Николай Бахрошин

За пять минут до

© Бахрошин Н.А., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог

«А я скажу ему так: выслушай меня, Бог Богов Кун-Кеаль, выслушай и не гневайся на меня… Нет, не так… О, Великий Змей Кун-Кеаль, скажу я ему, ты настолько могуч, что каждым вечером проглатываешь остывающее солнце и каждое утро, напитав его пламенем своего сердца, снова извергаешь светило огненным! От движения твоего хвоста дрожат горы, а взмах твоих крыльев рождает бурю! Тебе, Кун-Кеаль, подвластно все сущее, ты вращаешь небо и колеблешь землю, твоя радость заставляет цветы распускаться и деревья – плодоносить, твой гнев овевает живущих ледяным дыханием смерти… Да, именно так и скажу… Отдай мне мою Мицкель, Великий Змей Кун-Кеаль, и я буду служить тебе вечно, клянусь!»

Задумавшись, он вскочил с камня, словно уже предстал перед всевидящими глазами Бога. Видел и бесконечные переборы сверкающей чешуи, и ослепляющую радугу перьев. Чувствовал на лице обжигающий ветер его дыхания, которое может оживлять мертвых и убивать живых.

«Да и рассуди сам – зачем тебе Мицкель, Кун-Кеаль? У тебя ведь так много красавиц! Каждый год жрецы наряжают семь самых красивых девушек и семь самых мужественных юношей и сталкивают их в пасть вулкана То-тьель, чтобы ты, Кун-Кеаль, не гневался на народ но-ньяхо. А Мицкель… Она даже не самая красивая, ты знаешь это! Ты сам видишь – и рост у нее невысокий, и нос с горбинкой, и ягодицы маленькие, как у юноши. Не перекатываются при ходьбе так призывно, как у красавицы Нанцли, чья походка вызывает в мужчинах волны желаний… Почему Нанцли не отобрали для жертвы, если даже Солнце смущается, глядя на ее улыбку?! А Мицкель… Девушка-подросток – так ее называют, именно так… Зачем тебе такая маленькая женщина, Кун-Кеаль? – начал он снова. – Нет, не так – зачем тебе маленькая, нескладная девочка, Великий Бог? Ведь вокруг тебя множество рослых и стройных девушек, чьи бедра круглы и гладки, чьи груди остры и упруги, чьи волосы длинны и нежны на ощупь, как шерсть молодой козы…»

На мгновение он запнулся, словно почувствовав на себе обиженный взгляд Мицкель. «Ты считаешь меня некрасивой, Енрик? Неужели ты действительно считаешь меня некрасивой?» – отчетливо прозвучал в ушах родной взволнованный голосок.

«Нет, нет, любимая, не слушай меня! Это не для твоих ушей, это – для Кун-Кеаля! Конечно, ты самая…»

Положа руку на сердце, на Мицкель мужчины тоже смотрели пристально и внимательно, хотя смотреть вроде бы не на что.

Удастся ли обмануть Бога? Убедить, что Мицкель не хороша для него?

Енрик верил и не верил в это. И без конца проговаривал про себя одно и то же, подыскивая лучшие, самые убедительные фразы для Кун-Кеаля. И, разумеется, отдельные слова для его жены, богини-змеи Куны-Кео, что каждое утро проглатывает луну и каждый вечер снова выплевывает ее в небо. Куну-Кео нужно привлечь на свою сторону в первую очередь, понимал Енрик. Она – женщина, а женщины лучше и охотнее понимают страдание сердец.

В горячей путанице вымышленных речей Енрик опять забыл, что собирался отдохнуть и перекусить. Двинулся дальше к вершине вулкана, оставляя на камнях кровавые следы. Легкие сандалии стерлись и развалились уже давно, горные тропы в кровь избили-изрезали ступни и голени. Первое время он еще пытался обертывать ноги кусками одежды, потом бросил это занятие. Просто шел, не обращая внимания на сбитые ноги и голодное бурчание в животе.

Что ему телесная боль? Боль – судорога жизни, а жить ему незачем, если Кун-Кеаль не отдаст обратно Мицкель. Его любимую, его единственную принесли в жертву Великому Змею!

Пусть ему сейчас плохо, это даже хорошо, что плохо. Чем хуже, тем лучше. Муки тела – тоже жертва богам. Сначала ты отдаешь им свое страдание, потом – свою жизнь. Так в мудрости своей вездесущей устроили этот мир Великий Змей Кун-Кеаль и верная жена его, Богиня-Змея Куна-Кео. А почему так, почему в жизни человеческой должно быть больше страданий, чем радостей, не знают даже жрецы из Круга. Но им, Богам, конечно, виднее…

Часть 1

Наследство

1

Телефон звонил…

Все звонил и звонил, надрывался под самым ухом, а я не мог до конца проснуться. Как будто еще дышал разреженным воздухом высокогорья, чувствовал колкие иглы холода, видел жгучее солнце в синеве неба, цепь заснеженных пиков на горизонте и резкие, ломаные тени от скал и камней.

Долгий изнуряющий подъем на вулкан, сернистое, вонючее дыхание жерла, и я, бросающийся туда с раскинутыми руками и верой в скорую встречу с Мицкель, что прекраснее и желаннее всех красавиц на свете.

«Моя любимая, моя маленькая жена, я иду за тобой! Иду к тебе!»

Кричал? Наверное. Отчетливо запомнилось пронзительное ощущение полета, упругие ладони ветра, неожиданно больно сжавшие тело. Неровные растрескавшиеся уступы стен, что раньше, сверху, выглядели почти гладкими.

Больше ничего не помню. Скорее всего, ударился о какой-то выступ. Или умер на лету от разрыва сердца, тоже бывает. Слишком глубокое жерло оказалось у вулкана То-тьель, младшего, сердитого брата Великого Змея Кун-Кеаля.

В сущности, это была очень короткая жизнь. Ничем не примечательная жизнь молодого воина но-ньяхо, так и не обрызгавшего себя кровью врагов. Воин, который никого не убил, – это еще не воин, это даже не половина воина, так говорили старики но-ньяхо. Пожалуй, только любовь к Мицкель, огромная любовь к маленькой женщине выделила Енрика среди других. Отправиться просить всемогущего Бога отдать предназначенную ему жертву, решиться на такое в те времена, когда люди отчетливо сознавали свое ничтожество перед лицом высших сил, – поступок, конечно.

Где же это произошло? Похоже на Южную Америку. Анды… Остается вопрос – когда в южноамериканских горах жили но-ньяхо, поклонявшиеся богу-змею Кун-Кеалю и богине-змее Куне-Кео?

Напоминает Кецалькоатли, пернатого змея ацтеков. Я где-то читал, что его первые изображения археологи датируют пятнадцатым веком до нашей эры и пребывают в недоумении по этому поводу. Ацтеков тогда еще не было и в помине, так что получается загадка истории. Похоже, это как раз изображения Кун-кеаля, а не Кецалькоатли, просто время не сохранило памяти ни о народе но-ньяхо, ни о его богах. Она, история, вообще сохраняет на удивление мало. По моему внутреннему ощущению, молодой воин Енрик и маленькая Мицкель, эти Ромео и Джульетта древних веков, жили еще до того, как египтяне объявили первый тендер на строительство пирамиды. Вопросы хронологии – всегда сложно и путано.

За последнее время я несколько раз видел этот сон. Нет, не чужой. Скажу еще более непонятно – из очень далекой жизни…

Да, телефон… Звонит до сих пор. Зараза!

Я все-таки встряхнулся. Снял трубку. И вздрогнул от мощи незнакомого голоса, напористо зазвучавшего в самое ухо:

– Здравствуйте! Я государственный нотариус города Скальска Максим Евгеньевич Храпов!

Громко, раскатисто, с вибрирующей оперной баритональностью. Голосище, однако.

– Рад за вас, – буркнул я.

– Что вы говорите?

– Говорю, вам повезло в жизни.

– Ага… – озадачился голос, чуть сбавив громкость.

Между делом я глянул на часы и обнаружил, что всего полвосьмого утра. Может, и не так уж повезло, если он вынужден работать в такую рань.

– Ага… Я извиняюсь, это Альберт Петрович Обрезков? – зашел баритон с другой стороны.

– Он, – не стал отпираться я. И, в свою очередь, поинтересовался: – Я извиняюсь, Скальск – это…

– Город, – строго пояснили мне. – Районный центр Скальского района Тверской области.

Ну да, конечно. Как можно не знать этакий весь из себя райцентр? – подумал я. Добавил примирительно:

– Красивый город. Наверное.

– Ага… – не смягчился голос. – Должен вам сообщить, что в моем ведении находится дело о наследстве господина Скворцова. По завещанию усопшего… – небольшая пауза, подчеркивающая приличествующий случаю драматизм, – вы объявлены единственным наследником покойного!

– Кого? – опешил я.

– Покойного, – повторил баритон. – Господина Скворцова Николая Николаевича. Безвременно усопшего пять дней назад.

Я молчал. Знать бы еще, кто такой господин Скворцов, он же – Николай Николаевич. Кстати, уже покойный. Усопший. Безвременно. Вот такие завершающие штрихи к портрету…

– Алло! Альберт Петрович, вы меня слышите?

– Да-да, слышу.

– Куда-то вы пропадаете.

– Я не пропадаю, я думаю… И большое наследство?

– Не очень, – честно признался нотариус Храпов. – Дом, участок, хозяйственные постройки, счет в сберегательном банке на 54 тысячи рублей 78 копеек. Думаю, что для вас, столичного жителя, – совсем не большое. (Явный укол.) У нас здесь дома-то стоят не то что у вас, в Москве. Впрочем, вы можете отказаться. Согласно законодательству, ничто не обязывает гражданина принимать на себя права и обязанности наследника, если он того не желает.

Мне послышалось или здесь прозвучал совет?

– Нет, почему же сразу отказаться! – взволновался я. – Я же не отказываюсь, я просто… думаю! Еще никогда, знаете ли, не получал наследства из Скальска. Вдруг это вообще станет хорошей традицией?

– Простите?

– Традицией города. В смысле, оставлять наследство Альберту Петровичу Обрезкову.

– Ага. – До него дошло, и баритон стал заметно суше. – Должен вас информировать, что для вступления в права наследника вам нужно прибыть в скальский нотариат № 2, улица Марксистская, дом 6, часы работы с 9.00 до 18.00, кроме субботы и воскресенья. Перерыв на обед с часу до двух. Всего хорошего, Альберт Петрович! Надеюсь в скором времени увидеть вас у себя.

И тут повесил трубку, так и не узнав, что я горю не меньшим желанием. Увидеть и остальное.

А я горю?

Слушая короткие гудки, я все еще пытался со-образить, что бы это значило.

Чашка крепкого кофе помогла, наконец, проснуться. Вторая, уверен, помогла бы еще лучше, но телефон опять зазвонил.

Я уж было решил, что шутка получилась пророческой и наследодатели неизвестного Скальска всерьез засучили рукава над бумагами в мою пользу. Но это оказалась Аська, шеф отдела текстовых материалов нашей рекламной конторы. Хлопотливый зайчик с двумя детьми и тремя разводами за плечами.

Мы подружились с первых дней моей работы на поприще рекламной журналистики и однажды, после особенно лихого корпоратива, чуть не додружились до совместной постели. Но – Бог помиловал, черт отвлекся, и наша чистая дружба так и не взбаламутилась отношениями. Остается добавить – к счастью. Спать с начальством, знаете ли, попахивает беспринципным карьеризмом.

– Алик, ты уже проснулся? – поинтересовалось начальство.

– Наполовину.

– Я слышала, ты собираешься в Скальск?

– Ага… – протянул я, от растерянности скопировав нотариальные интонации. – Я тоже слышал. Буквально вот только что.

Нет, ну она-то откуда знает?

Впрочем, вклиниться с вопросами было не просто. Аська, золотое перо российской рекламы, не только пишет, как пулемет, но и общается скорострельными очередями. За считаные мгновенья я узнал, что от последней моей статьи о вакуумных насосах заказчик писает кипятком и думает, не поднять ли цену на свой бесценный товар. А дети ее несравненные, эти цветы жизни с клыками в крови родителей, опять никого не слушают, маму ни в грош не ставят. Младший вчера во дворе кидался камнями и потом весь вечер доказывал, что делал это из чисто эстетических соображений. Вот такое продвинутое поколение растет: умные слова знают, а эстетика прежняя – камнем в лоб… И старший учудил – влюбился в девочку из соседнего подъезда и не придумал ничего лучшего, чем подарить ей свои новые ролики. С ума рехнуться – взял и подарил. Попросила, говорит! И как он будет жить дальше в наше меркантильное время? Нет, Алик, кто не имел детей, тот не знает, что такое счастье… Представляешь, выдворишь их из дома, в киношку какую-нибудь – и одна!.. Нормально, в общем, все как обычно, в нашем дурдоме процедуры по графику. Нет, в конторе ничего срочного, можешь пока не появляться, ода о превосходстве отечественной сантехники потребуется через два-три дня, не забудь. Кстати, самое главное, Алик, чего я звоню-то… Чуть не забыла, хотя звоню именно поэтому. Тебе крупно повезло, дорогой, моя подруга Евгения как раз сегодня собирается ехать в Скальск. Она на машине, и совершенно не против взять попутчика. Представляешь, как удачно?

Я опять удивился. Такое выдалось утро – удивительное.

– Цени заботу, подчиненный!

– До гробовой доски, начальница! А подруга красивая? – не мог не поинтересоваться я. Хотя в голове вертелись совсем другие вопросы.

– Спрашиваешь! Почти как я в молодости. Только ты губы-то не раскатывай, губешки свои похотливые. Девушка замужем и вполне счастлива.

Я вздохнул. Подтвердил, что у красивых девушек почему-то часто встречается такой недостаток – замужество. Счастье, конечно, бывает гораздо реже. А как иначе, если локомотив семьи и брака без остановок проносит их мимо станции «Тихая радость с дядей Аликом»?

Аська вредно хихикнула и назвала меня шалуном с простатитом. Пригрозила, что когда-нибудь она сама спрыгнет с поезда и узнает, так ли уж хорошо с дядей Аликом или это обычный рекламный ход по сбыту залежалого товара. А что касается Евы (предупреждаю, дорогой, она не терпит сокращение Женя, предпочитает – Ева, пес знает, почему), запомни, мой драгоценный, – козлиный скок в ее сторону чреват обилием неприятностей. У нее муж – крутой мэн, работает в страшной конторе, которую лучше не упоминать всуе.

Я осведомился, не та ли это горячая точка, обитатели которой носят рога и цокают на копытах? Если так, то я пас, конечно, разумный человек и в гору не пойдет без нужды, и по наклонной плоскости без повода не покатится. Что до остального, к сведенью начальствующих особ, – препятствия лишь укрепляют большое и светлое, выводя его из голой физиологии на уровень сценического драматизма.

Аська в ответ посоветовала не трясти физиологией, если она дорога как память. А подруга Евгения-Ева, мол, подъедет к моему дому в течение часа. Адрес она ей дала, и та любезно согласилась подъехать. Жди у подъезда, граф Монте-Кристо, сокровища Скальска, считай, твои!

Она, по обыкновению, стремительно отключилась, а я остался при всех вопросах. От простых, основополагающих – что есть город Скальск? Кто есть Скворцов? – до более заковыристых на тему, что вообще происходит, люди добрые?

Может, хотя бы красивая и замужняя подруга Ева, которая не любит быть Женей, как-то прояснит ситуацию? С этими мыслями я принялся собираться.

* * *

История с непонятным наследством все-таки заставила меня окончательно проснуться – струя неожиданности бодрит не хуже холодного душа. Поэтому из подъезда я вышел в приподнятом настроении. Лихо закинул на плечо дорожный рюкзак, брякнувший мыльницей, тюбиком пасты и щеткой. Зубная паста – завтрак истинного туриста.

Город уже шумел, Москва вообще спит мало и нервно. Птичье щебетание в пыльной дворовой зелени безуспешно пыталось соперничать с гулом близкой автострады, солнце усиленно разогревалось в голубой вышине. Чистое утро обещало хороший день.

Огромный черный джип «мерседес» я засек сразу – машина не из тех, что примелькались в нашем демократичном дворе. Мотор работал – из выхлопной трубы еле заметно струился дымок. Одно из окон машины приоткрыто, оттуда тоже вился дымок, сигаретный. Окна были наглухо, с полным наплевательством на запрет, затонированы. Ну да, у нас же муж! Объелся груш в секретных садах конторы. Присмотреться поближе – и номерок на машине небось из тех, что не тормозят гаишники, подумал я.

На всякий случай я дал по двору неспешный прогулочный круг. А вдруг не та машина? Сунешься всей душой, а там реальные пацаны, злые, что с утра еще никого не убили.

Мои маневры вокруг да около не остались незамеченными. Задняя дверь приоткрылась.

– Альберт Петрович Обрезков?

Я подтверждающе махнул рюкзачком и полез в салон.

Сунулся! Потому что внутри никакой красивой Жени-Евы не оказалось. За рулем и рядом, на пассажирском сиденье, что-то плечистое, объемное, с затылками в крепких складках. На заднем сиденье, в непосредственной близости от меня, развалилась совсем уж непотребная туша. Человек-гора с глазами-иголками, неряшливой щетиной и массивной золотой цепью под линялой майкой.

Впору рассмеяться. Но смешно не было.

– Журналист? – коротко спросила туша.

– Дверь закрывай, журналист, кондиционер же работает, – бросил, не оборачиваясь, один из затылков.

Я промолчал. Честно, не знал, что сказать. Но закрывать дверь, эту последнюю надежду на отступление, решительно не хотелось. Люди в «мерседесе» мне как-то сразу не приглянулись.

– Вот что, писака! Слушай сюда и запоминай! – Туша надвинулась, обдав меня несвежим дыханием с привкусом вчерашнего алкоголя. – Про наследство ты лучше забудь! Приехал к нотариусу, отказался и забыл, как страшный сон… Понял? А не то с тобой случится такое, что тебе ни в одном сне не приснится! Лучше тебе вообще не знать, что может случиться… Ты меня хорошо понял?

Я понял достаточно, чтобы послушно кивнуть.

– Он понятливый, – подтвердил первый затылок, не оборачиваясь.

– Он жизнь любит, – выдвинул предположение второй затылок.

Этот тезис тоже не хотелось оспаривать.

Между делом я удивился, что же такое сдвинулось в нашем мире, если домик почти в деревне и счет в 54 тысячи рублей с копейками взволновал столичный преступный мир, как кровь акулу?

Интересно, бить будут или обойдется пока?

– Теперь – пошел вон! – объявила туша.

От толстых людей обычно не ждешь большой силы и тем более стремительности. Напрасно, между прочим. Самый сильный человек, которого я когда-либо видел, весил килограмм сто пятьдесят, выглядел бессмысленной горой мяса, но при этом валил боевых жеребцов, ухватив их за шею одной рукой, и с легкостью разрубал человека ударом меча. Помню, понадобилось десятка три крепких ратников, чтобы его связать, и половина из них потом не поднялись с булыжников площади…

Так я пытаюсь объяснить, почему проворонил следующее движение толстяка. Он быстро, с кошачьей ловкостью, ухватил меня рукой за плечо и вытолкнул из салона так же легко, как смахивают крошку со скатерти. Падая, я зацепился плечом за дверь, ногой за порог, ладонью за что-то и, притормозив таким образом, плюхнулся на асфальт без членовредительства. Но все равно – жестко и неприятно. Машина тут же рванула прочь, издевательски обдав меня бензиновым перегаром.

Нет, против их отъезда никаких возражений – знакомство получилось коротким и не располагающим. Но, между прочим, я ведь могу обидеться!

Все еще сидя дурак дураком посреди двора, я долго шарил по рюкзачку в поисках сигарет и зажигалки, пока не сообразил, что они в нагрудном кармане рубашки. Нашел. И когда, наконец, справился с собственными руками, то услышал, как сзади коротко погудели.

Я оглянулся. Поднялся, отряхиваясь. Опять джип, темно-синяя «вольво». Тоже неплохая машина, кто разбирается.

Ладно, а эти как? Тоже поговорить или все-таки сунут в морду?

Джип еще раз гуднул, резко и требовательно. Я вздохнул, забросил рюкзачок на плечо и подошел к машине. Снова приоткрылась задняя дверь. Значит, такой нынче фирменный стиль… А у нас что по поводу кондиционера?

– Альберт? – спросили оттуда.

Наученный горьким опытом, я не спешил отвечать.

– Ну, садитесь, садитесь. Ехать же долго, – поторопили меня.

Что оставалось делать? Я сел.

Красивая девушка здесь была.

2

– Евгения, – представилась девушка за рулем. – Для друзей – Ева.

– Толик, – бросил белобрысый парень, сидящий рядом с ней.

– Жора Багор, – улыбнулся мой сосед по заднему сиденью.

Выглядел он тоже внушительно. Бритая голова, плечи борца, кривой нос боксера и улыбка, как трещина в гранитной плите. На кисти я заметил характерную татуировку из заколюченных параллелей. Ну здесь хотя бы булыжное дружелюбие…

Мы неспешно ползли через утренние пробки. Наверное, не быстрее, чем Енрик, ослабевший от голода и потери крови, преодолевал последние метры до вершины вулкана То-тьель, вспомнилось мне.

– Альберт, – сказал я. – Можно проще – Альберт Петрович.

Жора охотно хохотнул, серьезный Толик не повел бровью, а Ева, как я заметил в зеркале заднего вида, слегка улыбнулась.

Аська не преувеличивала – красивая. И сознает свою красоту. Спортивная фигура обтянута модным брючным костюмом, беспорядок коротких темных волос явно выверен дорогим стилистом. Лицо острое, глаза круглые, прицеливающиеся. Как у хищной птицы. Именно такие летают на машинах «люкс», носят эксклюзивное оперенье и гнездуются в небоскребах улучшенной планировки. На пальце я заметил обручальное кольцо, Аська и здесь не соврала.

Впрочем, какое мне дело до ее кольца, я в такие высоты не залетаю. Кого-то она мне напоминает… Как, без сомнения, настораживает ситуация в целом. Ребята молодые, крепкие, таким небольшая разминка на свежем воздухе только в радость. В смысле, закопать меня в первой же лесополосе.

Остается главный вопрос – зачем я им сдался? Уж не затеяна ли вся эта чехарда с наследством, чтобы оттяпать жилплощадь у одинокого журналиста? Подзаработать, к примеру, на обслуживание шведского автозверя?

Внятное объяснение на уровне здравого смысла… Только каким образом моя милая Аська, умученная радостями материнства, вписалась в цепочку черных как ночь риелтеров? И братки из «мерседеса», отдадим должное, о квадратных метрах не заикались, смотрели шире…

– Вы, случайно, работаете не в сфере недвижимости? – спросил я Жору. На всякий случай.

Тот охотно повернулся ко мне:

– Не, я вообще не работаю. Теперь – нет. Бабки есть – чего мне работать? Когда-то – да, впахивал как проклятый, Багра тогда… ну меня то есть, Багоркин моя фамилия… каждая сволочь знала в Замоскворечье! А потом легкое прострелили на стрелке, думаю – на фиг мне все это надо? Теперь – живу. Просто.

– А кто легкое прострелил? Коллеги?

– Ну да, сволота беспонтовая. Молодняк малёхо рамсы попутал.

– И как же вы?

– Да разобрался потом, – успокоил он. – Как из больнички откинулся, сразу и разобрался. Они у меня летали впереди собственного визга.

Честно сказать, не успокоило. Лучше б не спрашивал.

– Можно нескромный вопрос, Альберт Петрович?

Вот, как и ожидал! А квартира ваша на вас числится или прописан еще кто-нибудь? А нет ли, говоря юридическим языком, иного обременения жилплощади? И все это с природной искренностью крокодила, который много плачет, потому что хорошо кушает.

Я кивнул.

– Откуда такое имя – Альберт? – спросил Жора. – Нераспространенное какое-то.

* * *

Поясню сразу, комичное сочетание Альберт Петрович Обрезков, напоминающее живописных мещан от М. Зощенко, сложилось из наследственной фамилии и увлечения моего папы наукой. Отец твердо верил, что физика спасет мир, даже когда хваленая красота беспомощно сложит наманикюренные лапки. Так что имя я получил в честь кумира ученых середины прошлого века – Альберта Эйнштейна.

Потом мне рассказывали, что мама, более здравомыслящая, упиралась до последнего. Мол, сам подумай: один дедушка – Федор, второй дедушка – Пахом, ты – Петя, какой, к свиньям собачьим, Альберт? Но в некоторых вещах папу было не сдвинуть. Не там, где следовало бы, по мнению мамы.

Помню, как-то в одной из давних журналистских командировок я встретил коллегу с не менее звучными именем и фамилией: Эрнест Голопятько. Мы поняли друг друга сразу.

– Что, Эйнштейна не получилось? – значительно спросил он.

– А Хемингуэя? – парировал я.

– Большой был ученый…

– И писатель не малый…

Мы одновременно и невесело улыбнулись.

Русский тезка богатыря американской литературы работал фотокором областной газеты и, в насмешку судьбы, был плюгав, плешив и сутулился даже при малом росте. С классиком его роднил лишь широкий шаг по тропе запоев. В этом мне очень скоро пришлось убедиться – похмелье осталось ярким воспоминанием от той обычной командировки.

Остальным приходилось объяснять происхождение своего нетипичного имени. Раздражало, со временем – надоело, и я перестал оправдываться за ономастические причуды папы. Пусть. В смысле, думают, как хотят, и толкуют сами. В конце концов, вера наших родителей в физику-лирику светлого будущего была такой же крепкой, как броня Советов, не стоит их за это судить.

Помнится, когда-то старый и умный жрец сказал мне, юному, сомневающемуся правителю: «Дай людям хлеб, они насытятся и будут плевать в тебя. Дай им веру, и они будут славить тебя даже с голодным брюхом!» Прозвучало это за тысячи лет до рождения Христа и показалось на тот момент откровением. Избирательная история не сохранила ни языка, ни даже имени того народа, но, если рассудить, за истекшие тысячелетия не случилось ничего такого, что опровергло бы слова жреца…

Добавлю, сам папа в любимой физике не преуспел. Почти сорок лет проработал в одной и той же лаборатории, но диссертацию так и не защитил и дальше должности старшего инженера не продвинулся. С тем большим пылом отец мечтал сделать из меня ученого, достойного именитого тезки. Я до сих пор с содроганием вспоминаю бесчисленные физико-химико-математические кружки, конкурсы и олимпиады, куда меня толкала родительская непреклонность. Как ни зубри, все равно тонешь утюгом чугунным среди зауми юных гениев. Не утешал даже общеизвестный факт, что великого Эйнштейна чуть не исключили из школы за тупоумие. Его, тупоумия, я продемонстрировал вволю, но второй теории относительности за ним не проклюнулось. Тем не менее после школы я все-таки проскочил (проскребся!) на физмат и бросил это дело только на втором курсе, укрывшись от родительского разочарования под армейской пилоткой.

Поймите правильно, я не жалуюсь. За исключением мечты о моей научной карьере, папа был человеком веселым, легким и, что называется, мастером на все руки. И по дому сделать, и на даче построить, и друзей за столом собрать, и поставить нас всех под рюкзак, под весло байдарки, на лыжи и на коньки…

Мой большой, сильный, неугомонный папа! Он любил работать и умел отдыхать. Руками вообще творил чудеса – не только наша двухэтажная дача построена им в одиночку от фундамента до конька крыши, но и на участках друзей остались его плотницкие шедевры. Друзья любили его и считали славным малым, пусть и не хватающим звезды за острые кончики. Я до сих пор думаю, что его настоящим призванием было мастерить и строить, а не создавать теории и рассчитывать уравнения. Просто он вырос на романтике глобальных идей. «Дай людям веру!» – как давно все же было сказано… В возрасте подростковой категоричности я пытался с ним спорить, доказывал, что хорошая табуретка лучше плохой теории, и, разумеется, без успеха.

Словом, у меня было нормальное, счастливое детство, которое не смог испортить даже переизбыток точных наук.

За два года армии семья смирилась, что звезда Обрезкова не засияет на небосклоне отечественной физики. Но я не стал окончательно разочаровывать родителей, их убежденность в необходимости высшего образования оставалась непоколебимой. Я еще раз лязгнул зубами о гранит науки, только выбрал меньшее зло – факультет журналистики. И, к собственному удивлению, его окончил. Потом работал – по специальности и не только.

Что еще о себе рассказать… Да, написал три историко-приключенческих романа. «Коса и сабля» – о временах опричнины, «Голоса деревянных богов» – о набегах викингов на славянские земли и «Утро фараона» – понятно, о каких временах. Все три книги опубликовало небольшое издательство, из тех, которые расплодились в середине 90-х и незаметно растворились в двухтысячных. Тиражи были маленькие, громкой славы книги не принесли, зато могу именовать себя не только журналистом, но и писателем. Звучит гордо. Теперь, когда возраст приблизился к сороковнику, хочется иногда позвенеть заслугами.

Вот такая простая биография. Если вкратце и не обо всем…

* * *

Сильно вдаваться в прошлое я не стал, но великого тезку не скрыл от попутчиков. Заодно сообщил, что друзья обычно не заморачиваются рычащим именем Альберт, а называют меня короче – Алик. Враги зовут по-другому, чаще всего «Верная смерть».

В зеркале заднего вида я заметил, как Ева опять слегка улыбнулась, обозначив симпатичные ямочки на щеках.

– Очень литературно, – одобрил с переднего сиденья Толик. – Это из какого рассказа?

– В смысле?

– Ведь вы же писатель, да? Это цитата?

– Цитата, да. Из рассказа, – сознался я. – Не из моего.

Толик удовлетворенно кивнул.

Тоже интересный типаж. Не так бросается в глаза, как веселый Жора, но в его невозмутимости проглядывает явный фатализм ветерана, привыкшего не заглядывать вперед дальше очередной атаки. Он, похоже, в отличие от Багра, свою пайку жевал в казарме, а не в бараке.

Машина тем временем выбралась из Москвы. Я смотрел, как за окнами машины мелькают поля, перелески, дома и домики. Быстро мелькали. Ева и в более цивилизованных местах не слишком придерживалась ограничений скорости, а на трассе с небольшим движением вообще разошлась, летела за сто пятьдесят.

Водила она совсем по-мужски – мгновенно набирала скорость, резко притормаживала и обгоняла без колебаний. Пару-тройку раз мы проскочили мимо гаишников. Те явно обращали внимание на резвый джип, но, присмотревшись, волшебными полосатыми палочками не размахивали.

Все-таки хитрые номера… Кого же она мне напоминает? И что, интересно, связывает красивую птицу Еву и двух таких явных орлов, как Багор и Толик? – неторопливо размышлял я. Можно предположить самое простое, что обычно связывает мужчин и женщин, но не похоже. Интим между людьми всегда заметен, здесь его нет. Ева держала себя с парнями… можно сказать, в повелительном наклонении. Как атаманша.

Охранники, приставленные крутым мужем? Нет, сомнительно… Если присмотреться, проскакивают между ними чуть заметные искры сообщничества… Да еще бандиты с утра вместо завтрака, которые тоже здесь с какого-то бока…

* * *

Я не ошибся, за плечами у немногословного Толика действительно была армия – два года срочной и пять лет по контракту в роте разведки десантно-штурмовой бригады.

Прошел огонь и воду, и горячие точки, но медных труб так и не выслужил – его слова. Уволился по ранению.

В отношении смешливого Жоры я тоже оказался прав – он свои университеты постигал за колючей проволокой. Как он сам рассказал – по молодости да по глупости бакланил на улицах в компании пацанов и сел на четыре года за разбойное нападение. После тюремных университетов подался в рэкет. Дорос в группировке замоскворецких до бригадира и только тогда понял, что живет неправильно. Завязал жизнь в новый узел.

Все это ребята мне поведали, когда мы отмахали первую сотню км от Москвы и остановились перекусить в придорожном кафе. Словно представились, болтая вроде бы ни о чем. Я тоже рассказал новым знакомым несколько анекдотов из своей жизни, помянул даже неудержимо пьющего Голопятько. Только Евгения-Ева ничего о себе не рассказывала, внимательно поглядывая на меня и на остальных круглыми, всегда будто чуть изумленными глазами Мицкель…

Ну да, когда мы вышли из машины перед кафе и я наконец увидел Еву не со спины и не в зеркале заднего вида, то вздрогнул невольно. Эти темные глаза, эти острые черты лица, немаленький нос клювиком, тонкая фигура с намеком на подростковую угловатость… Даже привычка в задумчивости теребить пухлую нижнюю губу – ее, Мицкель.

Она сразу почувствовала мой взгляд, глянула в ответ вопросительно. Я первый отвел глаза. Спросил у Багра что-то незначительное, ненужными фразами маскируя собственное смущение.

Очень похожа, очень! Наваждение!

Только я уже давно не Енрик… Я мысленно встряхнулся.

В кафе, стилизованном под бревенчатую избу и ею же являющимся, мы оказались единственными посетителями. Хотя на скорость обслуживания это не повлияло. Пухлая официантка в малиновом халате с желтыми ромашками несла нам кофе, яичницу и пирожки мучительно долго и трудно. Несколько раз нерешительно выглядывала из-за кухонной двери и снова пряталась, словно там, за дверью, забирала последнее изо рта голодных детей.

Далеко от Москвы, другой ритм жизни, соглашались мы, стараясь не раздражаться на ожидание. Может, так и надо – тихо, неспешно, практически не приходя в сознание?

– Знаете, Альберт Петрович, Николаю Николаевичу очень нравились ваши книги, – вдруг сказала Ева.

– Теперь знаю, – подтвердил я. – А какому Николаю Николаевичу?

Пусть я не Енрик, но смотреть на лицо Мицкель было приятно, сознаюсь.

– Да Скворцову же.

– Ага… (Вот привязалось нотариальное глубокомыслие!) Вы с ним были знакомы?

– Немного. Скальск – город маленький, там все со всеми знакомы, – прозвучало уклончиво.

– Вы там живете? – спросил я довольно глупо.

– Нет, живу я в Москве, – усмехнулась Ева. – В Скальске у нас дела. Небольшие.

Багор и Толик подтверждающе покивали. Дела, дела, у кого их нет, этих бесконечных дел.

Я отхлебнул кофе с привкусом автомата.

– Странная история с этим наследством… – сказал я.

– Ваше «Утро фараона» Николаю Николаевичу особенно нравилось, – невозмутимо продолжила Ева. – Он три раза его перечитывал. Говорил, что именно этот роман помог ему разобраться в некоторых особенностях кастовых взаимоотношений той эпохи.

– Да, египтяне делились на касты по профессиям… Мне самому показалось, что роман получился, – не смог удержаться я. Как большинство авторов, я слишком легко расслаблялся, когда начинали гладить по шерстке.

– Николай Николаевич говорил, автор как будто видел своими глазами то, о чем пишет. Бытовые детали – выше всяких похвал.

– Творчество, знаете ли, это озарение особого рода… Скольжение между вымыслом и реальностью, где единственные путеводные нити – сюжет и стиль, а критерий – собственное чувство меры. – Я глянул на собеседников с пронзительностью живого классика. – Что же касается наследства…

– Николай Николаевич говорил, что при всей несомненной слабости романа, невнятной интриге и плохо прописанных персонажах, книга определенно заслуживает внимания.

От неожиданности я поперхнулся кофе и резко закашлялся. Коричневые брызги разлетелись широким веером. В основном – на меня самого, но и ребятам тоже досталось. Одна капля ляпнулась Еве на щеку, получилось совсем неловко.

Красавица вздрогнула, но сдержалась. Наградила меня выразительным взглядом, подчеркнуто неторопливо взяла салфетку из вазочки и аккуратно промокнула лицо.

Смешливый Багор громко крякал от хохота, невозмутимый Толик слегка улыбнулся, и даже официантка в халате расцвета абстракционизма на миг ожила в углу, огляделась недоуменно.

– Простите великодушно…

– Ничего.

– Нет, правда, извиняюсь…

– Ничего, бывает, я понимаю.

