в более широком сообществе»[756]. Естественно, что там, где социальный капитал более широкого сообщества (страны) подорван, неизбежен абсентеизм (отказ от голосования). Этим и объясняется то, что многие страны снижают уровень участия: сколько проголосует, столько и считается. Поэтому некоторые президенты оказываются избранными, даже если за них проголосовало менее четверти избирателей. Это действительно парадокс, но не голосования, а соответствующего законодательства.

Один из трудных моментов в социологической характеристике социальных сетей связан с различением, вплоть до противопоставления, формальных и неформальных признаков. По определению Ф. Фукуяма, сеть как социальный капитал – это «группа индивидуальных агентов, которые разделяют неформальные нормы или ценности, помимо тех, которые необходимы для обычных рыночных операций»[757]. Как видим, автор стремится вывести социальную сеть за границы, с одной стороны, формальных организаций, с другой – рыночных отношений. На наш взгляд, такой подход не вполне соответствует эмпирической реальности. Как известно, к формальным регуляторам поведения людей относятся те, которые закреплены в качестве нормы, правила, предписания, стандарта в официальных правовых документах: законах, подзаконных актах, уставах, должностных инструкциях и др. Такие регуляторы внеличностны, универсальны, рутинны и оснащены соответствующей системой санкционирования – поощрений и наказаний. М. Вебер называл основанный на таких нормах тип административного управления бюрократией, сила которой в том, что она может и должна действовать «невзирая на лица». Отношения, строящиеся на основе строгого регламента как узаконенного свода правил называются формальными, точнее, служебными, официальными. Структурно они позиционируются по вертикали – субординация и по горизонтали – координация. Однако формальные регуляторы не способны охватить все сферы жизни, их действие, как правило, не выходит за границы организованной совместной деятельности – труд, учеба и др.

Неформальными регуляторами выступают моральные нормы, религиозные заповеди, психологические феномены – эмпатия, дружба, идентичность, эстетические вкусы и предпочтения, а также идейные убеждения, и отношения здесь строятся свободно, на основе взаимности, общности интересов и т. п. Вместе с тем отделить формальные отношения от неформальных на эмпирическом уровне во многих случаях крайне затруднительно. К тому же пример такой формы забастовки, как «работа по правилам» (строго по инструкциям), показывает, что, если из деловых отношений убрать неформальную составляющую, они деформируются, внося тем самым хаос в производственный процесс. Поэтому представление, что в социальные сети люди вступают «очищеными» от тех формальных регуляторов, которые детерминируют их взаимные отношения в организациях, трудовых коллективах и т. д., некорректно и неконструктивно. В любом случае значительная часть связей занятого человека (работающие, учащиеся, военнослужащие и т. д.) – это те люди, с которыми он контактирует в деловой сфере. Ф. Фукуяма приводит в пример Силиконовую долину, где «социальный капитал, произведенный такими неформальными социальными сетями, позволяет достигать масштабной экономии в научных исследованиях, что невозможно в больших вертикально-структурированных компаниях»[758]. В пояснении отмечено, что инженеры имеют возможность встречаться в баре «для того, чтобы обмениваться идеями и болтать»[759]. Но, если бы они болтали о футболе и т. п., это не стало бы «источником полупроводниковой индустрии». Разумеется, общение в неформальной обстановке стимулирует инновационную активность, но все-таки это должно быть общение по поводу все тех же формальных ценностей и корпоративных норм как целей деятельности. Нельзя же сводить нормы только к распорядку дня.

Что касается отличия социльного капитала от рыночных отношений, то с объяснением автора можно согласиться. Действительно, рыночный обмен не требует прямых контактов, он возможен и между анонимными агентами, и между людьми, которые не любят друг друга и т. д. Обмен между членами сети в принципе свободен от того, что понимается под калькулированием, подсчетом – сколько это стоит, особенно если речь идет об информации. Главное в том, что в социальных сетях имплицитно присутствует априорная презумпция доверия, а значит, и достаточный социальный капитал, снижающий трансактивные издержки. Опыт Японии, умеющей включать каждого работника в «большую семью компании» путем пожизненного найма, простроенной на всю жизнь карьеры, многих других процедур и стимулов, доказывает экономическую эффективность сетей. Но заметим, что при этом формальная структура не ликвидируется и не противопоставляется, а очень искусно сочетается с неформальными регуляторами. Неслучайно именно этот опыт в последние годы стремятся понять и ассимилировать другие страны. Несомненно, у Беларуси в этом плане хорошие возможности, если учесть, что в нашей ментальности не столь большое место занимает эгоцентризм, индивидуализм и т. д. и, наоборот, исторически существует некоторая тяга к спонтанному коллективизму, соучастности, готовности к взаимопомощи, в том числе и в форме «толоки».

Социальный капитал коллектива. Термин «коллектив» («коллективизм») оказался в эпицентре идейной борьбы еще со времен выхода на арену общественной мысли первых утопистов, а с середины ХХ в. он стал одним из символов «холодной войны». Либерально-индивидуалистическое общество стремилось не допустить этот термин ни в теорию, ни в повседневные практики общения; в то время как солидарно-коллективистическое делало ставку (по крайней мере декларировало) именно на укрепление и развитие коллективистского начала. В силу этого западные исследователи, особенно социальные психологи, пытаясь раскрыть механизмы взаимодействия людей, обращались исключительно к малым группам, изучали групповую динамику со стороны коммуникативных процессов эмоционального характера – симпатии, конформизма и т. д. Отдельные социологи использовали понятие коллектива, но не в категоризованной форме, а слишком обобщенно и схематично. Так, Парсонс под коллективом понимает такую систему действий, в которой «участники определяют некоторые действия как необходимые в интересах интеграции данной системы, а другие действия как несовместимые с этой интеграцией, потому и санкции организуются с учетом этого определения»[760]. К «эмпирическим коллективам» он относит «семьи, церкви, фирмы, правительственные организации, университеты»[761]. Верховным социетальным коллективом является общество как страна-государство. Пытаясь построить некоторую типологию, Парсонс выделяет три типа коллективов.

1. Община – преобладание экспрессивных интересов, т. е. символико-выразительных, нематериальных.

2. Организация – преобладание инструментальных интересов.

3. Ассоциация – имеющая «эксплицитные и формализованные правила, а также дифференцировавшиеся органы для осуществления действия (включая интерпретацию правил и принуждение к их исполнению)»[762].

Нужно отдать должное, что в разгар маккартизма Парсонс решился ввести этот «просоциалистический» термин, однако в понимании природы коллектива и его возможностей он не вышел за абстрактные представления. Психологическую теорию коллектива разработала группа советских ученых под руководством А. В. Петровского[763]. К сожалению, в силу ряда причин в жизнь она войти не успела, а сегодня и в постсоветских странах вытеснена на периферию научного интереса и учебных программ. На практике сохраняется некоторое метафорическое аддитивное представление о коллективе как «штатной численности персонала» предприятий, организаций, учреждений. А это значит, что исследования социального капитала коллектива необходимо начинать с четкой экспликации исходного понятия. Коллектив есть группа, в которой «межличностные отношения опосредованы общественно ценным и личностно-значимым содержанием совместной деятельности»[764]. Отсюда следует, что, во-первых, коллективом не может быть мафия, шайка и тому подобные криминальные структуры, поскольку в их деятельности нет общественно ценного содержания; во-вторых, размер коллектива ограничен возможностью личных контактов: персонал крупного предприятия, тем более общества в целом, не является коллективом, но может и должен в идеале представлять собой сеть первичных коллективов, скоординированных на основе солидарности (и в этом смысле термин адекватен); в-третьих, коллектив отличается от диффузной группы, случайного сообщества, толпы, компании тем, что объединяющим началом выступают цели, нормы и ценности совместной деятельности, а не просто личностные эмоциональные реакции друг на друга или на окружающий мир. Группа, возникающая по воле обстоятельств из незнакомых индивидов (учебная группа первокурсников, отделение новобранцев, новая спортивная команда, бригада и др.) имеет потенциал роста в сторону подлинного коллектива, но также и опасность деградации – распадения на группки, изоляции, борьбы, вплоть до непримиримых внутренних конфликтов. В этом плане формирование коллектива приобретает важнейшее практическое значение в качестве источника социального капитала.

Основными параметрами коллектива являются.

1. Коллективистическое самоопределение – форма взаимодействия индивида и группы на основе интернализованных коллективных целей, норм и ценностей, позволяющая индивиду свободно и избирательно относиться к коллективным инновациям и групповому давлению, не становясь на позиции конформизма или нонконформизма (негативизма).

2. Действенная групповая эмоциональная идентификация (ДГЭИ) – межличностное отождествление, при котором переживания одного из членов становятся мотивами поведения других, направляя их деятельность на достижение общей цели и одновременное блокирование источника (фрустратора) переживаний коллеги. Это не сумма эмпатий, альтруизма и др., а новый тип отношений на основе нравственных ценностей сотрудничества ради общей цели.

3. Возложение и принятие ответственности – адекватная самооценка вклада и персонализация ответственности за успехи и/или неудачи коллектива (победу или поражение в спорте).

4. Мотивация выбора в межличностных отношениях – устойчивая структура мотивов индивидуальной предпочтительности, определяющая ранги акторов с точки зрения их потенциала в решении коллективных задач.

5. Ценностно-ориентационное единство (ЦОЕ) – показатель сплоченности как интегральная характеристика внутриколлективных связей, отражающая степень согласованности оценок и позиций по наиболее значимым факторам совместной деятельности (ресурсам, распределению и т. д.).

Социальный капитал коллектива есть тот дополнительный ресурс, который на эмпирическом уровне проявляется как более высокая эффективность по сравнению с диффузной группой такого же состава и аналогичных условий деятельности благодаря сверхнормативной активности и синергетическому эффекту сотрудничества, сработанности, сыгранности в спортивных командах или в музыкальных группах. Под сверхнормативной активностью понимается «деятельность, осуществляемая над порогом узко-нормативной необходимости, то есть выходящая за пределы среднестатистической положительной нормы»[765]. С социологической точки зрения важно учитывать, что это не интенсификация или готовность работать сверхурочно и пр., – такое может иметь место и в диффузной группе, например, при аккордной оплате, что не говорит о ее социальном капитале. Сверхнормативная активность коллектива есть более высокий коэффициент полезного действия за счет, во-первых, заинтересованного участия всех в обсуждении планов, вариантов решения проблем, т. е. глубокого использования совокупного интеллекта и инновационной настроенности. Заметим, что, как показывают эксперименты, лабораторные группы, составленные из случайных людей, теряют безвозвратно до 80 % идей, дальнейшая разработка которых могла бы привести в конечном счете к успешному решению поставленной задачи. Во-вторых, благодаря экономии сил и времени, материалов, энергии и др., а также сокращению трансакционных издержек на чисто операционное согласование. В-третьих, высокий уровень доверия в подлинном коллективе снижает потребность в текущем взаимоконтроле, подстраховке, как и мысли о том, «как бы мне не перенапрячься», т. е. не сделать больше других и т. д. В группах с низким уровнем социального капитала подобные семена подозрительности, недоверия, перестраховки неизбежны. На примере спортивных команд можно убедиться, что в большом спорте побеждают те, у кого выше командный дух, в большей степени реализованы названные выше параметры коллектива, т. е. выше уровень социального капитала.

Социальный капитал социетального общества не сводится к сумме субкапиталов низших уровней. Он представляет собой дополнительный эмерджентный ресурс, возникающий благодаря упорядочению и координации всех факторов и условий общественной жизни, создающих атмосферу доверия в отношениях между людьми, определенность ожиданий и их релевантность в ценностно-нормативной системе, самосохранение целостности и возможности самореализации личности.

6.4. инновационные установки населения: предпроектный анализ

Реализация инновационного курса страны требует решения двух блоков задач: во-первых, создания организационных условий инвестирования, технико-технологической модернизации, обновления ассортимента товаров и услуг, реформирования отраслей социальной сферы и инфраструктуры и др.; во-вторых, вовлечения возможно большего числа людей в инновационный поиск, обеспечения поддержки общественно значимым начинаниям, формирования благоприятного инновационного климата, позитивных инновационных установок и восприимчивости нововведений. Первый блок задач, несмотря на известные объективные трудности, решается в Беларуси все более успешно: накапливается опыт, растет востребованность результатов научных исследований, укрепляются связи науки с реальным сектором экономики и социальной сферы, совершенствуются способы информационной поддержки, популяризации и стимулирования инноваций. Знаковым событием стало создание белорусского Парка высоких технологий, уже развернувшего производство программных продуктов как для внутреннего рынка – 15 %, так и на экспорт – 85 %. По словам В. Цепкало, поставлена задача «сделать условия ведения бизнеса в ПВТ лучше, чем у самых успешных стран мира»[766]. С социологической точки зрения важно понимание того, что хай-тек – это высокий уровень образования кадров, а значит, и соответствующая заработная плата.

Справедливости ради необходимо отметить, что имеются разные взгляды и оценки «объективных трудностей». Так, руководители успешных в этом отношении организаций среди «экономических факторов, препятствующих инновациям, назвали, во-первых, недостаток собственных средств, во-вторых, высокую стоимость нововведений, в-третьих, слабую поддержку со стороны государства»[767]. Создается впечатление, что все дело в финансах. Однако можно привести немало примеров, в том числе по результатам проверки КГК Республики Беларусь, когда инвестиции используются не полностью или закупаются далеко не самые передавые технологии и т. д. Неслучайно академик П. Г. Никитенко, анализируя перспективы развития логистики – одной из наиболее многообещающих инноваций, фактически новой отрасли, заметил: «Самое трудное, на наш взгляд, – это увязать программу с действующей административной системой, которая по своей природе не терпит инноваций. Не секрет, что многие чиновники просто боятся взять на себя ответственность, опасаясь, как бы завтра не попасть под контрольные и иные проверки»[768]. Это значит, что в реализации инновационного курса первостепенное значение приобретает организационное начало, включающее не только систему подготовки и мотивации кадров, но и адекватные механизмы стимулирования и тот социокультурный и психологический феномен, который называют инновационным климатом. На эмпирическом уровне показателями благоприятного инновационного климата являются атмосфера доверия между субъектами инноватики, рост социального капитала и поддержка со стороны государства и общества инновационных усилий каждого отдельного человека, коллектива, региона. Опыт Китая в этом отношении особенно показателен. Источником экономического чуда стали новые принципы взаимоотношений, при которых чиновник из контролера и надзирателя превратился в партнера и помощника предприимчивых людей: изобретателей, новаторов, бизнесменов и др.

С другой стороны, до сих пор встречаются утверждения о несовместимости командных методов управления с инновационным развитием. При этом аргументы берутся из советского прошлого о нашем отставании в области НТП. Однако вопреки подобным взглядам не вызывает сомнения, что инновационные исследования широко проводились в СССР, – без этого невозможны были бы неоспоримые достижения в области индустриализации, строительства городов, создания оборонного щита и освоения космоса. Инновационный поиск шел по разным направлениям. Прежде всего по линии фундаментальной науки и опытно-конструкторских разработок, а также в той области, которую принято называть новой техникой и технологией, ставя акцент на ее внедрении. И, наконец, отмечалось достаточно массовое движение рационализации и изобретательства. В последнем, при всех бюрократических сложностях с оформлением, стимулированием и т. д., во время наибольшего подъема (на рубеже 70–80-х годов ХХ в.) действительно участвовала целая армия производственников, в том числе и простых работников всех отраслей народного хозяйства. Так, в одиннадцатой пятилетке (1981–1885) в народном хозяйстве было использовано 190 тыс. изобретений, но еще 200 тыс. были зарегистрированы, но не использовались[769]. Не в этом ли одна из причин последующего отставания? Ведь не секрет, что специалисты из развитых стран (Япония и др.) буквально гонялись за бумагами из мусорниц отечественных БРИЗов, патентных служб и т. д. Период застоя – с его директивным планированием и ставкой на валовые показатели – затормозил этот процесс, а перестройка и переходный период подорвали основы единой инновационной системы, поставили на грань выживания фундаментальную науку. В то же время известно, что после развала союзного ВПК оказались утраченными 1200 высоких технологий, а Запад получил столько научно-технической информации, что собственными силами не мог справиться с ее расшифровкой и систематизацией, – пришлось приглашать отечественных специалистов.

В нашей стране новые импульсы инновационной деятельности, включая и научно-аналитическую работу, придала Концепция социально-экономического развития Республики Беларусь до 2015 г. В ней обоснована белорусская модель национальной экономики, в которой доминирующими характеристиками выступают информатизация и переход на инновационный ресурсосберегающий тип воспроизводства с интенсивным освоением новых и высоких технологий. Объективная необходимость такого поворота вытекает из требований обеспечения конкурентоспособности национальной экономики на мировых рынках. Именно конкурентоспособность, которая в прежнюю историческую эпоху оставалась периферийной задачей, выдвигается сегодня на передний план, становится доминирующим фактором не только экономического роста, но и общественного развития в целом. Нельзя не согласиться со следующим выводом Н. И. Сержинского: «Поэтому все сильнее стала ощущаться потребность в более глубоком понимании сущности, закономерностей и специфики эволюции инновационных систем. Большинство стран, в том числе Россия, интенсивно изучают инновационные процессы, протекающие на микроуровне, где и проявляются все стороны экономической политики и формируется инновационная стратегия предприятий»[770].

Социологические исследования в этой области только разворачиваются[771], тем не менее в прессе встречаются высказывания, содержащие количественные оценки и генерализированные выводы. Так, психолог Т. Смородинова пишет: «По статистике, только 15 % населения открыто ко всему новому. Остальные же при виде перемен будут их критиковать, принижать, сопротивляться. Кроме того, существует такое понятие как «психология поколений». Например, поколение 40–60-х – это «потерянное поколение», 60–65-х – «поколение бизнесменов», 65–70-х – «нигилисты» и так далее»[772]. Обоснованность подобных утверждений вызывает сомнения. Прежде всего смущает репрезентативность данных со ссылкой на статистику. Статистические наблюдения за инновациями в Республике Беларусь введены с 2000 г., когда были обследованы «двести предприятий наиболее наукоемких отраслей промышленности на предмет оценки их инновационной деятельности»[773]. Понятно, что такого рода данные неправомерно распространять на все население, как и заключать, что уровень поддержки нового слишком мал («только 15 %»). Для такого вывода нужны сравнительные данные, как с предыдущим периодом нашей истории, так и с другими странами. Страница, на которой помещен комментарий психолога, озаглавлена: «Почему белорусская экономика до сих пор советская?» В таком контексте новое ассоциируется главным образом с либеральной рыночной экономикой. Видимо поэтому, поколение 40–60-х годов названо «потерянным», хотя его вклад в создание современной культуры и науки, промышленности и социальной сферы неоспорим. То, что большинство не приняло идеи «шоковой терапии», не раскусило (или, наоборот, раскусило) смысл ваучеризации, огульной приватизации, не понимает выгоду фондового рынка и финансовых пирамид и т. д., вовсе не говорит, что они противники нового, в том числе и европейских ценностей. Парадокс, но человек, открытый ко всему и всякому новому, – только потому, что это нечто иное, – оказался бы просто флюгером, не имеющим каких-либо самостоятельных ориентаций. Кстати, таких уже немало среди «гламурных тусовщиков» – в области моды, путешествий, политических взглядов, убеждений и др. Одним словом, такого рода обобщения не только не приближают к раскрытию сущности инновационных процессов, психологии изобретательности, но скорее удаляют от этой цели.

Что касается второго блока задач по реализации инновационного курса, ясную программу действий создать весьма не просто. Процесс безусловно идет, что хорошо заметно даже на бытовом уровне, но это проявляется главным образом в повышенном внимании к освоению новинок, т. е. движению вслед за предлагаемыми продуктоновациями – от сникерсов и мобильных телефонов до иномарок и Интернета. Для того чтобы дать научные ответы на вопросы об отношении к инновациям разных групп и категорий населения, их включенности в поисковую деятельность, оценке заимствований и возможностей их ассимиляции (особенно социальных нововведений), необходим конкретно-социоло– гический анализ. Предметом такого анализа целесообразно взять установку, представляющую высший уровень организации человеческих сущностных сил, динамический элемент сознания и регулятор поведения. Мониторинг инновационных установок с учетом статусных, ролевых и других различий, а также особенностей, связанных с местом проживания, уровнем дохода и образования, семейным положением позволит накопить необходимую информацию для решения практических вопросов о том, как вовлекать людей в инновационный поиск, новаторство, изобретательство на своем рабочем месте, по месту жительства, в коммунально-бытовой сфере и т. д.

Нет сомнения, что первостепенное значение для теории и практики инноватики приобретает человеческое измерение, т. е. отношение людей к новому, готовность к участию в поисках. Повседневные наблюдения показывают значительную дифференциацию людей по данным признакам: наряду с неутомимыми новаторами и вечными изобретателями присутствуют непоколебимые традиционалисты, ретрограды и догматики, между ними – скептики, нигилисты, приспособленцы и пр. Если взять непроизводственные инновации, которые по самой своей природе связаны с управляемыми изменениями – иначе они не были бы социальными, т. е. массовыми и системными, то выяснится, что кроме заинтересованных сторонников и творческих соучастников есть и те, кто пытается их блокировать разными способами – от скрытого саботажа до показного активизма («пыль в глаза»). Вместе с тем сегодня очевидно и другое: при изменении условий, открытии известного шлагбаума под названием «Инициатива наказуема», создании механизмов поддержки и стимулирования инновационная активность людей повышается. Известный русский исследователь творчества И. И. Лапшин, признавая, что нужда есть мать изобретения, писал: «В основе изобретательности человека лежит сложная совокупность наклонностей и инстинктов. Стремление к удовлетворению житейских нужд и свободная игра творческих способностей, как мы увидим, в равной мере принимают здесь участие»[774]. Понятно, что изобретательность, творчество вообще – это формы инновационного поиска, и для нас важно то, что автор стремился, как отметил в послесловии к его книге В. Ф. Пустарнаков, «осмыслить не только то, «как это происходит», но и то, «как это надо делать»[775]. В этой мысли мы видим серьезный методологический посыл всем исследователям социологии и психологии инноваций. Важно не только точно описать, как люди воспринимают, оценивают и ассимилируют новое, но и на основе репрезентативных данных осмыслить – вместе с ними, через их личный опыт, – как они делают нечто новое в своих конкретных жизненных ситуациях – придумывают, экспериментируют, изобретают, меняют и т. д.

Решающее значение для выполнения таких задач имеет правильно выбранный понятийный аппарат, позволяющий концептуализировать изучаемый феномен и найти эмпирические индикаторы для сравнительной оценки его человеческих измерений. Исходной категорией является инновационная активность. Под активностью вообще понимается свойственная живым существам «их собственная динамика как источник преобразования или поддержания ими жизненно значимых связей с окружающим миром»[776]. Переходя к человеческой активности, целесообразно акцентировать внимание на ее преобразовательном характере. В. Л. Хайкин в этой связи пишет: «Преобразовательное свойство раскрывается в построении иного, позволяющего не просто адаптироваться к сегодняшнему окружающему миру, но и проектировать завтрашние условия природной и культурной адаптации, целенаправленно их осуществлять, как условия нового проектирования»[777]. Не вдаваясь в некоторые детали, можно принять следующую дефиницию. Инновационная активность есть движение (динамика) актора в направлении поиска возможностей (способов, методов, ресурсов) по изменению тех элементов жизненной ситуации, которые не соответствуют его ожиданиям в настоящее время или, как он прогнозирует, могут потерять такую способность в будущем. Если ситуация оценивается как безусловно удовлетворяющая субъекта, то она просто воспроизводится, поддерживается, т. е. имеет место активность репродуктивного типа. Для характеристики субъективной стороны процесса нововведений в литературе используются термины «инновационное восприятие» и «инновативность». Под инновационной восприимчивостью понимается «способность генерировать передовые научно-технические идеи и готовность гибко перестраивать производство в соответствии с созданием и использованием инноваций»[778]. Данное определение относится только к производственной сфере и имеет в виду хозяйствующих субъектов (юридических лиц) в их конкретной экономической деятельности. Но «способность», «готовность» – это не параметры завода, фабрики или фирмы, а психологические диспозиции человека. И в этом смысле инновационная восприимчивость есть, прежде всего, личное (а на этой основе и коллективное) отношение к новшеству – принятие/непринятие, поддержка/сопротивление, понимание значимости и императивности поиска и необходимости своего посильного участия в нем. Если взять непроизводственную сферу, например социокультурные нововведения, моду или индивидуальное потребление, то в данном случае инновационные ориентации означают персональные предпочтения в ситуации выбора. В то же время социальные инновации, представляющие собой управляемые изменения в сфере образования, здравоохранения, жилищно-коммунальных, транспортных и других услуг, требуют не перманентного генерирования новых идей, а чаще всего заинтересованной и осознанной реализации намеченного. Понятие «инновативность» рассматривается как «эмоционально оценочное отношение к нововведению, различие в восприимчивости субъектов к инновациям, а новаторство – восприимчивость субъекта к новым в данной системе идеям, опыту, представляет собой в большей степени не только движение по распространению новшеств, а черту личности, которая характеризуется высоким чувством нового, стремлением к передовому, прогрессивному, непримиримостью к консервативному мышлению»[779].

Однако для выявления таких новаторских «черт личности», как правило, используются ad hoc – наблюдение, метод кейс-стади, а также статистика результатов, учитываемых постфактум. При этом мотивационная установочная направленность выносится за скобки. Вопрос о том, можно ли и как формировать новаторские способности, стиль мышления, влиять на инновационное поведение индивида, не рассматривается или переносится в другую плоскость. На наш взгляд, в аналитическую понятийную сетку необходимо ввести категорию «установка» и использовать ее эвристический потенциал для анализа инновационного поиска. Необходимо, конечно, учесть многозначность данного термина. Многие до сих пор помнят телевизионное обращение А. Кашпировского: «Даю установку». В нем – некоторый код суггестера, настраивающий внимание, но не имеющий отношения к реальной деятельности, тем более инновационной.

Термин «установка» впервые употребил Г. Спенсер в работе «Основные начала» (1862) в качестве одного из принципов бытия. Обращение Спенсера к данной категории объяснялось тем, что в его понимании эволюция как самодвижущийся процесс развития была бы невозможна, если бы система (агрегат, организм – по его терминологии) каждый раз принуждалась заново искать способы поведения. На всех уровнях живой материи существует некоторый набор предуготовленных – запрограммированных или приобретаемых – стандартных форм реакций на условия среды. В этом смысле установка понимается как константный регулятор реагирования и поведения в отличие от его изменчивых признаков. На биологическом уровне она проявляется в таких формах, как гомеостазис – сохранение функций организма за счет изменения реакций генотипа: тропизмы – у растений, инстинкты – у животных.

У человека принято различать два класса установок: а) общепсихологические – характерные для «человека вообще» и существующие на индивидуальном уровне; б) социально-психологические – коллективные по своей природе, отражающие социальные ценности конкретной общности и индивида как представителя, члена данной общности. Это деление закреплено терминологически: первый класс называют просто установками (в английском языке Set, в немецком – Einstellung), второй – социальными установками или как калька с английского «аттитюд» (без перевода на другие языки).

Как общепсихологический феномен установка есть «состояние готовности к определенной форме реагирования, нейродинамически «закодированная модель» конечного результата реакции, предвосхищающая эту реакцию во времени, и поэтому являющаяся неотъемлемым компонентом структуры целенаправленной деятельности»[780]. Из истории психологии можно отметить введенное русским психологом Н. Н. Ланге понятие «моторная установка», представителями вюрцбургской школы – «установка сознания», А. К. Гастевым (директор Центрального Института Труда в 30-е годы) – «трудовая установка».

В теории установки, разрабатываемой грузинской школой Д. Н. Узнадзе (1887–1950), использовался новый методологический подход. Во-первых, по определению Узнадзе «установка является целостным динамическим состоянием субъекта, состоянием готовности к определенной активности, состоянием, которое обуславливается двумя факторами: потребностью субъекта и соответствующей объективной ситуацией»[781]. Во-вторых, вводится понятие «фиксированная установка», которая отличается от ситуационной тем, что закрепляется при многократном повторении. В-третьих, установка «не осознается в виде особого переживания или феномена сознания»[782], т. е. она относится в этом смысле к неосознаваемым психическим явлениям. Тем самым, как отмечала Г. М. Андреева, исключается ее применение к изучению сложных высших форм человеческой деятельности. «Установка в контексте концепции Д. Н. Узнадзе более всего касается вопроса о реализации простейших физиологических потребностей человека»[783]. В-четвертых, установка описывается как модус субъекта, т. е. особое целостное состояние. «При встрече потребности и ситуации, – подчеркивает И. В. Имададзе, – происходит видоизменение всего субъекта, а не индивидуализация и конкретизация его частного момента – потребности»[784].

Теория установки Узнадзе подрывала традиционные представления о предмете психологии как о «субъективном пространстве сознания» (М. Г. Ярошевский) и стимулировала исследования в области социальных установок (аттитюдов). Характерно высказывание Узнадзе относительно установки волевого поведения, которое в отличие от импульсивного поведения имеет в основе не актуальную, а воображаемую, мыслимую ситуацию. Он писал: «Cубъект не может прямо воздействовать на установку, чтобы произвольно изменить ее, вызвать или пресечь, он только через идейную ситуацию (выделено нами. – С. Ш.) действует на нее. Однако не от желания субъекта зависит, когда эта идейная ситуация может вызвать установку; субъект может только засвидетельствовать, произошло ли в нем опосредованно вызванное им изменение или нет»[785]. Хотя концепт «идейная ситуация» здесь не расшифрован, его можно раскрыть. Применительно к нашей теме представим, что молодой солдат-новобранец осваивается с требованиями воинского порядка и нового для него образа жизни. В начале они кажутся ему избыточными, может быть, даже унижающими личное достоинство. Но со временем формируется установка, и тогда, наоборот, раздражение и неприятие вызывают малейшие отклонения от установленного порядка, например, брошенный мимо урны окурок. Как и когда произошла эта трансформация? Понятно, что невозможно сказать себе: с завтрашнего утра я начинаю ценить и уважать уставные отношения. Влияние действительно идет через идейную ситуацию, в которую включены многие факторы: письма из дома, советы товарищей, пример «стариков», разъяснения командиров, самооценка и пр. Но это уже не просто индивидуальная установка «человека вообще», как, например, у Робинзона, который раскладывает по полочкам все свое имущество, чтобы не терять время на поиски. Нет, в нормальном армейском коллективе такая предрасположенность к поддержанию порядка возникает практически у всех солдат, а это и есть социальная установка.