– А я читал вашу «Косую саблю», – сказал Толик с оттенком сочувствия. – В общем, интересно. Интрига, сюжет, персонажи – все вроде есть. Мне понравилось. В общем-целом.

– «Косу и саблю»! – мрачно поправил я, все еще отдуваясь.

– Ну да, точно. «Коса и сабля». А я-то еще думаю – почему такое странное название «Косая сабля»? Сабли же все косые, прямых не бывает…

Читатели! – подумал я.

– Читатели… – сказал я.

– Не скажите, – улыбнулась Ева. – Определенная часть молодежи все-таки читает книги.

– Определенная часть молодежи даже имеет шансы дожить до старости, – проворчал я с высоты своих сорока.

– Вы думаете? А как же безжалостный прогресс? Технологические ужасы современности?

Я беспечно махнул рукой:

– Как-нибудь… Поверьте мне, Ева, после нескольких эпидемий бубонной чумы даже на технический прогресс начинаешь смотреть без содрогания.

Она помолчала, перебирая салфетку тонкими пальцами. Смуглыми и маленькими, как у Мицкель. Может, правда, что каждому человеку дается только одна любовь, а все остальное – лишь поиск подобия. Во веки веков и во все времена…

– Страшно было? Ну тогда? – спросила она.

Я тоже ответил не сразу. Вспомнил пустые тесные улицы городков средневековой Европы, где привычный запах нечистот перебивала трупная вонь Черной Смерти. И колокольный звон – бесконечный, заунывный и безнадежный. Хоть и считалось, что колокольный звон отгоняет чуму, но верили в это все меньше и меньше.

– Страшно? Нет, я бы не стал употреблять это слово… Было хуже. Страх все-таки предполагает возможность каких-то активных действий, сопротивления, бегства, в конце концов. А там была обреченность… Гнев Божий пришел на землю не всадниками Апокалипсиса с огненными мечами, а неслышной, невидимой смертью, тяжелой и грязной. Кончался род человеческий, но совсем не так впечатляюще, без спецэффектов, обещанных в Писании… Историки сейчас удивляются, что в Европе после чумных эпидемий забыли половину ремесел, даже вязать разучились. На самом деле удивляться надо тому, что люди еще могли говорить, а не просто рычали.

– Да, конечно, – Ева передернула плечами, тряхнула челкой и глянула на тарелку с недоеденным пирожком, обрызганную моим кофе. Решительно отодвинула ее от себя.

– Николай Николаевич тоже написал книгу, – сказала она.

Я мысленно вздохнул. Это я уже проходил – сначала критикуют как оголтелые, потом втюхивают настоящий шедевр. На деле – такая махровая графомания, что скулы сводит. Читатели! Они же писатели. К сожалению.

– Интересно, – вежливо сказал я.

– Наверное, – согласилась Ева.

– Эту книгу никто не может найти, – пояснил Жора. – Как сквозь землю провалилась.

Вот это уже действительно ново…

– А кто ее ищет? – спросил я.

Мне не ответили. Каждый сделал вид, что вопрос не к нему.

– Еще кофе, Альберт Петрович?

– Нет, спасибо!

– Тогда поехали.

– Двинулись, братва, – подтвердил Багор.

Вот и весь разговор. Маленький такой разговорчик. В сущности, ни о чем.

Хорошие ребята. Сдержанные, вежливые, книжки любят. Только хорошие ребята явно многое не договаривают. На тему наследства они вообще говорить не хотят, это видно.

Книга, значит… Ну хоть что-то конкретное.

Честно сказать, я уже о многом догадывался. Слишком долго живу, чтобы не сложить два и два. Просто пока я не торопился делать выводы.

3

К Скальску мы подъезжали по пустой дороге. Местность становилась все более гористой, по склонам живописно разбегались разлапистые сосны, остроконечные ели и трепетные березки. Красиво. Напрашивалось избитое сравнение – северная Швейцария, особенно если не вспоминать, что страна банкиров сама не слишком-то южная. Да, кстати, о школьном курсе географии – здесь же Валдайская возвышенность. Живописные виды всегда рождаются из контрастов и перепадов, глубокомысленно рассудил я.

Убаюканный плавным ходом машины, я начал откровенно подремывать, поэтому все дальнейшее случилось совсем неожиданно. Я не сразу сообразил, что зазвучали выстрелы. Показалось, где-то рядом вдруг заработал ополоумевший дровосек. «Что они здесь, совсем рехнулись, такую красоту рубить?» – успело мелькнуть в голове.

Ева по-девчоночьи взвизгнула, крутанула руль, машина резко вильнула, затормозила, пошла боком, остановилась совсем и начала заваливаться. Нас с Багром на заднем сиденье бросило в одну сторону, потом – в другую, потом разболтало и перемешало. Я скорее почувствовал, чем увидел, как долгую, томительную секунду автомобиль балансирует на двух колесах на краю обочины. Но все-таки не опрокинулся, шлепнулся обратно, металлически лязгнув подвеской.

– Быстро из машины! – напряженно выкрикнул Толик.

Мы посыпались. Воткнулись лицами в песок и траву. Замерли. И вдруг стало тихо. Как бывает на даче в приятный спокойный день, когда покачиваешься в гамаке под мелодичное щебетание птиц и жужжание насекомых. Летний день за городом… Хорошо на природе! Когда стрельба стихнет.

Жора первый приподнял голову:

– Подруга, я тебе уже не раз говорил – будешь ездить как самурай, кончишь как камикадзе…

– Ну, и что это было? – нервно перебила Ева.

– Стреляли, – коротко объяснил Толик.

– Спасибо за разъяснение! Нет, главное, я еду, а на обочине – как будто фонтанчики…

– Очередями били. Вон из того леска. – Ветеран тоже приподнялся.

– Нет, я спрашиваю, что это было?!

– Судя по звуку и скорострельности, автомат. Или пистолет-пулемет, – пояснил Толик.

– Но зачем?! Кто?! – не унималась Ева.

Толик пожал плечами. Жора хмыкнул. И все трое выразительно глянули на меня, словно я должен немедленно все объяснить. А я, между прочим, меньше всех понимаю. Спокойно себе лежу, разгребаю носом обочину…

– Стреляли, – подтвердил я. – Теперь не стреляют.

– А почему?

– Может, патроны кончились. А может, возникли более неотложные дела, чем пулять по проезжим.

– Очень остроумно, – проворчала красавица.

Я встал и начал отряхиваться. Всем своим видом показывая, что и рад бы сказать что-нибудь поумнее, да не получается. Остается компенсировать внутреннюю пустоту безукоризненным внешним видом. Хотя бы убрать грязь на пузе и репьи из волос.

Репьи выдирались больно и неохотно.

– А если партизаны? – задумчиво предположил Жора. – Местные, допустим… Нет, а что? Края здесь лесные, дремучие, сидят себе за кустами во всеоружии. А машины-то сплошь иностранные ездят. Захватчики.

Тут даже невозмутимый Толик подавился смешком.

– Точно! И при этом совершенно не курсе, что война с немцами уже закончилась, – саркастически подхватила Ева.

– Да я не про ту войну…

– А про какую? 1812-го, с французами?

– Нет, вроде бы не попали, отметин не вижу… – Толик тем временем обошел машину, что-то поковырял ногтем и похлопал по отливающему лаком капоту. – Не попали. Вот хотел бы я знать…

Но что он хотел, осталось неясным. В этот момент из-за поворота вырулил «газик» полицейской раскраски и, тарахтя, устремился к нам. Остановился.

Я заметил, как опытный Толик мгновенно отвердел лицом, как Ева оглянулась на ребят с некоторой растерянностью, как Багор скривил губы, напуская на себя лениво-презрительный вид, с каким, видимо, привык общаться с правоохранителями.

Впрочем, по первому впечатлению патруль не внушал опасений. За рулем – пухлый, белобрысый лейтенант полиции, с ним – два солдата внутренних войск. Мальчишки, которые все равно выглядят мальчишками, несмотря на каски, бронежилеты и автоматы.

– Извините, у вас закурить не будет? – на два голоса осведомились служивые.

Жора мстительно прищурился и не дал. Дал Толик, сказав что-то по поводу тягот службы. Пуская дым, солдатики охотно поддержали разговор о тяготах.

Полицейский лейтенант, не обращая внимания на свое войско, обошел нашу машину кругом. Внимательно осмотрел, склоняя голову то на один, то на другой бок. Бросались в глаза подростковая челка, смешной нос пуговкой и характерный румянец любителя выпить и закусить. Голубые глазки казались маленькими и сонными.

– Участковый инспектор Шестипальцев! – наконец представился он, козырнув, как отмахиваясь от мухи. Помолчал, добавил: – Хорошая у вас машина.

– Не жалуемся, – согласился Жора.

– Участковый? – удивилась Ева.

– Ну да, усиление в районе. Всех выгнали на дороги, даже участковых. А чего, почему – начальство нам не докладывает, – словоохотливо рассказал он. – Времена-то сейчас какие, сами знаете, террорист на исламисте сидит и смертником погоняет. А тут еще в районе новые язычники объявились…

– Это кто такие? – заинтересовался я.

– Ну язычники. Как в древности. Только новые, современные, значится. Устраивают в лесах капища, рубят себе из бревен идолов и им молятся… Из Москвы, значит, едете? – перебил он сам себя.

Мы подтвердили.

– К нам, значит? В Скальск?

– Куда же еще? Здесь, кажется, одно направление – только в Скальск, – сказала Ева.

– Так-так… – Лейтенант, соображая, задумчиво почесал пухлую щеку. – Нет, почему только в Скальск – не только в Скальск… В Лошадиную Падь еще можно.

– А зачем? – отрезала красавица.

– В Лошадиную Падь-то? – снова задумался он. – А действительно, чего там делать? Там живут-то полторы калеки, да и те доживают… Вот Скальск наш – другое дело. Большой город, развивающийся. Населения уже двадцать тысяч. С гаком, – добавил он с ноткой местечкового патриотизма.

– Мегаполис, – хмыкнул Багор.

– Вот и я говорю…

Он опять замолчал, нимало не тяготясь очередной паузой. По всему видно, участковый инспектор не признавал спешки, особенно в служебное время. Он снял фуражку, рукавом вытер вспотевший лоб, снова надел. Вид у фуражки был такой, словно на ней долго и сладко спали, потом наскоро выпрямили.

– Инспектор, мы можем ехать? Или у вас еще вопросы? – первой не выдержала Ева.

– Вопросы? Какие вопросы? – Лейтенант даже удивился, еще больше выкатывая голубые глазки. – Нет у меня никаких вопросов и не было… Едем – вы стоите, а чего стоят? – думаю. Может, думаю, что случилось? Может, авария какая? Чего здесь стоять-то, прямо посреди дороги. Ну и мы тоже остановились…

– Техническая остановка, – быстро объяснил Жора.

– Не понял…

– Мальчики – налево, девочки – направо.

– Ах, техническая… Теперь понял. Мальчики – это, значит, вы. – Инспектор сообразительно глянул на нас. – А девочки…

– Девочки – это я! – подтвердила Ева.

– Нет, ну мало ли… У вас же в столице… У вас там бывает, я видел по телевизору…

Красавица не дала ему снова пуститься в неспешные рассуждения:

– Всего хорошего, господин лейтенант!

– Так и вам всякого, – прозвучало вслед с некоторым запозданием.

* * *

– Ну и что вы обо всем этом думаете? А, мальчики? Идеи, версии, предположения? – спросила Ева уже в машине, быстро разгоняясь до прежней экстремальной скорости.

Может, правильно. Ввиду местных партизанских реалий лучше быть быстрой мишенью, чем медленной.

– Солдаты не стреляли, ручаюсь, – откликнулся первым Толик. – Я, когда их сигаретами угощал, стволы у них мало что не облизал – ни запаха, ни нагара. Почистить эти автоматы не помешало бы, но в деле они давно уже не были, тут я уверен.

– А участковый?

– Этот валенок? – скривился Багор.

– Фамилия у него интересная – Шестипальцев, – сказал я.

– Интересная! Чего тут интересного? Самая ментовская фамилия – Шестипальцев. Пять пальцев на виду, шестым незаметно прижимаешь купюру. Я таких ментов в свое время насмотрелся – им только старух-цветочниц по рынку гонять. Нет, это не вариант.

– Вы тоже так думаете, Альберт Петрович? – глянула на меня Ева.

– Думаю, к стрельбе на дороге бравый наряд действительно отношения не имеет, – честно ответил я. – Хотя, сдается мне, у лейтенанта не только фамилия интересная…

– Что же еще? Прямые углы мозговых извилин? – насмешничал Жора.

– Кто все-таки стрелял? И зачем? – спросила Ева, не слушая его.

– Пока не могу сказать, кто, а вот зачем – понятно. Предупреждали, – рассудил я.

Прозвучало не слишком внятно, но я не стал продолжать. Они, между прочим, тоже. Не поинтересовались хотя бы ради приличия – кого и о чем. Так что в Скальск мы въехали молча. Задумчиво.

Городок показался мне симпатичным. Одно-этажные домики окраины тонули в густых садах, улицы карабкались вверх и сбегали вниз. Еще бросилось в глаза множество церквей, беленые стены и золоченые купола постоянно мелькали среди зелени. Не новодел, все старинные, отметил я. Пожалуй, для небольшого городка – даже слишком много.

Ближе к центру пейзаж стал более урбанизированным. Протянулись какие-то заводские корпуса и трубы, россыпь старых блочных пятиэтажек оскалилась на склоне оврага, как плохие зубы. Потом новый широкий мост с фонарями под старину привел нас к выложенной крупной плиткой площади с клумбами и узнаваемой лобастой головой на постаменте. Площадь венчало серо-бетонное здание с переизбытком вертикальных граней, в которых явно просматривался намек на былое покорение космоса. Или дворец культуры, или администрация. Приятный городок, в общем. После Москвы непривычно много зелени, а людей и машин на улицах, наоборот, мало.

И зачем я здесь? Риторический вопрос, конечно.

Скоро джип притормозил на одной из улиц, возле старого трехэтажного здания с подтеками на фасаде. На одном из подъездов я заметил красную вывеску нотариата.

– Марксистская, 6, – объявила Ева. – По навигатору мы на месте.

– По визуальному наблюдению тоже, – подтвердил я. Взялся за свой рюкзачок.

С ребятами я попрощался за руку, с Евой церемонно раскланялся. Этакая вежливость случайных попутчиков: «Спасибо-пожалуйста… Всегда рады… Приятно было познакомиться… Еще увидимся, можно надеяться… Большое спасибо, что подвезли…»

Вообще-то, я до последнего думал, что они не уедут. Не может быть, чтобы все так просто – подвезли, высадили, помахали ручками на прощанье. Нет, я могу допустить, что солнце – фара корабля пришельцев, что динозавры не вымерли, а спят подо льдом за полярным кругом, что Сталин – снежный человек, встреченный Лениным в сибирской ссылке и сгоряча распропагандированный в марксизм, но в то, что эта лихая троица ко всему происходящему не причастна – нет, не верилось… Поэтому, когда синий джип газанул и быстро скрылся за перекрестком, я был, мягко говоря, удивлен. Ладно, не все сразу…

Закинув рюкзачок на плечо, я отправился знакомиться с голосистым нотариусом. С Максимом Евгеньевичем Храповым, если не путаю.

4

Скальск, двадцать лет назад

В свои семнадцать лет он еще никогда не убивал людей, но догадывался, что это будет не сложно. Топор опускается на объект с достаточной силой и скоростью – чистая механика, физика для восьмого класса. По которой, помнится, он не слишком-то успевал, хотя на годовую пятерку все-таки вытянул. «Ставлю тебе условно, Север, – сказала тогда физичка. – Только потому, что ты – это ты».

Да, он – это он. Даже бестолковая Чекушка, училка Чекалина, задерганная жизнью без мужика с двумя детьми, понимала, что он особенный. Интуитивно чувствовала могучую пульсацию его Дара.

Простая механика убийства… Дар призывает. Требует действий. Именно так он растет, развивается, становится неодолимой силой, тайфуном, способным перетряхнуть все это затхлое окружающее!

Раздеваясь до плавок на берегу Ухры, Север чутко вслушивался в шорохи-шепоты светлой июньской ночи. Нет, никого вокруг. Да и откуда? Вокруг лишь непролазный кустарник, осока и хлюпающие под ногами кочки. Еще комары, сволочи, жрут, как с цепи сорвавшись… Зато напротив, на другом берегу – коттеджный поселок скальской верхушки. Фигурные лесенки с лакированными перилами, узорчатая плитка дорожек, ухоженный пляж из насыпного песка. Вокруг аккуратных причалов с пестрыми флагами покачиваются на мелкой речной волне катера и водные мотоциклы. Жизнь как с картинки. Только комары, заразы, и там жрут, усмехнулся он. Июнь, их законный месяц…

Север вдруг вспомнил, как когда-то, совсем мальцом, убил из рогатки кошку. Не хотел убивать, но тварь пушистая сама напросилась, истошно мявкая на высокой ветке березы. А рогатка новая, только что сделанная, резина поет, когда натягиваешь. И в руке не случайный корявый камень, стальной подшипник – увесистый, до блеска отполированный, обещающий замечательную точность выстрела.

Попал – хвостатая даже не пискнула. Рухнула с ветки, вытянулась безжизненно и осталась валяться среди корней выброшенным воротником старой шубы. Убить легко! – это он тогда понял. И запомнил, как сам потом удивлялся нерациональности своего поступка. Зачем? Минутное удовольствие, а если бы кто увидел и настучал, огреб бы по полной. Кошка была завхоза, этот одинокий старпер с нее пылинки сдувал. Вредный дед, вспоминал бы потом годами.

Сколько тогда исполнилось Северу? Немного, лет шесть-семь, не больше. А он уже был умным. Понимал, что такое рациональность, противостояние, антагонизм и еще многое не простое, для взрослых. Он вообще рано начал читать, быстро перейдя от азбучных мишек-зайчиков к толстым, серьезным книгам. Директор их детдома Сан Фёдыч выделял его ум. Даже сказал как-то, пришлепывая сиреневыми губами сердечника: «Странный ты парень, Север, честно тебе скажу. Не простой, нет… Думаю, выйдет из тебя или великий человек, или же редкостная сволочь…» Подумал при этом: «А может, то и другое вместе, так часто бывает – когда вместе…»

Тоже осталось в памяти. И слова, и мысли директора. Эту свою особенность – слышать мысли других людей – он к тому времени уже осознал. Перестал удивляться, почему остальные не ощущают того, что прячется за завесой слов. Влиять на чужие мысли – нет, не научился еще. Подталкивать их в нужном для себя направлении, бить по ним собственными желаниями, как бьют кием по бильярдным шарам, – это умение пришло позднее, с появлением первых волосков ниже живота и влечения к женщинам.

Дар в развитии! Свидетельство его избранности, прозрение одного среди миллиардов слепцов!

Обычным людишкам этого не понять, не дано, еще мальчишкой уяснил Север. Им, в сущности, ничего не дано, кроме примитивных желаний, скотских удовольствий и потребности подчиняться сильным. Пусть они, обычные, подозревают, чувствуют рядом с собой существование другой, высшей силы, пусть защищаются от нее, придумывая себе добрых божков, пусть бьют поклоны и палят свечи перед раскрашенными деревяшками, – правды им все равно не узнать. Не уложится в их куриных мозгах, что та Сила, которую они называют Богом, и та, которую, вздрагивая, зовут дьяволом – суть одно. Две стороны медали, два лика одной, беспощадной и неумолимой Силы. Только так можно объяснить всю путаную, кровавую историю человечества – для высшей Силы нет разницы между добром и злом. Не чувствует она этой разницы, как человек не чувствует разницы между правым и левым глазом.

Знание избранных! Оно спустилось к нему внезапно, как озарение. Просто проснулся среди ночи в детдомовской спальне, полежал, послушал сонное бормотание пацанов и вдруг отчетливо понял – можно все, если ты служишь Силе! Если ты выбран ею, если у тебя хватает решимости на это все!..

Сколько ему тогда исполнилось? Тоже немного, одиннадцать-двенадцать, не больше. А он уже был не просто умным, он начал становиться великим.

Можно все! Как легко и просто стало с этой опьяняющей мыслью… Это пусть серая булькающая масса людишек придумывает себе правила, пишет законы, успокаивается моралью и рассуждает о совести. Их жизни ничуть не дороже той кошки, оставшейся в копилке воспоминаний великого человека. Кошка, по крайней мере, ему не мешала. Вот приемные родители Закраевские – мешают. Мешает брат Игорь… Нет, не сводный, как-то это называется по-другому, даже не седьмая вода на киселе, совсем уж непотребная жижа. Вроде того супа, что начали готовить в детдоме, когда Стерва, старший воспитатель Стелла Равильевна, подсидела Фёдыча и выпихнула на пенсию.

Старый директор тюфяк, конечно, но и новая директриса была примитивна как табуретка в своей оголтелой алчности. Север слышал, спустя год после его усыновления семьей Закраевских Стерве все-таки прищемили задницу Уголовным кодексом. Не посадили, откупилась как-то, но с хлебного места дуру-бабу выкинули.

Человеческая глупость вообще забавна в своей непробиваемой самоуверенности. Взять тех же богачей Закраевских – они ведь появились в детдоме с намерением усыновить красивую девочку пяти-шести лет, этакую куколку на показ, дань моде на благотворительность среди чиновников. В результате получили почти взрослого двенадцатилетнего парня. «Зато мальчик умный, отличник», – говорили потом друг другу его новые предки, оба недоумевая в глубине души. Их куриные мозги, утонувшие в жире самодовольства, ему пришлось не то что подталкивать – лупить по ним силой собственного желания, как кувалдой.

Это был первый раз, когда он по-настоящему, во всю мощь проявил свою скрытую силу. И победил, потому что второго шанса войти в семью городской элиты могло не случиться. Жизнь вообще не слишком богата на счастливые шансы, поэтому каждый из них нужно разыгрывать вдумчиво, как партию в шахматы, – к двенадцати годам он это уже понял…

Спрятав одежду, Север вошел в реку, оскальзываясь на илистом мягком дне. Оттолкнулся, поплыл. В воде было теплее, чем на воздухе, река хорошо прогрелась за жаркие дни.

Плыть старался спокойно, неторопливо, сохраняя дыхание. Теперь главное – все делать спокойно. Сохранять дыхание. Цезарь перед Рубиконом тоже, наверное, не пыхтел, как обожравшийся мерин. Поэтому и остался в истории символом власти. Наверняка тоже обладал Даром. Хотя скорее его зачатками. Кончил все-таки плохо – откровенно обкакался со своими бруттами-неттами. Как начинал оловянным солдатиком, таким и остался…

Думая об этом, Север улыбнулся, фыркнул, невольно хлебнул воды с привкусом тины. Долго отплевывался. Ему было хорошо и легко. Ночь, река, сонная беззащитность домов на том берегу, и он чувствует себя сильным, без преувеличения – всесильным. Как молодой бог, еще не наигравшийся с вечностью.

Viva Цезарь – мы тоже придем, увидим и победим! И не наследим чрезмерно… Уже полгода газеты пишут о «Тверском мяснике», вырезавшем несколько семей в пригородных коттеджах областного центра. Преступление психа, с расчлененкой, кровавыми брызгами на потолке и без намека на какой-либо след. А Тверь не так далеко отсюда, почему бы ради разнообразия мяснику-любителю не объявиться в Скальске?..

Выходить из воды оказалось холодно. Он постоял немного, обсыхая, потом двинулся к тайнику, где были спрятаны небольшой топорик и прорезиненный комбинезон.

Теоретически территория коттеджного поселка, без выдумки именуемого в городе «Царским селом», просматривалась с пульта охраны. Но маршрут был просчитан заранее, прожив здесь пять лет без малого, он хорошо знал все слепые зоны. Треть видео-камер уже не работает, между прочим. Охрана от безделья совсем обленилась, тоже плюс.

Проникая в дом через окно кладовой, где он предусмотрительно подклинил щеколду еще пару недель назад, Север думал о том, как охрана и милицейские завтра забегают здесь табунами. Интересно было бы посмотреть, жалко, не получится. Он ведь сейчас не дома, а в летнем лагере с углубленным изучением английского в тридцати километрах отсюда. К тому же лежит в медбоксе с легкой простудой и даже случайно заперт рассеянным доктором. Заперт – уж точно на всякий пожарный. Алиби.

* * *

Часа через два Север плыл обратно. Опять улыбался. Вспоминал, как легко разрубил топор мускулистую шею брата-самбиста. Игорек, плейбой скальского разлива, приблатненный качок с начинающимся алкоголизмом, родной сын Закраевского от первой жены, так и умер во сне дурак дураком. Он с удовольствием вспоминал недоумение и ужас на лицах проснувшихся папы Семы и мамы Инги. Самое забавное – они, бедолаги, даже не поняли, кто и за что их убивает. Черный силуэт в темноте, лезвие топора – вот и всё. Еще одно подтверждение его исключительности – Север видел ночью почти так же, как днем, предусмотрительно скрывая это ценное качество. Так что никаких фонариков не понадобилось, пришлось семье Закраевских умирать в темноте и неведении, усмехался он.

Как ожидалось, убивать легко и приятно. Грубая, простая механика. Вот она, формула власти – голая сила, приложенная в правильном направлении. Все остальное – лишь красивый орнамент, букет условностей, который людишки называют политикой.

Именно что голая! В одних плавках, слегка забрызганных кровью, улыбнулся он, выходя из воды на берег. Поджимал губы и напрягал мускулы, стараясь унять дрожь тела. Замерз, ночные купания все-таки холодны даже летней ночью.

Впрочем, когда он оделся и побежал к спрятанному велосипеду, начал согреваться. Стало жарко, когда он нажимал на педали, уверенно рулил по темным лесным тропинкам, где без ночного зрения сломаешь и шею, и технику. И весело, очень весело! Он, пожалуй, еще никогда не чувствовал такого подъема. Первое препятствие его планам успешно устранено. Впереди жизнь – большая, великая, интересная!

* * *

Убийство семьи Семена Натановича Закраевского, заместителя мэра по экономике и торговле, сильно взбудоражило тихий городок Скальск. Больше, конечно, взволновалась элита города. Ведь дело даже не в том, что убили. И в Скальске, бывало, и стреляли, и резали не хуже, чем в Твери, Питере или самой Москве. А уж Сема Закраевский, который еще при советской власти пролез в инструкторы отдела потребительского рынка горисполкома, крутил дела всегда и везде. Кого убивать, если не его, – жучара такой, что клейма негде ставить. А уж в новые времена Натаныч разбогател так быстро и нагло, что многие на него зуб точили. Но как убили – вот в чем суть!..

Опера рассказывали: когда наряд приехал по вызову охраны поселка, дом Закраевских гудел от мух. На кровь, разбрызганную по необъятным метрам элитной недвижимости, эти твари слетелись в неимоверном количестве. И самого Натаныча, и жену Ингу собирали мелкими частями тел в трех комнатах плюс коридор. Сын Игорь, которому просто отрубили голову – умело так, с одного удара, – по сравнению с ними выглядел практически не пострадавшим.

Словом, тем, кто видел, – лучше б не видеть! – вспоминали потом оперативники. Голливудские кошмары на улице Вязов и прочие пляшущие мертвецы после того зрелища отдыхают. Работа явного психа с напрочь снесенной башней. «Тверской мясник»? Возможно, возможно… Напрашивается, в самом деле…

Мэр города Афанасий Никитич Гаврилюк метал на местном телевидении громы и молнии. Да, криминогенная обстановка в районе оставляет желать, как и вся страна в целом, да, живем в непростое время, и многие даже без денег, но это уже, дорогие сограждане, ни в какие ворота! Чтобы таких людей, как уважаемый Семен Натанович, уважаемая Инга Юрьевна и Игорь Семенович, тоже где-то весьма уважаемый, – дело чести и, простите за выражение, совести нашей! – грохал он увесистым кулаком по телестолу, от чего изображение на экранах ощутимо вздрагивало.

В молодые годы Гаврилюк начинал прорабом на стройке и до сих пор сохранил яростный темперамент и вопиющее, заковыристое косноязычие. Нет, в глупости его не обвиняли даже враги, просто галоп его речи оставлял далеко позади мелочность связей между словами и предложениями. Особенно лихие цитаты «из мэра» ходили в городе наравне с анекдотами. Недруги по избирательным битвам часто пеняли на это, сам Гаврилюк считал по-другому. Если он не боится быть смешным, значит, ничего не боится, понимать надо!

Рядовые горожане восприняли кровавое убийство не так однозначно. С одной стороны, беда, никто не спорит, но с другой – есть здесь даже какая-то справедливость. Ведь не кого-нибудь грохнули – Закраевского. Сема всю жизнь хапал, словно вечность себе намерил, и жена его эта новая – красавица на букву «б», и сынок-бугай, дурной и наглый как боров… Вот сироту, приемыша, мальчика тихого и незаметного, словно Бог уберег. Он в это время был в летнем лагере, далеко от города. Вот и задумаешься после такого – может, и правда есть там кто-нибудь наверху, не просто же так мы все здесь ходим!..

Потом разговоры начали затихать. Гаврилюк, появляясь перед избирателями, теперь отделывался неопределенным: «Идет следствие, вмешиваться мы не вправе». Со стороны мэра, привыкшего вмешиваться в каждый чих в городе, это значило только одно – следствие идет, но никуда не приходит. А потом громкое убийство вообще перестали поминать, произошло еще более резонансное событие: рухнула крыша нового спортивного комплекса, на строительстве которого нагрели руки многие из городской верхушки. Никто, к счастью, не погиб, но более трех десятков посетителей получили травмы.

«Что делать! Когда нечем подпереть крышу, мы вынуждены опереться на свод законов!» – строго, но не очень понятно прокомментировал Гаврилюк. Положение его было щекотливым, генеральным подрядчиком строительства комплекса выступала фирма зятя мэра, мужа старшенькой. «Приходится теперь сидеть между двумя стульями третьей жопой», – сетовал Гаврилюк среди близкого окружения. Окружение, давно привыкшее к начальственному языкотворчеству, понимало правильно.

Убийство семьи Закраевских так и осталось числиться в нераскрытых. Мальчик Север, уцелевший божьей милостью сирота и единственный наследник состояния папы Семы, вскоре уехал учиться в Москву, что-то вроде бы по экономике. Умный мальчик, отличник был, говорят. Даст Бог, не пропадет…

5

– Ну, значит, взял я с собой Леху Федорова, и поехали мы на дачу к Ханыкину, – рассказывал Бабай. – Хорошая дача, врать не буду, и место хорошее – воздух, сосенки кругом. И банька легкая, липовая… Ну шашлычки, выпить-закусить – все дела. Да… Попарились, значит, по паре-тройке стопарей врезали, сидим на веранде, чайковским коньячок лакируем. А стемнело уже, мошкара крутится, и луна такая полная, яркая, как в кино про вампиров показывают. Да… И тут открывается дверь, а на пороге – мужик с топором! Слушай, сосед, говорит – помоги-ка труп закопать, здоровый, черт… Мы с Лехой аж рты разинули. А Ханыкин – ничего, засуетился, засобирался: «Помогу, конечно, как не помочь». И нам, главное дело, объясняет: «А что, у нас тут всё по-простому, по-соседски, все друг другу помогают…» Леха, значит, прищурился, как мышь на амбар, и осторожно так спрашивает: что, мол, часто помогаете? «Да всегда! У нас все по-простому, по-доброму…» «И что, многих уже от доброты прикопали?» – спрашивает Леха. Ну тут и я не выдержал, как заржал…

Нет, ничего такого. Оказывается, собака у соседа подохла, мраморный дог, старый уже был. Тяжелая собачатина, мясом кормленная, одному – никак… Нет, ну главное, ночь, луна, и этот с топором входит… А Леха, прикольщик…

Бабай, все еще вспоминая, коротко хохотнул. Покосился на собеседника.

Закраевский не улыбнулся, даже лицом не дрогнул. Равнодушно смотрел в окно.

С тридцатого этажа башни Москва-Сити, где располагался ресторан «Вершина», вид открывался до самых спальных окраин, тонувших в голубой дымке. Если смотреть сверху, отстраненно, вид действительно ничего себе, мельком подумал Бабай. Люди – как точки мушиного дерьма, дома – коробки, на серых лентах шоссе толпятся разноцветные игрушечные машинки. По летнему времени народа в столице вроде бы поубавилось, но все равно пробки. Город. Муравейник и есть муравейник – только челюсти кругом щелкают…

Бабай гулко откашлялся. Покрутил толстой шеей. Непонятно, слышал его Закраевский или нет. Раздражающая манера Севера – смотреть мимо собеседника. Впрочем, когда смотрит прямо – это еще хуже.

Глаза у Закраевского необычные. Зеленые, но при этом разные. Левый – тусклого цвета болотной тины, правый – яркий, почти изумрудный. Встречаясь с ним взглядом, поневоле теряешься, никак не можешь ухватить разницу вроде бы одинаково зеленых глаз.

Хотя дело даже не в этом. Тяжелый у босса взгляд – это точно. Давит на плечи, как рюкзак с кирпичами.

– Дурак. – Закраевский, наконец, оторвался от панорамы, глянул на него мельком.

– Леха-то? – придурковато прищурился Бабай. – Ну, шеф, зачем же сразу так-то… Ну не Аристотель, конечно. Но и не так чтоб уж совсем…

– Я не про Леху. – Север, наконец, усмехнулся. По-своему, едва уловимой судорогой губ и щеки.

Скривился, как сатана на алтарь, мелькнуло у Бабая. С Севером и сравнения-то получаются все больше библейские. А что, разные глаза – признак дьявольщины, по всем древним канонам. Не захочешь, а вспомнишь об этом, встретившись с Севером Семеновичем Закраевским, референтом министра финансов России, владельцем одного из крупнейших в стране банков, многих добывающих компаний, перерабатывающих заводов и еще кучи всякого прибыльного, вплоть до популярной пасквильной газетенки, желтой, как гепатит.

Бабай сделал вид, что до него наконец-то дошли слова босса. Он шумно поскреб щетину, потупил глазки и шмыгнул носом. Конечно, маленького человека обидеть каждый может. Ему, маленькому человеку, в большой жизни сложно и неуютно.

Бабай, он же – Антон Игоревич Бабайцев, генеральный директор охранного агентства «Нас рать!» (когда-то придумал название в порыве похмельного вдохновения), любил прикидываться этаким простецким парнем, недалеким, как пень, зато своим в доску. Огромный, всегда небритый, он неделями не менял линялые толстовки и старые джинсы, привольные в пузе. Жизнь на три буквы «Б» – бабло, бабы, бутылки. Сказать кому, что в молодости он написал диссертацию по государственному устройству Руси времен Бориса Годунова – эти кто-то немало бы удивились. «Бабай? Да у него в голове полторы извилины, да и те от горла к желудку!».

Многие покупались на его маску. Только не Закраевский. Этот знал и про диссертацию, и про многое другое, чего, казалось бы, никто знать не должен.

Странный он, Север. А сказать честно – страшный!

До встречи с Закраевским Бабай искренне полагал, что его в жизни уже ничто не может испугать. Это его-то, Бабая?! Это теперь-то, когда за плечами путь из рядовых быков рыночного рэкета в пахана с собственной фирмой? Да что ему бояться, когда всем наелся, когда не радуют даже бабло-бабы-бутылки, когда по утрам просыпаешься с вялым, стариковским безразличием к новому дню. Но Закраевского он испугался сразу, интуитивно. Точно так же в горах Средней Азии молодой пограничник Антоша Бабайцев, залетевший «в сапоги» после нехорошего происшествия в аспирантуре историко-архивного института, так же интуитивно боялся змей. Больше всего боялся именно змей, хотя на путях крепнущего наркотрафика солдат поджидали куда более весомые ужасы.

Этот иррациональный, безотчетный, но не оставляющий страх его самого злил. Заставлял ершиться в глубине души и вслух ерничать, подпуская Разноглазому мелкие шпильки, вроде дурашливого рассказа про соседа с топором. Как шпана, показывающая кукиш в спину менту, сам понимал…

Север ковырнул ложечкой творог в хрустальной розетке.