На первый взгляд может показаться, что аттитюд ничем не отличается от просто установки (Set): феноменологически и та, и другая характеризуют состояние предрасположенности, готовности, настроенности к определенному способу восприятия, реагирования и действования в сходных ситуациях. Однако между ними имеются не только сходства, но и существенные различия содержательного плана. Так, социальная установка охватывает более широкие и качественно иные средовые параметры ситуации и ее контекст. Если в общепсихологической модели установки ситуация является для субъекта в общем и целом предметной («встреча потребности с ситуацией» (по Узнадзе) есть не что иное, как обнаружение доступного предмета потребности), то в аттитюде главный компонент среды – это «другие» в их актуальном или виртуальном (предполагаемом, воображаемом) наличии. Присутствие других людей задает параметры ситуации, т. е. требует выяснения, кто они, помогают или противодействуют и т. д. Контекст установочной активности субъекта как раз и определяется соотнесенностью с реакциями окружающих, учетом их возможных положительных или отрицательных санкций и т. д.

Во-вторых, объектами социальной установки может быть только то, что несет на себе знак социально-культурной ценности данной общности или презентирует ее в символической форме. Это могут быть как самые высокие метафизические категории, религиозные заповеди, историко-культурные символы, так и обычные предметы, потребительские товары и пр. Почему, например, мы не едим лягушек, змей, улиток, насекомых, а другие народы исключают из рациона свинину или говядину? Понятно, что не по кулинарным достоинствам, а исключительно из сложившихся социальных установок. Такое же разнообразие наблюдается в одежде, дизайне, досуговых занятиях и многом другом. Дифференциация трудовых установок охватывает не только большие этнические и социальные группы (этносы, нации, классы, сословия, исторические типы культуры), но и профессиональные категории вплоть до узких специальностей. Не будем здесь обсуждать сложную проблему общечеловеческих ценностей и универсалий культуры.

Таким образом, социальные установки выражают отношение людей к ценностно значимым объектам (предметам, явлениям). Отсюда следует, что таких установок не может быть относительно того, что не обладает ценностным статусом или теряет его в силу особенностей «идейной ситуации». Например, в начале переходного периода (перестройки по Горбачеву) стихийный в основном процесс изменения ценностного сознания привел к тому, что некоторые фундаментальные ценности, определяющие живучесть общества как системы, оказались девальвированными (дружба народов, патриотизм, воинская честь, солидарность, бескорыстная помощь и т. д.), соответственно, социальные установки такого типа перестали воспроизводиться. Правда, в последствии большинство из них восстанавливается на новой основе в рамках суверенных государств. Важно также, что аксиологический уровень обретают ранее периферийные явления: обязательность в деловых отношениях, ценности работы и рабочего места, права человека и т. д.

Как уже отмечалось, те социальные установки, которые закрепляются («кодируются») в структурах сознания и нервной системы, приобретая устойчивый фиксированный характер, становятся своего рода программами реагирования и действия социальных субъектов – индивидуальных и коллективных.

История исследований установки начинается даже не со Спенсера, впервые употребившего данный термин, а с лабораторных экспериментов Л. Ланге (1825–1885), в которых было выявлена зависимость времени реакции (ВР) от направленности испытуемого. Направленность на стимул удлиняла ВР, а направленность на действие (например, нажатие кнопки, ответ на вопрос и т. п.) сокращала ВР. М. Г. Ярошевский отмечал: «Работа Л. Ланге стала объектом многолетних споров. Ее исторический эффект состоял в том, что было обнаружено детерминационная роль предварительной установки испытуемого, выражающейся во внимании»[786]. В психофизиологических опытах Мюллер и Шуман выявили, что после многократных сравнений двух предметов разной массы уже и тела равной массы начинают восприниматься как неравные. Такая иллюзия возникает в силу предварительной настройки мышечной системы. Обобщая и развивая полученные данные, глава вюрцбергской школы О. Кюльпе (1862–1915) высказал предположение, что не только мышечной системе, но и сознанию как таковому присуща преднастройка на предполагаемый раздражитель и на соответствующий тип реакции. Так появляется термин «установка сознания» и разворачивается работа по его категоризации, включая определение онтологического статуса, места и роли в механизмах регулирования поведения, соотношение с другими понятиями и т. д. С этого момента и начинается история исследований установки. К непосредственным категориальным предпосылкам, без которых само движение научной мысли по выявлению установочной активности человека было бы невозможным, следует отнести такие концепты, как «антиципация», «врожденное знание» и «опережающее отражение».

Антиципация (от лат. аnticipo – предвосхищение) – понятие, обозначающее способность предвосхищения тех или иных еще не свершившихся событий или будущих результатов предполагаемого действия. Термин введен древнегреческими философами: у стоиков антиципация – это дар проскопии (проникновения в будущее), доступный мудрецам; у эпикурейцев – угадывание и выбор того, что полезно для счастливой жизни. Уже здесь видно, что антиципация легко сближается с ясновидением, спиритуализмом, пророчеством и т. п. Именно это дало основание Ф. Бэкону изгонять предвосхищение из науки, заменяя его строгими методами познания. И. Кант понимал природу антиципации как априорные формы познания, присущие субъекту до начала процесса познавания; у А. Бергсона – это было интуитивное постижение мира и т. д. Кстати, попытка вольного перевода латинского термина «anticipatio» как «доопытное представление»[787], на наш взгляд, не корректна. Так, предсказание погоды по приметам является именно опытным предвосхищением. Понятно, что оно не существовало бы многие века, если бы вероятность «угадывания» была незначительной.

В конце ХIХ в. В. Вундт (1832–1920) ввел понятие антиципации в психологию: главным образом для характеристики «представлений воображения», т. е. представлений об отсутствующих объектах или о результатах тех действий, которые еще не начаты, а лишь предполагаются. Позже это понятие вошло во все социогуманитарные науки. Оно позволяет, во-первых, объяснить, как достигается согласованность взаимных ожиданий двух и более акторов – путем предвосхищения возможных вариантов реагирования партнера в ответ на собственные действия; во-вторых, понять упорядоченность внутренних структур Я-концепции – благодаря антиципирующей способности видеть себя со стороны, глазами других людей, а не только интроспективно (самонаблюдательно); в-третьих, концептуализировать мотивационный процесс. «Суть побуждения, – по словам Л. И. Анцифировой и Б. М. Величковского, – состоит в предвосхищении возможных действий, которые приведут к влекущим за собой определенные последствия результатам. Качество и степень привлекательности антиципируемых последствий с точки зрения пользы, затрат времени и усилий, оценки другими и самооценки решающим образом зависят от мотивов»[788]. Именно поэтому является правомерным и приобретает эвристическое значение термин «мотивационная установка», выражающий содержательную и структурную обусловленность установки со стороны мотивов.

Врожденное знание («врожденные идеи») – одна из категорий гносеологии. Она восходит к учению Платона об эйдосах (идеях-образах), которые заранее содержатся в душе наподобие «матриц» вещей и предметов внешнего мира. Познание и есть припоминание (анамнесис) эйдетических прообразов (врожденного знания) души. Такой вариант толкования врожденного знания разрабатывался в эйдологии Э. Гуссерля, в неотомизме и др. Немецкий психолог Эрих Йенш (1883–1940) создал учение, названное им «эйдетика», согласно которому люди делятся на разные типы по критерию «душевной предрасположенности», определяющей рецептивные и продуктивные различия. В психологию вошел термин «эйдетизм», обозначающий особенно яркие и точно воспроизводимые представления памяти («как сейчас вижу»). Считается, что основой эйдетических образований является остаточное возбуждение анализатора[789], но поскольку они сохраняются длительное время, порой годами, то логично предположить, что эйдетические прообразы коррелируют с ценностными аспектами (смыслами) установки.

Второе направление связано с пониманием природы знания. Сенсуалистская модель «tabula rasa» – чистая доска, термин Аристотеля, категоризованный Локком, – исключала саму возможность какого-либо вне– или доопытного знания. Известное положение Локка: «Ничего нет в интеллекте, чего не было бы в чувствах» – Лейбниц дополнил – «кроме самого интеллекта». Поддерживая положение Декарта о врожденных идеях, Лейбниц говорит о существовании в душе известных предрасположений, благодаря чему из нее могут быть извлечены внеопытные истины. В своей теории рефлекса Декарт исходил из модели механического автомата, в которой имплицитно содержится допущение, что простейший регулятор, например давления, знает, «когда нужно открыть клапан», чтобы не допустить разрушения котла. Такое же знание по аналогии можно приписать и безусловному рефлексу. Характерна точка зрения социолога и криминалиста Г. Тарда, который писал: «Все, что человек умеет делать, не учась на чужом примере (ходить, есть, кричать), – физиологическое; но обладать какой-либо походкой, петь арии, предпочитать определенные блюда – все это социальное»[790]. Поскольку умение делать есть технологизация знания, то речь идет о выделении того, что человек знает изначально и того, чему должен учиться у других людей, приобретать на основе прежде всего, как считал Тард, законов подражания.

Заслуживает внимания идея лингвистических универсалий, выдвинутая американским социолингвистом Н. Хомским. Сравнив четыре тысячи языков народов мира, он обнаружил, с одной стороны, их существенные отличия друг от друга звуками и символами, с другой – сходство по синтаксису, т. е. способу сочетания слов в предложении, а значит, по форме мысли. С его точки зрения это обусловлено «глубинными структурами», в основе которых лежат укорененные в человеческой психике и мозге «врожденные настройки». Они то и определяют правила («схема универсальной грамматики») образования «наполненных значениями предложений и объясняют переводимость одних языков на другие»[791].

В этом, далеко не беспредметном, споре нетрудно заметить расхождения, источником которых являются разные понимания природы знания. При сугубо рационалистической трактовке знания (позитивизм) как логически правильного дедуктивного вывода или индуктивного обобщения чувственных и/или экспериментальных данных врожденным оно быть не может. Более того, все вне– и доопытные сведения, не укладывающиеся в рациональную схему, к знанию не причисляются. Тем самым из совокупного тезауруса исключаются здравый смысл, интуиция, суждения вкуса (И. Кант), метафизические трансцендентные и ценностные умозаключения. Но если к знанию относят любые когнитивные формы (мнения, убеждения, верования и т. д.), которые способствуют правильной ориентации в мире и оптимизации решений в ситуации выбора, то ответ не столь очевиден. Можно сослаться на К. Юнга, считавшего, что «в памяти есть область, в которой хранится опыт предшествующих поколений, образованный совокупностью Архетипов». По этому поводу В. Н. Колесников заметил: «Но мы привыкли думать, что вспомнить можно только то, что сам видел, но забыл»[792]. При таком подходе следует признать наличие у человека если не «готового» до– и внеопытного знания, то определенного когнитивного потенциала (задатков, априоризмов, архетипов и др.), составляющего содержание того, что именуют врожденным знанием.

Под опережающим отражением понимаются некоторые когнитивные акты относительно объектов (явлений), которые актуально не присутствуют в познавательном поле (в сфере чувственного восприятия), хотя могут быть представлены в нем виртуально. Факты такого отражения широко известны по наблюдениям над животными. А. М. Коршунов писал: «Опережающее отражение у животных связано либо с врожденными программами – инстинктами, либо с программами, приобретаемыми в ходе индивидуальной жизнедеятельности, – пожизненно формирующимися функциональными системами»[793].

У человека опережающее отражение проявляется в формах целеполагания, воображения, проектирования, инновационной деятельности, вообще во всем и везде, где требуется не просто репродукция, производство по шаблонам, а творческий подход. Однако, несмотря на повседневную представленность феноменов опережающего отражения, его природа длительное время оставалась невыясненной, а категориальный статус – неопределенным. Выдающийся русский физиолог П. К. Анохин (1918–1974) раскрыл физиологический механизм опережающего отражения и показал, что оно является регулятором становления и развития любой функциональной системы. Как писал Л. Р. Грэхэм, «понятие «опережающее отражение» было разработано Анохиным в конце его жизни»[794]. Точнее было бы сказать, что это было время опубликования результатов исследований, поскольку длительное время теория отражения не допускала употребления данного понятия. Анохин смог преодолеть этот запрет, но не как философ, а как естествоиспытатель. Логику его анализа можно представить следующим образом.

Согласно традиционной модели, идущей от Декарта, рефлекторная деятельность является целенаправленной и адаптивной. Но возникает вопрос: как организм узнает о том, что желаемая цель достигнута? «Весь имеющийся в арсенале нашей нейрофизиологии материал, – писал П. К. Анохин, – не может дать нам ответа на этот вопрос… Нет никаких видимых с обычной точки зрения причин, почему одна из афферентаций стимулирует центральную нервную систему на дальнейшую мобилизацию рефлекторных приспособительных актов, а другая – наоборот, останавливает приспособительные действия»[795]. В поисках ответа были введены новые термины, приобретшие в последствие общенаучное концептуальное и методологическое значение. Это «обратная афферентация», ставшая прообразом обратной связи в кибернетике (афферентация (лат. аfferenc – приносящий) – возбуждение, передаваемое по нервным волокнам от иннервируемых тканей к центральной нервной системе); «акцептор действия» (от лат. аcceptare – принимать, одобрять) – контрольный аппарат в нервной системе, основанный на сильном наследственном безусловном рефлексе и связанный с условным раздражителем; «опережающее отражение» – «заготовленный комплекс возбуждений», существующий в организме до того, как оформился сам рефлекторный акт. Организм узнает о достижении цели путем сравнения информации, поступающей по каналу обратной афферентации с заготовленным комплексом возбуждений. В случае несовпадения возникает необходимость в дальнейшей мобилизации рефлекторных актов, т. е. продолжения действия. Заготовленный комплекс состоит из генетической программы и следов прошлого опыта. Это и есть физиологическая основа опережающего отражения. Благодаря ему организм «знает» цель и, соответственно, стимулирует или останавливает рефлекторные действия. Кроме того, он заранее «умеет» дифференцировать раздражители (стимулы), четко выделяя те, которые соответствуют наследуемым безусловным рефлексам.

Идеи Анохина позволяют понять и психологический уровень опережающего отражения. Безусловно, если исходить из абстрактной пассивно-созерцательной модели гносеологического субъекта, то опережающее отражение невозможно. Восприятие, тем более копирование, фотографирование несуществующего объекта было бы не более чем фантомом, призраком. Но реальный человек – существо активное, адаптивно-адаптирующее, целеполагающее. Постановка цели связана прежде всего с предвидением – пусть и неточным, маловероятным и т. д. – результата деятельности, а следовательно, с формированием плана, созданием идеального образа объекта и схемы (проекта) его изменения. Человек, вообще, не работает непосредственно с объектами, он всегда конструирует предмет деятельности, исходя из цели и свойств объекта, существенных в данном отношении. Одно дело, когда дерево рубят на дрова, другое – на строительство дома. Таким образом, опережающее отражение и есть мысленное конструирование предмета деятельности из тех элементов действительности, которые доступны и адекватны целям человека.

Установка по своей природе и сущности является одной из форм опережающего отражения. На физиологическом уровне она представляет собой замкнутый рефлекторный контур, саморегулирующийся посредством сравнения рецепторной информации с уже имеющейся в «заготовленном комплексе возбуждения». Поэтому у животных содержание опережающего отражения не выходит за пределы генетической программы и прошлого опыта, запечатленного в нервных структурах. У человека помимо организменных, физиологически обусловленных установок (моторные установки, динамические стереотипы, вырабатываемые в процессе тренировок) имеются также социальные, представляющие собой инверсию (переворачивание) антиципации. Например, предсказание погоды по приметам – есть антиципация, а готовность действовать в соответствии с этим прогнозам – есть установка. Тем самым преодолеваются дисциплинарные разночтения данного термина, обеспечивается системное единство самого феномена. При таком подходе разные виды установок – физиологические, общепсихологические, социально-психологические – можно рассматривать не как рядоположенные явления, а как одно явление на разных уровнях своей целостности. Еще раз отметим, что аттитюд – это психологическое переживание индивидом ценности (значения, смысла) социального объекта или «состояние сознания индивида относительно некоторой социальной ценности»[796]. Отсюда следует, что всякое новшество, с которым знакомится индивид, проходит на первом этапе процедуру ценностной проверки. Если этот этап успешен, то на основе опыта и рефлексии постепенно формируется инновационная установка. Всякая инновация включает ряд обязательных моментов, которые присутствуют в ней в полной или свернутой форме в зависимости от этапов осуществления: а) общая идея направленных изменений, замысел, ноу-хау;

б) проект реализации; в) новый товар, услуга, способ действия (методы, приемы и т. д.), формы отношений (паттерны), организации и т. д.; г) сама инновационная деятельность, направленная как на творческую ассимиляцию новшеств, так и на изобретательность, модернизацию, перекомбинацию и пр.; д) инвестиции как финансовое обеспечение инновационного процесса.

Исходным пунктом, первоначалом, зерном инновационного процесса является новая идея. Формой ее презентации, как правило, выступают некоторые вероятностные предположения о возможности и способах изменения существующего положения дел (технологии, организации, продукта и др.) в той или иной области человеческой деятельности. Разумеется, изменений в позитивном направлении для повышения эффективности, качества и/или обоснованности решений социальных вопросов. Нет смысла повторять, что совокупность таких идей – в их селекции и преемственной разработке – создает подлинный фундамент цивилизации во всех отношениях – от производства самых утилитарных вещей до вершин искусства и форм общественного устройства. Для изучения установок населения на инновационные идеи важно учитывать не только значимость, но и доступность их содержания массовому восприятию. Скажем, суперновые эксперименты на Большом адронном коллайдере понимают только узкие специалисты. Заведомо ясно, что ни в одной стране мира у простых людей нет определенной реакции по данному поводу.

Вместе с тем по более земным, хотя и достаточно сложным проблемам, население высказывается вполне определенно. Так, в мониторинговом исследовании перспектив использования разных источников для развития энергетики Республики Беларусь, проводимом в течение ряда лет Институтом социологии НАН Беларуси, общественное мнение высоко оценило, конечно, газ и нефть: индексы перспективности соответственно 81,2 и 62,4 процентных пункта. Вместе с тем выражено достаточно позитивное отношение к тем источникам энергии, которые для широкого использования в Беларуси требуют инновационных подходов. Так, индекс перспективности ядерного топлива, по данным республиканского опроса 2008 г. (репрезентативная выборка 2126 чел.), составил 58,6 п. п., гидроэнергии – 48,0, торфа – 39,7, древесины – 38,7, бытовых отходов – 35,3, энергии ветра – 34,6, отходов растениеводства – 26,7 п. п.[797]. Как видим, далеко не ко всему новому люди относятся настороженно. В данном случае в установке заметен эффект опережающего отражения: население, можно сказать, подталкивает соответствующих специалистов к поиску новых для Республики Беларусь источников энергии.

Проект реализации – первый шаг к воплощению новой идеи. Если речь идет о новой технике и технологии, то это опытно-конструкторские разработки. Но в социальных инновациях они выступают в форме концепций, программ и других решений, принимаемых руководством страны, министерствами и ведомствами, местными органами власти как нормативные акты определенного уровня действия. Большая часть таких решений является инновационной по определению. Они затрагивают интересы людей, направлены на улучшение ситуации, вносят перспективную определенность и имеют системный характер. Вместе с тем очевидно, что инновационные установки населения не есть одномоментная реакция, они формируются постепенно на основе сравнения и накопления опыта. Например, социологические исследования в начале 2008 г. показали, что 12-летний срок обучения в средней школе и обязательная профилизация не оправдали ожиданий населения – не снизили нагрузку школьников и не повысили качество образования. Исходя из этого, Президент страны издал специальный декрет, направленный на изменение ситуации. На этом примере видно, что при изучении установок населения необходимо выяснять не открытость «ко всему новому», а восприятие и оценки конкретных решений, особенно в социальной сфере.

Заключение

Современная белорусская социология имеет достаточно высокий, хотя и не многочисленный, кадровый потенциал, серьезную теоретико-методологическую базу, огромный объем эмпирических данных, большое число оригинальных авторских методик – одним словом, все необходимое для того, чтобы хорошо знать общество, в котором мы живем. Тот факт, что в Беларуси существуют конкурирующие социологические подразделения, в том числе и занимающие разные методологические позиции, можно отнести к положительным моментам, если расхождения не выходят за пределы объективных критериев научности и принципов исследования. Некоторое смущение вызывает тематический разнобой (но не «мелкотемье»), быстрая смена направленности после защиты диссертаций, сравнительно небольшая представленность лонгитюдных многофакторных исследований, требующих длительного времени и коллективных усилий, а также компаративного анализа в содружестве с представителями других наук – экономистами, юристами, политологами, психологами.

С нашей точки зрения все социологические исследования сегодня должны выходить на проблематику мотивации творческой инновационной активности. Имеются в виду не только повышение производительности труда или энерго-и ресурсосбережение, но и мотивы демографического поведения, разумного потребления, успеваемости учащихся и студентов, спортивных достижений, воинского мастерства и т. д. Наше отставание в области мотивации достижений («достижительности») сохраняется до сих пор. Оно вызвано прежде всего, если иметь в виду весь ХХ в., исторической констелляцией обстоятельств (войны, разрухи, восстановления), а также субъективными моментами, связанными с неточным определением приоритетов, недооценкой изменений ценностных ориентаций, экспектаций в связи с повышением уровня образования и уровня жизни населения. Научная работа в этом направлении велась слабо, особенно на фоне исследовательского бума на Западе, а затем в Японии, странах тихоокеанского региона[798]. Известный слоган «Вы делаете вид, что платите, мы делаем вид, что работаем», вошедший в массовое сознание в период «застоя», к сожалению, отдается и сегодня как «эхо отчуждения», что заметно в ряде отраслей и особенно там, где речь идет о качестве товаров и услуг для населения (строительство, ЖКХ, сервис).

Разумеется, простое заимствование теоретических разработок и практического опыта мотивации достижений в развитых странах невозможно и неоправданно. Но знать это необходимо, хотя бы для того, чтобы не повторять ошибок. Скажем, уже сейчас очевидно, что движение в сторону «общества потребления» прозападного типа контрпродуктивно и опасно. Нынешний финансово-экономический кризис показал, что такое общество несвободно от внутренних противоречий, не менее сильных, чем классовые конфликты. Характерная для такого общества «идеология потребления» сводится к тому, чтобы дать молодым людям (семьям) жизненные блага с помощью кредитов под залог (ипотеки). Но как раз ипотека стала источником кризиса; ипотечный кредит не только на многие годы закрепощает кредитополучателя, но и легко поддается всевозможным спекуляциям, финансовым махинациям и т. д. Расширение рыночных отношений на основе частной собственности по либеральным рецептам также неоднозначно. Безусловно, рынок и частная собственность повышают мотивацию достижений, о чем знал еще утопист Фурье. Сохранив в своем проекте «гармонийского» общества частную собственность, он говорил, что не видит, чем ее можно заменить по силе «притяжения к труду». Однако абсолютизация и перенос рыночных принципов на объекты и отношения, не поддающиеся денежной калькуляции («мастерство за деньги не купишь», гласит народная пословица), ведут к деформации отношений и потерям человеческого и социального капитала. Эрозия доверия, ставшая одной из причин современного мирового кризиса, вызывает рост трансакционных издержек даже на бытовом уровне (секьюрити, заборы, адвокаты и т. п.), не говоря уже о финансах, экономике и социальной сфере. Одно из следствий «рынковиза-ции» на постсоветском пространстве – перманентный рост цен, связанный чаще всего со стремлением «частника» получить быструю прибыль, не заботясь об инвестициях и повышении качества товаров/услуг.

Все это означает, что при разработке мотивационных моделей необходимо опираться на собственный опыт, учитывать менталитет и ожидания людей. Зарубежные схемы целесообразно адаптировать к нашим условиям, так как это делали японцы в отношении теории «человеческих отношений»

Э. Мэйо, «научного управления» Ф. Тейлора и др., и что сегодня успешно делают китайцы.

Важнейшим регулятором индивидуального и коллективного поведения являются убеждения. На индивидуальном уровне убеждение представляет собой личностную диспозицию, определяемую по степени уверенности человека в тех или иных взглядах, положениях и его готовности их отстаивать. Как массовое (коллективное) явление убеждения выражают единение умов, общность принципов, единство взглядов, социальное умонастроение. Отсутствие или размытость таких убеждений ведет к умственной анархии, а с этим – и к дезорганизации общества. Неслучайно известный русский философ В. С. Соловьев подчеркивал, что историческое развитие народов определяется их основными убеждениями, их общим мировоззрением. Основоположник социологии

О. Конт утверждал, что твердое отношение к основным вопросам жизни является первым условием истинного социального порядка. В свете таких суждений переходный период постсоветских стран оказывается противоречивым. Мы находим не только необходимую мировоззренческую корректировку (устранение догматизма и т. д.), часто сумбурную на первом этапе, но и сильное констиентальное (в сфере сознания) давление со стороны нигилизма, плюрализма, релятивизма, расшатывающих общность умонастроений, отрицающих саму возможность коллективных убеждений. С этой точки зрения усиление идеологической работы в Беларуси, показывающей в этом отношении пример другим странам СНГ, более чем оправдано именно в практическом, поведенческом плане. Дело в том, что убеждения неразрывно связаны с просоциальной мотивацией, образуют ее «почву». Индивидуальные убеждения – это те когниции (взгляды, идеалы, знания), которые становятся мотивом поведения и деятельности, т. е. приобретают личностный смысл. Человек, не имеющий твердых убеждений, нравственного кредо, оказывается в положение «флюгера», он легко поддается разного рода манипуляциям, соблазняется на те или иные посулы. Мотив есть побуждение, индуцированное стимулом, как некоторым внешним воздействием. Но таких внешних ситуационных воздействий, как правило, много, что рождает проблему выбора. В этом случае убеждения выступают в качестве критерия, своеобразного сита, отделяющего существенное, значимое от поверхностного, случайного.

Для регулирования социальных отношений принципиальное значение имеют категории «доверие» и «ожидания (экспектации)». Доверие – особая форма отношений, основанная на презумпции взаимной обязательности и ответственности партнеров по взаимодействию. Такие отношения характерны как для интерактивных процессов двух и более партнеров (по горизонтали), так и для взаимодействия населения с социальными институтами, общественными структурами и органами власти. Значение доверия в том, что оно является основой социального капитала наряду с терпимостью, солидарностью и ответственностью. Задолго до современного мирового кризиса ряд западных социологов (А. Турен, П. Штомпка, Ф. Фукуяма) констатировали эрозию доверия как угрозу стабильности западного общества. Кризис подтвердил и усилил такого рода опасения.

В Беларуси индексы доверия, как по горизонтали, так и по вертикали, сравнительно высокие, о чем свидетельствуют замеры белорусских социологов и данные таких исследовательских центров, как «Евробарометр» и др. Это значит, что социальный капитал белорусского общества позитивен и может быть более широко использован для повышения инновационной активности во всех видах деятельности. Доверие также является необходимым условием согласованности взаимных ожиданий субъектов. Ожидания можно понимать как прогнозируемую субъектом А реакцию его партнера Б в ответ на те или иные собственные действия А. Социальным отношениям присущ массовый характер, направленность к субъекту управления и ориентации на жизненно важные вопросы. Особого внимания в управленческой деятельности требует учет социальных ожиданий при осуществлении инноваций. Опыт показывает, что только таким путем можно оценить продуктивность конкретных инноваций и отсеять те, которые лишь по форме являются новшествами. Грамотный анализ ожиданий создает «обратную связь», позволяет получить поддержку общественности, мобилизовать людей на личное участие в инновационном процессе. Все это, на наш взгляд, наиболее значимые теоретико-прикладные направления современной белорусской социологии, позволяющие ей повышать свою востребованность и полнее реализовывать свое общественное предназначение, ту высокую миссию, о которой говорили классики социологической науки.

Примечания

1

Шавель С. А., Бородачева Е. М., Леонов Н. Н. Методологическое обоснование республиканской репрезентативной выборки. Минск, 2001.

2

См.: Социальные реформы в Беларуси: социологический анализ. Минск, 2004; Социальный порядок и жизнеспособность общества. Минск, 2007; Потребление и стабильность общества. Минск, 2010.

3

Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1998. С. 440.

4

Юм Д. Соч.: В 2 т. М., 1966. Т. 1. С. 645.

5

Толстой Л. Н. Так что же нам делать? // Собр. соч.: В 20 т. М., 1964. Т. 16. С. 338.

6

Парсонс Т. О социальных системах. М., 2002. С. 43–44.

7

Там же. С. 5.

8

Парсонс Т. О социальных системах. С. 44.

9

Штомпка П. Социология социальных изменений. М., 1996. С. 389.

10

Аберкромби Н., Хилл С., Тернер Б. Социологический словарь. М., 1997. С. 304.

11

Ядов В. А. Стратегия социологического исследования (описание, объяснение, понимание социальной реальности). М., 1998. С. 36.

12

Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. М., 1995. С. 69.

13

Там же. С. 197.

14

Там же.

15

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 2.

16

Цзя Чунь-Чжень. Радуемся успехам, видим трудности // Социс. 1990. № 10. С. 142.