– Хорошо, Антон, – сказал он. – Душераздирающую историю про собачий труп я внимательно выслушал. Если ничего столь же занимательного у тебя нет, давай попробуем перейти к делу. – Он аккуратно положил в рот небольшой кусочек. Прожевал не спеша. Проглотил.

Бабай покорно следил, как питается олигарх.

Пижон! И говорит всегда, словно пишет, и ведет себя, как позирует. Костюм – ни морщинки, узел галстука – ровно по центру, к штиблетам как будто грязь не пристает никогда.

И что в нем такого, кроме денег? Роста среднего, присмотреться – так ниже среднего, при ходьбе кособочит, переваливаясь по-утиному. Волосы – соль с перцем, лицо скуластое, без выражения, да еще в каких-то пакостных пятнах и рябинах. Словно у деревянного идола, которого взялись было шлифовать, да бросили на половине, оставив сучки и зазубрины. Вот разве что глянет своими сверлящими буркалами – словно душу из тебя вынимает…

Обедает он! Тоже понты, обедать диетическим творожком в этом сверхдорогом ресторане наверху небоскреба, где простое яйцо продают по цене Фаберже.

Бабай подумал это и тут же заторопился ответить, словно Север мог прочесть его мысли. Или правда мог? Кто знает… Иногда Север, опережая невысказанное, отвечал так, словно уже услышал вопрос. И в животе всякий раз нехорошо сжималось.

– Так вот, босс, по делу… Значит, Скворцов Николай Николаевич, учитель истории, нигде не замечен, ни в чем не замешан, со всех сторон такой положительный, что поневоле заподозришь в педофилии. Шучу, босс…

Закраевский не отреагировал, и Бабаю пришлось неловко улыбаться в одну… в одно лицо. Ладно, нас, кабанов, помоями не испугаешь, подумал он. Рядом с олигархом все время чувствуешь себя дураком, се ля ви.

– Вот вышел учитель на пенсию раньше срока, оформил инвалидность как сердечник. Первое время все больше дома сидел, книгу писал. Ну и, конечно, крутил со своими шизиками-эзотериками… А два года назад вдруг продал квартиру в Москве и купил дом в Скальске – совсем, похоже, рехнулся от своей эзотерики. Прикинь, шеф, это из Москвы-то ехать в чертову жопу…

Север чуть заметно поморщился. Бабай понял правильно: рассуждения босса не интересуют, повторение известных фактов – тем более. Торопливо продолжил:

– Переехал, значит. Как ты, шеф, еще тогда приказал, в Скальске мы его продолжали держать под наблюдением. Аккуратно, чтоб не почувствовал, ты сам приказал. Ну и переаккуратничали маленько. Рукопись Скворцов куда-то заныкал. А как взялись спрашивать… – Бабай прищелкнул языком и усмехнулся.

– Зря смеешься, – жестко сказал олигарх. – В том, что случилось, Антон, твоя вина.

– Ну, шеф, тут правда… Как-то так получилось… – немедленно начал оправдываться Бабай. – Ну кто ж знал, что у него сердце, в натуре, такое слабое? Пенсионеры эти, они же без конца жалуются, а сами, как лоси, копытят по распродажам… Зуб даю, босс, мы с Лехой Федоровым учителя даже по морде ни разу не приложили, только втолкнули в комнату, не на улице же с ним калякать. А у него – сердце. Взял старый и прямо на глазах дубаря врезал. Как назло, гад!

Он скорчил рожу. Мол, повинную голову и меч не сечет, не со зла, начальник, от избытка старания токма…

Олигарх помолчал, без выражения глядя куда-то в сторону. Бабай шумно сглотнул. Хотелось откашляться, но он не решился, стерпел. Эти паузы, когда Север так молчит – хуже нет.

– Ладно, что сделано, не переделаешь, – сказал наконец Закраевский.

Бабай почувствовал, внутри отлегло немного. Закивал с охотой – верно, не переделаешь, с покойника взятки гладки. Как сказал бог Универсам: «Мертвые скидок не имут!»

– Дом обыскали?

– А то! Не сразу, правда, там местный участковый Шестипальцев поблизости замаячил, пришлось линять огородами. – Бабай хмыкнул, вспомнив, как они с Лехой продирались через крапиву и гнилые заборы. – Потом обыскали два раза, вытряхнули как наволочку. Первый раз ребята старались, второй… ну тут уж я сам шарил, тряхнул стариной. Ничего, в общем, не нашли мы никакой рукописи. Ни следа, шеф! Ни черновиков, ни набросков – ничего. Компьютер его мы тоже не нашли. Хотя был компьютер, это я точно знаю, небольшой такой ноутбук в коричневом чемоданчике.

– Внимание не привлек, надеюсь? Без криминала на этот раз?

– Обижаешь, шеф! Криминал, скажешь тоже… Вот у них водкой в магазине местном торгуют, «Березонька» называется – вот где криминал-то. До сих пор как вспомню – так вздрогну, такая паленка голимая – спаси-сохрани! Я б за такую отраву сразу давал расстрел без права переписки, точно говорю. А ведь пьют, сволочи, и не давятся. Крепок народ наш, ох крепок… – Бабай ухмыльнулся. – Можно вопрос, шеф? А зачем…

– Нельзя! – отрезал Север.

Звякнул чашкой, ставя ее на блюдце, и резко повернулся к нему.

Бабай от неожиданности поперхнулся, по-мышиному вильнул глазами. Всего-то хотел спросить, зачем всесильному Закраевскому, который в администрации президента двери пинком открывает, книга какого-то пенсионера-учителишки? Если уж Закраевскому нужны книги, купил бы себе библиотеку. Хоть Ленинку бы купил, денег хватит небось.

Законное любопытство, между прочим, мысленно подбодрил Бабай сам себя. Солдат, по Суворову, должен знать свой маневр. Третий год он слышит про эту книгу Скворцова, а о чем она – до сих пор не знает. Ведь могли же, нашли бы возможность хоть частями скопировать – нет, шеф не велел. Сказал – близко не подходить. Мол, учитель сразу почует, что текстом интересовались. Нашел тоже Кашпировского на покое…

«Вот и ищи теперь черную кошку кромешной ночью в темной собачьей будке!» – зло подумал Бабай, для облегченья души добавив матом.

– Солдат, Антон, должен знать, сколько ему положено, – насмешливо бросил Закраевский. – Иначе он перестанет быть солдатом и захочет стать генералом. А переизбыток генералов – так же плохо для армии, как недостаток солдат.

Бабай вздрогнул. Опять дьявольщина какая-то. Аж серой припахивает! Нет, не думать об этом…

– Думать, Антон, всегда надо, – прозвучало еще насмешливее. – Вот думать много – это действительно вредно. Я плачу тебе не за мысли, а за со-образительность. Понимаешь разницу?

– Понимаю, шеф… – Бабай далеко не все понимал, точнее мало что, но уточнять не решился.

– Ну, говори, говори, – поторопил Закраевский. – Я же вижу, у тебя еще что-то есть.

– Дык есть, возникла тут одна загогулина… Словом, объявился наследник у нашего покойника.

– Наследник?

Бабаю показалось, что олигарх вздрогнул. Нет, показалось, конечно… Это нешлифованное лицо деревянного идола просто не способно на обычную мимику.

– Наследник, шеф, – повторил он. – Оказывается, незадолго до смерти Скворцов был у нотариуса и составил завещание. Дом и счет в банке завещан некоему Альберту Петровичу Обрезкову.

– Кто такой? – Север брезгливо шевельнул губами, оттолкнул от себя розетку с творогом, достал из золотого портсигара короткую толстую сигару, прикурил от золотой зажигалки. Любит золото, знал Бабай. И сигарный табак крепости рака легких.

Курение в ресторане, конечно, запрещено, но кто и что может запретить Северу? То-то официант безропотно устремился через весь зал с пепельницей, которых здесь якобы в помине нет.

Бабай покосился на завиток вонючего табачного дыма, вздохнул завистливо. Что позволено Юпитеру… Он подобрался и начал докладывать:

– Личность этого Обрезкова я пробил, разумеется. 39 лет, русский, москвич, не судим, образование – высшее, факультет журналистики МГУ. Разведен, живет один, работает в рекламной конторе, пишет заказные статейки про всякие товары. Кроме того, написал пару книг, писатель, значит. Не шикует, но и не бедствует вроде. С виду – моложавый, следит за собой, кефир-гантели, все дела. Соседи рассказывают – скромный, интеллигентный, вежливый, всегда первым здоровается. Бывает, друзья приходят – выпивают-закусывают, случается, прошмандовка какая-никакая заскочит переночевать верхом на палке, все-таки один живет. Но – без эксцессов, культурно все. В общем, обычный мужик.

– С соседями его успел переговорить? Молодец, – кивнул Север.

– Стараемся, шеф. Сам-то я светиться не стал, по квартирам Леха Федоров прошелся со своей липовой ментовской ксивой. Ничего, сошло, Леха говорит, никто не присматривался, разговаривали охотно. Там дом не бедный, но и не сильно богатый, в основном отставная интеллигенция. Из тех, у кого дети-внуки в бизнесе, устроили жить по-человечески на старости лет…

Бабай замолчал и задумчиво поскреб небритую щеку. Север, неторопливо выпуская дым, смотрел теперь прямо на него. Под этим взглядом, как всегда, хотелось стать меньше и незаметнее.

– Так что же тебя в нем не устраивает? В таком обычном и незаметном?

– Да есть кое-что, босс. Даже не знаю, как сказать… Значит, так… Есть в его биографии кое-что непонятное. С первого взгляда вроде бы все обычно – родился, учился, служил, опять учился, работал, женился-разводился. Писал статьи, книги – в общем, мышь бумажная. А странности вот какие – после окончания журфака наш фигурант не побежал, как все его однокурсники, устраиваться работать в какую-нибудь желтую прессу, поливать грязью просторы Родины, а неожиданно умотал за границу. И не было его в стране года четыре. Потом вернулся, купил квартиру, к тому времени совсем не дешевую…

– И что? Может, на заработки ездил?

– Если бы! Таксёрил бы где-нибудь в Штатах или в Германии – было бы понятно. Я тут узнал через верных людей, что за границей он вообще не работал. Болтался по миру, как говно в проруби. Африка, Ближний Восток, Азия, Австралия, Новая Зеландия, Южная Америка – наш пострел везде поспел. Зачем, для чего? На какие шиши, в конце концов? Такие вояжи поперек шарика – дело-то не дешевое, сам понимаешь, шеф. А он себе ни в чем особо и не отказывал – перелеты первым классом, отели пять звезд, машины напрокат. Откуда, спрашивается, дровишки, из какого-такого леса?.. И это еще ладно, об этом его вояже хоть что-то известно. Но он потом еще три раза уезжал за границу, тоже на год, на два. Вот об этих поездках – вообще никакой информации, уехал и растворился. Потом опять выныривает, как хрен из бублика… Короче, шеф, невнятный получается у нас человечек, хотя вроде весь на виду. Мутный какой-то…

– Спецслужба? – быстро спросил Закраевский.

– Нет, этих я бы уже вычислил. Я сначала тоже подумал – спец или с криминалом повязан. Даже проверил через свои каналы – нет, не то… Зуб даю, шеф, не спецслужбы, не криминал, ничего похожего… Приятель наш сам по себе. Даже как-то слишком сам по себе, вот это меня настораживает… – Бабай опять замолчал. Шумно выдохнул, слегка развел огромными ручищами, скромно потупил глазки. Вот, доложил все как есть, дальше сам думай, шеф, хозяину с бугра виднее.

– Понятно, – неопределенно сказал Закраевский. Поморщился от табачного дыма, попавшего в глаз, раздраженно ткнул в пепельницу окурок. Тот не погас до конца, и сизая струйка неторопливо потянулась вверх. – Итак, что ты еще сделал?

– Ну я ж понимаю, шеф, что наследник нам нужен, как ежу кепка. Я его сначала предупредил по-хорошему. Показал, что будет, когда начну по-плохому.

– А он?

– Не понял меня, все-таки поехал в Скальск, – признался Бабай. – Ну с нотариусом у меня есть договоренность, тот, в крайнем случае, посулит ему денег, чтобы отстал. На крайняк я там оставил трех ребятишек, поговорят как надо, если по-хорошему не понимает. Чтоб дошло, наконец!

– Наследник, наследник… – Север задумчиво побарабанил пальцами по ослепительно-белой скатерти. – Сам никто и звать его никак. Интересно… Хорошо бы мне самому на него глянуть, да некогда сейчас, не ко времени из Москвы уезжать. Нерационально.

Бабай вдруг подумал, что в этой истории, куда ни глянь, одни обычные и незаметные – сплошные серые мыши в сумерках. Только почему-то всесильный олигарх Закраевский ими очень интересуется. Этого он не сказал, разумеется. Как сказал Закраевский, платят-то не за мысли.

– Как считаешь, он тоже охотится за книгой Скворцова? – спросил Север.

– Ну…

– В том-то и дело, что «ну». Сплошное «ну» получается… Может он знать, где книга?

– Знает – расскажет. Не знает – тоже расскажет, – твердо пообещал Бабай. – Я из него душу выну и сушить повешу!

– Не напортачь в этот раз.

– Обижаешь, шеф.

Окурок все еще дымил в пепельнице, и олигарх не выдержал, потушил его, прижав пальцем горящий кончик. Прямо так, голым пальцем в огонь, отметил про себя Бабай. И не поморщился, даже лицом не дрогнул, только вытер палец салфеткой.

Впрочем, это еще цветочки, знал Бабай. Подумаешь, окурок… Однажды, сопровождая Севера на какую-то стройку, он сам был свидетелем, как олигарх в задумчивости взял с подоконника толстый гвоздь-двухсотку и начал мять его пальцами. Легко и просто, как мнут сорванную травинку.

Бабай потом специально вернулся, подобрал этот смятый гвоздь. Ага, сейчас! При всей его силе не то что раскрутить пальцами, просто разогнуть двумя руками не получилось. Вот и говори после этого, что олигарх – мужичонка щуплый, соплей перешибешь. То-то Бабай удивлялся первое время, что он, при всей его важности, ездит по городу без всякой охраны, с одним молчаливым Васей, водителем, телохранителем и, в общем, подай-принеси… Да что говорить – ездит, Бабай знал, олигарх сам, один, ходит по магазинам. Любит зацепиться языками с кем-нибудь из толпы, потолковать за жизнь. Это уж совсем не вяжется с образом миллиардера. Наш, русский человек и при миллионах-то дуреет стремительно, словно с горки катится, а при миллиардах может вообще голову не включать – так и переть по жизни без башни. А Север – нет, по-другому живет. Словно не понты гонит, а действительно плюет на всех и на всё. Ничего не боится!

Где, кстати, Вася? – поискал глазами Бабай. Что-то не видно…

– Хорошо, – подытожил Север. – Будем считать, что проблему с наследником ты решишь. Главное – не торопись его ликвидировать. Присмотрись, может, он и наведет нас на след. Очень даже возможно, что наведет… – задумчиво повторил он. – Самое важное – книга. Найди мне ее! Потом всех зачистишь, и как можно быстрее.

– А нотариус…

– Я сказал – всех. Устроишь ему какой-нибудь сердечный приступ за рулем или в парилке со шлюхами. Тебя что, учить надо?

– Сделаю, шеф, – поспешно пообещал Бабай, невольно прикрывая глаза. Когда Север так откровенно впивается взглядом, дрожь пробирает до самых пяток.

– Тогда чего сидим? Иди, Антон, работай…

* * *

Вот что называется – не поминай черта к ночи! Направляясь к выходу из ресторана, Бабай, наконец, увидел Васю. Тот стоял в дверях, цепко оглядывая зал колючими глазками. Покачивался на носках, сунув руки в карманы брюк.

Откровенно сказать, ублюдок редкостный. Это первое, что приходит в голову, глядя на него. Огромный, на голову выше самого Бабая, с плечами шириной в трехстворчатый шкаф, Вася все равно казался нескладным. Что-то странное в пропорциях туловища, рук и ног, хотя в чем странность, непонятно. Вот голова точно непропорционально маленькая для таких плеч. Бритая налысо, с какими-то буграми, шишками, углами на ровном месте. Напоминает пенек с торчащим носом-сучком.

Одно слово – урод! Глянешь, и плюнуть хочется. Или – перекреститься.

– Здравствуй, Вася! Давненько… – Бабай растянул резиновую улыбку. Подумал – чего там давненько, пару дней назад только виделись. Век бы его не видеть!

– Гы, – безразлично проскрипел Вася.

Пацаны в фирме болтали, Север откопал это чудище в психушке для буйных. Отрезал язык, чтоб не громко буйствовал, и взял к себе на работу. Всерьез гадали – есть у Васи язык или нет. А как понять, если он не говорит ничего, практически рта не открывает, только «гы» и «гы». И зачем Северу в шоферы такой монстр? Для полноты паноптикума?

Как только Закраевский понимает это однотонное гыканье…

Бабай подходил, замедляя шаг. Огромная фигура Васи с запасом перекрывала проем двустворчатых дверей, налитые кровью глазки нахально щурились. Дать пройти урод явно не собирался. Руки в карманы – покачивается, поскрипывая ботинками. А может, костями.

– Я пройду, Вась?

Даже пошевелиться не соизволил. Внимания не обратил, как на пролетающую мимо муху. А кто муха – Бабай? У него, между прочим, 192 сантиметра роста и 140 килограмм веса. До сих пор в зале штангу тягает и с грушей работает. Только эта верста коломенская может смотреть на него сверху вниз, остальным даже в голову не приходит… И что теперь делать? Толкаться как школьнику?

Вот уж парочка подобралась – Север и Вася… Страна дураков поднатужилась и стала страной уродов! – зло подумал Бабай. Хотя при чем здесь это…

– Василий, подойди сюда, – прозвучал за спиной резкий голос олигарха.

– Гы, – согласно ухнул водитель. Двинулся, едва не задев Бабая. Тот успел откачнуться в сторону – реакция пока не подводит.

Проход был свободен.

Наглость Васи окончательно его распалила. При встречах с Севером всегда так: в каком бы настроении ни приехал, уезжаешь – как пес бешеный, только бы укусить кого. Иногда понятно почему, а чаще – нет.

По кнопке вызова лифта Бабай стукнул так, что отдалось в плече. Пусть пошевеливается, зараза скоростная!

Двери открылись, он вошел, лифт рухнул вниз. В животе нехорошо сжалось. Подождав, пока пройдет, Бабай поднатужился и смачно, со вкусом бзднул. В полный голос, как говорит в таких случаях Леха Федоров.

Он покосился на своих случайных попутчиков – не возникнет ли кто? Хоть будет повод облаять. Нет, не вякнули. Правда, секретутка какая-то, киса дешевенькая в костюмчике «китайпошив», сморщила неприязненно носик. Но не собачиться же с бабой-дурой. Мужики – двое в деловых костюмах при строгих галстуках и один лохматый, в попугайной рубашке и мятых по моде брюках, – отвернули в сторону окаменевшие рожи.

Вот мужики пошли, хоть говна им на голову! – про себя усмехнулся Бабай. Дрянь-народ, мелочовка. Впрочем, при его габаритах и рубленой роже отставного боксера шансов на случайный скандал было мало, сам понимал.

Он вышел из кондиционированного вестибюля в духоту и пыль летнего московского дня. Водитель, вовремя заметив босса, почти тут же двинул «мерседес» к подъезду. Выскочил из-за руля, оббежал машину, предупредительно открыл заднюю дверь.

Даже этого не обругаешь! – обиженно подумал Бабай. Водитель Ваня Луцкий по кличке Вано, природный славянин с грузинской чернявостью, был из своих, доверенных. Работал с ним еще с бандитских времен. Тоже не Аристотель, кроме оборотов движка и лошадей под капотом, Вано мало что интересовало, зато машину водил как бог, всерьез занимался когда-то авторалли. И стреляет Вано неплохо. Главное, быстро, без рассуждений, что еще лучше.

Эх, жизнь бекова, нас – да, а нам – некого… Бабай устроился на сиденье, закурил наконец и коротко приказал: «В офис, Вано».

* * *

По столичным меркам частное охранное предприятие «Нас рать!» было не очень крупным. Десяток договоров на охрану коттеджных поселков в Подмосковье, обслуживание четырех офисных зданий в самой столице, две бригады телохранителей с разрешением на ношение оружия – вот и вся легальная деятельность.

Для легалки Бабай, как все в этом бизнесе, нанимал контингент из других областей. В их городках-деревеньках работы все равно нет, чего-то платишь по мелочи, поселяешь в общежитии с крысами и тараканами, они и рады. А не рады – дверь прямо по курсу! У нас – хвала правительству! – полстраны безработных, последний хрен без соли доедают, так что бизнес выгодный. Хотя куда большую прибыль Бабаю приносила другая, тайная структура внутри агентства. Которая занималась тем, что обтекаемо называется «решать вопросы». В том числе за гранью закона. Как далеко за гранью – зависело лишь от суммы…

В офисе Бабай, конечно, нашел к чему придраться: перед входом фантик брошенный, ни одна сволочь не подняла, дневальный (охранная фирма – военная терминология) раскорячился, как баба беременная, у дежурного на пульте связи с объектами табаком пахнет, хотя в помещении даже думать о куреве запрещено… Понаедут козлы косорылые из тамбовых-рязаний, работай с ними! «Чем в столицу лезть – сидели бы дома, месили бы говно на зиму!» – с удовольствием орал Бабай.

Разорялся, впрочем, недолго, пока ехал в машине, остыл все-таки. Уже сам не очень-то понимал, что так завело его во время обычной, рядовой встречи с Севером. Нет, понятно, в глубине души Бабай отчетливо сознавал, что злит его не что иное, как собственный страх перед этим человеком. Но в этом не хотелось признаваться даже самому себе.

Самое паскудное – Закраевский, похоже, знает про его страх. И знает, что Бабай это чувствует, и посмеивается над ним. Играет как кот с мышой. Развлекается. Это с ним-то, с Бабаем, которого даже бандитские паханы считали контуженным на всю голову сразу! О-хо-хо, жизнь…

Раздав подчиненным положенных триндюлей, Бабай величественно прошествовал к себе в кабинет.

В отличие от масляной краски в остальном офисе кабинет генерального был отделан деревом дорогих пород и обставлен итальянской мягкой мебелью, в которой с удовольствием утопаешь. Дизайнер из модных, хоть и педрило грешное, не зря получил свои бабки. Которых, честно сказать, Бабай ему недодал, придравшись к какой-то мелочи. Дело не в жадности, дело в настроении – такая копеечная экономия всегда его поднимала. А педрило пусть попробует жаловаться, получит такого ума через задний проход, что сразу сменяет ориентацию на абонемент в райбольницу… Вспоминать, как развел дизайнера, было до сих пор приятно.

В кабинете Бабай достал из бара бутылку коньяка, глотнул прямо из горлышка. Обожгло и согрело внутри. Не выпуская бутылки из рук, он сел за стол, подумал, ткнул в кнопку интеркома.

– Я слушаю, Антон Игоревич! – немедленно откликнулась секретарша.

– Леху Федорова ко мне.

– Антон Игоревич, он был уже, только недавно уехал…

– Тебе что, сука, уши дерьмом забило?! – немедленно вскипел Бабай. – Я сказал – ко мне! Одной ногой!

– Есть, Антон Игоревич! – отчеканила секретарша. Она давно смирилась с оскорблениями начальника, тот любит, чтоб перед ним трепетали.

– Есть на жопе шерсть… – сообщил ей Бабай, отключаясь.

Сигарета дымилась в пепельнице. Он вспомнил Севера и попробовал потушить ее так же. Решительно ткнул в огонек толстым пальцем…

От его отчаянного, трехэтажного мата даже флегматичная секретарша не вытерпела, высунула голову из-за двери. Округлила глаза на шефа, приплясывающего у стола и размахивающего руками.

– Антон Игоревич, что случилось…

– Пошла на х…, дура!!!

Секретарша мгновенно исчезла.

Больно, черт, больно-то как!..

Руку пришлось долго отмачивать под краном. Когда палец онемел от ледяной воды, и боль по-утихла, он глотнул еще коньяка. Покрутил головой, усмехаясь собственной дури. Закурил новую сигарету и стал ждать, без интереса поглядывая на улицу за окном…

6

– Вот такие дела, Альберт Петрович…

– Да, дела, Максим Евгеньевич…

– Вот так бывает – живет человек, живет, а потом – бац… И – ага! – философски рассудил нотариус Храпов.

– Ага – в смысле, не живет больше? – догадался я.

– Именно.

– И как будто не жил никогда… – развил я.

– Даже не говорите… – вздохнул Храпов.

– Как в народе говорят – помер Максим, да и хрен с ним!.. Ох, извините, я, конечно, не о присутствующих.

– Ничего, – сдержанно извинил нотариус.

Мы замолчали.

Кабинет нотариуса был оформлен в стиле со-временно-усредненного офиса – белые стены, темная мебель «под дерево», полуприкрытые жалюзи нарезают солнечный свет ровными полосками, компьютерные столы с изобилием оргтехники свидетельствуют о занятости. Лишь застарелый душок лежалой бумаги заставляет предположить, что когда-то в этих же стенах скрипели гусиными перьями многие поколения стряпчих. Даже к месту, намекает на преемственность и традиции.

За обширным столом с двумя компьютерными экранами и дорогими письменными принадлежностями нотариус выглядел под стать голосу – солидно и основательно. Темный костюм, темный галстук, темные кудри с проседью, очки с массивной темной оправой на крупном носу. Этакий столп местной юстиции, воплощение респектабельности и делового достоинства. Хотя при личной встрече столп юстиции оказался не таким строгим, как в разговоре по телефону. Принял меня радушно, с намеком на некую доверительность. Пока помощницы в четыре руки оформляли-заполняли разные бумаги, нотариус завел со мной неспешную беседу на вечную тему «Вот оно как бывает…».

Я сразу понял – что-то он от меня хочет. Остается ждать и поддакивать, мне, в сущности, торопиться некуда.

– Но, правда, бывает и по-другому, – продолжил я наш жизнеутверждающий разговор.

– Это как? – удивился он.

– Сначала – ага, потом – бац. Хотя, признаться, результат не слишком-то отличается.

Нотариус Храпов подозрительно зыркнул на меня, но все-таки покивал: «Даже не говорите. Все там будем…»

Мы еще помолчали. Он со вкусом отхлебнул чаю из большой кружки «650 лет городу Кызыл-Тюбэ». Из кружки свешивались нити сразу двух чайных пакетиков. Не бережет себя Максим Евгеньевич, горит на работе.

– Завещатель ваш, господин Скворцов, – ведь не старый, шестьдесят с небольшим. А лег спать и не проснулся. Врачи говорят – сердце. А я так полагаю, сердце – оно у всех есть…

– Да, почти у всех, – подтвердил я.

– И я про то же.

Он снова отхлебнул чаю.

Хлебал Максим Евгеньевич от души, громко и вкусно, с особым носовым присвистом и сладострастными выдохами. На эти выразительные звуки я обратил внимание, еще сидя в приемной, когда коротал полчаса ожидания в очереди из двух человек. Воображение услужливо нарисовало самое непотребное, что могло твориться за фанерной дверью, откуда доносились узнаваемый баритон и щебетание двух помощниц. Оказалось, чай. Просто чай, даже неинтересно.

– Девочки, ну, вы скоро?! – гаркнул вдруг Храпов, привольно раскатываясь по офису баритоном.

Я вздрогнул от неожиданности.

– Сейчас, сейчас, Максим Евгеньевич, заканчиваем.

– Заканчивайте и – обедать.

– Мы же обедали.

– Тогда – ужинать!

– Ужинать вредно. Мы лучше пойдем, покурим.

– Ага… Курить тоже вредно.

– Для фигуры – полезно, – пререкался младший нотариат.

Храпов выразительно глянул на меня и обреченно развел руками. Я посочувствовал взглядом.

Наконец бумаги были распечатаны и выложены на стол. Процокали каблучки, и хлопнула дверь. Нотариус, откинувшись в кресле, посмотрел на меня еще значительнее. Я – на него.

– Максим Евгеньевич, а вы в опере петь не пробовали? – первым не выдержал я.

– В опере? – удивился он. – При чем тут опера?

– Голос у вас.

– Да, голос есть, ага… – согласился он, слегка засмущавшись. – Нет, когда-то я ходил в самодеятельность, во дворец культуры «Железнодорожник», пел там. Многие хвалили, ага… Но мне худрук сразу сказал – голос у тебя, Максим, есть, а вот легкие слабые, не потянут настоящего пения. Так и сказал… А тут еще отец-покойник все советует – иди в юридический, дело верное. Говорил: петь, плясать – это, знаешь, бабка надвое… Сегодня поешь, завтра пляшешь, а послезавтра, смотришь, окончательно спился. Легковесное занятие, без базы на черный день.

– Понимаю. Черный день мы все имеем в виду.

– Будет, – веско пообещал нотариус.

Я не усомнился, а он слегка нахмурился, собираясь с мыслями.

– В наше сложное время…

– А когда оно было простое? – вздохнул я. – Время то есть. Сколько помню себя – одно сложнее другого. Времена, значит.

По-моему, Храпов меня не очень понял, но насупился еще значительней:

– Все так, уважаемый… Ага. Вот об этом я и хотел с вами… Тут такое дело… Дело, собственно, вот в чем… Одно, скажем так, лицо, – решился, наконец, Максим Евгеньевич, – заинтересовано, чтобы этого наследства вы не получили… Нет, поймите правильно, я ни к чему, разумеется, не призываю… Вы как наследник по закону вправе сами решать – принять наследство или не принять. Просто это лицо, скажем так, уполномочило меня сделать вам некое предложение… Интересное предложение, скажу прямо, вполне даже выгодное предложение… Понимаете меня?

– Понимаю, – догадливо кивнул я. – Но пока не очень.

В сущности, ничего непонятного – метод кнута и пряника в действии. Кнут мне уже продемонстрировали с утра пораньше, теперь, по логике вещей, будет предложено сладкое. Это называется – берегите зубы.

– Скажу прямо – одно лицо, пожелавшее остаться неназванным, уполномочило меня предложить вам некую сумму, – значительно глянул на меня Храпов. – В порядке, так сказать, компенсации. За отказ…

– Сумму, простите, какую?

– Ну скажем так, двадцать тысяч долларов…

Я выразительно поморщился:

– Максим Евгеньевич, одно лицо явно не обвинишь в расточительности. Сами подумайте, что такое двадцать тысяч долларов? В наше-то непростое время? А тут дом, земля, хозяйственные постройки. Опять же, счет в банке…

– Нет, вы не понимаете, Альберт Петрович, – немедленно нажал Храпов. – Это же не Москва, уважаемый, даже не дачное Подмосковье. Здесь дома стоят на порядок ниже, чем у вас там. К тому же дом – одно название, что дом, от ветра шатается. Двадцать тысяч долларов – очень хорошая сумма, я вас уверяю.

– Мне не нравится.

– Ага. Хорошо… А, скажем, тридцать тысяч? Нравится?

Я подумал. И опять сморщился, еще выразительнее:

– Нет, не греет. Вот спрашиваю сам себя – Альберт Петрович, может хоть как-то, хоть каким боком? А оно не греет. Никак.

– Сколько же вы хотите?

Я ничего не хотел. Но об этом ему пока знать не нужно.

– Учтите, дом на окраине, почти за городом, – не сдавался нотариус. – Место совсем не престижное, рабочая окраина. С тех времен, ага, когда еще завод работал и текстильная фабрика. Сейчас-то ничего не работает, просто окраина и бомжатник…

– Миллион.

– Чего?!

– Евро. Эта валюта, мне кажется, более перспективная, чем пресловутый доллар, – объяснил я. – Хотя и здесь все сильно преувеличено. Вот когда деньги были в золоте и серебре, тогда проще было – взвесил, проверил на чистоту металла, и сразу все ясно. А сейчас? Теперь, знаете, с этими пластиковыми карточками даже зарабатывать неинтересно. Сам себе напоминаешь ребенка, который гоняется за мыльными пузырями.

– Альберт Петрович! Уважаемый! Дорогой мой! – трубно воззвал ко мне Храпов, не посрамив оперную школу д/к «Железнодорожник». – Ну вы бога-то хоть побойтесь! Кто ж вам столько даст за эту хибару?! Это же… Это же не знаю что! Кому она нужна-то?

Очень разволновался господин нотариус. Невзирая на сердце, которое, между прочим, у всех.

А что я такого сказал? Так, поторговался немного для приличия и порядка. Сложные времена – рынок диктует, экономика подписывает.

– Раз спрашивают, значит, кому-то нужна, – вполне резонно объяснил я. – А я не спешу. Может, кто-нибудь даст.

– Миллион? – саркастически подсказал нотариус.

– Именно.

– Возьмут и дадут?

– Именно.

– Ну знаете… – Храпов выразительно глянул на меня. Скорбно покачал головой на предмет зажравшихся москвичей, которые там у себя совсем ага.

Молчание длилось, становясь все более напряженным. А потом нотариус улыбнулся. Широко, профессионально, но совсем не искренне.

– Интересная вы личность, Альберт Петрович…

Я счел себя обязанным вернуть комплимент и рассказал, что интереснее господина Храпова трудно кого-либо представить. Пообщаться с господином нотариусом – как в кино сходить или, скажем, в музей. Мол, цены вы себе не знаете, уважаемый Максим Евгеньевич, право слово, не знаете…

Всегда интересно, как люди реагируют на беспардонную лесть.

Нотариус отреагировал сдержанно, но без удивления.

– Я знаю! – прозвучало веское. – Все равно спасибо. Ага.

Словом, расстались мы вполне дружелюбно. С виду. Максим Евгеньевич подробно, тем доходчивым, мягким голосом, каким обычно говорят с идиотами, растолковал мне, что для дальнейшего оформления документов мне надлежит явиться в нотариат еще раз с такими-то и такими справками. Лишь в последний момент не удержался, с ехидцей посоветовав быть аккуратнее. Мол, с подобными аппетитами немудрено подавиться. Ага.

Мне тоже хотелось посоветовать ему что-нибудь дельное. Хотя бы впредь не связываться с одними лицами. Видел я эти лица не далее как сегодня утром, эти точно хорошему не научат. Его мудрый папа под этим бы подписался и печать поставил.

Я промолчал, разумеется. Давать советы – дело не такое простое, как кажется. Помню, когда-то, если быть точным – веке в ХVI до н. э. согласно современному летоисчислению, я посоветовал нормарху Аниону, правителю окраинной области Нижнего Египта, удвоить налоги. С самыми благими намереньями – времена темные, смутные, от столичных Фив помощи ждать не приходится, а на границах нома опасно кучкуются кровожадные племена гиксосов. Для обороны границ нужно сильное войско, для войска требуется много денег. Народ поймет, что лучше отдать часть сейчас, чем потерять потом все, уверял я правителя.

Налоги удвоили. Народ не понял. Скоро разъяренные подданные таскали голову номарха на палке и кидали в нее ослиным дерьмом. Область осталась без управления и скоро стала легкой добычей. Гиксосы массово вторглись в землю избранного народа, начали грабить и резать всех подряд.

Мне, приближенному номарха, сначала вроде бы удалось унести ноги с кое-какой долей богатств. Но на тайных, извилистых тропах бегства меня отравили и ограбили собственные слуги, пусть на суде Осириса их ядовитые сердца пожрет чудовище Амимит! Как известно, именно оно облизывается на грешников рядом с весами правосудия богов и сжирает негодяев бесследно, не давая им воскреснуть в другой, лучшей жизни…

Нет, я до сих пор считаю, что мой совет был неплох. Мало того, единственно возможным в той ситуации. Но кому, спрашивается, стало хорошо?