17

Данилов А. Н. К сороколетию возрождения социологии в Беларуси // Социология. 2005. № 3. С. 5.

18

Дюркгейм Э. Социология… С. 258.

19

Там же. С. 259.

20

Руткевич М. Н. Социология, власть, общественное мнение // Социс. 1993. № 7. С. 4–5.

21

На этом приеме создана одна из занимательнейших книг по естествознанию (К. Гильзин. В необыкновенном мире. М., 1974).

22

Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993. С. 70–71.

23

Там же. С. 78.

24

Там же. С. 79.

25

Там же. С. 70.

26

Есть мнение / Под ред. Ю. А. Левады. М., 1990. С. 7.

27

Информ. бюл. ВЦИОМ. 1998. № 4. С. 13.

28

Деловой вторник. 2000. 25 июля.

29

См.: Грушин Б. Есть ли у нас общественное мнение? // Новое время. 1988. № 30.

30

Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 519.

31

Памятники поздней античной научно-художественной литературы. М., 1964. С. 119–124.

32

Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 177.

33

Бурдье П. Социология политики. С. 177.

34

См.: Ноэль Э. Массовые опросы. М., 1978. С. 254.

35

Шюц А. Структура повседневного мышления // Социол. исслед. 1988. № 2. С. 131.

36

Ильенков Э. В. Диалектическая логика. М., 1974. С. 253.

37

Гегель Г. Ф. Философия права. М., 1990. С. 351.

38

Гегель Г. Ф. Философия права. С. 352.

39

Там же. С. 284.

40

Там же. С. 207.

41

Там же. С. 383.

42

Гегель Г. Ф. Философия права. С. 352.

43

Там же. С. 353.

44

Гегель Г. Ф. Философия права. С. 354.

45

Зиновьев А. Коммунизм как реальность. М., 1993. С. 185.

46

Бурдье П. Социология политики. С. 164.

47

Бурдье П. Социология политики. С. 164.

48

Франкл В. Поиск смысла и логотерапия // Психология личности: Тексты. М., 1982. С. 119.

49

Кара-Мурза С. Г. Манипуляция сознанием. М., 2002. С. 19.

50

Соловьев В. С. Соч.: В 2 т. М., 1989. Т. 1: Философская публицистика. С. 15.

51

Конт О. Курс положительной философии // Западно-Европейская социология XIX в. М., 1996. С. 109.

52

История теоретической социологии: В 5 т. М., 1997. Т. 1. С. 68.

53

Конт О. Курс положительной философии. С. 109.

54

Там же. С. 203.

55

Гегель Г. Ф. Философия права. С. 313.

56

Конт О. Курс положительной философии. С. 11.

57

Там же. С. 107.

58

Там же. С. 115.

59

См.: История теоретической социологии: В 5 т. М., 1997. Т. 1. С. 84.

60

Конт О. Курс положительной философии. С. 162.

61

Там же.

62

Вебер М. Избр. произв. М., 1990. С. 727–728.

63

Вебер М. Избр. произв. С. 206.

64

Вебер М. Избр. произв. С. 697.

65

Там же.

66

М. Вебер неоднократно приводит слова Макиавелли о флорентийцах в период борьбы против интердикта (запрета служб, обрядов) Папы Григория ХI: «Ибо граждане в то время более заботились о спасении отечества, чем своей души» (Макиавелли Н. История Флоренции. М., 1987. С. 112).

67

Там же. С. 704.

68

Там же. С. 705.

69

Там же. С. 704.

70

Там же.

71

Собчак А. Хождение во власть. Рассказ о рождении парламента. М., 1991.

72

Вебер М. Избр. произв. С. 705.

73

Там же. С. 706.

74

Там же. С. 729.

75

Вебер М. Избр. произв. С. 729.

76

Там же.

77

Там же. С. 731.

78

Там же. С. 735.

79

Вебер М. Избр. произв. С. 356.

80

Большой толковый социологический словарь: В 2 т. М., 1999. Т. 2. С. 432.

81

Вебер М. Избр. произв. С. 355.

82

Вебер М. Избр. произв. С. 356.

83

Там же. С. 379.

84

Там же.

85

Там же. С. 380.

86

Антология мировой философии: В 4 т. М., 1969. Т. 1, ч. 1. С. 317.

87

Хайдеггер М. Европейский нигилизм // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 261.

88

Парсонс Т. О социальных системах. М., 2002. С. 452.

89

Гегель Г. Ф. Философия права. С. 54.

90

Там же. С. 14.

91

Там же. С. 454.

92

Парсонс Т. О социальных системах. С. 524.

93

Там же. С. 525.

94

Парсонс Т. О социальных системах. С. 525.

95

Там же. С. 454.

96

Парсонс Т. О социальных системах. С. 455.

97

Там же. С. 455–456.

98

Там же. С. 477.

99

Там же.

100

Там же. С. 496.

101

Вертгеймер М. Продуктивное мышление. М., 1987. С. 269.

102

Тойнби А. Дж. Постижение истории. М., 1991.

103

См.: Хайек Ф. Пагубная самонадеянность. М., 1992; Фридман М. Капитализм и свобода. М., 1991.

104

См.: Бергман П. Загадка гравитации. М., 1969.

105

Коллинз Ф. Язык Бога: наука представляет свидетельство в пользу веры: http://kniguzabe. ru/skachat_besplatno/349-f.-kollinz-dokazatelstvo-boga.-argumenty.html (дата доступа: 05.03.2010).

106

Докинз Р. Бог как иллюзия: http://www.koob.ru/dawkins/god_delusion (дата доступа: 01.03.2010).

107

Тайлор Э. Б. Первобытная культура. М., 1989. С. 206.

108

См.: История философии: В 3 т. / Под ред. Г. Ф. Александрова и др. М., 1941. Т. 1. С. 18.

109

Тахо-Годи А. А. Гомер и его поэмы. Вступительная статья к книге «Гомер. Илиада. Одиссея». М., 1987. С. 14.

110

Там же.

111

Сиповский В. Д. Сократ и его время. СПб., 1910. С. 95.

112

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 194.

113

Веллер М. Все о жизни. СПб., 2002. С. 11.

114

Маркс К. Энгельс Ф. Соч. Т. 13. С. 7.

115

Маркс К. Энгельс Ф. Соч. Т. 37. С. 397.

116

Там же. С. 394.

117

Вебер М. Избр. произв. С. 105.

118

Там же. С. 404.

119

Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М., 1981. С. 297.

120

Арон Р. Избранное: Введение в философию истории. М., 2000. С. 207.

121

Ильенков Э. В. Диалектическая логика. М., 1979.

122

Молчанов В. И. Предисловие // Э. Гуссерль. Собр. соч. М., 1994. Т. 1.

123

См.: Волков Ю. Г., Ничипуренко В. И., Самыгин С. И. Социология: история и современность. М., 1999. С. 272.

124

Силвермен Д. Переопределение проблем // Новые направления в социологической теории. М., 1978. С. 283–284.

125

Новые направления в социологической теории. М., 1978. С. 317.

126

Яковлев А. И. Энергетическая природа сознания // Социально-гуманитарные знания. 2007. № 6. С. 63.

127

Спенсер Г. Основания социологии // Западно-Европейская социология XIX в. С. 279.

128

Валлерстайн И. Общественное развитие или развитие мировой системы? // Вопр. социологии. 1992. Т. 1, № 1. С. 77.

129

Смелзер Н. Социология. М., 1994. С. 656.

130

Парсонс Т. О социальных системах. С. 792.

131

См.: История теоретической социологии: В 4 т. М., 1997. Т. 1. С. 85.

132

Там же. С. 91.

133

Дюркгейм Э. Социология… С. 13.

134

Bhaskar R. Possibility of naturalism. 1989. P. 78.

135

Арчер М. Реализм и морфогенез // Социол. журн. 1994. № 4. С. 63.

136

Цит. по: Арчер М. Реализм и морфогенез. С. 62.

137

См.: Шихирев П. Н. Современная социальная сихология. М., 1999. С. 30.

138

См.: Popper K. 2bjective knowledge. 2xford, 1974. P. 112.

139

Хьелл Л., Зиглер Т. Теории личности. Минск, 2001. С. 46.

140

Декарт Р. Правила для руководства ума. М., 1936. С. 153.

141

Дюркгейм Э. Социология… С. 30.

142

Новые направления в социологической теории. М., 1978. С. 134–138.

143

Бодрийяр Ж. Забыть Фуко. СПб., 2000. С. 55.

144

Громов И., Мацкевич А., Семенов В. Западная теоретическая социология. М., 1996. С. 213.

145

См.: Фуко М. Воля к истине. М., 1996. С. 343.

146

Веллер М. Все о жизни.

147

Андреева Г. М. Социальная психология. М., 1980. С. 56.

148

Ядов В. А. Стратегия социологического исследования. С. 53.

149

Янчук В. А. Методологические основания развития социальных наук // Социология. 2005. № 1. С. 49.

150

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25, ч. 2. С. 384.

151

Арон Р. Избранное: Введение в философию истории. С. 46.

152

Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993. С. 68.

153

Хайдеггер М. Европейский нигилизм // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 199–200.

154

Маркс К. Капитал. М., 1949. Т. 1. С. 4.

155

Хайек Ф. А. Пагубная самонадеянность. М., 1992. С. 88.

156

Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 163.

157

Вебер М. Избр. произв. М., 1995. С. 55.

158

Аржоманд С. А. О ключевых понятиях современной социологии // Социс. 2002. № 2. С. 9.

159

Скиннер Б. Технология поведения // Американская социологическая мысль. М., 1996. С. 37.

160

Осипов Г. В. Российская социология в ХХI в. // Социология. 2003. № 3. С. 15.

161

Ценностные измерения российского общества: Материалы симпозиума // Социол. журн. 1994. № 3. С. 22.

162

Степин В. С. Послесловие к книге Л. Грэхема «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе». М., 1991. С. 439.

163

См.: История теоретической социологии. М., 1997. Т. 1. С. 328.

164

Франкл В. Поиск смысла жизни и логотерапия // Психология личности: Тексты. М., 1982.С. 119.

165

Псевдоценности есть те или иные формы «ложного сознания»; часто – это «перевертыши»: высшие истины, но используемые лишь для маскировки «низких» целей.

166

Американская социология. М., 1972. С. 370.

167

Юнг К. Г. Психология бессознательного. М., 1994. С. 91.

168

Кольев А. Н. Политическая мифология. М., 2003. С. 57.

169

См.: Большой толковый социологический словарь. Т. 2. С. 432.

170

Арон Р. Избранное: Введение в философию истории. С. 154.

171

См.: Гайденко П. П., Давыдов Ю. М. История и рациональность. М., 1991; История теоретической социологии. М., 1998. Т. 2.

172

Турен А. Возвращение человека действующего: Очерк социологии. М., 1998. С. 35.

173

Дильтей В. Сущность философии // Философия в систематическом изложении. СПб., 1909. С. 29.

174

История теоретической социологии. М., 1998. Т. 2. С. 79.

175

Арон Р. Избранное: Введение в философию истории. С. 46.

176

История теоретической социологии. Т. 2. С. 61.

177

Мотрошилова Н. В. Познание и общество. М., 1969. С. 9.

178

Выготский Л. С. Собр. соч.: В 6 т. М., 1982. Т. 1. С. 381.

179

История теоретической социологии. Т. 2. С. 80.

180

Там же. С. 80.

181

См.: Соколова Е. Т. Проективные методы исследования личности. М., 1980; Леонтьев Д. А. Тематический апперцептивный тест. М., 2000; Ядов В. А. Стратегия социологического исследования.

182

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 4.

183

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 40.

184

Вебер М. Избр. произв. С. 9.

185

Большой толковый социологический словарь. Т. 2. С. 433.

186

Большой толковый социологический словарь. Т. 2. С. 459.

187

Смелзер Н. Социология. С. 659.

188

Вебер М. Избр. произв. С. 458.

189

Вебер М. Избр. произв. С. 462.

190

Там же. С. 461.

191

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 2. С. 547–548.

192

Там же. Т. 12. С. 104.

193

Гоббс Т. Соч. М., 1984. Т. 2. С. 112.

194

Вебер М. Избр. произв. С. 554.

195

Вебер М. Избр. произв. С. 557.

196

Там же. С. 556.

197

Вебер М. Избр. произв. С. 548.

198

Там же. С. 721–722.

199

Там же. С. 551.

200

Там же. С. 550.

201

Степин B. С. Послесловие к книге Л. Р. Грехема «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе». М., 1991. С. 436.

202

Штомпка П. Много социологии для одного мира // Социол. исслед. 1991. № 2. С. 20.

203

Тернер Дж. Прошлое, настоящее и будущее теории в американской социологии // Личность. Культура. Общество. М., 2001. Т. 3, вып. 2 (8). С. 37.

204

Там же. С. 39.

205

Социо-Логос: Общество и сферы смысла. М., 1991. С. 96.

206

М. Вебер выделял онтологическое знание – совокупность «полученных из источников фактов» и номологическое знание – знание «правил (правильностей. – С. Ш.), в частности того, как люди обычно реагируют на данную ситуацию», т. е. закономерностей массового поведения (героизма, энтузиазма, паники и т. п.) (см.: Вебер М. Избр. произв. С. 473).

207

Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993. С. 150.

208

Тернер Дж. Прошлое, настоящее и будущее в американской социологии. С. 31.

209

К. Маркс писал: «Существенна здесь, сама по себе, не более или менее высокая степень развития тех общественных антагонизмов, которые вытекают из естественных законов капиталистического производства. Существенны сами эти законы, эти тенденции, действующие и осуществляющиеся с железной необходимостью» (см.: Маркс К. Капитал. М., 1949. Т. 1. С. 4).

210

Кант И. Соч. М., 1966. Т. 5. С. 109.

211

См.: Риккерт Г. Введение в трансцендентальную философию. Киев, 1904. С. 229.

212

См.: Клакхон К. Универсальные категории культуры // Личность. Культура. Общество. М., 2001. Т. 3, вып. 2 (8). С. 111–137.

213

Поппер К. Нищета историцизма. С. 111.

214

Там же.

215

Там же. С. 174.

216

Вебер М. Избр. произв. С. 414.

217

«Новая хронология» – так называет себя движение за пересмотр «датировки» исторических событий, а практически – всей истории, идущее от народовольца Н. А. Морозова и возглавляемое сегодня математиком, академиком РАН А. Т. Фоменко (см.: Антифоменковская мозаика. М., 2001).

218

Вебер М. Избр. произв. С. 365.

219

Там же. С. 451.

220

Давидюк Г. П. Социологические законы // Соц. исслед. 2001. № 6. С. 103.

221

Хайек Ф. Пагубная самонадеянность. М., 1992. С. 15.

222

Хайек Ф. Пагубная самонадеянность. С. 197.

223

Там же. С. 189.

224

Там же. С. 200.

225

Там же. С. 254.

226

Хайек Ф. Пагубная самонадеянность. С. 18.

227

Там же. С. 18.

228

Новые направления в социологической теории. М., 1978. С. 281.