7

Выйдя от нотариуса, я решил было податься в гостиницу – придется в городе задержаться. Потом подумал: а зачем тратиться? Раз я практически состоявшийся наследник Скворцова, и догнать меня с миллионом евро под мышкой никто до сих пор не обеспокоился, то имею право хотя бы взглянуть… Хотя что смотреть? Назло всем скупердяям и их нотариусам двинусь прямо в хозяйство Скворцова и начну недвусмысленно обживать дом, не забыв про постройки, за которыми тоже, разумеется, глаз да глаз. Какой там адрес в документах: ул. Грибова, 14? Вот там меня и ищите, господа хорошие, там теперь моя вторая малая родина…

На ближайшей автобусной остановке я выяснил у местного населения, что до улицы Грибова доехать просто. В общем, я правильно двигаюсь, на четверочку нужно, она, четверочка, в аккурат до Грибова довезет. Там у нее, четверочки, конечная и разворот, мимо не проеду, значит. Вот только двигаюсь я неправильно, мне бы в другую сторону нужно, в аккурат в противоположную. Вон там остановка, с другой стороны дороги. Значит, если сесть здесь, то четверочка до самого Летчика Попова довезет. Может, мне нужно на Летчика Попова? Тогда – правильно, только от Летчика Попова до Грибова далеко будет, как раз противоположный край города, вот какая штука…

Из этого топографического штопора я все-таки вырулил и двинулся на четверочке в сторону Грибова. Кажется. Уже через пять минут пути я спо-хватился и снова принялся выяснять, где у нас Грибова, а где Летчика Попова. Тут-то меня и сразили, сообщив, что я еду в другую сторону. Если на Летчика Попова – это ж надо прямо сейчас выскакивать и пересаживаться, она, четверочка, очень редко ходит. Вспотеешь, ждавши, мэр Гаврилюк все обещает пустить дополнительные автобусы, давно обещает, уже и сам себе не верит, но все обещает и обещает… На Грибова? Нет, на Грибова правильно, но зачем мне на Грибова, если мне на Летчика Попова нужно?

Словом, на улице Грибова я высадился с большим облегчением. Огляделся. Пейзаж был вполне деревенский – деревянные домики скошены временем до выразительного прищура окон, некрашеные заборы густо поросли крапивой и лопухами. Березы, липы, отсыпанные щебенкой дороги, на лужайке бродит привязанная к колышку черно-белая коза, наклоняясь к вытоптанной траве и брезгливо потряхивая бородой.

Дом № 14 я не обнаружил, нумерация шла от 30 и выше. И в одну сторону выше, и в другую. В третий раз миновав козу, я заметил в ее взгляде скептический интерес. Тут, на мое счастье, на улице наметился трафик – мимо проехал подросток на велосипеде. Он успокоил меня, что на улице Грибова все путаются, такая улица. Потому что она петлей – до оврага и после оврага. То есть чтобы попасть к первым номерам домов, мне нужно в обход через улицу Лобачевского. Но это долго, километра три топать. Все ходят напрямки по тропинке через овраг, мимо старой стройки. Там когда-то начинали строить элитный многоквартирник, потом бросили это дело. Кто из богатых поедет сюда, на окраину-то, словоохотливо объяснил юный абориген. За оврагом и стройкой, значит, опять начинается Грибова, первый дом как раз на опушке леса. Четырнадцатый? Это где учитель жил, который умер недавно? Правильно, там его дом, как раз стоит рядом с 28-м. Там все дома с 1-го по 29-й, только 27-й уже с нашей стороны оврага, его тоже никогда не могут найти.

Я посочувствовал непростой судьбе 27-го. Сказал, что за город Скальск я теперь спокоен, враг здесь не пройдет ни под каким видом. Потому что заблудится и одичает со временем. Отрок длинно сплюнул и патриотично сообщил, что клал на врагов с большим прибором. Толкнулся ногой и снова нажал на педали.

Поблагодарив его в спину, я зашагал мимо кустов черемухи. Спустился в овраг, перепрыгнул через ручей, долго карабкался вверх по чуть заметной тропинке, цепляясь за кусты и корни. Как было обещано, скоро очутился на брошенной стройплощадке. Давно брошенной – фундамент и штабеля блоков уже заросли вездесущей порослью. Невдалеке от фундамента понурился ржавый строительный вагончик с тщательно выбитыми окнами. Стены его покрывали несколько слоев граффити на половую тематику. Недостаток художественного мастерства восполняли поясняющие надписи.

Отдыхая после крутого подъема, я наконец понял, что подспудно не давало мне покоя с самого въезда в Скальск. Вспомнил наконец, разглядывая незамысловатую настенную похабень… А ведь я знаю эти места! Был здесь когда-то!

Если быть точным – не просто был, присутствовал при самой закладке города. Просто меня сбило то, что тогда, в ХVI веке, он назывался еще выразительнее – Зубоскальск. Точнее, Зубоскальский острог. Деревянная крепость, которую царь Иван Грозный повелел поставить в обережение северных рубежей Московии от военной опаски и лихого люда. В особенности от недавно разгромленных новгородцев, что растеклись по Руси разбойными шайками…

* * *

Место, как сейчас помню, царь выбрал не случайно. Когда-то здесь было большое языческое капище, древнее, как весла Ковчега, вот Иван Васильевич и повелел отряду опричников построить укреп именно на бесовском вертепе, к пущей досаде нечистого. А чтобы окончательно посрамить богопротивных идолов, срубить для начала церковь, покаяться всем кагалом и восславить Спасителя.

Церковь поставили, помолились, взялись за возведение стен. Бревна, понятно, опричники рубили не сами, понагнали из окрестных деревень смердов. Много нагнали, толпы. Думали – к яблочному Спасу закончим, да куда там… Стройка как-то сразу пошла через пень-колоду. Все время что-то случалось – то штабеля бревен ни с того ни с сего загорятся, то рухнет почти достроенный кусок стены, то придавит кого-нибудь, а однажды из фундамента одной из башен сам по себе выполз опорный камень. Здоровенный такой валун, помню, серый с синеватым отливом. Еще с вечера лежал в земле, а утром глянули и обомлели – камень сам выбрался на поверхность и башню так накренил, что того гляди рухнет.

Трудники, да и мы сами, окончательно убедились, что виной всему – древнее волховство. Злое место – спаси-сохрани! – чародейное, бесы из-под каждого куста подмигивают. И ночами гукают, наводя жуть и морок…

Чтобы откатить камень и заново переложить бревенчатую башню, мужиков пришлось гнать на работу саблями и пинками. Страшно было! Им страшно и нам, воинам, тоже, к чему скрывать. И хуже будет! – пророчили многие. Уже о конце света начали поговаривать, куда ж без этого?

Дьявольский камень, конечно, окропили святой водой, чин чином совершили над ним молебен, в сотню рук скинули в глубокий овраг. Но страх на стройке остался. Плохие случайности все учащались, и трудный люд начал разбегаться при первой возможности.

Впрочем, царь повелел – крепости быть! Значит – будет, никак иначе. Государь Иван памятливый, за заслуги – милует, за вину – втрое спросит.

Беглецов мы ловили, конечно. Так и рыскали окрест на конях, днями не слезая с седел. Сначала просто пороли до лоскутов на спине, потом, озверев, начали рубить самых оголтелых или кто подвернется под горячую руку. Все равно бежали – упрямый народ. А мы тем временем заливали страх реками вина и браги. Гулеванили до полного затмения ума, развлекая себя всякими измывательствами над смердами. С этого хмельного, невеселого веселья и родилось разухабистое название новой крепости – Зубоскальск…

Я, вспоминая, словно вживую слышал заливистое ржание Грязного, Сеньки Грязнова, служилого из мелкопоместных, огромного, как бугай, и дурного настолько же. Увидел, как тот, оскальзываясь по грязи, за ногу тащит голую девку с распоротым животом. Над длинно размотанными кишками роятся мухи, а Сенька, пьянее вина, орет дурным голосом: «А вот кому?! А кто хочет такую красную?! Тока-тока ее распечатал, бери и пользовай, покеда не завоняла!»

Опричнина… Гуляй, браты, пока башка на плечах, пока сабля в руке да царь Иван привечает! Недолго уже оставалось, хотя мы того не знали.

Помню, Сеньку потом убили в Ливонии. Не враги, с кем-то из своих задрался по пьянке. Шкебутной был, минуты не усидит спокойно, и руками дергался, и лицом. Сейчас бы сказали – психически неуравновешенный тип, но тогда определяли проще – шалый. От таких орлов, с лица сизых, и пошла об опричном войске дурная слава. И то сказать, от бесконечной пьянки и безнаказанной крови многие тогда с ума сходили…

Выходит, наш Зубоскальск, поднявшийся на крови и нагайке, все-таки устоял. С годами крепость преобразилась в город, а из названия выпала лишняя стоматология. Получился Скальск, город на холмах, где когда-то поклонялись своим богам древние славяне…

Вот интересно, где сейчас Синий камень? До сих пор где-нибудь поблизости?

* * *

Я все еще стоял, когда из-за вагончика вышли трое. И направились. Явно по мою душу.

Эти наверняка будут бить, понял я. Будут бить или нет – на сегодня, вообще, вопрос дня.

– Ребята, вам закурить? – спросил я как можно миролюбивее.

Мне не ответили. Смотрели пристально. Нехорошо, не по-доброму.

– А хотите, бумажник отдам? – предусмотрительно предложил я, похлопав себя по карману.

Бумажник молчаливые ребята тоже не захотели. И уже обступали. Молодые, плечистые, с наглецой братков и выражением лиц фотороботов. Пахнут водкой… Вот именно – пахнут! – сообразил я. Словно безжалостно ею поливались. Застарелый перегар из глубины организма – другой запах.

Вроде бы сценарий классический – соображали мужики на троих, не хватило, решили добавить за счет случайного прохожего. А тут – я. И они…

– И часы не забудь, у него часы дорогие, – деловито напомнил кто-то.

«А про часы они откуда знают? Про часы они просто не могут знать! Вряд ли местная алкашня с ходу отличит дорогую Швейцарию от китайских аналогов».

Прокол. Оговорка. Или – не стесняются…

«Все-таки будут бить или убивать?» – успел я подумать.

Потом меня толкнули в плечо. Я ожидал, качнулся в сторону, и толчок получился смазанным. От второго удара – ногой в лицо – тоже увернулся. Высокие удары ногами – это красиво, но медленно. Растяжка, впрочем, у ребят хорошая. Не алкашня. Хуже…

В этот момент в голове взорвалось. Красные мухи еще плавали перед глазами, когда я начал понимать, что лежу на земле, сбитый сильным ударом. И едва дышу, больно приложившись спиной к рассыпанной арматуре. А эти, плечистые, совсем рядом. Не торопятся. Уверены.

«Что-то я расслабился последнее время… Так бить или убивать?!»

Долю мгновения, может, десятую часть секунды, я колебался – мягкость востока или жесткость севера? Злость сама выбрала. Пальцы сомкнулись на железном пруте, но это уже не прут, не приржавевшая арматура, это была рукоять меча, почему-то лишенная ременной оплетки. И я – больше не я, Альберт Обрезков, сорока лет, рекламный журналист из Москвы. Я – Индульф Торгвенсон по прозвищу Синезубый! Ярл и воин, морской бродяга, знаменитый викинг земли Свитьод, будущей Швеции…

И пусть меня сбили на землю при первой схватке, пусть врагов трое против одного! Но я жив, и рука держит меч! И значит, им предстоит умереть, этим трусливым псам, что боятся схватиться один на один с прославленным воином!

«Один, Бог Ратей, ты видишь мою отвагу?!»

Думаю, они не поняли моего клича. Не могли понять, этот древний язык не звучал на Земле уже сотни лет. Но испугались от неожиданности. Отпрянули.

«Что, псы?! Ловили лисицу, а поймали свирепого бера-медведя?!» – весело оскалился ярл. А руки и ноги воина уже двигались привычно и быстро. Вскочил, увернулся, удар, защита, еще удар…

А почему не упала на землю отрубленная рука? Почему она просто хрустнула, как ветка под тяжестью? Меч не наточен?

Ладно, потом…

А что это за две палки с цепочкой враг крутит в руках? Или малый рехнулся от страха, решив изобразить из себя базарного плясуна?!

На всякий случай ярл сделал движение-обманку и, перекрутившись, отрубил странные палки вместе с кистью руки. Правда, кисть опять не отлетела в сторону, просто брызнула кровью.

Истошные вопли врага – услада для ушей воина! Ярл снова прокричал воинственный клич, с удовольствием втягивая ноздрями терпкий дух крови. Потому что сражаться и умирать надо весело, боги-ассы приветствуют радость битвы!

Только что такое творится с мечом – не рубит! Заколдовали тролли, стараясь превратить его в обычную палку?!

Ладно, потом…

Уход. Удар. Пусть меч-палка дробит, а не рубит, но враги падают!

Где же третий? Бежит?! Бежит, шелудивый пес, покрыв позором себя, и предков своих, и род свой!

Пусть будет он проклят до конца дней Мидгарда, пусть Одноглазый Один, Бог Павших, скривится от презрения к трусу в золотых чертогах Асгарда!

Так с кем сражаться?! Кого убивать?! Где враги?!

* * *

Опомнившись, я почувствовал, что руки и ноги откровенно трясутся. Присел на корточки, закурил. Методично пускал дым в синее небо. Успокаивался потихоньку.

Один из нападавших действительно убежал. Придерживая одной рукой другую, похоже, сильно разбитую. Два других убежать уже не могли. Валялись. Ярл Индульф, получивший за белизну улыбки прозвище Синезубый, был известен искусством владения мечом на всем побережье фиордов. Пусть железный прут не рубит, как отточенный меч, но сила удара ничуть не меньше.

«Вот такие они, колдуны ХХI века, – возьмут и заколдуют меч в арматуру!» – усмехнулся я.

Правда – смешно. Крепенькие ребята собрались всласть покуражиться над заезжим дядькой, а нарвались на древнего воина-викинга. Который, кстати, убил двадцать семь соперников в поединках на равном оружии, а сколько народа перебил-перекалечил в набегах – сам не считал. Пока, в свою очередь, не успокоился с топором в голове, в самом расцвете славы в возрасте тридцати шести лет. Точнее, тридцати шести зим по счету времени викингов, у них считалось – прожил зиму, значит, прожил год.

Знали бы братки, кого встретят, хоть кольчуги бы надели, что ли…

Похоже, опять будет весело в городке Зубоскальске! – подумал я все еще возбужденно. А теперь нужно убираться отсюда куда подальше, потому что подвиг ярла IХ века местная полиция наверняка не одобрит. Говорят, современное понятие самообороны абсолютно не означает, что нужно убить врага, сжечь его дом и перерезать родных и близких в шаговой доступности. В странные времена мы живем, кто б сомневался…

Адреналин, конечно, еще кипел внутри.

Индульф Синезубый, к примеру, не знал, что такое адреналин, но хорошо знал, как с ним бороться. Уже бежал бы в сторону ближайшего бочонка с пивом с намереньем отхлебнуть сколько влезет, а потом от души орать и буянить. Хвалиться перед всеми подряд новым подвигом, пока у самого на зубах не навязнет. Простые методы релаксации зачастую самые действенные.

Впрочем, хватит на сегодня воспоминаний.

Отдавая дань современной криминалистике, я протер прут-меч от отпечатков пальцев, зашвырнул его подальше в овраг и быстро зашагал прочь.

8

Когда я добрался наконец до своей потенциальной собственности, солнце уже клонилось к закату. Длинный выдался день. Вместо того чтобы тихо-мирно коротать время над статейкой об унитазах (честно сказать, единственное положительное качество этой сантехники – рекламный бюджет), я получил наследство, уехал за двести километров от дома, был обстрелян, лишен миллиона евро и сражался с тремя бандитами перед лицом Одина, Отца Богов. При этом беспокойный день еще не закончен, а про ночь лучше не зарекаться. О-хо-хо…

Просунув руку между редких некрашеных досок забора, я откинул щеколду калитки. Зашел. На участке давно и густо разрослась сирень, яблонево-вишневый сад живописно запущен, на двух небольших грядках что-то скорее чахло, чем произрастало. Бетонная дорожка с пробивающимися сквозь трещины пучками травы подвела меня к дому. Старые, темные бревна стен скособочились, железо на крыше приржавело неряшливыми пятнами. Фасад когда-то попытались облагородить синими резными наличниками, но краска на них уже потрескалась и повисла лохмами.

Прав нотариус, совсем не элитная собственность! Глядя на этот дом, понимаешь, что и вложения в недвижимость – еще не билет на поезд вечности. Я подумал, что учитель Скворцов перебрался из Москвы в Скальск явно не из любви к земле и домашним ремеслам. Тогда зачем? Похоже, на этот вопрос мне тоже предстоит ответить…

Входная дверь оказалась не заперта – навесной замок с гостеприимно откинутой дужкой был просто воткнут в петли. Непорядок, этак все мое наследство по ветру!

Я вошел. На скрипучем полу террасы – нагромождение пустых фанерных ящиков, лопаты, ведра, еще какой-то хозяйственный инвентарь. Дальше – кухня, две небольшие комнаты, оклеенные блеклыми салатовыми обоями, случайная, разнокалиберная мебель. Пахло подгнившими яблоками и еще чем-то застарелым, но не противным. На стене упруго стучали электронные часы, еще больше подчеркивая окружающую тишину. Такая бывает в старых пустых домах, где скрипы и шорохи слышатся как вздохи времени.

«Вот так живет, живет человек и – ага! – опять вспомнил я рассудительного нотариуса. – Да, Максим Евгеньевич, а все-таки мы с вами не договорили…»

* * *

Беспокойный день все-таки подходил к концу – за окнами наконец смеркалось. Я не торопился зажигать свет, без него проще чувствовать.

Итак, книга Скворцова… Скворцов Николай Николаевич… Скворцов…

«Очень просто… Все должно быть предельно просто, – думал я. – Разумеется, спрятана она где-то здесь. Просто спрятана, но надежно. Так, что все обыски в доме ничего не дали. А они ничего не дали, без сомнения». Злость горе-сыщиков, которые шарили по этим комнатам, я чувствовал так же отчетливо, как некурящий человек – запах табака. При этом следов их присутствия навскидку не видно, нигде ничего не валяется и не перевернуто, случайный человек не заметит. Профессионально сработано. Но я-то не сыщик, я не собираюсь простукивать половицы и рыться в старых подштанниках…

Чувствовать, чувствовать…

Деревянный дом, конечно, не каменный замок с необхватной кладкой, где мыслеформы могут сохраняться столетиями. Хотя старые бревенчатые дома в этом смысле вполне себя оправдывают, хранят достаточно долго.

«Зачем нам столетия? – думал я, сидя в кресле и рассеянно постукивая пальцами по обшарпанной ручке. – Не нужны нам столетия, совсем не нужны, столетиями нас не удивишь, сами с усами… Речь идет всего о каких-то днях, смешно сказать… Итак, милейший Николай Николаевич, рассказывайте… Подробно, внятно, с обстоятельностью покойника, которому некуда торопиться…»

Мыслеформы, кстати, не имеют ничего общего с привидениями, хотя их часто путают. Это, как явствует из названия, лишь энергия былых мыслей, которые тоже оставляют после себя вполне отчетливые следы. Нужно только научиться их видеть. Но этой науке меня когда-то учили с пристрастием, вколачивая ее в спину молодого жреца гибкой бамбуковой палкой. Действенный метод, по себе знаю, хотя современная педагогика его категорически не одобряет.

Стоп!.. Скворцов, Скворцов… Ну конечно же! – я наконец ухватил неуловимое. Действительно, простенько и со вкусом! Можно сказать, с ехидной улыбочкой из-под крышки гроба…

Дальнейшее уже было делом пяти минут. Выйти во двор, найти среди хлама в сарае проржавевший топор, в несколько ударов отбить от столба забора жердину с закрепленным на ней скворечником.

Дно у птичьего домика оказалось двойное. Между досками – узкая щель, где вполне поместилась плоская флешка, тщательно запакованная в целлофан и для верности многослойно обмотанная скотчем.

Вернувшись в дом, я достал из сумки свой ноутбук. Распаковал, вставил флешку, все еще усмехаясь.

Скворцов – скворечник! Можно догадаться без всякой экстрасенсорики. А покойничек-то шутник у нас. Был.

На флешке оказался единственный файл. Я ткнул в клавишу, компьютер послушно развернул текст. Н.Н. Скворцов «Ступени реинкарнации». Большой текст, по объему не меньше иного романа.

Я пробежал глазами первые строчки. Решил, что название и начало вполне себе литературные. Как и сама ситуация – одиночество, тишина, старый скрипучий дом, запах яблок и подгнившего дерева. И рукопись умершего человека, в которой содержится разгадка тайны.

Ох, уж эта вечная, неизменная тяга людей к таинственному! Страшная сказка, где, затаив дыхание, все-таки ждешь счастливый конец…

Усмехнувшись, я вышел на кухню, покопался в ящиках, нашел в нехитром хозяйстве Скворцова чай и сахар. Спасибо наследодателю от наследовзятеля!

Вода быстро закипела, я заварил чай прямо в кружке, покрепче, вернулся в комнату. Ладно, поиграем в тайны, раз обстановка соответствует. На какие-то вопросы шутник-покойник просто обязан ответить. С этими мыслями я подсел к компьютеру и начал читать уже основательно…

9

Кондиционер то работал совсем бесшумно, то вдруг начинал тонко, с присвистом, всхлипывать. Словно жаловался на солнце, безжалостно перегревшее за день стекло и бетон офисного здания. Это раздражало. Отвлекало. Поневоле начинаешь прислушиваться в ожидании очередного посвиста. «Вот всегда у нас так, – вяло думал Бабай. – Сверху – понты, пафос, евроремонт за евроденьги… А на деле какой-нибудь Вася Пензенский с похмелья гайки не докрутил, вот и свистит кондишка».

– Нет, куда они подевались-то? – говорил Леха Федоров, набирая номер.

Ни один из его оперативников, оставленных в Скальске, на вызов не отвечал. Странно. По меньшей мере.

– Коньяку выпьешь? – спросил Бабай.

– Ну его… Слушай, их там трое – ребята крепкие, подготовленные, хоть к черту в зубы посылай… Чё с ними могло случиться?!

– Ничё.

– Вот и я говорю… – Леха мрачно глянул на свой смартфон, зловеще подкинув его на ладони, словно собираясь запустить в стену. Он может. Предыдущую трубку постигла именно эта участь.

– Но случилось, – сказал Бабай.

– Чё?!

– Это я тебя должен спрашивать – чё? – Бабай сильно хлопнул ладонью по столу. – А ты должен мне отвечать – что и как. И где, и каким макаром, и по какому месту! – Он хлебнул коньяку из объемистого пузатого фужера, причмокнул со вкусом. – Коньяку выпьешь?

Федоров покосился на него, но не ответил. Быстро, пружинисто ходил от окна до двери, поигрывая телефоном. Что тут говорить – его люди, с него и спрос.

– Сядь, Леха. Не маячь, как педофил перед детским садом.

Тот усмехнулся. Сел. Выпрямился на кресле, как на жестком стуле, не откидываясь на спинку. Расправил туго накачанные плечи, помял ладонью широкое лицо с маленькими темными глазками и развалистым славянским носом. Бабай видел – Леха всерьез озабочен и начинает злиться…

В агентстве «Нас рать!» Федоров числился заместителем генерального директора. На деле отвечал за тайные операции. Единственный, кроме самого директора, кто по-настоящему посвящен во все их дела-делишки. Если Бабай кому-то и доверял, то ему. Слишком многим повязаны с давних времен бесшабашного гопничества, когда бывший прапорщик ВВС Алексей Федоров примкнул к криминальной бригаде бывшего старшего сержанта пограничных войск Антона Бабайцева. Если вспоминать, так Леха, Вано да еще пара человек – все, кто уцелел с тех лихих времен. Остальных или постреляли, или сидят, как гвозди, по самую шляпку.

Бабай помнил, Федоров тогда упрямо не хотел брать себе кличку, так и остался Лехой, что сильно удивляло правильных пацанов. Почему – не объяснял, отделываясь невразумительным: «Не нравится». Еще больше настораживало, что бывший прапор аэродромной обслуги – технарь, в сущности, гайки-винтики, – метко стреляет с обеих рук и классно дерется. Смелый, безжалостный, но и отступить умеет, когда паленым потянет. Значит, не только руки-ноги, мозги тоже есть. Хорош кадр, уж слишком хорош… Пьет редко, в зюзю не надирается, выкуривает несколько сигарет в месяц. Единственная слабость – бабы, увидит смазливую мордашку – слюной капает. И ведь клюют же привередливые московские девки на эту картофельную тамбовскую рожу, и даже не все за деньги…

Задуматься – самая позволительная слабость для опера под прикрытием: и слишком правильным не выглядит среди отморозков, и голова остается ясной, можно смотреть-стучать. Да, первое время Бабай сильно сомневался на его счет – не засланный ли казачок? Всерьез собирался прижмурить малого, чтоб не думалось нехорошего… Да, повезло тогда Лехе, чудом в ямку не сковырнули. Начался очередной передел, и отставной прапорщик налил столько крови, что Бабай, наконец, перестал сомневаться. При Лехиной любви к сицилийской удавке – какой уж тут опер, просто псих отмороженный.

Когда чуть позже они под настроение зацепились языками за пузырем, Леха неожиданно разот-кровенничался. Рассказал, что с десяти лет мечтал служить в десантуре, готовился – кроссы, тир, турник, рукопашка. В итоге от перенапряжения лопнул какой-то сосуд в глазу, так что на медкомиссии в училище ВДВ его забраковали по зрению. В военкомате он тоже просился в десант, но военком ухмыльнулся и законопатил в обслугу секретного аэродрома. Пошутил, сука, сделаем тебе небо, только снизу… Нет, ничего, в армии ему нравилось, не зря после срочной остался прапором. Но через пару лет почувствовал – все, край! Вроде и служба не пыльная, тащили кое-что со складов, бабло шелестело, и спирт всегда дармовой, но вместо драйва – полный штиль в жизни. Еще немного, и загудит он до черных соплей или повесится. Вот и уволился. Думал податься куда-нибудь в наемники или в секьюрити, а тут бабаевская бригада подвернулась. В бандитах, конечно, движуха. Нравится.

«Широк русский человек, никогда мимо петли не пройдет, чтоб голову туда не сунуть!» – про себя усмехался Бабай, слушая эту исповедь. С того вечера он окончательно поверил Лехе. Знал, встречаются такие – бойцы от природы, которым для полного счастья в жизни нужно семь бед – один ответ. Очень скоро Леха Федоров стал вторым человеком в их криминальной бригаде…

– Ты нотариусу звонил? – спросил Бабай, обрывая воспоминания. Подумал, что-то в последнее время стал слишком часто вспоминать прошлое. Или устал, или постарел. А скорее – всё вместе.

– А то! Нотариус сказал – от нашего предложения Обрезков отказался, понес какую-то пургу про миллион евро, мол, столько хочет. Еще нотариус говорил – я свое дело сделал, теперь умываю руки. Вы, говорит, Алексей Иванович, понимаете, что ввиду своего положения я не могу быть замешан во что-либо противозаконное.

– Вот сволочь! Как бабки получать – он знает, как до дела дошло – обратку крутит.

– Говно мужик, – коротко подтвердил Леха.

– Значит, размажем! – Бабай хлебнул еще коньяка. Потряс головой, шумно выдохнул. – Миллион евро, значит…

– Охамел.

– Правильно говорят, хочешь сделать хорошо – делай сам. Надо ехать в Скальск, Леха, самим ехать. Возьми четверых-пятерых из проверенных – и айда.

– Когда тронемся? Завтра?

– Как только – так сразу, твою дивизию!.. Сейчас, Леха, сейчас! Вызывай пацанов.

Зам невозмутимо кивнул и взялся за телефон.

– Надо ехать в городок… – задумчиво начал Бабай.

– Путь туда не так далек, – закончил Леха, не прекращая набирать номер.

Это их старая игра. Бабай начинает фразу, Леха придумывает рифму. Потому что поэт.

Когда Бабай первый раз узнал, что его крутой зам ко всему прочему стишки кропает, то ржал до икоты: «Я поэт, зовусь Кукушкин, я почти как Саша Пушкин…» Леха оставался невозмутим. Объяснил, что на большую поэзию он не претендует, поэзия, которая в книгах, – это ведь рассуждения ни о чем. А ему нравится писать конкретно, по делу – к юбилеям, дням рождения, свадьбам, похоронам. Просто нравится складывать слова так, чтоб звучали. Мол, обычные вроде слова, а сложишь, в них как будто смысл другой появляется. Именно тогда Бабай начал: «А срифмуй-ка мне, поэт Леха…»

Нравится ему… Вот тоже, рифмоплет-душитель…

Бабай вздохнул и долил в бокал остатки коньяка из бутылки. Ехать все-таки не хотелось. Гнилая какая-то ситуация. Пойди туда – не знаю куда, за тем – не знаю зачем… Понять хотя бы, что за тайны Земли и Неба в этой чертовой книге?!

* * *

В Скальск выехало восемь человек на трех машинах. Бабай привольно раскинулся на заднем сиденье своего немецкого автозверя – в машинах поменьше при его росте и габаритах просто тесно, щедро хлебнул из горлышка взятого на дорожку коньяка и опять глубоко задумался…

Самое смешное, он никак не мог вспомнить, откуда в его жизни возник Закраевский. Вроде бы кто-то порекомендовал. Понятно, что порекомендовали, с улицы к нему никто не приходит. Но – кто, как, когда? Не мог, будто отрезало. Хотя на память Бабай никогда не жаловался, хоть трезвый, хоть пьяный всегда помнил всё. Такая неопределенка, если подумать, тоже фактик в папочку…

Бабай помнил – для начала он выполнил несколько поручений Закраевского. Ничего особенного, обычные тёрки между сильно богатыми, которым самим руки марать уже не по чину. Работа привычная, оплата щедрая – чего еще? Тогда считал – повезло. Он сам не заметил, как Север стал его главным и, по сути, единственным заказчиком. Шефом! Деньги, конечно, они виноваты. Разноглазый по-прежнему платил так, что ничего другого и желать не нужно. К тому же пару раз погасил неприятности с прокурорскими. Референт министра финансов – не комар чихнул! И не простой референт – министр сам смотрит в рот олигарху. Потому что должность должностью, а Закраевский – это деньги, большие деньги. Без денег в нашей стране нельзя чувствовать себя сильным. Или же, как и многие, министр просто боится Севера… Словом, по-любому – под такой крышей точно не протечет.

Почувствовав, что попадает в зависимость от Закраевского, Бабай, естественно, начал всерьез интересоваться, что за птица-орел. Оказалось, Север – детдомовский, отец неизвестен, мать отказалась от сына сразу же после родов. Маленький Север (именно в скальском детдоме ему дали это странное имя) до двенадцати лет рос на казенной пайке. Потом был усыновлен семьей Закраевских. Из нищего детдома – в семью богатого чиновника, подфартило, ничего не скажешь. Там он рос до семнадцати лет. Тихий, послушный, незаметный мальчик, прилежный ученик, благодарный приютившим его господам.

Потом Закраевские погибли от рук местного маньяка. Следствие ни к чему не пришло, дело так и осталось в висяках, а скромный сирота унаследовал все семейное состояние. Впрочем, все – это громко сказано. Бабай быстро установил, что все фирмы и предприятия папы Закраевского распилила между собой городская верхушка – мэр Гаврилюк, зять мэра, зам. мэра и прочие мэрские шакалы. Север получил, дай бог, четверть от того, чем в реальности владел приемный папаша, – наличку, счета, кое-какую недвижимость. Но и эта сиротская доля составила больше миллиона в долларовом эквиваленте. Для бывшего детдомовца – предел мечтаний.

Даже странно, что хваткие мужички из городской верхушки не обобрали до нитки. Но, похоже, сирота повел себя правильно. Сообразил, что драться за наследство папы Семы ему не по силам, лучше получить долю малую, чем большой крест на кладбище. Юный Север безропотно подписывал документы о слиянии-разделении и передаче в управление фирм Закраевского-старшего, так что сразу убирать его смысла не было. Да и рискованно вскоре после гибели семьи, слишком явно. А потом Север тихо и незаметно слился из города.

Другой бы на его месте точно запил-загулеванил, думал Бабай, выстраивая факты, как шахматные фигурки. Багамы-Канары, яхты-отели, загорелые девочки топлес – шутка ли, миллионер в семнадцать лет и свободен как ветер. Но Север потратился достаточно скромно. Купил небольшую квартиру в Москве и оплатил себе учебу в экономическом университете.

Два года он просто учился – незаметный студент из провинции, пришибленный суматошными столичными ритмами. Восхождение к вершинам финансового успеха Закраевский начал на третьем курсе, когда открыл свою первую фирму по установке спутникового TV. За месяцы наладил ее работу до стабильной, постоянной прибыли и переключился на рекламную полиграфию. Здесь тоже завертелось. Потом купил один магазин, второй, третий, быстро развернул по Москве целую торговую сеть. Уже тогда начали поговаривать, что молодого Закраевского обмануть невозможно, он не делает ошибок ни в бизнесе, ни в выборе партнеров. А если кто пытался его кинуть – лучше не вспоминать к ночи, такая чертовщина случается… Об этом тоже поползли слухи.

И ведь Северу еще и двадцати не было, он еще и учился, экзамены в университете сдавал, чесал в затылке Бабай. Когда успевал? Впрочем, да, олигарх как-то обмолвился вскользь, что ему для сна достаточно двух-трех часов, четыре часа – это уже разврат. Нерационально. «Рационально – нерационально», вообще, любимые понятия Севера. И единственные, похоже, такой сентиментальной выдумки, как добро и зло, для Закраевского явно не существует…

Итак, незаметный провинциал попер в гору как паровоз. Сам по себе, без поддержки. И никто его остановить не смог, хотя пробовали, ох, пробовали, убедился Бабай, просматривая рапорты оперативников. Ну земля им пухом… Очень скоро Закраевский открыл свой первый банк и начал подниматься до настоящих олигархических высот. Оставил всю мелочовку (фирмы, агентства, магазины – другому бы на десять жизней хватило!) и принялся ворочать по-крупному. Банки, холдинги, биржи, заводы-фабрики…

Вот такой образцово-показательный путь к успеху. Не без криминала, конечно, в духе времени – откаты, взятки, серые и черные схемы, обманутых-обездоленных – за борт истории и веслом закона по голове. Но с первого взгляда биография не грязнее, чем у других. От детдомовской пайки до министерства финансов страны – карьера в американском стиле «сделай себя». Объяснимо, в общем, – природный ум, хороший стартовый капитал плюс изрядная доля делового везения. Не один Север вышел из грязи в князи, шагая по головам, другой дороги все равно нет.

Вроде складно, понятно, но все равно что-то настораживает, продолжал размышлять Бабай. Чуйка ёкает – не все тут гладко.

* * *

Любое расследование – это информация, которую нужно рыть долго и нудно. Бабай, понимая это, не пожалел тогда сил и средств, чтобы найти родную мать Севера. Оказалось не так уж сложно. Леха Федоров, поставленный им на это дело, сунул кое-какие баксы в детдоме, сунул в роддоме, нащупал ниточку, пошел по ней цепко, как он умел.

Выяснилось, родная мать олигарха жива и до сих пор здравствует. Зовут ее Трюхина Любовь Анатольевна, по мужу – Карпова. Живет она в деревне Калятино Тверской области, среди односельчан носит кличку Карпуха и славится дурной горластостью. Замужем, трое детей, все взрослые. Муж ее ревнует и мордует под настроение. Соседи уверяют – есть за что, на передок Карпуха шустра. Мужа она тоже метелит, когда тот в запое и ослаб от градусов. Двое сыновей уже взрослые, живут в Твери. Оба – дорожные рабочие, из тех, что с лопатой наперевес. Дочь вышла замуж и уехала в Питер. Там у нее не все ладно – то сходятся с мужем, то расходятся. Долго пыталась заниматься бизнесом, но выше мелочовки не поднялась, теперь работает кассиром в метро. Соседи рассказывают, хоть не такая голодная к матери приезжает. Злорадствуют – округлилась при работе бизнесвуменша.

В общем, семья обычная – без царя в голове, зато на все руки от скуки. Родные и близкие олигарха…

Что касается Севера, уверял Леха, никто из семьи про него знать не знает, кроме самой Любки. Да и та разговорилась далеко не сразу, пришлось ее долго и нудно поить, периодически подмасливая зелеными бумажками. Раскололась, стерва. А история такая – первый раз залетела Любаша свет Анатольевна в семнадцать лет, когда училась в Скальске в сельскохозяйственном техникуме. Общага, водка, портвейн, танцы-обжиманцы – понятно, словом. Кто отец, сама толком не знает. Как она сказанула: трое под подозрением и еще двое – почти что наверняка. Эти, сама призналась, хорошо ее подпоили и в два смычка драли целую ночь, ухмылялся Леха. О контрацепции, понятно, никто не подумал в азарте.