229

Там же. С. 260.

230

Там же. С. 269.

231

Новые направления в социологической теории. С. 260.

232

Там же. С. 250.

233

Бауман З. Спор о модернизме // Социол. журн. 1994. № 4. С. 70.

234

Там же. С. 73.

235

Там же. С. 74.

236

См.: Култыгин В. П. Категория модерна и идея развития // Личность. Культура. Общество.2001. Т. 3, вып. 2 (8). С. 62.

237

Бауман З. Спор о модернизме. С. 79.

238

Там же. С. 80.

239

«Непривлекательность слова [тенденция], – замечал Макс Вебер, – ничего не меняет в существе дела» (см.: Вебер М. Избр. произв. С. 494).

240

Поппер К. Нищета историцизма. С. 132.

241

Там же. С. 133.

242

Поппер К. Нищета историцизма. С. 127.

243

Гумилев Л. Н. Этносфера. История людей и история природы. М., 1993. С. 18.

244

См.: Аутвейт У. Реализм и социальная наука // Социо-Логос. М., 1991; Бхаскар Р. Общество // Там же.

245

М. Арчер, приводя в качестве примера старинное лечебное снадобье, рецепт которого был утерян, но «заново обнаружен и опробован», делает вывод о «эмерджентных культурных свойствах» как «еще одной широкой категории социальности, которая онтологически не зависит от деятельности людей здесь и теперь», т. е. является знанием, наследуемым от предшествующих поколений (см.: Арчер М. Реализм и морфогенез // Социол. журн. 1994. № 4. С. 59).

246

См.: Бранекий В. П. Теоретические основания социальной синергетики // Обществ. науки и современность. 2000. № 4; Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. М., 2001.

247

Вебер М. Избр. произв. С. 472.

248

См.: Войшвилло Е. К. Символическая логика. Классическая и релевантная. М., 1989.

249

Вебер М. Избр. произв. С. 483.

250

Оуэн Р. Адрес управляющим мануфактурами // Классическая литература по управлению. М., 1975. С. 23.

251

Форд Г. Моя жизнь и мои достижения. Л., 1924. С. 203.

252

См.: Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 8.

253

Лысенко Т. Д. Агробиология. М., 1962. С. 579.

254

«Закон революции Платона гласит: революция не будет успешной, если правящий класс не ослаблен внутренними разногласиями или поражением в войне» (см.: Платон. Государство; VIII).

255

Кант И. Соч.: В 6 т. Т. 4, ч. 2. С. 54.

256

Там же.

257

Там же.

258

Вебер М. Избр. произв. С. 223.

259

Маркс К. К критике политической экономии. М., 1953. С. 7.

260

Бранский В. П. Теоретические основания социальной синергетики // Обществ. науки и современность. 2000. № 4. С. 121.

261

Там же. С. 122.

262

См.: Свободная мысль // 2009. № 4. С. 11.

263

См.: Человек и рынок. Минск, 1991. С. 173.

264

Вебер М. Избр. произв. С. 13.

265

См.: Человек и рынок. С. 173.

266

См.: Падьоло Ж. Социальный порядок: принципы социологического анализа // Современная западная социология: классические традиции и поиски новой парадигмы. М., 1990. С. 98.

267

См.: Моин В. Б. Альтернативная интерпретация данных: атрибутивный подход // Социол. исслед. 1990. № 1; Бутенко И. А. Равноценны ли альтернативы? // Там же. 1989. № 3.

268

Грант А. Д. Греция в век Перикла. М., 1905. С. 4.

269

См.: Давыдов А. В. Экспертные оценки дает респондент // Социол. исслед. 1989. № 3.

270

См.: Социол. журн. 1994. № 1. С. 20.

271

Белорусская газета. 2006. 15 мая.

272

Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. 2-е изд. Минск, 2003. С. 223.

273

Выготский Л. С. Мышление и речь: Избранные психологические исследования. М., 1956. C. 196–197.

274

Ярошевский М. Г. История психологии. М., 1985. С. 15.

275

Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. С. 222.

276

Там же. С. 224–225.

277

Бандура А. Теория социального научения. СПб., 2000. С. 285–291.

278

См.: Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности. Минск, 2001. С. 413.

279

Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. С. 738.

280

Shackle d. Epistemics and Economics. A Critique of Economic Doctrines. Cambridge, 1972. P. 83.

281

Хайек Ф. А. Пагубная самонадеянность. М., 1993.

282

Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. С. 739.

283

Парсонс Т. О социальных системах. С. 572.

284

Там же.

285

Бергер П. Общество в человеке // Социол. журн. 1995. № 2. С. 170.

286

Бергер П. Общество в человеке // Социол. журн. 1995. № 2. С. 180.

287

Зиммель Г. Как возможно общество? // Социол. журн. 1994. № 2. С. 113.

288

Там же. С. 114.

289

Там же.

290

Там же. С. 112–113.

291

Рамштедт О. Актуальность социологии Зиммеля // Социол. журн. 1994. № 2. С. 63.

292

Вебер М. Избр. произв. С. 500.

293

Там же. С. 609.

294

Гайденко П. П. Социология Макса Вебера. Предисловие к книге: М. Вебер. Избр. произв. М., 1990. С. 16.

295

Бергер П. Общество в человеке. С. 163.

296

Парсонс Т. О социальных системах. С. 572.

297

Бергер П. Общество в человеке. С. 165.

298

Московичи С. Машина, творящая богов. М., 1998. С. 7.

299

Бергер П. Общество в человеке. С. 162.

300

См.: Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности. С. 219.

301

Кули Ч. Х. Человеческая природа и социальный порядок. М., 2000. С. 135.

302

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23. С. 62.

303

Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Одесса, 1900. С. 37.

304

Мертон Р. К. Явные и латентные функции // Американская социологическая мысль. М., 1996. С. 394–397.

305

См.: Большой толковый социологический словарь. Т. 2. С. 168.

306

Парсонс Т. О социальных системах. С. 47.

307

Там же. С. 47.

308

Там же. С. 100.

309

Там же. С. 77.

310

Парсонс Т. О социальных системах. С. 111.

311

Там же. С. 97.

312

Там же.

313

Там же.

314

Парсонс Т. О социальных системах. С. 175–176.

315

Парсонс Т. О социальных системах. С. 575.

316

Парсонс Т. О социальных системах. С. 68.

317

Вебер М. Избр. произв. С. 392.

318

Там же. С. 389–390.

319

Парсонс Т. О социальных системах. С. 75.

320

Парсонс Т. О социальных системах. С. 307.

321

Хьелл Л., Зиглер Д. Теория личности. С. 264.

322

Гегель Г. Ф. Философия права. М., 1990. С. 348.

323

Там же.

324

Гегель Г. Ф. Философия права. С. 292.

325

Лондон Дж. Рассказы. Минск, 1980.

326

Еще в 1980-е годы Ю. К. Плетников предложил в качестве исходного понятия («клеточки») теории исторического процесса «обмен деятельностью», которое сохраняет свое методологическое значение и сегодня (см.: Марксистско-ленинская теория исторического процесса. М., 1983. Т. 1. С. 36).

327

Бергер П. Общество в человеке. С. 165.

328

Морено Д. Л. Социометрия: экспериментальный метод и наука об обществе. М., 1989.

329

Хайкин В. П. Активность (характеристики и развитие). М., 2000. С. 5.

330

Парсонс Т. О социальных системах. С. 32.

331

Вебер М. Избр. произв. С. 602–603.

332

Там же. С. 603.

333

Давыдов Ю. Н. М. Вебер: социология в системе наук о культуре // История теоретической социологии. М., 1998. Т. 2. С. 362.

334

Маслоу А. Г. Мотивация и личность. СПб., 2001. С. 60.

335

Лебедева Е. В. Потребление как конструирование идентичности // Социология. 2005. С. 79.

336

См.: 25 ключевых книг по экономике. Урал, 1999. С. 130.

337

Бодрийяр Ж. Общество потребления. М., 2006. С. 95–96.

338

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 125.

339

Рапай К. Культурный код. Как мы живем, что покупаем и почему. М., 2008. С. 12.

340

Бодрийяр Ж. Общество потребления. С. 242.

341

Там же. С. 245.

342

Бем-Баверк Э. Позитивная теория капитала. Цит. по: 25 ключевых книг по экономике. С. 287–288.

343

Экономическая теория (политэкономия). М., 1999. С. 107.

344

Фромм Э. Человек для себя. Минск, 1992. С. 12.

345

Там же.

346

Там же. С. 350.

347

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 26.

348

См.: 25 ключевых книг по экономике. С. 70.

349

Там же. С. 295.

350

Там же. С. 233.

351

Там же. С. 94.

352

См.: 25 ключевых книг по экономике. С. 95.

353

Там же. С. 106.

354

Самуэльсон П. А. Экономика: Вводный курс. М., 1993. Т. 1. С. 263.

355

См.: 25 ключевых книг по экономике. С. 352–358.

356

Там же. С. 351.

357

Лемещенко П. С. Социально-институциональная природа финансового кризиса // Социология. 2009. № 1. С. 18.

358

См.: 25 ключевых книг по экономике. С. 364.

359

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. I. С. 387.

360

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 26, ч. II. С. 123.

361

«Проект «Россия». М., 2009. Ч. 3. С. 12.

362

См.: Тегако А. И., Саливон И. И. Основы современной антропологии. Минск, 1989.

363

См.: Ионин Л. Г. Социология культуры. Путь в новое тысячелетие. М., 2000.

364

См.: Проблема человека в западной философии. М., 1986.

365

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. II. С. 226.

366

См.: Абульханов Р. Ф. Об общей природе деятельности потребления // Вопр. философии. 1968. № 1. С. 56–65.

367

Маркс К., Энгельс Ф. Т. 46, ч. I. С. 27.

368

Там же. Т. 23. С. 194.

369

Тегако Л. И., Саливон И. И. Основы современной антропологии. С. 163.

370

Социально-экономические отношения и соционормативная культура: Свод этнографических понятий и терминов. М., 1986. С. 100.

371

См.: Социально-экономические отношения и соционормативная культура… С. 211.

372

Цит. по: Щепаньски Ян. О человеке и обществе. М., 1990. С. 18–19.

373

Там же. С. 19.

374

Маслоу А. Мотивация и личность. С. 9.

375

Там же. С. 81.

376

Маслоу А. Мотивация и личность. С. 79–81.

377

Там же. С. 80.

378

Там же. С. 81.

379

Там же. С. 97.

380

Маслоу А. Мотивация и личность. С. 90.

381

Maslow A. H. Eupsychian management: A. Journal Homewood, 1965.

382

Там же. С. 236.

383

Maslow A.H. Eupsychian management: A. Journal Homewood, 1965. С. 416.

384

Фромм Э. Человек для себя. С. 62.

385

Там же. С. 86.

386

Фромм Э. Человек для себя. С. 89–90.

387

Там же. С. 73.

388

Там же. С. 79.

389

Фромм Э. Человек для себя. С. 112.

390

Там же. С. 114.

391

Кара-Мурза С. Г., Мусиенко С. Г. Куда идем? Беларусь. Россия. Украина. М., 2009. С. 431.

392

Там же. С. 15.

393

Кара-Мурза С. Г., Мусиенко С. Г. Куда идем?.. С. 31.

394

Там же.

395

Там же. С. 56.

396

Глазьев С. Ю., Кара-Мурза С. Г., Братчиков С. А. Белая книга. Экономические реформы в России в 1991–2001 гг. М., 2003.

397

Там же. С. 69.

398

Там же. С. 71.

399

Глазьев С. Ю., Кара-Мурза С. Г., Братчиков С. А. Белая книга… С. 96.

400

Глазьев С. Ю., Кара-Мурза С. Г., Братчиков С. А. Белая книга… С. 172.

401

Там же.

402

Там же. С. 192.

403

Там же. С. 16.

404

Кули Ч. X. Природа человека и социальный порядок. М., 2000. С. 304.

405

Гегель Г. Ф. Работы разных лет. М., 1990. С. 431.

406

Парсонс Т. О социальных системах. С. 45.

407

Хайек Ф. А. Пагубная самонадеянность. М., 1992. С. 12.

408

Парсонс Т. О социальных системах. С. 32.

409

Вебер М. Избр. произв. М., 1990. С. 54; Парсонс Т. О социальных системах. С. 45.

410

Большой толковый социологический словарь. Т. 2. С. 256.

411

См.: Реферат О. Е. Трущенко; Падьоло Ж. Социальный порядок: принципы социологического анализа. Париж, 1986 // Современная западная социология: классические традиции и поиски новой парадигмы. М., 1990. С. 93.

412

Бранский В. П. Социальная синергетика как постмодернистская философия истории // Обществ. науки и современность. 1999. № 6. С. 17.

413

Лапин Н. И. Проблема формирования современного социетального порядка в России // Вопр. философии. 2006. № 11. С. 4.

414

Там же. С. 5.

415

Парсонс Т. О социальных системах. С. 307.

416

Парсонс Т. О социальных системах. С. 42.

417

Парсонс Т. Интеллектуальная автобиография // Социол. журн. 1995. № 2. С. 76.

418

Чеснокова В. Ф. Предисловие к книге Т. Парсонса «О социальных системах». М., 2002. С. 14.

419

Парсонс Т. О социальных системах. С. 76.

420

Там же.

421

Парсонс Т. О социальных системах. С. 30.

422

Вебер М. Избр. произв. С. 395.

423

Парсонс Т. О социальных системах. С. 612.

424

Там же. С. 26.

425

Там же. С. 70.

426

См.: История теоретической социологии: В 4 т. М., 1998. Т. 3. С. 155.

427

Вебер М. Избр. произв. С. 627.

428

Там же.

429

Парсонс Т. Избр. произв. С. 91.

430

Там же. С. 32.

431

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 65.

432

Парсонс Т. О социальных системах. С. 84.

433

Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956. С. 590.

434

Шихирев П. Н. Современная социальная психология. М., 1999. С. 102.

435

См.: Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности. С. 118.

436

Там же. С. 116.

437

Там же. С. 117.

438

Парсонс Т. Избр. произв. С. 63.

439

Парсонс Т. Избр. произв. С. 85.

440

Там же. С. 84.

441

Парсонс Т. Общий обзор в книге «Американская социология: перспективы, проблемы, методы». М., 1972. С. 368.

442

Парсонс Т. О социальных системах. С. 85.

443

Там же.

444

Там же. С. 84.

445

Там же. С. 85.

446

Парсонс Т. О социальных системах. С. 85.

447

Парсонс Т., Бэйлз Р. Ф., Шилз Э. А. Рабочие тетради по теории действия // Личность. Культура. Общество. 2004. Т. 6, вып. 1. С. 232.

448

Там же. С. 233.

449

Гоголь Н. В. Мертвые души. М., 1979. С. 60.

450

Парсонс Т. О социальных системах. С. 85.

451

Парсонс Т., Бэйлз Р. Ф., Шилз Э. А. Рабочие тетради… С. 232.

452

Парсонс Т. О социальных системах. С. 144.

453

Смелзер Н. Социология. С. 392.