Ребенка она тогда не ждала, не хотела, но на аборт не пошла сознательно, мол, не по-божески. Решила, будет рожать, раз так вышло. Думала: родит, отвезет в деревню, понянькается положенное, потом уедет доучиваться. Мол, родители дадут ремня дочери, повоют, поохают, но внука примут, не звери же.

– Чего ж она его бросила, раз такая совестливая? – спросил Бабай.

– Вот тут как раз самое интересное начинается. Тайное и неизведанное из жизни российской глубинки. Даже не знаю, как тебе рассказать, самому кажется – бред собачий…

* * *

Кто-кто, а Леха умеет прикинуться, знал Бабай. Уж с бабами у зама всегда контакт до полного замыкания. Не удивительно, что Карпуха в конце концов пошла в своих откровениях дальше и выдала Федорову еще одну историю. Перед которой ее разухабистые приключения в общаге просто меркнут. «Короче, Антоха, хочешь – верь, а хочешь – нет, – заранее оправдывался Федоров. – Я и сам не знаю, верить ей или как…»

Случилось все летом, незадолго до Любкиного отъезда в техникум, когда она с двумя девчонками-одногодками отправилась в лес, грибков наломать. В лесу девки неожиданно задрались языками, завредничали и понесли друг друга по матушке. Разбежались. Подруги ушли на обычные грибные места, а Любка от злости на этих дурищ повернула в другую сторону.

У них в деревне так – уж если идут в лес, то основательно, по-хозяйски, корзины тащат размером с кузов грузовика. Наполнить – время нужно. А с собой еще пару мешков тряпочных, про запас. Их, что ли, зря тащила?

Так незаметно, все еще плюясь злостью на подруг-куриц, Любка добрела до самого Свищева болота. Нехорошее место, в деревне все знают. Зайти легко – выйти трудно. Не только ребятня безголовая, здоровые мужики, опытные охотники, бывало, здесь пропадали. Нечистое место.

Вовремя сообразив, куда ее занесло, Любка в само болото соваться не стала. Прошлась по краю, где в сырых мхах между небольших елочек торчали мясистые шляпки маслят. Богато взяла, грех жаловаться, корзина с верхом и мешок под завязку, но устала, конечно. Выбрала полянку поприятнее, расположилась отдохнуть на сухом дереве, узловатые ветки которого сплелись в надежную спинку – удобно. Облупила пару взятых с собой яичек, заела сочными, хрустящими огурчиками. И вроде бы задремала потом, разомлела от жары и недосыпа.

Вроде бы, потому что сама потом не понимала – спит или нет, уж больно натурально все показалось. Узловатые сучья вдруг зашевелились, задвигались, начали хватать ее за все девичьи места, будто сухие деревянные пальцы. И что-то темное, корявое, шишковатое навалилось сильно и зло, раздвигая ей ноги. Она бы и рада вырваться, но крепко держат ее руки-сучья, придавила шершавая тяжесть так, что не пискнешь. А потом сама уже не рвалась, плеснула внутри волна, зажглась, и приняла в себя это чудо лесное, и закричала от боли и наслаждения. Как, что – не очень-то понимала, себя не помнила, лишь отпечаталось в памяти – два глаза зеленых, сверкающих белым днем, словно черной ночью. Один – мутный, с мороком, другой – яркий, сверлящий. И жутко, аж нутро сводит, и сладко, что мочи нет. До самого донышка заполнила ее зеленоглазая нечисть…

Когда Любка очнулась, все было как обычно – поляна зеленеет, небо голубеет, лес шумит. И поваленное дерево – всего лишь дерево, а не Буратино с необструганной похабенью. Ощупала сама себя с ужасом – вроде не было ничего, привиделось.

Только жуть в душе все равно осталась. От этой жути она подхватилась и понеслась, не оглядываясь. Что грибы оставила, вспомнила уже рядом с домом. Ругали ее потом за мешки и корзину.

Вот и все – приснилось ли, по-другому как-то – только с тех пор жизнь ее переменилась. До этого случая она – ни-ни, блюла себя в строгости, в деревне все знали – Любаша никому и ни под каким видом, она – правильная. Да и не хотелось, честно говоря, не понимала смысла. А тут – как с цепи сорвалась. Дала Пашке, который давно просил, дала Ваньке, который не просил, но не против, дала Вадику, которому все давали… Жуткое лесное чудище, пень корявый, морок болотный, словно разбудил в ней женское естество. Да так разбудил – не удержишься.

Вокруг, понятно, быстро пошли всякие разговоры – деревня же. Так что родня с облегчением сплавила ее на учебу. Потом – ребенок. А как принесли ей его в первый раз, как он открыл глаза, глянул на мать знакомой зеленью – один яркий глаз, другой – мутный, – у нее внутри все оборвалось. Как тогда, в лесу. Страшно стало, кто бы знал, как страшно!

Ведь сама понимала, по срокам никак не может быть ничего такого, с того сна лесного не девять месяцев прошло, много больше. В общаге залетела, где же еще. Но – глаза… Страшно, и все тут! Вот и решила бросить ребенка. Почувствовала, не только любить, смотреть на него не сможет. Написала официальный отказ, хотя ее отговаривали всем роддомом, и уехала обратно в деревню. Сказала сама себе: «Провались она, эта учеба, умней дикторши из телевизора небось все равно не будешь».

И вроде забылось со временем. Не вспоминала и вспоминать не хочет. Муж, дети – ее, а этот… Ну его! «Так что наливай, Лексей Иванович! Разбередил душу, растревожил, теперь наливай вровень с краем…»

* * *

Спора нет, Любкин рассказ, пусть в Лехиной передаче, выглядел типичным бредом Кобылы Батьковны Сивой. Пень по кличке Корявый – гроза Свищева болота, насильник деревенских целок… Фольклор. Народно-похмельные сказы. «Маманя, невиноватая я, пузо ветром надуло!»

Федоров, рассказывая, сам усмехался – чего только не придумают эти девки.

Но Бабай слушал зама внимательно. Не улыбнулся ни разу, несмотря на всю вопиющую несуразность. Потому что не врала Любка, почему-то Бабай сразу это понял. Есть здесь та самая чертовщина, точно есть. Муть болотная… Морок…

Рассудить, так во всей биографии Севера натыкаешься на постоянные странности и логические несостыковки. Хотя бы за каким чертом Закраевским понадобилось брать сироту из детдома? Были бы бездетные, хоть какое-то объяснение, а то ведь собственный сын – здоровый, успешный парень. И не вошло тогда еще в моду у новых русских усыновлять сирот, это они позже перекрасились из жуликов в благодетели… Природная доброта взыграла? Так взяли бы маленького, игрушечного ребятенка, а не прыщавое чучело-переростка. К тому же хитрожопого Сему Закраевского подозревали во многом, но в доброте его ни разу в жизни не заподозрили. Равно как и маму Ингу, редкостную, по всем отзывам, стерву, у которой на уме были только средства омоложения и мужики с мускулами.

Неожиданная смерть всей семьи – история еще темнее. Сваливали вроде на психа, но следов так и не нашли. А кому выгодно, если вдуматься? Партнеры папы Семы, конечно, свое оторвали (где падаль, там и вороны), но не похоже, что это они. Судя по всеобщей растерянности, смерть одного из клана явилась для них полной неожиданностью.

Значит, кому?..

Едем дальше.

Многие, кому вроде бы никак не по чину страдать впечатлительностью, говорили о Севере – черный глаз! Боялись. Хотя чего боялись? Почему именно Севера выделяли в дремучем лесу хищного российского бизнеса? Не могли ответить…

Всю свою жизнь Бабай скептически относился к мистике. Не такую он прожил жизнь, чтоб молиться хоть Богу, хоть черту. До встречи с Севером совсем ни во что не верил… Но ведь потом началось! За время работы на Закраевского Бабай много раз за бешеные бабки покупал для него какие-то манускрипты, пергаменты, грубо резанных идолов со слепыми глазами. Крещеному человеку это до-историческое бесовство и в руки-то взять противно, честное слово. Рассказать кому – тоже не поверят, однажды он не успел вовремя встретиться, сутки подержал дома вырезанного из кости сибирского божка, затертого, как шапка бомжа, так не меньше недели потом голова болела. Ночами казалось, по квартире какие-то тени мелькают, коньяка вылакал за ту неделю ящик с прицепом. Север же – коршуном на добычу…

А другие странные поручения? Как-то раз, к примеру, Бабай выкрал для него икону из маленькой церкви под Псковом. Добро бы доска была знаменитая, хотя бы понятно, а то – маленькая, невзрачная иконка, больше грязи, чем красок. Не значится ни в одном каталоге, сам досконально проверил.

– Зачем она вам, Север Семенович? – поинтересовался он уже после дела, отдавая икону, завернутую в старое вафельное полотенце.

– Сжечь. Она мне мешает, – неожиданно ответил Закраевский.

Бабай откровенно оторопел. И от того, что ответил – Север редко отвечал, зачем-почему, и, главное, от самого ответа.

Мешает ему, видите ли, икона… Почему именно эта иконка?

Ох, вопросы, вопросы…

Которые Бабай в конце концов перестал задавать. После того как Закраевский однажды вроде бы вскользь, со своей характерной усмешкой-судорогой, сказал ему:

– Кстати, хочу тебе посоветовать, Антон, не трать время.

– Это о чем, шеф?

– Я тут на днях новости смотрел – что делается в стране… Совсем народ с катушек слетел. Вот, передавали, в какой-то деревне Калязино… Нет, вру – в Калятино, в Тверской области, в доме неких Карпухиных… Представляешь, муж и жена – три дня пили не просыхая и допились до того, что облили друг друга самогоном и подожглись. И сами сгорели, и дом сгорел, никто из огня не выскочил, представляешь?

Бабай вздрогнул от неожиданности. Представил. Северу, конечно, не за что быть благодарным Любке Карпухе, но сжечь собственную мать – это уж… Совсем уж…

Он смешался под тяжелым, вроде бы равнодушным взглядом олигарха. Не нашел что ответить.

– О чем это я?.. Что-то хотел сказать тебе, – продолжал олигарх с чуть заметной усмешкой. – Ах да… То, что ты, Антон, любишь много знать – это похвально. Понятно при твоей работе. Только знать – это не всегда хорошо, поверь мне на слово. Во многом знании много печалей – не дураком сказано. Чем шнырять по провинции, съездил бы лучше куда-нибудь под пальмы, отдохнуть на песочке у моря, попить водки из кактусов, трахнуть телку с загорелыми сиськами. Жизнь коротка – веселись, Бабай! Не забывай – в России народ живет трудно, зато недолго, – уже откровенно ехидничал Закраевский.

Он понял. Еще бы не понять! Ничего конкретного, но при этом – яснее ясного. Куда уж яснее! Так и хочется удариться башкой об стол и протяжно, неприлично завыть. Потому что именно в этот момент Бабай ясно почувствовал: он, как дурак, ввязался в такую поганку, перед которой все его криминальные подвиги – детский писк на лужайке. И, хуже всего, поезд тронулся, набирает ход, стучат по рельсам колеса – уже не соскочишь… Страх и морок!

Больше Бабай не совался в прошлое Закраевского. Хотя не думать о нем не мог, не получалось не думать…

Часть 2

Книга

1

Н. Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации» Из главы «Истоки»

«Для начала я хочу рассказать о своих родителях. Они были людьми необычными. Здесь нет никакой сыновней пристрастности, они действительно отличались от остальных, это я чувствовал даже маленьким.

Папа был на пятнадцать лет старше мамы. Он, как это раньше называлось, прошел долгий путь. Родился и вырос в маленьком городке на Урале. Его отец, мой дед, погиб на войне, был призван сразу после 22 июня и перемолот в мясорубке 41-го года. Папа рассказывал, с фронта семья получила от него два письма, оба – летом. Потом, к зиме, пришла похоронка. Его мама, моя бабушка, осталась одна с тремя маленькими детьми. Женщина из деревни, без образования, без профессии, с одной только видимой перспективой – работать всю жизнь, как ломовая лошадь.

Вот так и жили… Небольшой домик в рабочем поселке, полуголодное существование по карточкам и вечная проблема – чем и как топить печь. Что-то в ней было не то, в самой конструкции, и нагревалась плохо, и тепло держала недолго. Отец рассказывал, его первые воспоминания из раннего детства – печь, печь и печь, которую нужно топить, как проклятую, по выражению бабушки.

Война закончилась, кто-то из вернувшихся фронтовиков развалил проклятую печь и сложил нормальную, но бедность осталась. Отец, чтобы поддержать семью, в четырнадцать лет пошел работать слесарем на завод. Правда, учебу не бросил, аттестат зрелости получил в школе рабочей молодежи. Учителя настоятельно советовали ему не останавливаться на этом, говорили – голова у тебя, Николай, светлая, двигай дальше, готовься в вуз. Он послушал, заочно окончил институт, работая все на том же заводе.

Мастер, начальник смены, замначальника цеха, начальник цеха, главный инженер и, наконец, директор завода. В своих кирзовых сапогах сорок шестого размера отец быстро протопал всю карьерную лестницу. Стал одним из самых молодых, многообещающих директоров оборонки. Человек-гора из гущи народа, богатого на каменные характеры.

Папа действительно всю жизнь производил впечатление огромной физической мощи. Даже в старости, ссутулившись и обвиснув плечами, он был на полголовы выше меня, достаточно рослого парня. А его руки! Я в юности занимался самбо, уже начал получать разряды, а он по-прежнему мог сгрести своей огромной тяжелой лапищей оба моих кулака и без труда их удерживать.

Маленьким, помню, я очень гордился его силой и статью. Как гордился «особостью» мамы. Пластика движений, природная грация, выразительные вибрирующие интонации глубокого голоса – да, она была артисткой от Бога. Не просто искра таланта – настоящий огонь, это я говорю объективно.

Отец познакомился с мамой в Москве, когда его забрали в аппарат Совмина СССР. Под его уральским напором, подкрепленным аппаратным всесилием, она сдалась уже через полтора месяца. Они поженились. Мама к тому времени только-только окончила театральный, но уже считалась молодым дарованием, восходящей звездой на советской сцене. Думаю, если б она тогда хоть раз снялась в кино, фамилию Скворцовой помнили бы до сих пор. И, надо отметить, все шло именно к этому. В те два безоблачных года их совместной жизни у нее было несколько крупных, заметных ролей в театре, и кто-то из будущих классиков кинорежиссуры уже отобрал ее кандидатуру на свое эпохальное, ставшее в дальнейшем золотым фондом.

Сняться у мэтра она не успела. Случилась история, которая казалась дикой даже в те бескомпромиссные времена, – бросить чиновного мужа, за руку здоровавшегося с самим Брежневым, оставить театр и кино, не считая таких мелочей, как четырехкомнатная квартира в центре столицы и дача в совминовском поселке, и уехать в Сибирь с любовником. Сам классик объектива, любвеобильный как фавн, назвал артистку Скворцову «чокнутой декабристкой».

Мама влюбилась. С первого взгляда и без оглядки влюбилась в молодого художника-авангардиста. Встретила его на какой-то литературно-театральной тусовке, куда один из столичных мастеров кисти притащил подающего надежды сибиряка, и поняла, что дня без него больше не проживет. Чувство было взаимным, художника тоже можно понять – сама Скворцова, почти звезда, девушка-мечта-всех… Больше они не расставались. Уже через сутки катили вдвоем на поезде в далекий заводской городок, где снег черный от промышленной копоти, а сразу за окраиной начинаются седые сопки.

Отец узнал о бегстве жены на работе и первый раз в жизни оказался на больничной койке. Сердечный приступ.

С художником мама прожила несколько месяцев, не больше. Однажды она ушла в магазин, а он в припадке белой горячки выкинулся с пятого этажа, где располагался их однокомнатный рай. Я не видел его картин, их, по-моему, никто не видел, поэтому не могу судить, насколько он был талантлив, но пил художник точно как гений.

Похоронили скромно. Его белогорячая смерть, куда более понятная землякам-заводчанам, чем авангардная живопись, не стала событием даже в районном масштабе. В сущности, он был совсем неизвестным. Нет, я не злорадствую, поймите правильно, как сказал в свое время мудрый спартанец Хилон: «О мертвых – или хорошо, или ничего, кроме правды». Пусть в современной интерпретации выражения ключевое слово многозначительно выпало, но ее, правду, я и рассказываю.

Так кончилась мамина любовь. Через некоторое время в городке появился большой начальник, человек-гора из Москвы, сгреб обессилевшую женщину в охапку и увез. Мои мама и папа снова оказались вместе. Он продолжал любить, а ей тогда было все равно куда. Они с отцом даже развестись не успели, по закону все еще оставались мужем и женой.

Потом я родился. Не от художника, не ищите здесь никакой мелодрамы. Согласно выведенной мной впоследствии хронологии, между его смертью и моим рождением прошло несколько лет.

Конечно, о наличии в семье некой тайны, неприкосновенного пятна из прошлого я, как и всякий смышленый ребенок, пронюхал довольно рано. Но сложил все в единое целое лишь годы спустя. В семье те события предпочитали не вспоминать, хотя забыть наверняка не могли. Да и как забыть? Впервые мой могучий отец, искренне веривший, что человеку социализма подвластно все – климат, космос, вращение рек – столкнулся с неодолимым. Почувствовал, что есть такая штука – судьба, способная легким щелчком сшибать любые амбиции. Кстати, именно эта история остановила его карьерное восхождение. Якобы кто-то из главных партийных бонз пошутил, мол, мы думали, что он уралец, кремень, одной ладонью подцепит, второй – прихлопнет, а ему смазливая актрисулька рога навесила. Сказал глупо, зло, по существу, ничего не сказал, но шутку с верхов приняли как руководство к действию. Отца перестали двигать. Я знаю, он потом много раз просился из аппарата снова в директора. Хотя бы на самый захудалый завод – он его вытянет. Лишь бы самостоятельное дело – простор, масштаб, воздух. Не отпускали. А он как солдат партии, ослушаться не мог, разумеется.

Мама, опомнившись от любви (или – похоронив любовь в глубине души, переболев ею – кто теперь знает?), впала в другую крайность. Ударилась в самоуничижение, если не сказать – в самоедство. Она одна во всем виновата – и в измене отцу, прекрасному, сильному, великой души человеку, и в смерти запойного гения, способного потрясти мир шедеврами живописи. Ведь знала же, что художник на пороге очередного приступа, могла не пойти тогда в эту треклятую булочную. Но – пошла, и дверь заперла снаружи, а у него – разразилось… Вообще, она приносит людям одни несчастья. Женщина-беда! Так что самое лучшее, самое правильное для нее – стать безголосой тенью за спиной законного мужа.

О продолжении артистической карьеры речи не было, она сама захлопнула свое прошлое, как дочитанную книгу. Мама окончила курсы бухгалтеров, выбрав эту профессию как прямую противоположность театру, некоторое время работала в какой-то конторе. Потом – беременность, мое рождение, и мама окончательно перешла на положение домохозяйки. Работать ей было не обязательно, отец оставался крупным чином, пусть и не добравшимся до самого верха.

Повзрослев, я начал использовать термин «надлом». Он действительно ощущался в этих двух необыкновенных людях, моих маме и папе. Моим родителям, выдающимся, необыкновенным, всего было дано с лихвой, с таким переизбытком, что загордишься. Но судьба стукнула больно и неожиданно, как умеет. Их жизнь, внешне обеспеченная, с казенной машиной, дачей и совминовскими пайками, не состоялась так, как могла бы. И мамин талант остался не реализован, и отцовский ясный, острый, умеющий разложить все по полочкам ум мог проявить себя куда более ярко. Если бы все сложилось иначе… Хоть и говорят, что в прошлом нет сослагательного наклонения, но мало ли легковесной болтовни принимают за истину?

Помню, в детстве, не слишком понимая подоплеку происходящего, я считал родителей образцовой парой. Гордился их неизменным спокойствием и трепетным отношением друг к другу, чтоб кто-то на кого-то повысил голос – такого просто не могло быть. Я еще не понимал, конечно, что все это проистекает из давней привычки не задевать чужих ран.

Следующий большой слом в нашей семье произошел, когда развалился СССР. Отцу почти сразу назначили персональную пенсию за «особые заслуги в области государственного строительства». Как он сам говорил, выкинули пинком под зад.

Без работы, без Дела, ему было тяжело. Маятно – его слова. Так что на пенсии отец прожил недолго, однажды вечером сидел в кресле и вдруг завалился на бок. Когда приехала «Скорая», он был уже мертв. Инсульт. Легкая смерть, как принято говорить в таких случаях.

Вот маме не повезло, она тяжело умирала. Вот-вот, говорили врачи, и это «вот-вот» тянулось почти две недели. Она уже мало что чувствовала, ничего не говорила и глаз практически не открывала, но, когда кто-то появлялся поблизости, судорожно хватала за руку и не отпускала. Как от нее отойдешь? Мы с Ириной, моей первой женой, так и просидели в больнице эти две недели. Посменно, чтоб было кого держать за руку…

Сейчас я поймал себя на мысли, что кому-то мое вступление покажется слишком длинным. Не относящимся непосредственно к теме моих записок. Попробую объяснить. Дело в том, что особая, своеобразная атмосфера нашей семьи, тот неуловимый надлом, что чувствовался в двух моих самых близких людях, сыграли большую роль в моей жизни. Судьба, не судьба, время расставит, жизнь рассудит, жизнь диктует – эти слова звучали у нас куда чаще, чем у других, можно сказать, значительнее, чем у других. И я с раннего детства проникся их мистическим, фатальным смыслом. Начал задумываться – а что же такое судьба, что такое жизнь, что есть смерть и путь человеческий. Уверен, именно эти не детские размышления подтолкнули меня в конце концов к Прозрению…»

* * *

Я хлебнул остывшего чаю. Мысленно проворчал, что оправдываться перед читателем – дело заранее проигрышное. Умный поймет, ему оправдания не нужны, а дураку все равно ничего не докажешь. Дурак – одна из самых крепких позиций в линии жизненной обороны.

Но вступление действительно длинновато, Николай Николаевич не зря расшаркивался. Ладно, мы все-таки подошли к сути. Значит, он называл это Прозрением…

* * *

Н. Н Скворцов «Проблемы реинкарнации». Из главы «Пробуждение чувств»

«Да, для себя я назвал это Прозрением, но можно употребить и другой термин – Осознание, Просветление, Открытие Настоящей Реальности, что угодно…

Полагаю, первым толчком стал страх смерти. То осознание конечности жизни, которое рано или поздно приходит к каждому ребенку.

Впрочем, лучше я начну по порядку. Из раннего детства мне отчетливо запомнился один эпизод, который, думаю, можно определить как начало. Я в то время ходил в детский сад, в какую-то не самую старшую группу, следовательно, лет мне было всего ничего, пять-шесть, наверное. Помню, был очередной утренник с присутствием родителей, воспитательница бодро барабанила по клавишам пианино, а мы, ребятишки, подпрыгивали в такт по кругу, изображая зайчиков, белочек и прочую пушистую фауну. С точки зрения взрослых – умиляющее зрелище, глазами детей – близкое к идиотизму. Это вдруг пришло мне в голову, я сбился с такта, смешал наш прыгающий строй и услышал свистящий, злой шепот воспитательницы. И тогда возникло совсем отчетливо: почему я, большой, умный, много поживший и повидавший человек, должен изображать из себя дурака с привязанными ушами?

Вот и все тогда. Казалось бы, не о чем говорить. Мало ли о чем думают маленькие дети, пока мы считаем, что они еще ничего не думают. Но запомнилось, потому что мысль была какая-то непривычная – по-взрослому острая и язвительная.

С тех пор… Может, не сразу, но, по крайней мере, после того случая мое сознание словно бы раздвоилось. Конечно, я оставался ребенком со всеми детскими играми и шалостями, но при этом в глубине мозга словно бы засел кто-то большой и опытный, снисходительно наблюдая, а порой – комментируя. Не скажу, что такая раздвоенность сильно мучила меня. Я принял ее как данность и даже не задумывался, бывает ли по-другому. Но многие, все эти полузнакомые дяди-тети, с удовольствием сюсюкающие с малышами, начали находить меня странным. Слишком взрослым для своих лет.

Нет, в смысле интеллекта все было в порядке – ничего выдающегося. Вполне средние показатели и в учебе, и в играх. Как я теперь понимаю, окружающих настораживало отсутствие у меня той бездумной, неэкономной живости, которой отличаются дети. И взгляд, конечно. Слишком внимательный и не по-ребячьи оценивающий. Что-то не так с этим мальчиком наверняка…

К счастью, родители думали по-другому. Они вдоволь нахлебались собственной исключительности и скорее согласны были закрыть глаза на кое-какие странности, чем признать в своем ребенке отклонение от нормы. Спасибо родителям! Их несгибаемость наверняка избавила меня от какого-нибудь детского психиатра, который взялся бы за мое неокрепшее сознание с упорством воинствующего инквизитора.

Теперь о том, с чего начал, – о страхе смерти. Он пришел ко мне уже в школе, точно не скажу, где-то первый или второй класс. В один день, внезапно, я вдруг осознал, что умру. Не только какие-то друзья-родственники (что легко допустить), не только мои папа и мама (во что поверить гораздо сложнее), я сам. Когда-нибудь. Через время, которого на любую жизнь отпущено не так уж много. И взрослый человек в моей голове подтвердил – конечно, умрешь. В чем-в чем, а в этом можно не сомневаться. Никто в мире не живет вечно, хотя многие ведут себя именно так.

Большое потрясение! Отчетливо помню – ночь, темнота, подушка, ставшая вдруг до крайности жесткой и угловатой, и я, маленький, беззащитный даже под одеялом, плачу о том, что когда-то умру. Меня не будет! Совсем! Ни этих рук, ни этих ног, ничего… Закопают в землю и уйдут по своим делам.

Напомню, времена тогда были советские, материалистические – мы строим светлое будущее и мостим костями дорогу следующим поколениям. Спасительного для психики царствия небесного не предлагалось, максимум бессмертия – имя на гранитной стеле и вечная память в веках.

Впрочем, материализм тоже приоткрывал лазейку в вечность. Между делом я сообразил, что наука развивается «семимильными шагами», как пишут в газетах. У нас в стране – не капитализм, у нас – все для блага каждого. И, значит, пока я вырасту и повзрослею (когда это еще будет!), ученые наверняка откроют средство для продления жизни. Сначала будут продлевать раз за разом, а там, глядишь, и бессмертие не за горами. Впереди такая долгая жизнь, что есть все шансы дождаться.

Ребенку, пожалуй, хватило бы такого утешения, но моя вторая, взрослая ипостась скептически усмехалась. Я убеждал себя, но не мог сам себе поверить.

Как-то незаметно я все-таки уснул, и ничего страшного мне не снилось. По-моему, вообще ничего не снилось, глухое, спасительное небытие. А утром я проснулся другим человеком. Потрясение психики сделало свое дело, наверное, открыло какие-то невидимые клапаны в глубинах мозга. Ночной страх теперь казался мне просто глупым, глупее его – только надежда на лекарство от смерти. Я проснулся с твердым убеждением, что мир устроен совсем не так, как я его представлял. Я знаю это, твердо знаю, потому что уже жил когда-то. Был ребенком, юношей, зрелым человеком и стариком, переживал смерть и рождался снова. Я – вечен. Но совсем не так, как мог бы себе представить лишь день назад.

Откуда взялось это знание, думаю, ясно. Не было никакого взрослого человека в моей голове, как не было раздвоения сознания. Просто мой прежний опыт подспудно дожидался своего часа, проявляясь в незначительных мелочах. Большой опыт долгих жизней и маленькие вспышки коротких. Сейчас, в моем нынешнем существовании, все это должно соединиться, как множество ручьев сливается в большую полноводную реку. И, значит, мне все-таки дана возможность понять, как на самом деле устроен мир и что есть жизнь и смерть человеческая. Редкая возможность, которая дается немногим! Избранным, видимо. Хотя и странно вдруг ощутить себя избранным, особенно при моем воспитании.

Конечно, сформулировать так четко я тогда не мог, мысли ребенка были куда более путаны и хао-тичны. В сущности, я тогда не знал и самого термина «реинкарнация», не знал еще очень многого. Но главное я увидел и понял твердо – дорогу, по которой мне предстоит идти. Понял не умом, не переливами логических построений, чем-то большим, наверное, тем знанием, которое приходит к человеку извне. Из макрокосма Вселенной, не иначе.

Нет, и это было еще не Прозрение, лишь его преддверие…

* * *

Н. Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации». Из главы «Прозрение»

«Сейчас я позволю себе отвлечься от собственной скромной персоны и задать вопрос гипотетическому читателю. На чем основаны все религии? Спрашиваю не о постулатах и догмах, не о том, какое событие послужило толчком к созданию того или иного верования, я имею в виду – почему людям вообще присуща религиозность? Откуда такая всеобщая готовность поверить в неосязаемое?

Вопрос не так прост, как кажется. Однажды я задал его своим ученикам. Не оболтусам, которым вдалбливал в школе события и даты, а тем, кого считаю своими настоящими учениками. Ребятам из нашей Школы эзотерических знаний, с высоты моего теперешнего возраста они все для меня ребята.

Помню, многие сначала удивились простоте вопроса. Принялись сыпать версиями и предположениями. От самого элементарного – вот поднял человекообразный голову к небу и подумал, что мир устроен слишком уж правильно, что ночь неизменно сменяет день, тепло – холод, дождь – засуху, и, значит, этим должен руководить кто-то Высший, до изощренности теологических доказательств бытия Божьего и нравственного закона Гегеля. Отвечали азартно, наперебой и достаточно предсказуемо. Пока до них самих начало доходить, что никто по-настоящему на вопрос не ответил. И цитаты из классиков в данном случае нисколько не помогают, лишь уводят в лабиринты остроумной игры словами.

Задумались, наконец. Озадачились по-настоящему. Простые вопросы часто бывают труднее сложных, этому я их тоже учил. Евгения – умная девочка! – сообразила быстрее остальных и напомнила мне мое же высказывание. Словом, они сдаются и ждут от меня разъяснений…

Честно сказать, мне часто бывает жалко Еву. Хотя вроде бы уж кого-кого, но не ее следует жалеть. Жизнь исключительно в превосходной степени: очень красива, очень богата, очень образованна, очень умна (тоже не преувеличение!). Может жить, сообразуясь лишь с собственными желаниями, что доступно немногим. Могла бы… С ее острым, резким умом, органично сочетающим мужскую широту мысли и женскую пристальность, из нее получился бы великолепный ученый, блестящий администратор, политик, бизнес-леди, законодательница светской моды, кто угодно, в конце концов. Взять хотя бы нашу «шизу», как с легкой руки смешливого Багоркина звучит сокращение Школы эзотерических знаний. Это сборище странных личностей сосуществует вместе во многом благодаря ее энергии и способности направлять и сглаживать. Но вот у самой Евы нет даже намека на экстрасенсорные способности. И даже отчаянное желание научиться здесь не помощник. Я сам долго пытался помочь ей овладеть хотя бы простеньким ведовством – заговорить кровь, текущую из царапины, или, например, найти воду рамками. Не получилось. Не дано от природы, просто не дано. Редко встречаются люди, настолько не способные к экстрасенсорике. К примеру, отставной бандит Жора Багоркин, с его предвиденьем будущего, и замкнутый солдат Толик, которому на поле боя вдруг открылись древние языки (интересный вариант частичной реинкарнационной памяти), в этом плане гораздо способнее умной, тонкой, образованной Евы… Бедная девочка! Бедная богатая девочка, которая хочет единственного, чего не может. Жалко ее…

Думаю, некоторые уже догадались, что я не совсем равнодушен к Еве. К ней многие неравнодушны, практически все, кто ее знает, замечу в скобках. Меня от чего-то большего удержала лишь большая разница в возрасте. Как и осознание того, что жалость, перелитая в романтику, часто оборачивается другой стороной, становясь особой, изощренной формой жестокости. За триста тысяч лет на Земле в этом можно было убедиться.

Прости, дорогая Ева, если мои скрытые чувства тебя задели, но тебе, в общем-то, не привыкать. Понимаю, что от избыточного внимания ты уже устала, но врать после смерти как-то не хочется. С моим плохоньким предынфарктным сердцем я прекрасно отдаю себе отчет, что эту рукопись прочитают, когда меня уже не будет на свете.

Но я отвлекся, прошу прощения. Записки, разумеется, личные, но не настолько, чтобы вязнуть в деталях. Итак, продолжу свою основную мысль. Религиозность. Вера в загробную жизнь. В собственное бессмертие… Вот мы и дошли до ключевого слова – бессмертие. В глубине сознания каждого человека оно есть, присутствует, больше того, подспудно руководит им. Заставляет идти вперед, постигать, открывать, строить, затевать проекты на века и тысячелетия, сеять среди людей истины, что в течение одной жизни не дадут не только ростков, даже всходов. Именно оно, бессмертие, толкает вперед нашу человеческую цивилизацию, никак не меньше…

Вот такое получилось длинное и путаное вступление к рассказу о моем Прозрении.

Скажу еще раз, другого адекватного термина на тот момент просто не пришло в голову. Да и возможна ли здесь адекватная терминология? Риторический вопрос.

Настоящее Прозрение пришло ко мне с неожиданной стороны – из сферы чувственности. Итак, представьте меня пятьдесят лет назад. Мне – шестнадцать лет, я учусь в девятом классе средней московской школы и влюблен первый раз в жизни. Мою избранницу зовут Ира. Полянская Ирина, моя одноклассница. Объективно говоря, не самая красивая в классе, но одна из самых заметных. Ладная фигурка, миловидное личико, выразительный изгиб губ и серо-зеленые переливы глаз. И еще у нее длинные белокурые волосы, с которыми с удовольствием играет ветер. Заплетать их она не любила, за что ей попадало от учителей. Ира-Иришка, моя первая любовь.

Я тоже был ничего – высокий, спортивный, хотя, по мнению классных сплетниц, «мрачноватый какой-то. Слишком много о себе понимает…».

Нет, я не собираюсь описывать трепетность первых чувств, это уже сделано до меня, и число авторам – легион. Поэтому опущу подробности наших полугодовых свиданий и перейду непосредственно к тому дню, когда мы с Иринкой остались наедине у меня в комнате. Целовались до одури, мы уже месяц как целовались и гладили друг друга, но ничего больше. Как можно! А она вдруг сказала: «Ладно, если ты так настаиваешь…», встала с моих колен и стянула школьное платье. Смущалась – стояла ко мне спиной, напряженно развернув плечи и вздрагивая хрупкой спиной со звездной россыпью родинок.

Я, кстати, совсем не настаивал, не решался настаивать. И просто ошалел. Растерялся, если честно.

Напомню, времена были давние, советские – броня крепка, а мораль строга. Даже пустенькие журналы «Ню» рассматривались как идеологическая диверсия Запада, а до сексуального просвещения Интернета должна была пройти еще целая эпоха. Обнаженность девичьего тела, прохладная шелковистость кожи, которой можно коснуться, стали для меня настоящим шоком. Уверен, именно мощный выброс подростковых гормонов открыл какие-то последние задвижки в сознании и дал дорогу первым отчетливым воспоминаниям из прошлой жизни. В самый неподходящий момент – когда я, после обоюдных подростковых неловкостей, вошел в нее, начал двигаться в вечном, вселенском ритме. Таком знакомом, оказывается…

Именно что знакомом! Привычном, как хлеб и вино, как зелень гор и прохлада моря, что неумолчно стучится в каменные берега острова… Я вдруг отчетливо вспомнил себя на ложе, на грубой деревянной кровати, застеленной жестким полотном и вытертыми, припахивающими гнилью шкурами. Не представил, а вспомнил! Я – зрелый мужчина с крепкими мускулами, развитыми воинскими упражнениями, бегом по горам за дичью и греблей тяжелыми веслами. От излишеств еды и вина выпуклые мышцы подернулись жиром, и я кажусь еще более массивным рядом с двумя тонкими бронзовыми телами девушек. Обе темноволосые, кареглазые и совсем молодые, моложе Иринки. Но уже опытные, умеющие дарить наслаждение и получать его.

Они толкаются, стоя надо мной на коленях. Мой огромный вздыбленный фаллос восхищает обеих, и каждая норовит первой вскочить на утес наслаждения. Пока я думаю, что надо бы цыкнуть, прекратить эту возню, одна побеждает и с размаха насаживается на меня, издав пронзительный крик. Вторая от зависти начинает ласкать себя. Я хватаю ее за ногу, рывком подтаскиваю к себе и запускаю палец в мягкое лоно. Теперь они обе кричат, их голоса сливаются, и я рычу от радости…

Я люблю быть с женщинами и делаю это часто. И с юными, кто скромничает до конца, прикрывается руками, даже уронив одежду, и зрелыми, отдающимися открыто и страстно. Женская мягкость и гибкость делают меня тверже, их слабость дарит силу и питает мужество.

Подданные знают мою любвеобильность, восхищенно называют меня Царь-Козел. (Здесь это не ругательство, а признание мужской силы.) Часто приводят мне новых женщин, это лучший подарок царю. Их жен и дочерей я тоже не обошел вниманием. У нас на острове дать на ночь гостю жену или дочь – такой же знак уважения, как поднести чару вина и лепешку хлеба. Я тоже награждаю моих друзей и воинов своими женщинами – такова традиция, и сомнения в ее разумности у меня ни разу не возникало. Поэтому на острове множество детей, так и кишат мальками на мелководье.

Это хорошо, правильно. Много детей – много будущих подданных, крепких воинов и рожающих матерей. «Единственная сила царя – это люди, а любое богатство можно взять копьем и щитом!» – так говорил отец Гидак, великий воин, разоривший четыре соседних острова. Я сознаю, что мне далеко до отца, мое превосходство лишь на скрипящем ложе.

И зачем мне сдалась эта неловкая, неуклюжая Ира? – вдруг подумал я, Царь-Козел. Где жар тела, где игра любви? Лежит, как колода, сжалась, как камень, только сдавленно охает. С таким развитым телом уж пора бы научиться дарить мужчине настоящее наслаждение, а не отпихиваться твердыми, как корни сосны, коленками. Завтра же надо отослать ее прочь или подарить кому-нибудь! Пусть трет зерно тяжелыми жерновами, если не способна тереть семя жизни…

Понимаю, она что-то почувствовала, моя Иринка. После того, как у нас все случилось, она заплакала. «Ты будто пропал куда-то в один момент. Словно перестал быть рядом. И лицо такое… Я что-то делала не так, да? Я ничего не умею? Тебе стало неинтересно со мной? – спрашивала она, ладошкой, по-детски стирая слезы со щек. – Ты меня начал презирать, да?»

Я, конечно, постарался ее утешить, что все было хорошо, она замечательная и потрясающая. Получилось не очень искренне, и она, видимо, это чувствовала. Продолжала плакать.

А как сказать правду? Что я уже был не я, а Царь-Козел, не отягощенный моралью альфа-самец из глубин протогреческой цивилизации. Что его память, опыт, его сотни или даже тысячи наложниц заставили меня кривиться от неуклюжести нашей первой близости, ставшей бы счастьем для обычного московского школьника… Как это объяснить, спрашивается?

Потом мы еще раз попробовали быть вместе. И я опять совершил ошибку. Увлекся, попытался расшевелись ее, возбудить пыл, повертеть по-всякому, как делал это опытный грек. Опять кончилось слезами. «Если я ничего не знаю, чего же ты со мной… Ты такой молодой и уже такой развращенный! – всхлипывала она. – У тебя было так много всяких женщин, да? Ты смотришь на девушку как на кусок мяса?»

Встречаться дальше она наотрез отказалась. «Не знаю, кто ты, Коля, какую ведешь тайную жизнь, но я начинаю тебя бояться, – откровенно сказала она. – Ты слишком много умеешь. Ну ты догадываешься, о чем я… И смотришь как-то пристально, оценивающе, как развратный старик. Я не могу так! Можешь обижаться на меня, Коля, но ничего больше не будет. Не хочу тебя видеть, просто не хочу!»

Путаное, невнятное объяснение, но я понял. Обиделась. Разозлилась по-женски упрямо и беспощадно. А я был слишком занят происходящим в собственной голове, на оправдания сил не осталось. Все-таки это не была великая любовь с шекспировскими страстями. Все проще – два подростка сексуально заинтересовались друг другом и расстались при первых же недоразумениях.

Но я же действительно не понимал тогда, что со мной происходит! Дом, семья, школа, уроки, спортивные секции – весь простой и понятный мир старшеклассника рассыпался в сознании, как карточный домик. Воспоминания продолжались, наплывали волнами из глубины души – другие времена, эпохи, разная жизнь, самая разная смерть, часто – безвременная и жестокая… И это тоже был я, все тот же я, Коля Скворцов! Это было со мной, вот что самое удивительное!

Если раньше меня в классе называли «слишком замкнутым», то теперь решили, что я окончательно сдвинулся. С одноклассниками я почти перестал общаться, это точно. Не о чем стало говорить… Чтобы лучше понять то мое состояние, представьте себя, например, в детском саду. Себя – сегодняшнего, взрослого, на равных с детьми, играющими в машинки и куклы. Их разговоры кажутся лепетом, их игры не увлекают, интересы смешны, а желания наивны.

А чувствовали они, как ломаются кости врага под ударом каменного топора? Знают ли, что значит собственными руками копать могилу для любимой жены и единственного ребенка? Слышали, как звенят кандалы в колонне узников? Понимают ли, каково это – стоять в поредевшем строю перед надвигающейся конной лавой и, в сущности, уже переступить грань, отделяющую жизнь от смерти?.. Да что они вообще знают?! О чем с ними разговаривать, с этими глупыми, шкодливыми малолетками?!

Теперь-то я знаю, что все равно оставался ребенком, на которого сразу, мешком на плечи, свалилась взрослость. И не просто взрослость, нечто гораздо большее – опыт столетий, неизбежная сменяемость жизни и смерти. Молодые амбиции, разочарования зрелости, смирение старости, облегчение последнего вздоха – все это для меня, совсем мальчика, вдруг оказалось пройдено и пережито. Ведь я уже жил, много раз жил! Был мужчиной и женщиной, правителем и рабом, воином и любовником, тружеником и бездельником. Добивался власти, погибал в нищете, гнался за богатством, поднимался к вершинам духа, любил, ненавидел, отчаивался, наде-ялся, жертвовал, побеждал, проигрывал – все, что может произойти с человеком, со мной уже было… Может, схожу с ума? Уже сошел?!

Многовато для подростка, не так ли?

Впрочем, кто бы утверждал, что опыт веков – это легко. Даже одна прожитая жизнь меняет до неузнаваемости, а если ты прожил десятки жизней, если умирал большее количество раз, чем иной болел гриппом, поневоле начинаешь чувствовать себя монстром из неведомой глубины.

Да кто я такой, что иду сквозь века, умирая и возрождаясь? Может, не человек вовсе?

Хорошо, что мои родители, как я уже упоминал, люди своеобразные, списали все на переходный возраст. Опять не отдали в мягкие руки драконов психиатрии, как настоятельно рекомендовали учителя. Будь у меня другой отец, все обернулось бы куда хуже, но папа с высоты совминовского положения просто пригрозил директору школы «уволить к чертовой матери». Мол, вы поставлены учить детей, вот и учите, если не хотите соответствующих оргвыводов, а за здоровьем своего ребенка я прослежу без вашего вмешательства!

Под его грозным рыком директор обкакался и утих. От меня отстали, даже почти не спрашивали на уроках.

Вот так состоялось мое Прозрение…»

* * *

Я оторвался от экрана и хлебнул чаю. Остыл еще больше. Надо бы встать, заварить свежего. Только лень. И в сон клонит – длинный был день.

Честно сказать, пока я не вычитал чего-то нового для себя.

Ладно, чай подождет. И сон, к сожалению, тоже…

2

Перебрав с коньяком, Бабай проспал почти всю дорогу. Периодически просыпался, смотрел в окно – где они сейчас, и снова проваливался в сон. Один и тот же, навязчивый и нехороший.

Бабаю снилось, что он идет по лестнице. По каменным ступеням с отчетливыми выщерблинами и седыми пятнами мха. Ни перил, ни поручней нет, вокруг – пустота. Этакое абсолютное, космическое ничто, холодное и равнодушное. Он идет и старается не смотреть вокруг, а ступени то ведут его вверх, а то, без всякого перехода, вниз. Вверх – вниз, вверх – вниз, и Бабай уже не понимает, поднимается он или спускается. Но понять важно, почему-то очень важно. Так, что от невозможности тоскливо жмет сердце.

Оглядываясь назад, Бабай видит, как пройденные ступени тают, растворяются в наползающей пустоте. Значит, назад уже не вернуться, остается только идти все дальше и дальше. В сущности, он знает, догадывается, что лестница тоже ведет в никуда, в ту же безжалостную пустоту. Но куда денешься? Вверх – вниз…

Странный сон. Вроде не кошмар, но приятным точно не назовешь. В бесконечности исчезающих за спиной ступеней, в самой кромешности пустоты сквозит такая обреченность, что жить не хочется. Нет, он даже во сне понимал, что это всего лишь сон, успокаивал сам себя. Только не мог успокоиться.

Окончательно проснулся Бабай перед самым Скальском. Открыл глаза, вскинул голову. Во рту скопилась кислая дрянь, и сердце щемит, будто еще не проснулся. Привидится же! К чему?

Бабай поморщился, сплюнул под ноги и потянулся за сигаретой. Нет, если подумать, все объяснимо. Страшный Север, дурацкая Книга книг, дрянной городишко Скальск, куда приходится мотаться, как на работу, – поневоле почувствуешь себя пешкой без надежды выкарабкаться в ферзи. Логически рассудить – никакой мистики, лишь работа угнетенного подсознания. Только от логики ничуть не легче, привкус пережитого сна противнее, чем перегар во рту.

Бабай помнил: когда-то по молодости он попытался представить себе, что такое ад. Нет, верующим он не был даже в те наивные времена, когда мечтал о карьере историка и не умел стрелять быстрее других. К вере юный Антоша Бабайцев относился со снисходительным скепсисом, как к престарелой бабушке, которая когда-то растила и холила, но теперь откровенно съезжает в маразм. Но задумывался. И пришел к выводу, что ад (если он есть) – это не кипящие котлы, огонь и скрежет зубовный. Настоящий ад – это лед пустоты и кромешное одиночество. Безнадежность, умноженная на бесконечность, – вот он, ад.

Почему вспомнилось? Напоминает сегодняшний сон, чтоб его! «Вот такая дребедень – целый день, целый день», – неожиданно выплыл в памяти стишок из детства.

Отгоняя мысли (этому он научился за долгую жизнь – отгонять мысли, как дело ненужное и, по сути, вредное), Бабай повертел головой, оглядываясь.

Машины подъезжали к городу. Ночь уже наступила, но темно не было. Большая полная луна, проскальзывающая сквозь облачные лохмотья, заливала своим мертвенным серебром дома, деревья и частоколы заборов, причудливо рассыпанных по местным холмам. Тоже – северная Швейцария! – скривился Бабай. Дыра дырой, и заплаты на небе!

– Ну-ка останови, Вано, – вдруг приказал он.

– Здесь?

– У церкви.

Джип послушно вильнул к обочине. Следом, видел Бабай, притормозила вторая машина. Он открыл дверь, тяжело сполз с сиденья, размял затекшие ноги. Бросил короткое: «Ждите!» и зашагал к кованой ограде, спиной чувствуя недоумение подчиненных.

Да пошли они!

* * *

Небольшую церковку при въезде в город он замечал, конечно, не раз и не два. В городе церкви больше, богаче, их тут вообще много, но эта первая на пути. Явно не новодел, хотя после ремонта. «Храм Воскресения Христова», даже знал Бабай. Или сказал кто-то, или сам мельком прочитал, проезжая.

За оградой он помедлил, оглядывая небольшую ухоженную территорию с елочками и аккуратно стриженными газонами. Снизу церковь подсвечивали прожекторы, делавшие ее больше и значительней, чем при дневном свете.

Без особой надежды Бабай дернул дверь – оказалось, открыто. Он вошел. Запоздало вспомнил, что перед входом положено перекреститься. Перекрестился уже внутри.

В церкви показалось темней, чем на улице, несмотря на свечи перед иконами и приглушенную электрическую подсветку. Тихо и пусто, лишь в углу возилась старая баба, что-то оттирая линялой тряпкой.

И чего он сюда пришел?

– Свечку поставить? За упокой небось? Щас продам, – невнятно прошепелявила баба, не оборачиваясь.

– Почему сразу за упокой? – нахмурился Бабай.

– Тогда – за здравие. Щас продам.

Навязчивость сервиса заставил его улыбнуться. Все правильно, пришел – купи. Даже не станешь пенять на новые времена – торговый дом «Бог, Сын и Дух Святой» третье тысячелетие держит рынок бессмертия.

Баба, наконец, оторвалась от тряпки.

– Давать свечку-то? Купишь?

– Ты кто, старая? – снисходительно спросил Бабай. И только тогда рассмотрел, что перед ним мужик. И не старый, просто как кукла закутанный. Где только собрал тряпье…

– Х… – тот неожиданно подавился, заперхав горлом. Глянул на посетителя неожиданно цепко. – Харон меня кличут.

Прозвучало все так же невнятно, но Бабай расслышал. Вздрогнул всем телом, как от удара током.

Харон! Перевозчик душ в царство мертвых!

– Харон… – растерянно выдохнул Бабай, чувствуя нехорошее движение в животе и ватную слабость в ногах.

Этот, в тряпье, вдруг еще раз хекнул, разинул пасть во всю ширь. Как показалось – огромную нечеловечески, с частоколом желтых кривых зубов. Бабай отпрянул.

Тряпочный вдруг запустил себе в рот всю свою немалую пятерню. Поковырялся там и извлек что-то розовое, слюнявое. Осмотрел с интересом.

Бабай не сразу сообразил, что это жвачка. Всего лишь большой ком жвачки…

– Ты чего? Какой еще Харон? Мирон я! Мирон – божий человек, так меня кличут, – сказал уже другим, вполне отчетливым голосом.

Вот козел тряпочный! А напугал-то…

Бабаю захотелось выругаться в полный голос. Но церковь все-таки… Нет, правда, чего он так испугался? Рассудить – откуда в христианской церкви объявится типаж из античной мифологии? Снится дурь всякая, еще это… Сам себя запугал до умопомрачения, вот и мерещится.

Да, странный мужик, подумал Бабай, успокаиваясь. Русь-матушка испокон веков богата на странности, все больше в сторону убогости и юродства… Зачем приперся? Чего хотел здесь найти?

– Что, Мирон, священник есть в церкви? Или поздно уже?

– К чему тебе?

– Поговорить хотел.

– Поговорить, поговорить… Много вас, разговорщиков ходит, – неприветливо проворчал Мирон, забавно, по-детски, сунув за ухо жвачный ком. – Нету батюшки. Третий день уже нету. Болеет. – Он выразительным мужским жестом щелкнул себя по горлу.

Это было так неожиданно, что Бабай неприлично хрюкнул, подавился смешком.

– Разве можно ему?

– Нельзя, понятное дело. Никому нельзя. Тык все делают.

– Ясно… Бесы батюшку одолели.

– Дурь батюшку одолела! – категорично определил Мирон. – Неча на бесов всю дурь сваливать, привыкли тоже, чуть что – бесы, бесы, а сами вроде как ни при чем… Ты, значит, Бабай?

Бабай снова вздрогнул. Такой популярности в городке Скальске он точно не ожидал. И прозвучало как-то обидно, отметил он.

Бабаем он был уже четверть века и ничего против не имел. Наоборот, нравилось – бабайками детишек пугают, а Бабаем – взрослых. Но этот юродивый (кто же еще?) ухитрился сказать, как сплюнуть.

– Ты вот что, старый… – начал он грозно. И не закончил, не зная, что сказать. В самом деле, не материть же убогого прямо посреди церкви.

Божий человек вдруг прищурился на него и заговорил быстро, остро, словно гвоздем по стеклу царапал:

– Тоже все на бесов пеняешь, да, Бабай? Время бесовское пришло, так думаешь? А нет никакого времени, его вообще нет – времени-то! Не пеняй зря, оглянись за спину, там дьявол стоит, ухмыляется. Оглянись и убей его! А не убьешь, он тебя убьет и съест, вижу!.. – Юродивый (точно юродивый!) для убедительности ткнул в его сторону корявым пальцем. – Убьешь дьявола, тогда приходи. Свечку продам, – закончил он неожиданно.

Бабай инстинктивно отстранился. Палец – грязнее грязи, в слюнях, коснется еще. Он уже открыл было рот – рассказать убогому, в какое место засунуть свечку. Но вовремя одернул себя. Просто глянул мрачно, развернулся и пошел к выходу, храня презрительное молчание. Дать бы ему промеж глаз! – кипело в душе. Только это уж совсем как-то – зайти в церковь, забыть перекреститься, юродивому наварить промеж глаз… И свечку не купить… И смех и грех.

Нет, ну что ж за страна такая – работать никто не хочет, а зато праведников – на каждом углу пучок! Хотя при чем тут страна?..

Сходил, называется, утешил душу! – все еще злился Бабай, возвращаясь к джипу. Харон, мать его… Убей дьявола, надо же… Кстати, кого это убогий имел в виду? Уж не Закраевского ли? – вдруг пришло в голову. Даже не сообразил сразу… Нет, ерунда, быть не может! Так, для красного словца завернул, кукла тряпочная. Божий человек, его дивизию…

Религия – опиум для народа! – мстительно припомнил Бабай.

Ребята курили возле машин.

– Куда теперь, шеф? – спросил Луцкий.

Бабай зло покосился на него. На миг показалось, и этот ехидничает. Нет, показалось, у Вано в голове лишь одна извилина, да и та скручена в баранку… Внезапно его осенило:

– Давай-ка, Вано, рули в морг. Где местный морг, знаешь?

– У больнички небось, где ему еще быть. Найдем, шеф.

– А чё мы в морге забыли? – спросил Леха Федоров.

– Глянем. Чуйка у меня екает – что-то не то здесь.

Бабай опять вспомнил исчезающие за спиной ступени. Вспомнил еще одно, что ускользнуло при пробуждении, – одет он был не так в этом сне. Не обычные майка-джинсы, мятые и мягкие, а ткань на теле грубая, жесткая, заскорузлая, поверх нее на плечах и груди – тяжелое железное плетение кольчуги… Нет, но это-то к чему? Мало ему загадок, еще собственные мозги пошли кренделями вприсядку…

– Ну чего стоим, чего раскорячились?! Поехали уже! – зло гаркнул Бабай.

* * *

– Должен вас разочаровать, господа, – разводил руками санитар морга. – Нет у меня ваших, вчера-сегодня никого нового не поступало.

Разочаровать – интересное слово в данном случае, подумал Бабай. Вежливость с привкусом формалина. Или он хохмит так, по-своему?.. Бабай мрачно посмотрел на санитара. Веселый слишком. И вроде не пьяный. Молодой, выбрит чисто, пахнет хорошим одеколоном, под халатом – стильный однотонный галстук. Просто менеджер среднего звена на престижной должности.

Хотя, по местным меркам, может, и на престижной. Смерть инфляции не мает, как любил говаривать Костя Сурин, Сура, бывший подельник по рэкету. Теперь сам убедился – мает или не мает, закопали Суру лет десять назад. Или больше уже? Летит время…

– А где они есть? – спросил Бабай.

– Так разве я знаю? Где-нибудь…

– Ты узнай, уважаемый! Сходи и узнай, только мигом!

Санитару с ходу сунули в карман халата пятитысячную купюру. Пусть отрабатывает, гробовых дел менеджер.

Ушел. Вернулся действительно быстро.

– Узнал, господа, все я для вас узнал. Друзья ваши в реанимации, сегодня поступили как раз. Двое. Избиты сильно, состояние тяжелое, оба пока в бессознательном состоянии. Доктор говорит, как под молотилку попали… Хотя не мои клиенты, нет. Доктор говорил – выкарабкаются, скорее всего.

Бабай слушал его и молчал. Рядом сопел перебитым носом Федоров.

– Что думаешь, Леха? – спросил, наконец, Бабай, отворачиваясь от санитара.

– Пока ничё.

– А должен!

– Кому я должен – всем прощаю, – буркнул Федоров. – А третий где? Эй, уважаемый, – он повернулся к санитару, – про третьего с ними ничего не знаешь?

– Как есть не было, – охотно откликнулся санитар. – В больницу двое всего поступили. Нет, если очень нужно, могу предложить кое-кого из своего запаса, у меня есть. Для хороших-то людей ничего не жалко, – хохотнул он.

– Не знаешь, кто их отделал?

– Знаю, что где-то в городе драка была. А кто, с кем, почему – нам не докладывают, это у ментов надо спрашивать. Ну что, подыскать вам кого? Я могу.

«Вот идиот! Понятно, почему он такой веселый, идиот потому что!» – зло подумал Бабай.

Что же случилось с ребятами? Ведь не огнестрел, драка. Как под молотилку попали… Кем же надо быть, чтобы этих тертых, подготовленных ребят так распластать? Леха прав, сначала нужно понять, что здесь творится, потом делать выводы.

– Пошли, – бросил он.

– Заходите почаще, всегда рады! – Санитар блеснул саблезубой улыбкой успешного менеджера.

Хорошо быть идиотом – даже зубы не болят.

Они вышли на темную улицу из редких одноэтажных домишек. Было тихо и пусто. После круглосуточного гула столицы от тишины как будто в ушах звенит, подумал Бабай. Скудно горели фонари, почти не освещая щербатый асфальт, редко, тоже как будто нехотя, светились окошки домов, прячущихся за заборами. Лишь луна светила в полный накал, презирая местную экономию электричества.

Пришло в голову, что здесь словно бы вообще ничего не происходит, последнее памятное событие – Крещение Руси. Да вроде бы татары еще приходили, приносили иго. Или то немцы были?.. Все не так, конечно! Что-то творится в сонной тишине городка. Ох, разобраться бы, пока самого на запчасти не разобрали…

Неожиданно и громко затрезвонил телефон Федорова. Леха недолго слушал, пару раз сказал «да», потом – «Жди, сейчас будем». Сбросил звонок и оживленно глянул на директора:

– По коням, Антоха! Это Груздь звонил, наш третий пропавший. Он в городе, на нашей базе засел. Лечится, просил захватить бинтов и антибиотиков. Говорит, не мог раньше позвонить, трубу разбили. – Леха покидал айфон на ладони: – И башку тоже.

– Живой, значит! – тоже воспрянул Бабай. – Так поехали, поехали, чего ждем! Может, хоть Груздь нам расскажет, с каким бульдозером они здесь бодались?

* * *

Не происходит? Как бы не так! Едва Бабай подошел к машине, из переулка вынырнул полицейский уазик. Остановился рядом с их джипами, потарахтел и замолк. Из машины выпрыгнули два солдата в форме внутренних войск, на вид – срочники, совсем мальчишки, таскавшие автоматы, как надоевшие палки. За ними, более степенно, из-за руля выкарабкался пухлощекий лейтенант полиции.

Участковый инспектор Шестипальцев, знал Бабай. Знакомы они не были, но издали видел его. Леха как-то показал ему этого участкового, известного тем, что всегда суется куда не просят. Федоров говорил, на этого кренделя даже у начальника полиции нет управы, летеха настолько туп, что не понимает ни намеков, ни предостережений.

Инспектор неторопливо козырнул и представился. Настороженно оглядел всю компанию.

Бойцы, сгрудившись вокруг машин, ответили ему выразительным молчанием. Мысленно Бабай был согласен с инспектором – картина более чем впечатляющая. Среди ночи, у морга… Сунуть ему, что ли, штуку? Или – пошел в задницу?

– Проблемы, инспектор? – спросил он.

– Проблемы? – удивился участковый. – Не, нет проблем. Усиление просто.

– Усиление – это хорошо. Усиление, значит, порядок будет.

Инспектор всерьез и надолго задумался.

– Не, не будет, – честно сознался он.

Похоже, туповат мент, решил Бабай.

– Это плохо. Порядок – хорошо, а непорядок – плохо. Порядок в стране должен быть, иначе – никак, без порядка-то. – Он улыбчиво замолол чушь.

Что делать, если остальные парни стоят, как быки перед красным флагом. Привыкли к остервенелости столичной полиции, где чуть что – руки на капот, ноги шире, очком играть. Пожалуй, стоит поработать над коммуникативностью сотрудников, у них все-таки легальный ЧОП, а не бригада из 90-х.

– Приезжие, значит. Гуляете?

– Прогуливаемся, – согласился Бабай. – Недавно приехали – воздухом дышим, красоты осматриваем.

Инспектор выразительно покосился на серое облупившееся здание, красивое, как бетонный блок.

– А чего здесь, у морга? На набережную бы шли, все там гуляют.

– Морг? – как можно искреннее удивился Бабай. – А я думал – музей.

– Не, морг, точно.

– Надо же! Не знал… С виду – совсем как музей.

Инспектор что-то сообразил наконец. Прищурился с видом хитреца, отчего пухлое лицо стало еще глупее:

– В какой же музей вы собрались среди ночи? Двенадцатый час уже.

– В ночной, – парировал Бабай. – У нас в Москве есть. Ночь музеев, слышали?

Кто-то из пацанов, не выдержав, хрюкнул. Участковый нахмурился и значительно кашлянул.

– Извините, у вас закурить не будет? – влез в разговор один из солдат.

Служивые! Бабай великодушно кинул ему початую пачку. Тот ловко поймал сигареты, но чуть не уронил автомат. Вояка.

– Пачку себе оставь. Сам служил, знаю.

– Спасибо, товарищ!

– Товарищи теперь снова в Парижах, – усмехнулся Бабай. – У нас господа вернулись. Не слышали еще?

Солдатики, впрочем, на подколку не отреагировали. Мгновенно нависли над пачкой, как стервятники над добычей, и немедленно задымили. Лейтенант глянул на них и вздохнул. Снова повернулся к Бабаю:

– Машины у вас хорошие. Дорогие, наверное… А документики…

– Имеются, – подтвердил Бабай. – Тоже хорошие. Предъявить?

Инспектор подумал и вяло махнул рукой, показывая, что верит на слово. Неторопливо снял фуражку, почесал затылок, снова надел. Фуражка и раньше сидела не слишком прямо, а теперь совсем скособочилась. Плоская, как блин, и при этом все равно мятая.

Бабай подумал, что сегодня ему везет на идиотские встречи – сначала юродивый в церкви, теперь – участковый, липкий, как пластырь. Кто дальше?

– Мы в городе по бизнесу, инспектор. Дела у нас. Мэр Гаврилюк, кстати, в курсе.

– Ну если сам мэр… Тогда конечно… Вы тут осторожнее, у нас неспокойно последнее время. – Участковый сменил тон на более доверительный. – Днем на подъезде к городу машину приезжих обстреляли – кто, за что, ничего непонятно. А к вечеру на Грибова какая-то драка была, двоих сильно избили, тоже не из местных. Кто его разберет, что там случилось…

Кто его разберет, похоже, отправная версия местного следствия, отметил Бабай.

– Да что вы говорите! – картинно ужаснулся он. – А с виду тихо, спокойно… Тогда побережемся, конечно, поодиночке ходить не будем, обещаю. – Он весело глянул на своих плечистых бойцов. Те ответили напряженными ухмылками людоедов.

«Банда бандой, работай с такими!»

– А вы их, случайно, не знали? Ну, этих двоих, которых избили?

– Да что вы, откуда? – развел руками Бабай.

Рано или поздно менты установят, что парни работали на него, но, судя по участковому, скорее поздно. А время дорого. Сидеть, писать объяснительные и отвечать на вопросы – совсем некстати.

– Спасибо за информацию, инспектор. Теперь будем особенно бдительны. И осторожны, конечно. Бдительность – вообще мое второе имя…

– А осторожность? – вдруг встрял Леха Федоров.

– Мое второе отчество, – не растерялся Бабай.

Шестипальцев слушал их треп сосредоточенно, без тени улыбки.

– Вот-вот. Если что подозрительное заметите, сразу ко мне. Я всегда рядом! – значительно изрек он.

– Не сомневаюсь, инспектор.

– Служба такая, – надулся участковый.

Интересно, здесь все дураки или через одного? – мелькнуло у Бабая. Вот город-городок, ум за разум скок-поскок…

– Опасна и трудна, – подсказал он. – И не видна только по вине руководства.

– Вот-вот… – Инспектор явно не понял и начал вдумываться, помаргивая от напряжения.

Бабай догадывался: участковый смутно подозревает, что их компания имеет какое-то отношение к драке на Грибова и общему неспокойствию в городе. Но подкопаться – ума не хватает. К тому же сам мэр Гаврилюк…

Тяжелый мыслительный процесс завершился очередным вздохом. Инспектор козырнул на прощанье и прошествовал к своей тарахтелке. Солдатики бережно погасили окурки о подошвы, экономно припрятали их и устремились за ним.

А ведь не нравится он мне! – подумал Бабай.

– Не нравится мне этот мент! – сказал он Лехе, когда уазик отъехал.

– Чё?

– Не знаю, чё! – передразнил он зама. – Что-то не то в нем… Неправильный он какой-то…

Федоров с сомнением покачал головой. Что-то боссу стало много мерещиться последнее время. Может, пора подзавязать с коньяком на завтрак, обед, ужин и сон грядущий?

– Обычный вроде.

– Слушай, а что это мент говорил – машину приезжих на дороге обстреляли. Уж не ту ли машину, которая наследника сюда везла? Может, наши побаловались?

Федоров подумал:

– Нет, наши не могли. Морду набить – я им говорил, а стрелять… Нет, не могли! Сам знаешь, я не против инициативы, но такую – наказываю. Зачем лишний шум?

– Тогда – кто? Еще вопрос, получается… Вот город, сплошные вопросы и ни одного ответа… Чего встали, олухи? Садимся, поехали, дела не ждут! – прикрикнул Бабай на парней.

3

Н. Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации». Из главы «Осознание истины»

«Конечно, потребовалось какое-то время, но, должен отметить, я довольно быстро освоился в новой реальности. Жизненный опыт в первую очередь учит человека приспосабливаться к обстоятельствам, а уж опыта у меня оказалось более чем достаточно.

Делать вид, лицемерить – пожалуйста, если хотите! Я опять начал общаться со сверстниками, слушать старших без видимого протеста, отвечать на уроках и рассуждать о выборе профессии. Научился скрывать свою тайну, проще говоря. С усмешкой в глубине души, со снисходительностью старика, принужденного участвовать в ребячьих забавах. Знаю, учителя долгое время относились к моему преображению с настороженностью, зато сверстники быстро приняли его как должное. Я старался казаться обычным, и меня стали считать обычным. Большинство людей внушаемы и непроницательны, если хочешь казаться кем-то, они с готовностью поверят твоей игре. Да, основная масса людей слишком заняты собой, чтобы по-настоящему понимать окружающих, подсказывал мне жизненный опыт. Недальновидный эгоизм обывателя – самая благодатная почва для вождей, пророков, правителей и прочих манипуляторов расхожими истинами.

Гордиться нечем, но скрывать не стану: освоившись с прошлым, я впал в другую крайность. От первой фазы Прозрения – испуга и недоумения – к излишнему самомнению. Образно говоря, я почувствовал себя этаким титулованным гроссмейстером, оказавшимся вдруг на соревнованиях школьной шахматной секции. Я – избранный, у меня Дар, я настолько опытнее и умнее окружающих, что смешно сравнивать. Я могу все, как ястреб среди воробьев!

Что мне какая-то Иринка Полянская, закомплексованная малолетка. Сама Лена Михальченко, старшеклассница, первая школьная красавица, в сторону которой наши озабоченные переростки и дышать боялись, уступила мне уже через две недели после того, как я заговорил с ней. Ленка ведь тоже оставалась ребенком, несмотря на жгучую темноту глаз и глянцевые ноги фотомодели. Испуг сверстников перед ее яркой внешностью был настолько велик, что у нее даже поклонников не было. А она расстраивалась, между прочим, считала себя слишком высокой и нескладной. В душе она была куда скромнее, чем выглядела, скромные натуры вообще отзывчивы на внимание.

Что нужно женщине-ребенку? Сначала развеселить, потом заинтриговать, потом немного настойчивости. Ей ведь не меньше других хотелось ощутить, что такое мужские руки на ее теле. Если руки достаточно опытные – дальше все просто…

Потом у меня случился роман с Анной Юрьевной, Анечкой, молоденькой учительницей английского с фиалковыми глазами и черным шелком волос, волной спадающих ниже талии. Помню, я остался дежурить в классе после уроков, а она проверяла тетради. Я глянул на нее и по некоторым неуловимым признакам догадался, что она возбуждена. Шесть уроков подряд под похотливыми взглядами старшеклассников оказались серьезным испытанием для ее взрывного темперамента. И я пошел напролом. Запер дверь класса, молча подошел к ней и начал ласкать те места, что лишают женщин способности к сопротивлению. «Скворцов! Ты с ума сошел?! Что ты делаешь, перестань, как можно…» – весь этот набор прозвучал, конечно, но неубедительно и совсем негромко. Когда женщина отбивается словами – это первый признак того, что она уступит, подсказывал мне многоопытный Царь-Козел. Вот если она сопротивляется молча и яростно, дело плохо.

Темперамент у красивой учительницы действительно оказался, как у динамитной шашки, я не ошибся.

Спонтанность? Как бы не так! «Чем неожиданней случай, тем тщательней нужно его готовить», – втолковывали мне когда-то наставники-иезуиты. Открою секрет: как только Аня пришла преподавать в наш класс, для меня сразу поблекли все Ирочки-Леночки, и я всерьез занялся анализом ее характера. И пришел к интересным выводам. Во-первых, она действительно учитель по призванию, как говорится, от Бога. Во-вторых, красавица сексуальна до потери разума и только усилием воли сдерживается в рамках. Значит, что? Правильно, нужно предложить ей совмещение двух главных свойств характера – учительства и сексуальности, именно это отвечает ее потаенным желаниям. Другими словами, перед возможностью такого секса она не устоит. Строгая, но необузданная учительница в постели с молодым горячим учеником – ролевая игра ее мечты. Дальше осталось лишь подстроить встречу наедине. Всего-то поменялся дежурствами с одноклассником, тот даже не понял, зачем. Тоже все просто, как видите.

Что мы только с Анечкой не творили… Ее муж, майор ВВС, испытатель боевой техники, улетал в частые командировки – обнимать любимое небо, а я тенью просачивался к ней домой, обнимать жену, так что посуда в серванте звенела от страстных криков. Да, муж. Имелся в наличии. «Милый, порядочный человек, но никакой в постели, полная флегма. Он, видишь ли, живет в небе, а на земле отдыхает… А ты другой, Коленька, ты фантастический, ты так чувствуешь женщину, что просто ужас! Я думала, таких мужчин не бывает! Не считай, милый, меня развратной, что я готова со школьником. Ты просто цены себе еще не знаешь, хороший мой мальчик…» – тоже ее слова.

Одного не могу понять – зачем она вышла замуж за своего майора? Но и она сама не могла понять. Просто вышла. Потому что. В двадцать три года уже пора замуж, вот и попробовала. Кстати, забегая вперед, через несколько лет он погиб на испытаниях. Она же прожила долгую бурную жизнь со множеством мужчин и неизбывной горечью одиночества. Лишь любимая работа спасала ее от психических неприятностей. И, как икона, фото мужа-майора у крыла самолета.