454

Parsons T. Social interaction // International encyclopedia of the Social Sciences. New vork, 1968. Vol. 7. P. 436.

455

См.: Буржуазная социология на исходе ХХ века: критика новейших тенденций. М., 1986. С. 161.

456

Парсонс Т. О социальных системах. С. 109.

457

Там же.

458

Парсонс Т. О социальных системах. С. 454.

459

Там же.

460

Там же. С. 479.

461

Там же.

462

Там же. С. 487–488.

463

Парсонс Т. О социальных системах. С. 307.

464

Там же. С. 575.

465

Парсонс Т. О социальных системах. С. 575.

466

Там же. С. 79.

467

Ковалев А. Д. Формирование теории действия Толкотта Парсонса. История теоретической социологии: В 4 т. М., 1998. Т. 3. С. 180.

468

Парсонс Т. О социальных системах. С. 22.

469

Там же. С. 21.

470

Парсонс Т. О социальных системах. С. 86.

471

Там же. С. 35–36.

472

Парсонс Т. О социальных системах. С. 145. Парсонс Т. О социальных системах. С. 145.

473

Косолапов Р. Социализм. Вопросы теории. М., 1979.

474

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 433.

475

Там же. Т. 20. С. 293.

476

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 33.

477

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. М., 1994. С. 195.

478

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46, ч. 1. С. 485.

479

Энгельгардт А. Н. Письма из деревни. М., 1986.

480

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 19. С. 343.

481

См.: Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 752–761.

482

Гайденко П. П., Давыдов Ю. Н. История и рациональность: Социология Макса Вебера и веберовский ренессанс. М., 1991. С. 4.

483

См.: Бжезинский З. Великая шахматная доска. М., 2000.

484

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 395.

485

Там же.

486

Там же.

487

Тоффлер Э. Третья волна. М., 2004. С. 595.

488

Ядов В. А. Мотивация труда: проблемы и пути развития исследований // Сов. социология: В 2 т. М., 1982. Т. 2. С. 29.

489

См.: Ильин Е. П. Мотивы и мотивация. М.; Минск, 2003. С. 18.

490

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 22.

491

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 39.

492

Ядов В. А. Мотивация труда. С. 29.

493

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 82.

494

Ильин Е. П. Мотивы и мотивация. С. 12.

495

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 40.

496

Там же.

497

Ильин Е. П. Мотивы и мотивация. С. 344.

498

Леонтьев А. А. Творческий путь Алексея Николаевича Леонтьева // А. Н. Леонтьев и современная психология. М., 1983. С. 19.

499

Piaget J. Psychologie et pedagogie. Paris, 1976. S. 200.

500

Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. М., 1981. С. 518–519.

501

Там же.

502

Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. С. 50.

503

Там же. С. 46.

504

Там же. С. 49.

505

Там же. С. 312.

506

Леонтьев А. Н. Проблемы развития психики. С. 312.

507

Там же. С. 279.

508

Там же. С. 282.

509

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 55.

510

Петражицкий Л. И. Введение в изучение права и нравственности. СПб., 1905. С. 194.

511

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 140–141.

512

Тейлор Ф. Тейлор о тейлоризме. М.; Л., 1931. С. 49.

513

Тейлор Ф. Тейлор о тейлоризме. С. 95.

514

Там же. С. 89.

515

Тейлор Ф. Тейлор о тейлоризме. С. 84.

516

Цит. по: Эпштейн С. И. Индустриальная социология США. M., 1972. С. 18.

517

Классическая литература по управлению. С. 485.

518

Там же. С. 505.

519

Классическая литература по управлению. С. 132.

520

Херцберг Ф., Майнер М. У. Побуждения к труду и производственная мотивация // Социс. 1990. № 1. С. 127.

521

Китов А. И. Экономическая психология. М., 1987. С. 162.

522

Там же.

523

Вебер М. Избр. произв. С. 105.

524

Вебер М. Избр. произв. С. 105.

525

Там же. С. 128, 715.

526

Вебер М. Избр. произв. С. 97.

527

Там же. С. 98.

528

Там же. С. 713.

529

Вебер М. Избр. произв. С. 708.

530

Там же. С. 709.

531

Там же. С. 143.

532

Вебер М. Избр. произв. С. 223.

533

Майка Ю. Социальное учение католической церкви / Пер. с польск. А. Гура. Минск, 1994. С. 59.

534

Вебер М. Избр. произв. С. 142.

535

Там же. С. 147.

536

Там же. С. 144.

537

Там же. С. 142.

538

Там же. С. 148.

539

Там же. С. 152.

540

Там же. С. 149.

541

Там же. С. 152–153.

542

Вебер М. Избр. произв. С. 157.

543

Там же. С. 55–56.

544

Цит. по: Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. С. 390.

545

Там же.

546

Там же. С. 391.

547

Вульф А. Изменения сверху донизу // Социс. 1993. № 3. С. 101.

548

Кармадонов О. А. Особенности религиозной среды современной Америки // Журн. социологии и социол. антропологии. 2002. № 4. С. 58.

549

Такаянаги С. Японская система управления трудовыми ресурсами // Как работают японские предприятия. М., 1989. С. 100.

550

Американская социология. М., 1972. С. 372.

551

Маркова А. К., Матис Т. А., Орлов А. Б. Формирование мотивации учения: Книга для учителя. М., 1990. С. 6.

552

Кругин А. Экономика Великой цели или Как преодолеть барьер потребления // http://www.kornev.chat.ru/barrier.htm.

553

По Т. Шибутани, «поведение человека может быть представлено как ряд функциональных единиц, каждая из которых начинается с нарушения равновесия внутри организма и кончается восстановлением равновесия. Такая единица называется актом» (см.: Шибутани Т. Социальная психология. Ростов н/Д., 1998. С. 61).

554

Там же. С. 62.

555

Шибутани Т. Социальная психология. С. 66.

556

Е. В. Шорохова пишет: «Поведение имеет свою структуру. Оно включает в себя: поведенческий акт, действие, поступок, деяние» (см.: Социальная психология. М., 2000. С. 107).

557

Психологический словарь. М., 1983. С. 269; Социальная психология. С. 107.

558

Вебер М. Избр. произв. С. 625.

559

Там же. С. 626.

560

Шибутани Т. Социальная психология. С. 150.

561

Ядов В. А. О диспозиционной регуляции социального поведения личности // Методологические проблемы социальной психологии. М., 1975. С. 89–105.

562

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 65.

563

Рутгайзер В. М. Социальная сфера: проблемы планирования. М., 1989. С. 14.

564

Как ни странно, некоторые народохозяйственные планы и программные установки советского периода нельзя назвать стратегией, несмотря на их длительность и декларируемые высокие цели. Достаточно вспомнить рассчитанную на двадцать лет программу Хрущева, согласно которой к 1980 г. должен был быть построен коммунизм, по крайне мере в области потребления (бесплатное общественное питание, городской транспорт, коммунальные услуги и многое другое). Об отсутствии антиципации говорит уже то, что никто из аналитиков в то время не задумывался, как будут себя чувствовать те работники, чьи услуги населению окажутся бесплатными – водители, коммунальщики, работники общепита, культпросветучреждений и др. Многострадальный опыт учителей и врачей (из-за «бесплатности» образования и медицины) свидетельствует, что такой путь далеко не оптимален и чреват ущемлением, если не эксплуатацией, одной части населения в пользу другой или государства.

565

Фромм Э. Пути из больного общества // Проблема человека в западной философии. М., 1988. С. 482.

566

См.: Американская социология. М., 1972. С. 244.

567

См.: Свод этнографических понятий и терминов. М., 1986. С. 100; Семенов Ю. И. Как возникло человечество. М., 1966; Першиц А. И., Монгайт А. Л., Алексеев В. И. История первобытного общества. М., 1982.

568

Першиц А. И., Монгайт А. Л., Алексеев В. И. История первобытного общества. С. 154.

569

Маркс. К. Капитал. Т. 1. С. 59.

570

См.: Оссовская М. Рыцарь и буржуа. Исследование по истории морали. М., 1987. С. 118.

571

Юм Д. Соч. М., 1966. Т. 1. С. 455.

572

Толстой Л. Н. Война и мир. М., 1987. Кн. 1. С. 608–609.

573

Веблен Т. Теория праздного класса. М., 1984. С. 210.

574

Уинстенли Дж. Закон свободы // Утопический социализм: Хрестоматия. М., 1982. С. 112.

575

См.: R. S. Mason. Conspicuous Consumption. dower, 1981.

576

Веблен Т. Теория праздного класса. С. 212.

577

Толстой Л. Н. Война и мир. Кн. 1. С. 5, 7, 8.

578

Фуко М. Герменевтика субъекта // Социо-Логос. М., 1991. Вып. 1. С. 286.

579

Там же. С. 286.

580

Там же. С. 289.

581

Там же. С. 295.

582

Фуко М. Герменевтика субъекта // Социо-Логос. Вып. 1. С. 292.

583

Там же. С. 292.

584

См.: Экономическая социология: Хрестоматия. Минск, 2000. С. 147.

585

Уорнер У. Живые и мертвые. М.; СПб., 2000. С. 500.

586

Кассирер Э. Опыт о человеке: введение в философию человеческой культуры // Проблемы человека в западной философии. М., 1988. С. 29.

587

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 175.

588

См.: Георгиева Г. С. История русской культуры. М., 2000. С. 436, 575.

589

Желиховская В. П. Рада-Бай. Правда о Блаватской. М., 1992.

590

Шавель С. А. Социальная сфера общества и личность. Минск, 1988.

591

Шибутани Т. Социальная психология. С. 108.

592

Там же. С. 111.

593

Шибутани Т. Социальная психология. С. 113.

594

Шибутани Т. Социальная психология. С. 107, 120.

595

Войшвилло Е. К., Дегтярев М. Г. Логика. М., 1994. С. 39.

596

См.: Философская энциклопедия. М., 1983. С. 607.

597

Отчет по человеческому развитию 1994 года. Нью-Йорк; Оксфорд, 1994. С. 91.

598

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 89.

599

Бурдье П. Социология политики. С. 83.

600

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 79.

601

О природе и структуре таких представлений, их отличии от воображений и понятий см.: Блауштайн Л. Имагативные представления. Исследования на границе психологии и эстетики // Логос. 2001. № 2. С. 150–186.

602

Что такое поле, как П. Бурдье понимает этот термин, не ясно. Можно предположить, что поля – это сферы общественной жизни – экономика, политика, культура, социальная сфера – и их дальнейшее подразделение на отрасли, виды деятельности вплоть до отдельных профессий. Однако у Бурдье прослеживается связь поля и силы – «силовое поле», «поле силы» и т. д., что напоминает о психологической теории поля К. Левина. Но если у Бурдье сила – это власть и то, что ее обеспечивает (собственность, капитал и пр.), то у Левина иной строй и смысл категорий. Его топология есть символическое обозначение участков (мест) жизненного пространства по их значимости для человека: перспективные, нейтральные, опасные; поле – такая же характеристика конкретной ситуации, т. е. внешних (среда) и внутренних (личность) факторов. Психологическая сила определяется как результирующая мотивационная тенденция, уровень мотивирования. Она описывается формулой

F = (V F)/E,

где V – валентность цели, зависящая от напряжения потребности и природы целевого объекта; Р – потенциал как вероятность достижения цели с учетом ситуации и собственных возможностей; Е – психологическое расстояние до целевого объекта. К. Левин категорически возражал против физикалистского понимания детерминант поведения.

603

Бурдье П. Социология политики. С. 57.

604

Уорнер У. Живые и мертвые. М., 2000. С. 8.

605

Там же. С. 17.

606

Уорнер У. Живые и мертвые. С. 62.

607

Там же. С. 525.

608

Там же. С. 22.

609

Уорнер У. Живые и мертвые. С. 39.

610

Там же. С. 108.

611

Там же. С. 104.

612

Там же. С. 105.

613

Там же. С. 103.

614

Бурдье П. Социология политики. С. 75.

615

Уорнер У. Живые и мертвые. С. 72.

616

Там же.

617

Уорнер У. Живые и мертвые. С. 72.

618

Мостовая И. В. Социальное расслоение: символический мир метаигры. М., 1996. С. 87.

619

Зиновьев А. Коммунизм как реальность. М., 1994. С. 84.

620

Мостовая И. В. Социальное расслоение… С. 88.

621

Этими словами А. Тойнби характеризовал ситуацию в Европе конца XIX в., когда стремление к независимости наций привело к тому, «что самое существование и единство западного мира оказалось под сомнением» (Тойнби А. Дж. Постижение истории. М., 1991. С. 18).

622

Там же. С. 45.

623

Заславская Т. И. Социетальная трансформация российского общества. Деятельностно-структурная концепция. М., 2002. С. 26 (доклад автора «Социальный механизм развития экономики» был опубликован с грифом «Для служебного пользования»).

624

Агеенкова Е. К. Современные тенденции движения Нью Эйдж // Славянское вече – 2. Минск, 2003. С. 27.

625

Черныш М. Ф. Рецензия на книгу А. Б. Гофмана «Мода и люди». М., 1993 // Социол. журн. 1994. № 4. С. 189.

626

Пригожин А. И. Нововведения: стимулы и перспективы. М., 1989. С. 29.

627

Лапин Н. И. Актуальные проблемы исследования нововведений // Социальные факторы нововведений в организационных системах. М., 1980. С. 6–7.

628

Статистический словарь. М., 1989. С. 293.

629

Маркс К. Избр. произв.: В 2 т. М., 1933. Т. 2. С. 326.

630

Федотова В. Г. Социальное конструирование приемлемого для жизни общества (К вопросу о методологии) // Вопр. философии. 2003. № 11. С. 3.

631

Медоуз Д. Х., Медоуз Д. Л., Рандерс Й. За пределами роста. М., 1994. С. 19. Их первый доклад Римскому клубу «Пределы роста» (1972), ставший бестселлером, привлек внимание к проблемам устойчивого развития и достижения мировой экономикой потенциальной емкости планеты как численности населения, которое может поддерживать окружающая среда.

632

Голод С. И. Сексуальное поведение и субкультурная дифференциация полов // Социол. журн. 1994. № 4. С. 133.

633

Войшвило Е. К., Дегтярев М. Б. Логика. М., 1994. С. 192.

634

Арчер М. Реализм и морфогенез // Социол. журн. 1994. № 4. С. 59.

635

Там же.

636

Там же.

637

Заславская Т. И. Социетальная трансформация… С. 502.

638

Федотова В. Г. Социальное конструирование… С. 3–4.

639

Пригожин А. И. Нововведения: стимулы и перспективы. М., 1989. С. 34.

640

Косалс Л. Я. Социальный механизм инновационных процессов. Новосибирск, 1986. С. 22–25.

641

Карпова Ю. А. Введение в социологию инноватики: Учеб. пособ. СПб., 2004. С. 20.

642

Федотова В. Г. Социальное конструирование… С. 7.

643

Поппер К. Нищета историцизма. М., 1993. С. 77.

644

Хайек Ф. А. Пагубная самонадеянность. М., 1992. С. 90–91.