А цену я себе знал, она не права. Но не станешь же объяснять, что умеешь чувствовать партнершу, потому что несколько жизней сам прожил женщиной. Однажды очень красивой женщиной, любимой наложницей древнего индийского правителя. Сами жрицы Храма Любви с двенадцати лет посвящали меня в тонкости чувственных игр, учили такому, от чего бы и Фрейд покраснел. Недаром за успехи на ложе любви правитель сделал меня полноправной женой. Если впоследствии распорядился зашить в мешок и бросить в колодец, то я его не виню. Мой предусмотрительный муж, мудрый правитель своей страны, просто успел казнить меня раньше, чем я его отравила с намереньем возвести на престол нашего сына. Откровенно сказать, я была абсолютной гусыней, мнившей себя самой умной и хитрой.

Полагаю, читателям уже кажется, что в моем тексте наметился перебор с эротическими воспоминаниями. В свое оправдание напомню, что физиологически я оставался подростком, а это возраст гиперсексуальности. Богатый жизненный опыт только дал возможность и, главное, наглость пре-творить в жизнь эротические фантазии юноши.

Что до всего остального, то моя жизнь тоже изменилась кардинально. В лучшую сторону. Я стал, например, почти отлично учиться. Осознанно получал знания, потому что знания пригождаются, любые знания, самые неожиданные. К тому же, хоть принято считать по-другому, но скорость усвоения и переработки информации у стариков выше, чем у молодых. Если, конечно, не мешают плохие сосуды, вялый кровоток и прочие возрастные болячки. Они мне не мешали.

Я начал серьезнее заниматься спортом, самостоятельно бегал кроссы по близлежащему парку, потому что здоровье надо ковать во времена молодости, жизнь потом его спросит. Раньше, например, я покуривал с одноклассниками в кустах за школой, но теперь решительно бросил. Однажды я умер от болезни легких (рак, видимо, просто не знали тогда такого названия) и могу засвидетельствовать, что смерть в руках палача проще и приятнее.

Пятерочник, спортсмен, гордость школы – вот кем я теперь стал. Считаться хорошим лучше, чем считаться плохим, раз все равно надо кем-то считаться. А за отличной репутацией куда удобнее прятать другие делишки, вроде совращения Леночки Михальченко (она так и не поняла, почему мы расстались, очень расстраивалась) и постельных безумств с Анной Юрьевной. Мне, добившемуся когда-то высоких чинов в ордене иезуитов, продолжателю дела Игнатия Лойолы, это хорошо известно. Я, когда-то отец Доминициан, лучше других умел спрятать темное и подчеркнуть светлое. Если бы не внезапная болезнь, уже упомянутый рак, я бы наверняка стал очередным генералом ордена. Но все в руках Господа, конечно, и пути Его неведомы простым смертным. Амен!

Хотя, признаюсь, выхаркивая ошметки легких, почтенный падре едва не докатился до богохульства. Отчаянно недоумевал – за что, Боже?..

Закончив школу, я без проблем поступил в вуз, выбрал для себя историко-архивный, что неудивительно. Сам поступил, мой могучий папа в этом не участвовал, о чем он с гордостью говорил друзьям и знакомым. «Сынок – умница, наша кровь, скворцовская, далеко пойдет!»

Нет, далеко не пошел, по крайней мере, в отцовском понимании. Выбрал свой путь. Точнее, определился с тем, что мне делать, как жить с этим даром Прозрения. Подтолкнуло несчастье, пусть это прозвучит неоригинально. Однажды утром на первом курсе института я пришел с пробежки, присел на банкетку, нагнулся расшнуровать кеды и внезапно почувствовал, что голова плывет, а в глазах темнеет. Сам не помню, как упал в коридоре. Мама услышала шум, прибежала с кухни, вызвала «Скорую». Обследование выявило у меня скрытый порок сердца, проявившийся благодаря беговым нагрузкам.

«Моторчик-то у вас слабоват, молодой человек! Не очень моторчик, не пламенный мотор из песни, теперь не забывайте об этом, – втолковывал мне пожилой врач из совминовской поликлиники. – В сущности, ничего страшного, ярко выраженной патологии я не вижу, и с таким сердцем можно жить долго. Усвойте только три правила – беречься, беречься и еще раз беречься! Физические нагрузки – в меру, очень дозированно, легкой утренней гимнастики вполне достаточно. Алкоголь, сигареты, дам-с, – он выразительно подмигнул, – не говорю, что ни-ни, понимаю ваш юный возраст, но – без излишеств, совсем без излишеств. Помните – осторожность и внимание к сердцу! – Он опять подмигнул, что начинало напоминать нервный тик. – Своему, я имею в виду, а не какой-нибудь прекрасной особы…»

Я не стал ему говорить, что меня меньше всего волнует, как прожить долго. Что такое долгая жизнь в человеческом понимании? Отрезок времени между мало и очень мало, выпадающий по случайному принципу игральных костей. Смерть… Ну и что? Знаю, умирал много раз, и в муках, и быстро. Добавлю, о смерти и посмертии мы еще поговорим на последующих страницах этой рукописи, сейчас – не время.

Вывод, который я сделал из предупреждений подмигивающего доктора, был не совсем тот, на который он, наверно, рассчитывал. Беречься стоит, учту, спасибо, решил я, но, главное, теперь знаю, что мне отпущено на эту жизнь не просто мало, а очень мало. Значит, нельзя тратить время на пустяки, а нужно уже сейчас сосредоточиться на самом важном. На моем Даре, на моей памяти веков, объединившей все прошлые, такие разные жизни. Нетрудно догадаться, что случилось это не просто так. Для чего-то! А для чего, для какой цели сошлись в моей сегодняшней личности витки времен – это мне и предстоит понять.

Нет, я не стал заниматься официальной наукой, тем более не стал карабкаться к должностям и богатству. И не потому, что не мог, с таким багажом за плечами, с такой наработанной способностью манипулировать людьми и создавать обстоятельства несложно стать бизнесменом, или министром, или основать партию, собирая пенки с политического варева.

Не хотел, скажу честно. Неинтересно было повторять прошлое, в котором было достаточно и богатства, и власти, и удовлетворенных амбиций. Когда на собственном опыте познаешь суету власти и относительность возвышения, поймешь, как короток путь человеческий, как мало мы успеваем за одну жизнь, поневоле начнешь задумываться…

Впоследствии я познакомился с несколькими долгоживущими (именно так нас называют в определенных кругах), и все они занимают достаточно скромное положение, хотя не нищенствуют. Стремление к блеску, желание властвовать над другими, жадность к приобретениям, ко всему внешнему, показному – четкое отличие молодых душ, недавно начавших путь по спиралям времени. Более древние и умные предпочитают словам «иметь и мочь» слово «понимать».

Здесь я не могу пройти мимо одного из главных парадоксов современной цивилизации. Так или иначе многие задавались вопросом – почему наше общество устроено так, мягко говоря, нелогично? Ресурсов на планете хватает, а громадная часть людей балансируют на грани выживания. Никто умирать не хочет, но регулярно начинаются войны, и т. д. и т. п. Ответ неожиданный, но простой – у кормила власти, как правило, собираются дети. Совсем юные души. Особенно теперь, в последние века, когда на социальных лифтах капитала, выборов и политики довольно просто подняться на самый верх. Вот и получается, что дети руководят взрослыми, а игра и амбиции заменяют осознанные решения.

Что делать? – спросите. Не отвечу. И не потому, что не знаю. Только я уже жил в будущем и собственными глазами видел, какая неразбериха возникает (возникнет!) из простого ответа на самый простой вопрос – что делать?

Да, забыл упомянуть, реинкарнация ведь идет по своим законам, никак не связанным с общепринятыми календарными системами. И многие, кто живет сейчас, уже жили в далеком и неведомом будущем. Но, извините, я опять ушел в сторону…

Вот так закончился второй этап моего Прозрения, который я потом назвал «головокружение». Начался третий этап – «осознание», итогом которого является данная рукопись. Кстати, мои «Проблемы реинкарнации» и родились из разрозненных личных записок, которые я начал набрасывать уже тогда…»

* * *

Н.Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации». Из главы «Осознание истины»

«…учился в институте, потом сам учительствовал. Работал в обычных средних школах, частенько вообще не работал. Благо недостатка в средствах никогда не испытывал, спасибо наследству родителей. Отец, умный производственник, по роду деятельности знающий шаткое состояние советской экономики и понимавший реальные перспективы того, советского рубля, не копил на счетах в сберкассе свои обильные совминовские зарплаты и премии. Он покупал картины «потому что красиво», драгоценности маме «золотой женщине – настоящие бриллианты» или еще что-то «из вечного». Так что в новые времена наша семья вступила вполне состоятельной в валютном эквиваленте.

Что еще… После окончания института я женился. Девушка Ирина напомнила мне Анну Юрьевну и вроде бы любила меня. Я поддался, пошел на поводу железного постулата «Нужна семья!», сделал предложение. Через несколько лет выяснилось, что она, тогда уже успешный менеджер фирмы электроприборов, любит «того, кем ты мог бы стать». Меня, простого учителя, не желающего бросить свою не слишком доходную профессию, остается только жалеть.

Мы развелись. Достаточно мирно – нужно было лишь сделать вид, что продолжаю убиваться по ней, но не могу встать стеной на пути ее грядущего счастья, не имею морального права. Поэтому оставляю ей нашу двухкомнатную квартиру (подарок папы на свадьбу) и переезжаю жить в родительскую. Жена сочла себя выигравшей стороной в моральном и в материальном плане, поэтому расстались по-доброму.

Она, женщина цепкая, как обезьяна, так и не узнала, что я мог бы подарить ей хоть десять квартир. Еще в самом начале нашего брака я рассудил, что не стоит проверять ее жадность загашниками семьи Скворцовых. Равно как не нужно тревожить ее приземленность рассказами о моих духовных поисках. «Пуская женщину в свое сердце, не води ее дальше гостиной», – школа иезуитов, да, каюсь. Падре Доминициан, помню, любил повторять еще одну фразу: «В уме – печаль, в знании – забота».

Итак, школьный учитель истории… Почему нет? Кем-то все равно надо было стать. Учитель – это просто, обычно, это каникулы и большой летний отпуск. Плюс оправданный интерес к истории, предлог, чтобы проникать в архивы и закрома музеев. Пишу диссертацию – это всем понятно. Моя другая, тайная жизнь с самого начала была разнообразной и напряженной.

Когда советская власть рассыпалась, границы открылись, а мерилом всему оказались бумажки казначейства Соединенных Штатов, все стало еще проще. Я не просто так рассказывал о семейном состоянии, в моих изысканиях требовались деньги, много денег, и они у меня были.

Для начала мне, человеку эпохи материализма, стоило убедиться, что мои воспоминания – реальность, а не воспаленное воображение. Для этого нужно было поездить по миру. Я ездил. В Испании видел средневековый дом, где жил и умер иезуит Доминициан, в Греции – остров Царя-Козла, в Индии я даже отыскал старинный колодец, куда сбросили красивую и хитрую жену. Я многое нашел, увидел и вспомнил.

Все подтверждалось, хвала тем странам, где берегут древность!

Да, я долго живу на свете. Не могу ручаться за точность, но, полагаю, не меньше трехсот тысяч лет. Именно столько, по расчетам ученых, живет homo homo sapiens – человек современный. Хронологию я вывожу из того факта, что видел неандертальцев. Помню, как наше племя боялось их, как мы нападали на них, но никогда не могли победить. Они были сильнее и умнее нас. Ниже ростом, но более плечистые и крепкие, по-звериному быстрые в движениях. Самые сильные мужчины племени не имели шансов, схватившись с неандертальцем один на один. К тому же их было больше, много больше, чем нас. До сих пор не могу понять, что с ними случилось, почему мы, а не они стали преобладающим видом…»

* * *

«Что случилось… Эпидемия случилась», – проворчал я, отвечая автору. Болезнь, когда мужчины, женщины и дети вдруг ложились на землю, трясясь от озноба. Потом мышцы сводила судорога, начинался кашель с кровавыми сгустками, дальше кровь из горла текла потоком, проступая даже сквозь поры кожи, и человек умирал, не прожив и дня. Было страшно смотреть на окровавленные тела соплеменников, застывшие тут и там в нелепых, скрюченных позах.

Я сам умер так же, плача и подвывая от боли. Помню, как огонь жег меня изнутри, а приступы судороги крутили тело. Умирать вообще больно, порой – очень больно, скажу на собственном опыте. Принято говорить: тихая, спокойная смерть во сне – благо. Но люди все равно не догадываются, насколько это огромное благо – умереть, не проснувшись.

А что касается тех времен… Уверен, если бы не эпидемия, мы бы им, дважды хомам, показали небо в алмазах! Потому что мы действительно были сильнее, быстрее и умнее, пусть не такие злобные, как они. Злость и жадность – этого у них не отнять, в этом они точно превосходили всех остальных.

Впоследствии, вспоминая себя в племени неандертальцев – это ли не доказательство единства человекообразных! – я тщательно пролистал медицинские справочники, но ничего похожего на ту болезнь не нашел. Напрашивается вывод, что боги (те, кто стали потом прототипами первых богов) сочли агрессивную хитрость самым нужным качеством для выживания вида и последующего прогресса. Смоделировали болезнь и устроили эпидемию среди неандертальских племен, чтобы расчистить дорогу более перспективным особям. Эти могли, у них свои представления о гуманности, не менее избирательные, чем у людей. Так что в красивой фразе «человек создан по образу и подобию божьему» даже больше правды, чем полагают. Я их видел, помню…

Словом, не будем считаться обидами между ветвями человекообразных. Хомы не виноваты, не их идея, в плоских головах протолюдей вообще идей было мало, в основном эмоции. Дело прошлое – здесь это выражение как нельзя кстати.

Итак, кое-что рукопись учителя Скворцова прояснила, но до сих пор непонятно, почему она так интересует плечистых мужчин с недобрыми лицами? Не верится, что они настолько озабочены витками эволюции sapiens. А если нет, это, разумеется, значит…

Я вспомнил утреннего громилу из «мерседеса», повертел его в голове так и этак. Тип не такой простой, как кажется с первого взгляда, только не он. Нет, не он… Это руки. Значит, где-то есть голова. И сидит наша голова достаточно высоко, чтобы нанять такие большие волосатые руки, по цене наверняка золотые.

Найдем. Как говаривал в давние времена один мой знакомец: «А мы голову – да на колышек, а мы колышек – да на солнышко!» Такой лес из кольев с насаженными головами выстроил на своей горе – лошади за несколько миль начинали шарахаться. Редкостный был… эстет.

Я встал, прошелся по комнате, разминаясь. Половицы поскрипывали в такт моим шагам. В отличие от каменных многоэтажек, деревянные дома всегда разговорчивы.

Что ты хочешь сказать, старый дом?

Не надо ничего говорить, я все понял…

В сущности, уравнение сложено. Осталось подставить на место теоретических иксов и игреков реальные имена. Но в этом, чувствую, мне помогут. Причем в самое ближайшее время…

4

– Хоть убей, я не понимаю! – Леха Федоров вскочил, пружинисто пронесся по комнате, злобно пнул пуфик. Тот, сволочь квадратная, не перевернулся, а только отъехал, скользнув по гладкому ламинату. Леха догнал его, добавил еще, уже со всей злости. Пуфик подлетел неожиданно высоко, ударился о спинку кресла. Кресло опрокинулось на журнальный столик, столик тоже перевернулся, пластиковая бутылка с водой кувырнулась и покатилась, щедро плеснув Лехе на ботинки и брюки.

Федоров крепко выругался, сильно пнул брызгающую бутылку и заодно добавил пуфику. Перевел дух, зловеще оглядывая комнату.

– Я что, похож на сумасшедшего?! – спросил он грозно.

– Да как тебе сказать… – усмехнулся Бабай.

Он привольно расплылся в кресле и с интересом наблюдал за скачками разгорячившегося заместителя. Заодно поглядывал на Груздя.

Тот, на правах калечного, полулежал на диване, подсунув под спину подушку. Тоже наблюдал за Лехой. Настороженно, как мышь из-под веника.

Леха закончил мордовать мебель и снова воззрился на подчиненного:

– Что, похож, спрашиваю?

Груздь, прозванный так за лопушистые, еще больше расплющенные боксом уши, отрицательно качнул перебинтованной головой. Не похож, мол, как можно… Качнул медленно, словно унылый слон. Скривился, бедолага, все равно больно, даже медленно, видел Бабай.

Наверняка сотрясение. Лечи теперь дурака. Знатно его отделал господин Обрезков. Надо же, а с виду не скажешь! Вроде субтильный типчик, интеллигент поколения «мимо денег».

– Тогда я не понимаю! Хоть тресни, не понимаю! – рявкнул Леха. – Как такое могло случиться?! Какой-то писака, журналюга – и вы…

Груздь уже рассказал, что произошло на заброшенной стройке, и теперь отцы-командиры думали думу. Бабай – сидя, поглядывая на бар в углу просторной гостиной, но сдерживаясь пока, Леха – вот неймется ему! – периодически срываясь с места и бегая по комнате от избытка чувств.

Для своих дел в Скальске Бабай через подставных лиц снимал большой коттедж с высоким забором. Для краткости терминологии – база. Место не людное, укромное, конец улицы, почти в лесу. Приехать-уехать, машины укрыть во дворе – без вопросов, удобное место.

– Нет, не понимаю!

– Кончай, Леха, – сказал Бабай. – Уймись, пока все вокруг не переколотил. Заладил тоже – не понимаю, не понимаю, будто сопромат сдаешь.

– Сроду никого не сдавал! – сразу набычился Леха.

– Не бери в голову, экономь место… Ты, Груздь, говоришь, писака кричал не по-нашенски?

– Да пес его разберет, в горячке-то. Или кричал, или каркал, сам не пойму. Я вот много языков знаю… (Отцы-командиры одновременно изумленно вскинулись.) То есть слышал, когда в Анталии отдыхал. И на Мальдивах тоже – это в позапрошлом году, со Светкой. Так не похоже ни на один, что я слышал.

– Так рассказывай, полиглот, на что похоже?

– Кто?.. А… Черт его поймет. Как-то совсем по-другому. И дрался он…

– Как?

– Да черт его поймет… Не по-нашему, что ли. Даже не знаю, как объяснить… Так не дерутся, так убивают. И глаза… Не знаю, как объяснить.

Отцы-командиры вопросительно переглянулись.

– Интересные дела… В нашем городке не соскучишься… – задумчиво подытожил Бабай. – Так, Леха?

– Дела, – подтвердил зам.

– Значит, надо разбираться, – вздохнул Бабай. Снова подумал – выпить коньяка или не выпить? А чего ждать, с другой стороны?

– Тут вот еще что, Бабай, по поводу старого убийства заммэра Закраевского, в котором ты просил покопаться, – робко, словно оправдываясь, подал голос увечный Груздь. – Дело давнее, мутное, но кое-что все-таки удалось нарыть. Потолковал я тут кое с кем из ментов. Ну подмазать пришлось кое-кого, иначе никак. Я потом в рапорте напишу, кому сколько…

Бабай снова заинтересовался. Выразительно махнул толстой ручищей, показывая, что о мелочах – потом.

– Вот порекомендовали мне менты одного бывшего опера, мол, если кто и помнит, то он. Плотно с этим делом работал и даже имел свое, особое мнение, за которое его чуть не поперли с работы. Несколько лет назад его все-таки выставили на пенсию с неполной выслугой, ну это уже за другое. Не задалась у мента карьера, а опер, рассказывали мне, был от Бога, дотошный, въедливый – настоящий сыскарь… Он, опер, до сих пор живет в Скальске, домик у него, садик-огородик, куры-гуси. Иногда подрабатывает в охране, но больше по белогорячему делу…

– Пьет? – уточнил Леха.

– Еще как! Была бы она твердая, грыз бы.

– Пьет – это хорошо, – одобрил Бабай. – Даже очень хорошо! Пьющего человека разговорить легко.

Груздь дернул шеей, обозначая осторожный кивок:

– Если печень из железобетона… В общем, встретился я с ним. Пьет мент как конь, точно. Но мозгов не пропил, сразу мне сказал: «Стол видишь? Клади сюда сумму. Сколько положишь, на столько и разговоров будет. А нет – выход там же, где вход. Только в другую сторону, не перепутай случаем». Смеется, змей отставной… Ну я помялся, помялся и положил ему штук тридцать с мелочью – сколько в бумажнике было. Показал пустой бумажник – извини, дядя, нет больше. Дело-то важное…

– Ну хватит уже полушки считать! – прикрикнул Бабай. – Ты не тяни, суть давай.

– Вот я и говорю суть. Тридцатки оперу хватило. Сели, выпили, разговорились, он закусочку сообразил…

Бабай мысленно простонал. Груздя и раньше торопить – как асфальтовый каток толкать, а уж теперь, с прибабахнутой головой… А ведь парень действительно нарыл что-то важное. Чуйка екает – есть!

– Мент сказал, что с самого начала расследование убийства заммэра пошло не тем путем, – продолжил Груздь. – Кричали все – маньяк, тверской мясник, мэр Гаврилюк в телевизоре лацканы на груди рвал. Задергали всех: и начальство, и следаков, и экспертов, операм вообще каждое утро пинка под зад. Не было времени сесть, разобраться. Он сам уже потом понял, перебирал фотки с места преступления и сообразил – нет, не то. Не маньяк это. Слишком нарочито, напоказ сделано. У Мясника – почерк, а здесь – самодеятельность. Но всем уже было по барабану, городская верхушка вовсю дербанила наследство Семена Закраевского, версия залетного маньяка всех устраивала. Ну оперу-то что с того наследства – дырка от бублика, зато появилось время подумать. Для начала, рассказывал он мне, одна характерная деталь – «Царское село» насквозь просматривается видеокамерами, пусть не все исправны, но и работающих выше крыши. А ведь убийца ни разу не мелькнул в объективе. Значит, знает, где камеры, даже скрытые. Напрашивается вывод, что убийца все-таки из местных. Причем из близкого окружения Семы, потому что и местных не слишком-то пускали на ту закрытую территорию… Это я рассказываю, как опер мне говорил, – перебил сам себя Груздь. – Он, когда выпьет, любит поговорить, это видно.

– А кто не любит? – ухмыльнулся Бабай.

– Вот… Ну опер мне долго рассказывал, как он проверял версии заказа, разборок по бизнесу, личной мести. Но сам, говорит, чувствовал – не то. Было там что-то неожиданное, не укладывающееся в привычные схемы, чего он никак уцепить не мог. И, говорит, словно осенило в один момент – сирота! Приемыш Закраевского, тихий и незаметный мальчик Север.

Да, мол, с первого взгляда вроде нет смысла. Сема, будь он жив, и учиться бы его отправил в столицу, и денег бы дал на собственный бизнес – зам-мэра тратиться не боялся, умел вкладываться. Но, рассудить иначе, при нем Север всегда оставался бы на вторых ролях, приемышем, обязанным всем папе Семе. А мальчик-то был не простой, с амбициями, если к нему присмотреться. Мент между делом поговорил о нем с детдомовскими, еще кое с кем и заметил – боялись мальчика Севера. Не только мальцы, самая шпана детдомовская. Не любили – ладно, бывает, но ведь боялись по-настоящему. И учителя тоже. С опаской о нем рассказывали, невольно приглушали голос, словно оглянешься, а он – за спиной.

Бабай, слушая, кивнул. Уж ему-то понятно.

– Вот… Взяв за версию Севера Закраевского, он сам почувствовал, что схема наконец складывается. Как подтверждение – кража велосипеда из детского лагеря, который потом нашли неподалеку от лагеря со сломанными спицами. Ну сломать спицы можно парой хороших ударов. Если хочется сделать вид, что велосипед украли местные хулиганы, покатались, сломали и бросили… Непонятно было, как быстро проехать через лес в темноте на велосипеде. И тут кто-то из детдомовских рассказал, что Север ночью ходил как днем. Вроде зрение у него такое необычное, в любой темноте видит. Уже не совпадение. Косвенная улика получается.

И подобных мелочей набиралось все больше и больше. Жуткая сила Севера, которую он предпочитал не афишировать, его непробиваемая бесчувственность, другие настораживающие особенности характера. Интересный мальчик, ох, какой интересный… Мальчик-одуванчик с одними пятерками… Словом, он понял: если это Север – все складывается. Пусть все улики косвенные, с натяжками и допущениями, но подозрительно много их набирается.

Поторопился опер тогда, сам мне признался. Нужно было втихаря крутить дело до твердой, четкой доказухи, а он подсобрал сырой материальчик, набросал несколько вероятных схем и – к начальству. Распирало, говорит, очень – такое дело поднял! А там на него – чуть не матом. Мол, ты что, старлей (он тогда старшим лейтенантом был), – перепил или закусил плохо?! С какого рожна такие бредни?! У тебя же одни если бы да кабы, да возможно – ничего больше! На отделе краж висит как собак нерезанных, вокруг рынка пьяные в хлам валяются – не пройти, не споткнувшись, а тебе заняться нечем, кроме фантазий?!

Потом его к мэру Гаврилюку вызвали. Тот уже откровенным матом на него понес, мол, выслужиться захотел, сукин кот?! О новых звездочках возмечтал? Вместо того чтобы найти и обезвредить кровавого маньяка, решил подсунуть под статью пацана зеленого, карьеру сделать на его костях? Так ты у меня, хрен моржовый, дослужишься от старшего лейтенанта до младшего!

Только тогда до опера, наконец, дошло – а ведь невыгодно никому всю эту дрянь ворошить. Дело-то получится громкое, областного масштаба, а то и поболе. Ясно, что понаедут следаки по особо важным из области или из самого центра. Писаки разные слетятся, как мухи на это самое. А если по-настоящему копнут вокруг делишек Закраевского-старшего, столько вылезет, что вся городская верхушка в говне окажется.

Вот… Подумал он и бросил дело. Понял, никто ему на настоящие оперативно-следственные действия разрешения не даст. Просто съедят. Влегкую подставят на пьянке (есть за что) и уволят к чертям. А у него жена больная, дети еще маленькие, дом строится. Попрут из органов, другой работы для него в Скальске не будет…

– Я сейчас заплачу, так мента жалко, – презрительно бросил Федоров.

– Кончай, Леха, не звени нетерпением! – цыкнул Бабай. – Ты говори, говори, Груздь, я же вижу, есть еще что-то…

– Есть! Папочка с материалами у него есть. Дело он бросил, а материалы оставил. Показывал мне. Но на халяву, сказал, не отдаст. Опер, змей, хочет за нее десять штук гринов, на меньшее не соглашается. Говорит, Север Закраевский сейчас в самых верхах летает, в телевизоре как дома сидит, скоро небось, министром станет. Хочешь на него компру, говорит, так плати. А у меня нет столько… – Груздь развел руками. – Но я сказал ему, что покупатель будет.

– Молодец, – кивнул Бабай. – Правильно сказал, папочка того стоит. Как, значит, зовут твоего опера?

– Ермоленко. Андрей Евгеньевич Ермоленко, капитан в отставке, улица Энгельса, дом четыре, – доложил Груздь. – Живет один, жена умерла два года назад, сердечница была. Двое детей. Сын отслужил срочную, сейчас учится в Твери на юриста. Дочь замужем, живет на соседней улице. Дочку и внуков отставной опер любит, но с зятем не ладит категорически, поэтому видятся редко.

– Кто еще знает? Про материал?

– Никто вроде. Я даже ребятам… Не того. Да им и не нужно.

– Молодец, сообразил… Да ты лежи, лежи, отлеживайся, парень, тебе сейчас самое то – лежать, – участливо посоветовал Бабай.

Леха Федоров даже покосился недоуменно – с чего бы вдруг такая заботливость?

Груздь с видимым облегчением откинулся на кушетку. Всем своим видом показывал: если надо – как штык встанет через не могу. Но не боец пока.

Хороший пацан, правильный. Только придется его кончать, быстро решил Бабай.

– Пока ты лежи, Груздь, а утром мы тебя в Москву отправим. Определим в больничку, там подлатают. Тошнит небось? – участливо спросил он.

– Есть малехо. И рука сломана, похоже. Ноет, зараза.

– Сотрясение, как пить дать. Руку тоже хорошо бы доктору показать – рентген, все дела. Ничего, есть хорошая больница, там врачи свои, прикормленные. Полежишь, медсестер за ляжки пощиплешь, через пару недель будешь как новенький… До Москвы-то дотянешь на легковой?

– Выдержу.

– Вот и хорошо, вот и ладно. С утра с Лехой двинете, пока отдыхай.

– А чё я? Пацанов, что ли, нет – отвезти? – удивился зам.

– Заодно сделаешь кое-что в Москве. И парня в больничку определишь, посмотришь, чтоб нормально лечили, сам посмотришь.

Федоров продолжал недоуменно таращиться. Бабай незаметно, поверх головы болящего, кивнул ему. Так надо!

* * *

Коньяка Бабай все-таки выпил. Махнул рукой Лехе, вышел с ним на высокое крыльцо коттеджа. Огляделся на предмет лишних ушей поблизости, никого не заметил.

Ночью участок за глухим трехметровым забором казался особенно большим. Хозяин дома, какой-то прыщ из мэрии, с размахом отгородил себе почти гектар. Кусочек настоящего леса, искусственный ручеек, стерильно выкошенные лужайки – сейчас, ночью, в отблесках лунного света, с вкраплениями разноцветных самозаряжающихся фонариков, все это смотрелось как декорации к сказке. То-то хозяин-прыщ дерет за аренду такие деньги. Сказочник…

– Звезды-то здесь какие, – сказал Бабай.

Леха Федоров внимательно посмотрел на небо.

– Нормальные, – определил он.

– Не скажи. Ярче, чем в Москве.

– Чё это?

– Экология. Чище, и звезды лучше видны. Здесь что – заводы стоят, дорог толком нет. Народ у нас в стране нищий, зато экология богатая… Вот думал ты, Леха, что над Москвой всегда висит пылевое облако – и днем, и ночью?

– Мне не мешает.

– А мне мешает, – вздохнул Бабай. – Дышать стало тяжело. Без интереса дышится в последние годы.

– НМЖ, – фыркнул зам.

– Что?

– Средство такое. Старое, народное лекарство – Надо Меньше Жрать. И пить, кстати.

– Да, неожиданное решение. А ты, Леха, оказывается, народный целитель… В общем, собирайся, с утра повезешь парня.

– За каким..?

– Повезешь. Только до Москвы не довози, не надо. Кончи его, где потише, и прибери подальше… Ты понял меня?

– Да зачем Груздя-то мочить? Объясни толком!

Бабай тяжело посмотрел на зама:

– Ты, Леха, дурак или прикидываешься? Ты хоть понял, с чем мы дело имеем? Компру на Севера Закраевского иметь – все равно что кобру в кармане держать. Ты, Леха, когда-нибудь пробовал держать кобру в кармане? – Бабай вспомнил среднеазиатских кобр, распластанных на серых камнях под лучами раскаленного нездешнего солнца. Лежит, зараза, как бездыханная, но все равно видно, что может взвиться в любой момент.

Давно это было. С тех самых пор одни змеи да волки кругом. Или псы поганые. Жизнь…

– Как будто ты пробовал, – проворчал зам.

– И я не пробовал. Но! – Бабай выразительно поднял пухлый палец, поросший жесткими волосками. – Скажу тебе, Леха, что кобра в кармане безопаснее, чем компромат на Севера в сейфе. Тупой Груздь болтанет где пару-другую слов от собственной дури, и пошла-поехала информация. Так, Леха, жизнь устроена – и от ума горе, и от глупости одни беды.

– Отослать его куда-нибудь…

– Куда, например? На Землю Франца-Иосифа с постоянной пропиской?

– Вообще-то, мы приехали сюда не за этим, – не сдавался зам. – Дела надо делать, книгу искать, и со вторым писателем разобраться пора бы.

– Ты делай, что сказано, а кому, когда и с кем разбираться – я сам решу! – нажал Бабай голосом. Глянул на насупившегося Федорова, смягчился: – Дела, Леха, сделаем. Есть у меня одна мыслишка – прижмем писателя так, что он забудет, с какого конца за ручку берутся… Но ты займись Груздем для начала. Взять за яйца Севера Закраевского – дорогого стоит. Ради такого дела ничего не жалко. И никого.

Бабай окончательно развеселился. Такого подарка судьбы он не ждал. Шантажировать олигарха он не собирался, у него не девять жизней, а вот подобрать к Северу золотой ключик счастья… Освободиться от тяжелого давления Закраевского, от собственного страха… Спрятать, например, компру через кого-то, чтобы сам не знал… А потом Северу – ты меня больше не знаешь, я тебя не знаю, все, разошлись краями… Вполне может получиться…

– А ребятам я чё скажу? Куда Груздь делся? – после паузы спросил Леха. Признал все-таки правоту босса.

– Скажешь, не довез до больнички. Дорогой, скажешь, ему поплохело, взбледнул малый, пару раз перднул и кончился. При сотрясениях башки так бывает, сам знаешь.

– Опера тоже будем решать?

– Угу. Только папочку купим сначала. Честно купим, мало ли где он ее прячет. Ну а дальше менту – ментово. За каждого прижмуренного мента в адской кухне доппаек полагается, – ухмыльнулся Бабай. – Пусть пьющий опер хлебнет сгоряча какой-нибудь паленой заразы и – кости в горизонталь.

– Чё?

– Коньки к небу, вот чего!

Леха еще помолчал, подумал.

– Это… Кости в горизонталь, коньки к небу… Устроим, – коротко кивнул он. Добавил: – Груздя жалко все-таки, пацан неплохой.

– Назвался Груздем… – начал Бабай и вопросительно глянул на зама.

– Полезай в чернозем! – привычно срифмовал Леха Федоров.

5

Н. Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации» Из главы «Находя себя»:

«… согласен, Школа эзотерических знаний – не слишком удачное название для нашего объединения. Но другого на тот момент в голову не пришло. Все произошло быстро и вроде бы случайно. Если, конечно, рассматривать случай как некую самостоятельную категорию, а не видимое звено той цепочки, начало и конец которой скрыты от нас.

Итак, я познакомился с Евой, с Евгенией Барышевой, девушкой интересной во всех отношениях. По крайней мере, что-то меня зацепило в наших случайно-вежливых фразах во время необязательного застолья у малознакомых людей. Потом мы с Евой, случайно оказавшись вдвоем на кухне, разговорились уже обстоятельно. Речь, помнится, зашла об истории. Об удивительной нелогичности общепринятого взгляда на человеческую историю. Человечек существует на Земле больше миллиона лет, наукой это доказано, но лишь в последние тысячелетия вдруг отбросил в сторону палку-копалку и сразу взялся за пирамиды и храмы. Где же логика поведения у такого, в общем-то, предсказуемого существа? Напрашивается вывод, что между кострами в пещерах и пирамидой Хеопса происходило нечто гораздо большее, чем вялотекущая миграция оглоедов в поисках съестных корешков. И настоящей своей истории человечество по большому счету не знает.

Остальная компания в это время продолжала надираться за обильным столом. Кое-кто от обиды. На том случайном сборище было два-три вполне брутальных самца, имевших на красавицу виды, а она предпочла уединение с непонятным пожилым типом с одышкой сердечника. Ох уж эта вечная игра полов, расцвечивающая нашу жизнь радугой эмоций… Нет, они все были вполне милые, симпатичные люди, как это теперь называется, состоявшиеся. Из категории успешных, хорошо оплачиваемых менеджеров. Только общаться с ними так же интересно, как жевать солому. Проведя в одиночестве тайны большую часть своей жизни, я, не спорю, стал слишком требовательным к человеческому общению.

Когда градус застолья начал крепчать, мы ушли. Вдвоем. И долго гуляли по Москве в тот вечер, даже заходили в пару кафе. Выглядит как начало романтических отношений, я, каюсь, немного распушил хвост под взглядами красивых глаз, но дело в другом. Мы разговаривали о вере и религиях, о мистике и эзотерике, о природе времени, о реинкарнации и душе, о многом… Я видел перед собой уже не красивую девушку, а человека, который всерьез хочет знать и понять. Пожалуй, я впервые настолько раскрылся перед посторонним, сам не пойму, как это получилось. Ева сказала, что у нее есть друзья, которым было бы интересно меня послушать. Я, против собственного обыкновения, согласился встретиться с ними. Сейчас думаю, я все-таки поторопился сказать, что девушка не обладает никакими экстрасенсорными способностями. Одно у нее несомненно имеется – загадочное, почти магическое свойство объединять людей.