645

Бергер П., Лукман Н. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. М., 1995.

646

Вебер М. Избр. произв. С. 28.

647

Парсонс Т. Американская социологическая мысль. М., 1994. С. 515.

648

Хайек Ф. А. Пагубная самонадеянность. С. 28–29.

649

Семенов Ю. И. Происхождение брака и семьи. М., 1974. С. 120.

650

Заславская Т. И. Социетальная трансформация… С. 502.

651

Там же.

652

См.: Челоков В. Нобелевские премии. М., 1987. С. 353.

653

Штомпка П. Социальные изменения как травма // Социол. исслед. 2001. № 1.

654

Титаренко Л. Г. Ценностный мир современного белорусского общества: гендерный аспект. Минск, 2004. С. 23.

655

Шавель С. А. Социальная политика в области льгот // Социальные и социокультурные процессы в современной Беларуси: социологический анализ: Сб. науч. тр. Минск, 2002. Вып. 4. С. 88–116.

656

Солодовников С. Ю. Трансформация социально-классовой структуры белорусского общества. Минск, 2003. С. 205.

657

Заславская Т. И. Социетальная трансформация… С. 495; Дилигентский Г. Г. Что мы знаем о демократии и гражданском обществе // Pro et contra. Гражданское общество. М., 1997. С. 5.

658

Заславская Т. И. Социетальная трансформация… С. 502.

659

См.: Тойнби А. Дж. Постижение истории. С. 106.

660

Гегель Г. Ф. Философия права. С. 56.

661

Стенограмма пресс-конференции Президента А. Г. Лукашенко для представителей российских региональных СМИ // СБ. 2006. 30 сент.

662

См.: Чугунова Э. С., Михеева С. М. Опыт применения методики групповой оценки личности инженеров. Вильнюс, 1977.

663

См.: Хьелл П., Зиглер Д. Теории личности. С. 274.

664

Оценка работников управления. М., 1986. С. 108.

665

См.: Eysenck Personality Questionnaire, EPO // Eysenck H. J. The inequality of man. London, 1975.

666

См.: Меньшиков Л. И. Деловая оценка работников в сфере управления. М., 1974; Сороковой А. Г. Социально-психологические основы руководства. М., 1971.

667

См.: Годунов А. А., Емшин П. С. Методика оценки деловых и морально-политических качеств руководителей и специалистов социалистического производства. Л., 1971.

668

См.: Мангутов И. С., Уманский Л. И. Организатор и организаторская деятельность. М., 1975.

669

См.: Косов Б. Б. Профессиональная психопрогностика и методы исследования личности руководителя // Психол. журн. 1981. Т. 2, № 2.

670

См.: Гуревич К. П. Профессиональная пригодность и основные свойства нервной системы. М., 1980.

671

См.: Психологические тесты: В 2 т. М., 2001. Т. 1. С. 3.

672

Ноэм Дж. Психология и психотерапия в США. М., 1984. С. 173.

673

См.: Величковский Б. Н. Современная когнитивная психология. М., 1982.

674

Садовский В. Н. Система // Филос. энцикл. слов. М., 1983. С. 610.

675

Маркс К. Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта // Избр. произв.: В 2 т. М., 1935. Т. 2. С. 326.

676

См., например: Калин В. К. Система многопрофильной оценки личности в коллективе // Методики социально-психологической диагностики личности и группы. М., 1990. С. 10–21; Евелькин Г. М. Многомерное шкалирование в исследовании профессиональной социализации личности. Минск, 2002.

677

См.: Алексеев Н. А., Гайдаржи С. Г. «Матричный» подход к оценке личности руководителя // Методики социально-психологической диагностики личности и группы. М., 1990. С. 78–90.

678

См.: Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности. С. 509–514.

679

Кудряшова Л. Д. Системно-психологическая оценка кадров руководителей и управленческих систем. Кишинев, 1983. С. 17.

680

Там же.

681

Там же. С. 52.

682

См.: Психологическая теория коллектива / Под ред. А. В. Петровского. М., 1979. С. 227.

683

См.: Нордстрем К., Риддерстрале Й. Бизнес в стиле фанк. Капитал пляшет под дудку таланта // http://fictionbook.m/author/nordstrem_kell_a/bi2nes_v_stile_fank_kapital_plyashet_

pod/nord-stremjDiznes_v_stile_fankJ^pitaljlyashet_pod,html.

684

См.: Нордстрем К., Риддерстрале Й. Караоке-капитализм // http://community.livejournal. comguerrilla_ru/2829.html.

685

Чеглакова Л. М. Изменения в практике управления персоналом на современных промышленных предприятиях // Социс. 2007. № 5. С. 48.

686

См.: Братченко С. Л. Введение в гуманитарную экспертизу образования. М., 1999. С. 13.

687

См.: Артемьева Е. Ю. Основы психологии субъективной семантики. М., 1999.

688

Полани М. Личностное знание. М., 1985.

689

Сафуанов Ф. С. Заказное исследование // Человек. 2005. № 2. С. 86.

690

См.: Бурнышев К. В., Донова И. В. Управление инновациями на предприятии: новые контексты и старые проблемы // Социс. 2007. № 5. С. 31.

691

Кудряшова Л. Д. Системно-психологическая оценка кадров. С. 17.

692

Веряскина В. П. Ценностно-нормативные источники концепции человеческого потенциала // Человек. 2005. № 2. С. 43.

693

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 512.

694

Хейзинг Й. Краткая осень Средневековья. М., 1988.

695

Веблен Т. Теория праздного класса. М., 1984.

696

Рац М. В., Ойзерман М. Т. Размышления об инновациях // Вопр. методологии. 1991. № 1. С. 11.

697

Рац М. В., Ойзерман М. Т. Размышления об инновациях. С. 10.

698

Бернал Дж. Наука в истории общества. М., 1996. С. 280.

699

Бизюков П. В. Служба управления персоналом: функции, типология, модели // Социс. 2007. № 5. С. 53–54.

700

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М., 1953. С. 528–529.

701

Веряскина В. П. Ценностно-нормативные источники… С. 42.

702

Фукуяма Ф. Великий разрыв. М., 2003. С. 14, 18.

703

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 72.

704

Турен А. Новые размышления по поводу критики модерна // Социол. журн. 1995. № 2. С. 224.

705

Штомпка П. Доверие в эпоху глобализации (эскиз проблематики) // Социология. 2007. № 3. С. 52.

706

Гегель Г. Ф. Философия права. С. 348.

707

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 50.

708

См.: Сивуха С. В. Социальные сети общественных организаций как форма социального капитала // Социология. 2003. № 4. С. 52–64.

709

Там же.

710

Ясин Е. Экономика немеет без чести и совести // КП. 2008. 25 янв.

711

Ясин Е. Экономика немеет без чести и совести // КП. 2008. 25 янв.

712

Ракитов А. И. Историческое познание: Системно-гносеологический подход. М., 1982. С. 28.

713

Там же.

714

Там же.

715

Войшвилло Е. К., Дегтярев М. Г. Логика. М., 1994. С. 152.

716

Вебер М. Избр. произв. С. 388.

717

Там же. С. 391.

718

Там же. С. 390.

719

См.: Риккерт Г. Границы естественно-научного образования понятий. М., 1997.

720

См.: Сивуха С. В. Капитал социальный // Социология: Энцикл. Минск, 2003. С. 405.

721

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 34.

722

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 332.

723

Там же. С. 339–340.

724

Николаев В. Г. Послесловие к книге У. Уорнера «Живые и мертвые». М., 2000. С. 618.

725

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 350, 368.

726

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 265.

727

Экономическая теория (политэкономия): Учеб. М., 1999. С. 36.

728

Самуэльсон П. А. Экономикс: Вводный курс. М., 1993. Т. 1. С. 59.

729

Маркс К. Капитал. Т. 1. С. 159.

730

Хайек Э. А. Пагубная самонадеянность. С. 197.

731

Там же. С. 195.

732

Там же. С. 189.

733

Там же. С. 194.

734

Бурдье П. Социология политики. С. 56.

735

Там же. С. 48.

736

Там же. С. 49.

737

Бурдье П. Социология политики. С. 50.

738

Там же. С. 96.

739

Там же. С. 193–194.

740

Там же. С. 75.

741

Там же. С. 93.

742

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 30.

743

Там же.

744

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 31.

745

Там же.

746

Парсонс Т. О социальных системах. С. 432.

747

Парсонс Т. О социальных системах. С. 30.

748

Там же. С. 576.

749

Шарден де Т. Феномен человека. М., 1990.

750

Парсонс Т. О социальных системах. С. 454.

751

Парсонс Т. О социальных системах. С. 152.

752

Мамардашвили М. К. Начало всегда исторично, то есть случайно: Интервью М. Хромченко // Вопр. методологии. 1991. № 1. С. 47. Схема 6.1. Диада как звено сети

753

Швери Р. Теория рационального выбора: аналитический обзор // Социол. журн. 1995. № 2. С. 49.

754

Axelrod R. The evolution of cooperation. New vork, 1984.

755

См.: Швери Р. Теория рационального выбора… С. 52.

756

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 303–304.

757

Там же. С. 273.

758

Фукуяма Ф. Великий разрыв. С. 287.

759

Там же. С. 286.

760

Парсонс Т. О социальных системах. С. 181.

761

Там же. С. 275.

762

Там же. С. 184.

763

Психологическая теория коллектива / Под ред. А. В. Петровского. М., 1979.

764

Психологическая теория коллектива. С. 227.

765

Психологическая теория коллектива. С. 146.

766

Цепкало В. На пути к «экономике знаний» // СБ. 2008. 21 окт. С. 6.

767

Соколова Г. Н. Белорусская модель инновационного развития в социальном измерении // Социология. 2007. № 3. С. 64.

768

Никитенко П. Г. Логистика должна стать приоритетной отраслью // Белорусы и рынок. 2008. № 40. С. 18.

769

См.: Ляликов А. П. Венец терновый, увитый лаврами… // Эко. 1988. № 1. С. 82.

770

Сержинский Н. И. Инновационная политика // Проблемы развития национальной экономики Беларуси (теоретические и практические аспекты). Минск, 2002. С. 146.

771

См.: Павлова Е. Г. Инновационный потенциал малого научно-технического предпринимательства Беларуси: социологический аспект: Автореф. дис… канд. соц. наук. Минск, 2008; Сечко Н. Н. Инновационная деятельность малых и средних предприятий Беларуси: социологический анализ: Автореф. дис… канд. соц. наук. Минск, 2008.

772

См.: «КП» в Беларуси. 2008. 4 окт. С. 6.

773

См.: Сержинский Н. И. Инновационная политика. С. 146.

774

Лапшин И. И. Философия изобретения и изобретение в философии. М., 1999. С. 32.

775

Лапшин И. И. Философия изобретения и изобретение в философии. С. 349.

776

Леонтьев А. Н. Категория деятельности в современной психологии // Вопр. психологии. 1979. № 3. С. 10.

777

Хайкин В. Л. Активность (характеристики и развитие). М., 2000. С. 139.

778

Соколова Г. Н. Белорусская модель инновационного развития… С. 65.

779

Кучко Е. Е. Социология нововведения как специальная социологическая теория // Социология. 2007. № 4. С. 95.

780

Психологический словарь. М., 1983. С. 382.

781

Узнадзе Д. Н. Экспериментальные основы психологии установки. Тбилиси, 1961. С. 170.

782

Ярошевский М. Г. История психологии. М., 1985. С. 516.

783

Андреева Г. Н. Социальная психология. М., 1980. С. 354.

784

Имададзе И. В. Потребность и установка // Психол. журн. 1984. Т. 5, № 3. С. 39.

785

Узнадзе Д. Н. Мотивация – период, предшествующий волевому акту // Психология личности: Тексты. М., 1982. С. 84.

786

Ярошевский М. Г. История психологии. М., 1985. С. 249.

787

См.: Философский энциклопедический словарь / Ред. и состав.: Е. Губский, Г. Короблева, В. Лидченко. М., 1997. С. 24.

788

Анцифирова Л. И., Величковский Б. М. Предисловие к книге Х. Хекхаузена «Мотивация и деятельность»: В 2 т. М., 1986. Т. 1. С. 6.

789

См.: Психологический словарь. С. 406.

790

Тард Г. Социальная логика. СПб., 1901. С. 3.

791

См.: Дорфман Л. Я. Эмпирическая психология: исторические и философские предпосылки. М., 2003. С. 79.

792

Колесников В. Н. Лекции по психологии индивидуальности. М., 1995. С. 89.

793

Коршунов А. М. Теория отражения и творчество. М., 1971. С. 60.

794

Грэхэм Л. Р. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. М., 1991. С. 206.

795

Анохин П. К. Особенности афферентного аппарата условного рефлекса и их значение для психологии // Вопр. психологии. 1955. № 6. С. 26; Анохин П. К. Очерки по физиологии функциональных систем. М., 1975. С. 44.

796

Шихирев П. Н. Современная социальная психология. М., 1999. С. 100.

797

См.: Энергетика Беларуси: Состояние. Проблемы. Перспективы. Минск, 2006. С. 275; Научный отчет под руководством канд. соц. наук М. Н. Хурса (№ госрегистрации 20072876). С. 78.

798

См.: Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. С. 367–443.

Content

Сергей Александрович Шавель
Общественная миссия социологии

К читателю

Предисловие

Введение

Глава 1 Социология как самопознание общества и основа социальных технологий

1.1. высокая общественная миссия социологической науки

1.2. Vox populi, vox dei (о реальности общественного мнения)

1.3. Убеждения как мировоззренческое ядро личности: историко-социологический анализ

Глава 2 Методологические императивы социологической науки

2.1. Мировоззренческие аспекты социологической методологии

2.2. Методологическая представленность эмпирических социологических исследований

2.3. Методологические принципы «отнесение к ценности» и «свобода от оценки» в программе социологического исследования

2.4. «номологический раскол» и социологический оптимизм

2.5. Консенсус: образ устойчивого социума и метод его конструирования

2.6. Концепция и алгоритм построения республиканской репрезентативной выборки

Глава 3 Согласование ожиданий – механизм обеспечения целостности социума

3.1. Социальные ожидания как исходная социологическая категория

3.2. Потребление и стабильность общества

3.3. Социальные ожидания и выбор пути

Глава 4 Социальный порядок и устойчивость социума

4.1. Социальный порядок как объект социологического исследования

4.2. Парсонсовская модель устойчивости и воспроизводства социальных действий

4.3. Социальная дифференциация и способы ее регулирования

Глава 5 Мотивационно-стимулирующий механизм социальной активности

5.1. Мотивация просоциальной активности как предмет социологического исследования

5.2. Мотивационные стратегии потребления: социологический анализ

5.3. Символические средства обмена: предпроектный анализ

Глава 6 Социологическое обоснование инновационного курса развития общества

6.1. Социальные инновации как источник развития общества

6.2. Методологические основы оценки кадров в контексте инновационного развития

6.3. Социальный капитал как источник инновационного развития

6.4. инновационные установки населения: предпроектный анализ

Заключение

Примечания