Так началась наша Школа, наша «шиза».

Оглядываясь назад, я понимаю, что эти последние годы стали самыми счастливыми в моей жизни. Время друзей, единомышленников, учеников. Может, если б не они, я бы вообще не взялся за эти записки. Горькое чувство, что мои маленькие открытия никому не нужны, накопилось в душе за долгие годы, как осадок на дне графина. Мои ребята избавили меня от него, за что им спасибо.

Я знаю, тот, другой интерес ко мне, недобрый и пристальный, тоже связан с деятельностью нашей Школы. Я проявил себя, и меня заметили. Не только друзья, враги тоже. Все предсказуемо, зло любит тайны. А в том, что за мной начало охоту само воплощение зла, я очень скоро перестал сомневаться. Такое нельзя не почувствовать.

Да, последние года три-четыре я ощущал себя словно под прицелом снайпера. Спасаясь от этого незаметного, хотя и отчетливого внимания, я даже переехал из Москвы в Скальск. Сложные вопросы не решаются простыми методами, но это единственное, что я мог сделать на тот момент…

Нет, я все равно ни о чем не жалею!

Теперь, подводя итоги, могу с сожалением сказать, что с самого начала, еще с юности совершил большую ошибку. Фатальный выбор неверной отправной точки, который не позволил мне совершить многое из задуманного. Я взялся за поиски истины в одиночку, с годами все больше замыкаясь в капсуле своих исследований. Почувствовал себя этаким Адамом современной цивилизации, добровольно покинувшим рай невежества.

Индивидуализм, как любая замкнутая система, не способствует развитию. Истина – понятие коллективное, пусть это высказывание звучит странно…»

Я оторвался от рукописи и от души зевнул. Спать хочется. Но не получится, нечего и пытаться.

Адама я, кстати, хорошо помню. Выдающийся был альфа-самец с крепкими мускулами и еще более железным эго. Я с ним когда-то соперничал за первенство в стае, но он побеждал быстро и жестоко.

Помню, как те, с небес, спускались к нам с громом и молниями. Не скажу, чего было больше в их появлениях – работы летательных аппаратов или спецэффектов, призванных ошеломить дикарей, но своей цели они достигли – легко загнали наше перетрусившее стадо в лабораторию. На участок местности с собственным микроклиматом, обилием жратвы и отсутствием опасностей. Невидимые, но непробиваемые стены отгораживали это место от остального мира. Силовые поля? Может быть. Знать бы еще, что за сила…

Словом, стерилизованный рай. Стерилизованный – точное слово. Несмотря на самые райские условия, мы, например, совершенно оставили свое любимое развлечение – хаотичный, спонтанный секс. Не то чтобы не хотелось, а как-то не моглось… Что-то они с нами делали, небожители, но – что, как… Никаких приборов и уколов точно не помню. Даже с багажом современных знаний не понимаю ни сути, ни механизма воздействия, а уж мозги тех приматов тем более не напрягались вопросами. Тепло, сытно, безопасно – чего еще?

Это после рая мы начали запоминать мысли и связывать события объяснениями. До него – лишь смутные картинки в памяти.

Библейские предания в чем-то правы, все действительно началось с Адама и Евы. Точнее, начало выходить из-под контроля. Их любовь… Ну пусть не совсем любовь, желание альфа-самца иметь новую подросшую самку, лучшую в стаде, покончило с нашей райской безмятежностью. Эта парочка начала с поглаживаний (ничего больше – Рай!), потом стала уединяться, потом сбежала. От горячего желания обладать друг другом нашли выход в обычный мир. Проползли по какой-то гибкой трубе. При наличии фантазии можно провести аналогию с библейским змеем…

В общем, как я теперь понимаю, их побег прошел на удивление гладко. Нетрудно догадаться, что это тоже входило в планы создателей – наша последующая самостоятельность. Подтверждением служит то, что очень скоро всю остальную нашу пещерную гоп-компанию тоже выкинули из рая. В один миг исчезли невидимые стены, ласкового микроклимата не стало, пропало ленивое изобилие. Поневоле пришлось вспомнить принципы выживания среди клыков и когтей.

Мы поскрипели своими новыми мозгами и пришли к выводу, что виноваты Адам и Ева. Они сбежали, и все стало плохо. Скоро, кстати, мы их встретили. Хотел я как новый вождь наказать гада, но он всегда был сильней. Потыкал меня мордой в землю, попинал, порычал на остальных и снова утвердился вожаком стаи… виноват, теперь уже племени.

Да, после рая мы стали умнее и хитрее. Стали другими, точно. До сих пор не берусь утверждать на все сто, но, видимо, это и было начало истории человечества.

Может, потребовать от ООН персональную пенсию Патриарха рода людского? – улыбнулся я. И пятьдесят процентов надбавки как жертве экспериментов небесного разума…

Ладно, каюсь, Библия здесь слегка притянута за уши. Адам был не такой уж Адам, и Еву звали несколько иначе, но некоторые фактические совпадения налицо. А что еще интересно… Вспоминая дела минувшие, я вдруг понял, что Евгения-Ева не только похожа на трепетную Мицкель. Ту Еву она тоже напоминает. Можно сказать, первую на Земле женщину, а не самку… Если присмотреться, отбросить в сторону чудеса современной косметологии – очень даже.

Не мной замечено – причудливо тасуется колода, но, могу добавить, карт при этом не становится больше. Поэтому можно не удивляться, что от Евы теряет головы вся мужественная половина. Дело больше чем в красоте – в генной памяти…

Я улыбнулся, подумав, что не стоит говорить ей об этом. У красавицы и так нет проблем с самомнением, а после этого оно точно выстрелит до небес…

Тренькающий перезвон раздался в ночной тишине так неожиданно, что я вздрогнул. Оказывается, здесь есть дверной звонок. Не заметил.

Я пошел открывать.

* * *

Женщина, которую любишь, напоминает всех красавиц мира, отличаясь от них только в лучшую сторону. Мысль не бесспорная, согласен, но именно она пришла в голову, когда я распахнул дверь.

Да, это были они, вся троица – Ева, первая женщина на Земле, сосредоточенный воин Толик и смущенно улыбающийся бандит Багор. Мялись передо мной на пороге, не решаясь войти.

– Прошу, – сказал я.

– А можно?

– Нужно.

– Такое впечатление, что вы нас ждали.

– Разумеется, ждал. Хватит играть в загадки, дорогие мои, детские игры увлекают лишь до определенного возраста, который для меня, увы, кончился…

Я не стал уточнять, когда оно кончилось, мое бездумное, беззаботное детство. Чтоб не пугать.

– Говорил же я вам! – со значением сказал Багор остальным.

Ему не ответили. Вошли. Дом Скворцова они явно знали лучше меня, что не удивительно.

– Итак, друзья, давайте, наконец, расставим точки над «i», разложим по полочкам и, как бонус, раздадим сестрам по серьгам, – сказал я через некоторое время. Со вкусом отхлебнул горячего свежезаваренного чая и захрустел печеньем.

– Впечатляющая программа, – улыбнулась Ева.

Это она с женской предусмотрительностью прихватила с собой большую пачку печенья с изю-мом. Очень кстати.

– Именно так я предлагал действовать с самого начала, но ребята решили сначала присмотреться, – сказал Багор, оправдываясь.

– Мы были не уверены, – пояснил Толик. В чем не уверены – не пояснил.

– Ау та ника но пару? – спросил я его.

– Ури ньо деса, – ответил он с некоторой запинкой.

Акцент немного не тот, но в целом правильно. Перевод нашего короткого диалога: «Почему не спросил? Не решился». Главное в том, что последний раз такие слова звучали на Земле сотню тысяч лет назад. Не просто мертвый язык – абсолютно забытый мертвый язык.

Странный дар Толика – держать в голове больше сотни языков, большинство из которых давно потеряны в глубинах времени.

– Все началось после контузии? – уточнил я.

– Да, контузия была. Неподалеку разорвался осколочно-фугасный снаряд – два ранения и контузия от взрывной волны. Очнулся через несколько дней в госпитале, тут на меня и накатило.

– Тяжко пришлось?

– Не то чтобы… А вообще-то тяжко, – сознался Толик. – Сначала решил, что схожу с ума. Врачи тоже так решили, когда я заговорил с ними на языке догонов, древнего африканского племени. Сильно злился, что меня не понимают. А по-русски я не понимаю, чувствую, что-то знакомое, но смысла не разберу… Нет, постепенно русский вернулся, начал понимать. Только с ним еще куча языков. Зазвучали в голове, как радио, даже ночью, во сне с кем-то разговаривал, все на разных языках. Но их уже хватило ума не озвучивать, без того в госпитале как на психа косились. Зато комиссовали потом без проблем. Диагноз «черепно-мозговая травма, несовместимая с дальнейшим прохождением службы» и небольшая пенсия по инвалидности. Вот тогда я и решил разобраться, что со мной случилось. Узнал, что есть люди, которые изучают мистику как науку, начал интересоваться, познакомился с ребятами из Школы, встретился с Николаем Николаевичем. Он предложил остаться в школе.

– Мистика – это не наука, это образ мышления. Наука такого рода называется эзотерика, – уточнил я. – Но – спасибо, Толик. Исчерпывающий рассказ.

– Садись, Толик, три с минусом. Стыдно до сих пор не знать элементарных вещей, – вставил Багор, явно копируя интонации учителя.

Ребята улыбнулись, а Ева фыркнула.

Все правильно, ученики Скворцова должны знать достаточно, чтоб не делать скорбные мины при упоминании о смерти. Это стало последним аргументом в их пользу. Впрочем, я уже давно чувствовал, что без них мне не обойтись. Клубок сплетается.

Я глянул на Жору:

– А ты, значит, выступаешь в роли Кассандры?

Широкоплечий бритоголовый Багор кивнул. Задумчиво потер щетинистую щеку:

– Сам не пойму, как это получается. Словно накатывает… И ничего не было, никакой контузии или аварии – совсем ничего. Жил себе и жил, стриг бабло с рынков и магазинов, на разборки с пацанами ездил. Думал, поднимусь по бабкам, открою заводик какой-нибудь – колбасный или пивной. И вдруг в один день все опротивело. Как будто оскомина от самого себя. Начал думать – как живу, зачем? Пробовал водку, по бабам, так, сяк… Извини, Ева.

– Ничего, я немного в курсе, откуда дети бе-рутся.

– Ну да, конечно… Вот и вышло, что сперва начал задумываться, а потом вообще стало накатывать, – рассказывал Жора. – Вижу картинки всякие и сам не пойму, что вижу. Тут я окончательно решил разобраться… А ты откуда про меня знаешь, Альберт Петрович?

– Он нашел книгу, – догадалась Ева. – Ребята, он все-таки нашел книгу Скворцова!

– Разумеется.

– Но как?

– Живу долго, – объяснил я.

– Очень долго? – мгновенно отреагировала красавица.

Я помедлил мгновение. Хотят правду? Будет им правда.

– Около миллиона лет, – честно ответил я. – Вроде бы больше, но насколько больше – не могу сказать, сам не знаю. Календарной системы тогда еще не водилось, по крайней мере, у людей. Вообще, вопрос времени в те времена никого не волновал, самого понятия времени в языке еще не было. День – ночь, зима – лето – обходились этими категориями.

– Маловато для жизни, – сказал Толик.

– Ну было еще понятие «в прошлом». Прошлая ночь, прошлая зима, прошлый голод – этого обычно хватало.

– Интересно. Хотел бы я пожить в безвременье, – хмыкнул Багор.

– Свои минусы тоже имелись. В процессе эволюции развивались не только мозги и мышцы, менялась и продолжительность жизни. Там, в твоем нынешнем возрасте, ты был бы уже больным и немощным. Середина четвертого десятка – глубокая старость для пещерной эпохи, мой юный продукт эволюции.

– Ох, нет в жизни совершенства…

– И не будет, – подтвердил я. – Не задано изначальными параметрами.

– Вы сказали, Альберт Петрович, у людей? Кто-то еще жил на Земле? – спросила Ева, снова выделив главное.

Скворцов не преувеличил, девушка действительно проницательна и умна.

– Жили. Точнее, встречались. Кого здесь только не было, в сущности. Проходной двор, а не планета.

– Расскажите, пожалуйста!

– Расскажу, – кивнул я. – Сидишь, бывало, дурак дураком, чешешь лохматое брюхо, раздуваешь угли в пещере, а они по небу туда-сюда, туда-сюда… С дикарями, знаете, загадочные «они» считались не больше, чем с дошколятами на семейных советах.

Как ожидал, все заулыбались.

Я внимательно смотрел на них. Толик помешивал чай ложечкой, Жора отламывал кусочки печенья и кидал в рот, Ева, сложив руки на коленях, сплетала и расплетала длинные пальцы. И все трое, в свою очередь, выжидающе поглядывали на меня.

Хорошие ребята. Искренние, ищущие, они мне нравились. Честно сказать, до последнего не хотелось втягивать их в игру, которая разворачивалась вокруг наследства Скворцова. Слишком опасно. Слишком серьезные силы вовлечены в это дело, раздавят походя и не оглянутся.

Несложно догадаться, что спрятанная рукопись – лишь предлог, чтобы столкнуть лбами противоборствующие стороны. Я, правда, не дочитал ее до конца за недостатком времени, но тайный замысел Николая Николаевича уже виден. Как он писал – школа иезуитов, да. Эти всегда любили хитросплетения – ни слова в простоте. Интересно, как Скворцову удалось настолько распиарить собственное творение, что за ним стали гоняться, как за волшебным манускриптом?

В общем, учитель все сделал правильно. Он сделал, что мог, кто сможет – пусть сделает лучше. Эта латинская поговорка Feci quod potui, faciant meliora potentes была высечена на моем надгробии в неком тысяча лохматом году. А что? Мне понравилось. Потом. Хотя с камешком-то поскупились наследнички, мрамор мог быть побольше и покрасивее. Зажабили! – оценил я полтысячелетия спустя…

Вот только с учениками нехорошо получается, продолжал думать я. Опасно втягивать и остановить уже не выйдет. Полезут сами, не понимая, с чем имеют дело, и шансов на выживание у них вообще не останется.

– А если серьезно, Альберт Петрович? – спросила Ева. – Расскажите…

Такая же настойчивость, как у ее тезки-прародительницы. Зануда она все-таки, та, которая пра-пра-пра. Была, разумеется. Знал бы, что именно ее гены лягут в фундамент народонаселения, грохнул бы каменюкой, честное слово!

– Расскажу, – повторил я. – Только давайте для начала поговорим о более насущном. Хотя бы о том, кто преследовал Николая Николаевича Скворцова. Фамилия, имя, отчество, социальное положение, цели, средства. Версии допускаются, предположения приветствуются.

Они начали переглядываться.

– Мы сами не очень-то знаем… – начал Багор. – Всего – точно не знаем, Николай Николаевич просил нас держаться подальше от этого. Так надо, мол… Да если бы мы знали, чем кончится…

– Мы тут провели свое небольшое расследование и выяснили, что за Николаем Николаевичем следили люди некоего Бабая, – четко, по-военному, доложил Толик. – Он же Антон Игоревич Бабайцев, генеральный директор охранного агентства «Нас рать!». Тип агрессивный, жестокий и непредсказуемый, замешан во всем мыслимом и немыслимом криминале, за исключением разве что скотоложества.

– А что так? – улыбнулся я. – Не любит?

– Не приветствует, – невозмутимо подтвердил Толик.

– На человека, бескорыстно интересующегося эзотерикой, Бабай похож меньше всего, – добавила Ева. – Он из тех, кто задаром задницу не почешет. Его определенно кто-то нанял.

Я опять вспомнил толстую рожу и маленькие злые глазки… Бабай, значит. Подходит ему. Кличка сидит, как влитая.

– Что ж, предположения обоснованные, выводы правильные. Остается узнать имя нанимателя… Жора, ты же спец по криминальному миру, есть варианты?

Багор задумчиво почесал бритую голову:

– Вроде бы есть одна мысль… Здесь недалеко, под Тверью, живет некий Кома. Он вроде как местный криминальный авторитет, смотрящий по области от воров. Он меня должен помнить, мы с ним вместе чалились в Коми, в ИТК 17–84. Уж он наверняка знает, кто стоит за Бабаем, Кома всегда все знает. Информация у воров поставлена…

– Да, любопытство губит не только кошек. Насколько я в курсе, информация у воров поставлена не только на вход, но и на выход, – несколько двусмысленно подтвердил я. – Тогда чего мы ждем? Поехали к Коме?

По-моему, они меня не совсем поняли. Ладно, не важно…

– Альберт Петрович?

– Да, Ева?

– А можно будет почитать книгу?

– Прямо сейчас? – удивился я.

– Нет, вообще.

Гены! Мне захотелось напомнить красавице свою недавнюю сентенцию про любопытство. Помешали – дверной звонок разразился заливистым треньканьем.

– Кого-то ждете, Альберт Петрович? – быстро спросила Ева. Жора и Толик заметно насторожились.

Я недоуменно пожал плечами. Махнул ребятам рукой:

– Спокойно, хлопцы, рано трубить тревогу… Нет, не нравится мне этот звонок – от электричества трудно добиться настоящего звука, – поделился я между делом. – Помнится, когда-то был у меня… скажем, в замке, медный гонг. Основательный такой, в рост человека. Звучал почти как набат, только еще пронзительней… Вот его бы сюда повесить – соседи бы по ночам как груши с кроватей сыпались.

С этими сладкими мыслями я пошел открывать.

За спиной смеялись.

* * *

– Участковый инспектор старший лейтенант полиции Шестипальцев! – Стоя на крыльце, он представился по всей форме, четко приложив ладонь к козырьку мятой фуражки.

– Здравствуйте! – ответил я сквозь приоткрытую дверь. – Какая нечаянная радость!

Хотел улыбнуться, но вместо этого сам собой получился зевок. Не слишком прилично.

– Отдыхаете? – догадался он.

– В четыре часа утра? Как вы могли подумать?

Пухлощекий Шестипальцев предпочел не заметить иронии. Вздохнул тоскливо:

– А у нас усиление…

– Продолжается?

– Нет, следующее объявили.

– Еще сильнее? – догадался я.

– Сильнее не бывает, – подтвердил он без энтузиазма.

– Разве что в следующем усилении…

– Это – может…

Тема явно исчерпывала себя. Я ждал.

Летние ночи короткие, пока мы с ребятами разговаривали разговоры, незаметно, по-кошачьи, подкралось утро. В его сером свете хозяйство Скворцова смотрелось еще более блекло. Да, гонг бы украсил… За дощатым забором презрительно щурился решеткой радиатора роскошный автомобиль Евы. Муж подарил? Мог бы. Только, что интересно, нет у нее никакого мужа, это сразу бросается в глаза… Рядом, наискось, пристроился на неширокой улице полицейский уазик. Возле него – все те же двое бойцов с автоматами. Уже курят, служивые.

– Так чему обязан, товарищ инспектор?

– Мне тут сказал один… – Он вдруг мелко хихикнул. – Товарищи, мол, опять в Парижах. А у нас господа вернулись.

– Когда возвращаются господа, появляются и холопы. Как-то сами собой разводятся. Наверно, он это имел в виду, – предположил я.

– Да? Про кого это он?.. – озадачился участковый. – А, ладно, к лешему его… Я вот как раз по поводу того, говорливого… Решил, знаете, заехать, предупредить. Вы, значит, приезжие, и они приезжие. Только что в город приехали, много их, восемь человек. Такие, знаете, бравые парни – увидишь на улице и сразу подумаешь, что не ходить бы уже никуда, чего зря болтаться… – рассудительно объяснил он. – Я вот подумал, может, вам интересно. Про них.

– Интересно, – не стал отпираться я. – Они приезжие, мы приезжие – прямая связь налицо. Спасибо за информацию!

– Служба такая… Приезжих-то мало у нас бывает, город тихий, спокойный. Спокойней только в Лошадиной Пади, но там уже вымерли все, кто мог.

– Ничего, мы уже уезжать собираемся.

– Ну и хорошо, и правильно. А то как бы не вышло что… Дай, думаю, заеду, скажу. По-любому хуже не будет, если скажу, чего не заехать-то… – продолжал многословно объяснять Шестипальцев.

Участковый инспектор, да, конечно… Нет, он что думает – я купился на его маску? В таком случае он плохо обо мне думает.

Что глаза – зеркало души – ерунда, разумеется. Движения и мимику тоже можно контролировать при определенной степени подготовленности. Но душа видна без всякого зеркала, ее не скроешь. Просто нужно не только смотреть, но и видеть. Так меня когда-то учили… Сколько лет назад? – на мгновение задумался я. Ох, сколько…

Ладно, пусть забавляется.

– Спасибо, инспектор, за заботу, я вам очень признателен… Дать сигарет? Для солдатиков?

Тут он, пожалуй, первый раз не выдержал, на секунду вышел из роли. Усмехнулся совсем не-по-шестипальцевски:

– Хватит им, обкурились уже… Желаю всего хорошего!

– Так и вам не хворать, – ответил я.

6

Небо уже посветлело, но внизу, под разлапистыми елями и стройным частоколом осин, все еще ежился сумрак. Пахло прелью, свежестью, разноголосо перекликивались ранние птахи. Не-умолчно шумели и поскрипывали – игривый Стрибог, Повелитель Ветров, теребил листья и тревожил ветки от избытка силы.

Оба брата шли споро, ловко уклонялись от встречных веток или отводили их, предупредительно поглядывая друг на друга. От быстрой ходьбы оба разгорячились, хотя по раннему времени было не только сумрачно, но и прохладно. Одеты-то легко: льняные порты, рубахи с подпояской и вышивкой по отворотам, на ногах – кожаные постолы, на голове – очелье. Эта налобная повязка не только волосы держит, узоры на ней оберегают от Лиха Одноглазого и всевозможных бесов.

Старший брат остановился на миг, вдохнул поглубже. Хорошо в лесу – спокойно, привольно.

Младший неожиданно поскользнулся на хвойном ковре, судорожно схватился за ветку. Та громко хрустнула под рукой. Старший глянул на него с укоризной, покачал головой. Ничего не сказал. А что говорить, тереть язык по-пустому? Без того ясно, негоже древо ломать. Леший, Лесной Хозяин, обижается на такое, а коли он рассердится – жди беды. В трех соснах заплутаешь, на ровном месте оступишься, вместо воды из колодца камень вынешь.

Младший понял немой укор, оглянулся через левое плечо, три раза сплюнул. Да не будет с нами этого! – пробормотал он, отводя беду.

Отправились дальше. Как нарочно, младший опять оступился. Едва не упал, всплеснув руками:

– Уй, бл…

Он не договорил. Выпрямился, поймал на себе строгий взгляд старшего. Тоже понятно, в лесу ругаться – значит Лешего ругать. Он виновато вильнул глазами и невинно посмотрел в небо:

– Говорю, хороший будет день, Остомысл. Вёдро стоит.

– Хвала богам, Родима, – сдержанно подтвердил тот.

– Вечор вроде тучки набегали, к утру, думал, задождит. А вишь, растащило.

– Хвала богам…

Остомысл и Родима остановились, только выйдя к дороге. Постояли немного, таясь за порослью орешника, осмотрелись без спешки. Нет, никого вокруг. Ни души. Серая, с выщерблинами, лента асфальта ровно прорезает лес, на обочине ждет хозяина ярко-вишневый седан.

Братья направились к машине. Пискнула сигнализация, открылся багажник. Подойдя, принялись переодеваться. Старший, Остомысл, сменил порты и рубаху на строгий английский костюм-тройку с однотонным галстуком. Младший, Радима, оделся попроще – джинсы, растоптанные кроссовки, рубашка в клетку.

– Поехали? – спросил Остомысл красивым, густым баритоном, выравнивая узел галстука перед боковым зеркалом.

– Да, тронулись. Мне сегодня пораньше бы подскочить на работу. Вчера в седьмом доме слесаря трубы меняли в подвале, нужно глянуть, чего они там напортачили.

– Ага… Я тебя, Федя, до поворота на Энгельса подброшу. Устроит?

– Годится, Максим Евгеньевич. Оттуда до седьмого – два шага с припрыжкой.

– Седьмой – это девятиэтажка, где «Промтовары» внизу?

– Следующая за ней.

– Ладно, довезу, крюк невелик.

Машина лихо развернулась на пятачке и двинулась в сторону Скальска, отсчитывая выбоины глухими ударами подвески.

– Эх, дороги… – вздохнул нотариус, жалея новое авто.

– Пыль да туман… – подтвердил Федя. Тоже вздохнул. Ему на машину еще копить и копить. Разве что в кредит залезть? Взять такую же, яркую, как жопа макаки… Но жена боится, насмотрелась ящика идиотов с ужастиками из жизни коллекторов.

Долго ехали молча. Устали оба. На капище собрались в полночь и до утра жгли костры, разговаривали с богами. Разговаривали, конечно, волхвы, но и остальная община не сидела праздно, помогала чародейному таинству.

Нотариус Максим Евгеньевич Храпов и техник-смотритель ЖЭКа Федор Зайцев не были братьями. Не были они даже дальними родственниками. Но что такое родство, если вдуматься? В каком-то, не таком уж далеком колене мы, славяне, все друг другу родня, так говорит волхв Остомысл… А если отмерить от тех благословенных времен, когда чтили Сварога-старейшину, Даждь-бога, хозяина времени, Рода Основателя, Перуна Сереброголового и остальных исконных богов, – все давно уже братья и сестры. Если б помнили, что все мы, как один, родичи, не было бы в стране таких бед…

– А Синь-камень все-таки горячеет, – вдруг сказал Остомысл.

– Нешто по правде? Может, солнышком его напекло? – сразу насторожился Родима.

В общину он пришел недавно, но уже показал себя. Не зря Остомысл сделал его братом-хранителем, а совет старейшин подтвердил – да, достоин.

Федор Зайцев, бывший капитан внутренних войск, часто скучал по жарким делам в горячих точках. Вроде ничего хорошего – война, кровь, грязь, водка, но вспоминается с ностальгией. А ведь там мечтал – демобилизуется, вернется в Скальск, поднимет материно хозяйство, заживет как кум королю с красивой женой Еленой… Боги, исполняя желаемое, исподволь испытывают людей на прочность, так говорит Остомысл.

– Ага, солнце… С чего бы вдруг? – скептически хмыкнул волхв. – Никогда еще златоликий Хорс не касался Священного камня. Прошлым летом, вспомни, какая жара стояла, а Синь-камень прохладным был.

– Ну не знаю…

– Чего тут знать? Опасность близко, вот камень и дает знак. Чернобог, повелитель зла, уже клыки скалит… Ты, кстати, зачем по приезжим стрелял?

– Да это не я, это Брыкин… брат Рагведа. Он пулемет наладил, тот, немецкий, который по осени в землянке нашли. Чой-то, говорит, машины с московскими номерами у нас разъездились? Чешут, говорит, как у себя по бульварам, дай-ка я их пугану слегонца.

– Не надо было разрешать.

– Так я и не разрешал! Не успел.

– Ох, дети, дети… Все бы вам в железки играться, – мудро вздохнул Остомысл. – А танк на ходу?

– Какой из них? «Пантера» – нет пока, в движке ковыряемся. Клинит, срань фашистская, хоть разорвись. Зато «тридцатьчетверку» отладили полностью, работает, как часики тикают, – доложил отставной капитан. – Да там и дел-то было – воробей чихнул… Хорошо их собирали, надежно.

– Хвала богам.

Помимо прочих обязанностей брат-хранитель отвечал в общине за вооружение. Благо есть где взять и что взять. В здешних лесах и болотах почти год шли бои между нашими и немцами, войска то наступали, то отступали. Раньше здесь толклись черные копатели, но все, понятно, не раскопали – глухих мест достаточно. Копателей отвадили быстро и жестко. Потому что не нахрапом нужно идти по земле, чтить надо богов и духов, они и ответят, так говорит Остомысл.

И еще говорит: древние боги приветствовали силу и смелость человеческую и чужих богов уважали. И был мир. Новый Бог никого не принимает, кроме себя. И стала кругом война. Сменяли братство на рабство, и пошел брат на брата – рабы родства не помнят.

На свою первую войну молодой лейтенант Зайцев уехал христианином, может, не самым верующим, но не сомневающимся. Вера ушла, как вода сквозь пальцы, когда он, вместе с похоронщиками, по окопам собирал в пластиковые мешки куски ребят из своего взвода, восемнадцатилетних пацанов зеленых, еще толком не живших. Первый раз подумал тогда – мир устроен неправильно. Все неправильно! Общество, где с торжественными молебнами посылают на убой собственных детей и на этом еще наживаются… Так не должно быть, потому что быть не должно никогда! И никакие объяснения с точки зрения объективных причин здесь не прокатывают.

Спасибо волхву Остомыслу, после их бесед на многое глаза открылись. И думать начал, и на мир смотреть по-другому…

– Вот что ты сделаешь, Родима. Слушай внимательно, – сказал волхв, озабоченно хмуря густые брови. – Эти, приезжие, не просто так в городе объявились. Чувствую я, многое они знают, многие тайны у них за плечами. И Синь-камень нам на то указывает, ага… А нам нужно знать, что происходит. Тайна – тот же меч булатный, его нужно на своем поясе носить, не на чужом.

– Бандит толстый ничего не подозревает?

Остомысл усмехнулся:

– Бабай-то? Что он может подозревать? Он обратился к нотариусу из маленького городка и видит перед собой нотариуса. Думает, за деньги для него здесь в лепешку расшибутся. Жадность да глупость – сразу две повязки на глазах человека, ага… Значит, слушай, сделаешь так…

Федя слушал внимательно. Озабоченно хмурился, прикидывая в уме. Кивнул:

– Сделаю, Максим Евгеньевич. Вот только трубы в подвале проверю, с Шулимовым переговорю по поводу котельной и сразу займусь.

– Чего там в котельной? – заинтересовался Храпов. – Опять горячую воду начнут отключать?

– Как обычно в котельной – все через задницу! – скривился техник-смотритель.

– Гаврилюк же обещал по телевизору, что наладят.

– Обещать легко…

7

В сторону Москвы Леха и Груздь выехали рано, едва начало светать. По раннему времени меньше риска случайных свидетелей, рассудил зам Бабая.

Машину он вел плавно, медленно, почти тащился. При пятилитровом движке – мучение, а не езда. Нога на педали газа каменеет – все время приходится ее сдерживать, чтоб не поджать газ сильнее. Но Груздю действительно было плохо, растрясло дорогой башку. Один раз он попросил остановиться и блевал на обочине, зеленея лицом.

Сотрясение у него действительно серьезное, подумал Леха. Как исполнительный подчиненный мог бы и сам загнуться, не заставляя начальство руки марать.

Он терпеливо ждал, на всякий пожарный приглядывая за увечным в зеркало заднего вида. Нет, возвращается… Не чует скорый конец. А еще говорят – интуиция.

Куда его везти, понятно. Есть у Лехи в безлюдном углу Подмосковья (как ни странно, пока остались такие!) одно болото, которому он скормил уже несколько трупов. Сказка, а не болото – километры сплошной глухомани. Из воды жмурики рано или поздно всплывают, а из болота – хрен по деревне. Вопрос, как его довезти туда – тушкой или чучелом? – усмехнулся он про себя.

Когда Груздь поинтересовался, куда они едут, свернули вроде, Леха с ходу на него наехал. Ты что, мол, думаешь, я тебя в бинтах потащу через центр Москвы, чтоб каждый мент делал стойку на раненого бойца?! Больничка-то за городом, вот и поедем окольными тропами, так надежнее! Я же тебя учил, черта битого: осторожность и безопасность – первое дело! Или у тебя окончательно мозги отшибли?!

Но сам понял – пора, а то заподозрит. Груздь – дурак, но не круглый. Квадратный, вроде кирпича.

Притормаживая, Леха наскоро огляделся – никого вроде на дороге. Свернул к обочине, остановился.

– Что…

Больше Груздь ничего не успел сказать. Федоров отработанным движением накинул ему на шею удавку, быстро закрутил деревянную ручку.

Бултыхаясь, Груздь разбил пластик бардачка. Жалко, придется менять крышку. Она дорогая, в этом немецком монстре все дорогое, любая гайка…

Парень наконец обмяк и остекленел взглядом.

Вот и все!

Главное, не надо никаких грозных слов и прочих киношных красивостей, давно вывел для себя Леха Федоров. Решил убить – делай сразу, не думая. Именно в тот момент, когда решил, не позже.

Для верности Леха еще подержал удавку. Гаррота с ручкой – надежное, по-европейски добротное изобретение итальяшек. Мафия у них говеная, одни понты, но инструмент удобный, не придерешься…

Достаточно, мертвее уже не будет! Леха убрал удавку, закрыл воротником след на шее мертвого, затянул парня в ремень безопасности, пристроил голову, чтоб не болталась.

Едем дальше! Везти труп в багажнике – палево голимое, поэтому просто едем. Один за рулем, другой рядом спит. Выпил лишнего человек, со всяким бывает.

До заветного болота Леха Федоров добрался без ненужных встреч. Взмок как мышь, пока тащил на себе тяжелое неподатливое тело. Кинул в знакомую топь, морщась от болотной вони.

Труп тонул медленно, но надежно. Потом Леха долго смотрел, как сходится ряска, не спеша затягивая окно в тине.

Вот и все. Прости, Груздь, так надо…

После убийств у Лехи Федорова всегда наступало странное состояние – особая, беспокойная приподнятость. Можно сказать – окрыленность. Чувствуешь себя хозяином чужих жизней, настоящим вершителем судеб. Почему люди всегда воюют? Да потому что нравится! Жмешь на спусковой крючок, и мир меняется навсегда – можно и так рассудить…

Как обычно в подобном настроении, строчки сложились сами собой:

– Назвался Груздем,

Полезай в чернозем.

Такая судьба,

Что жизнь, как ботва.

Сегодня цветешь,

А завтра – под нож.

Прощай, дорогой,

Тебе вечный покой!

Леха помедлил, оценивая свое новое творение. Повторил шепотом несколько раз, катая на языке каждое слово. А что, неплохо. Пацаны бы одобрили. Если бы Груздя хоронили по-человечески, он бы обязательно прочитал на поминках.

С ботвой, правда, не слишком гладко выходит, сообразил он. Картошку лопатой копают, уж никак не ножами. И не сразу после цветения, а по осени, когда клубни нальются. Сам деревенский, накопался картошки в былое время, ему ли не знать.

Впрочем, поэзия к жизни относится с большим допущением. Эту фразу он услышал когда-то давно, и она ему так понравилась, что запомнил. Как допущение и ботва в строчку. Сойдет…

Леха достал блокнот – в кожаном переплете, с золоченым тиснением, ребята подарили в знак уважения к его творчеству, – записал стишок, аккуратно, округло выводя буквы. Подумал и приписал: «В память Геннадия Алексеевича Андриянова, 32 лет, погоняло – Груздь».

Вот и все. Теперь надо все-таки заскочить в Москву, есть одно дело… Потом можно мчать в Скальск, к Бабаю. Ждет небось.

Ничего, дождется!

Леха Федоров усмехнулся, сунул блокнот в карман и пошел к машине, хлопая себя по лицу и рукам. Комары здесь – аспиды с крыльями.

Часть 3

Синий камень

1

Н. Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации» Из главы «С точки зрения материализма»

«…что такое реинкарнация? Поверьте, за свою долгую жизнь (согласен, самому смешно, когда одну жизнь называешь долгой) я прочитал массу определений, объяснений и предположений. Среди них есть даже полностью материалистическое, к которому не придрались бы и теоретики марксизма-ленинизма. Мол, все, что происходит с человеком в течение жизни, записывается не только на клетки мозга, но в качестве дубликата пишется в генах, благо места в микромире достаточно. Богиня Эволюция любит дублировать важные системы. Мы лишь потому не имеем два сердца, две печени или, скажем, два желудка, что при таком глобальном тюнинге пищи потребовалось бы в несколько раз больше. Не в два, именно в несколько, взаимодействие между органами тоже надо обеспечивать энергией. Это уже, пардон, расточительно для природы. Кстати, подобные существа встречались когда-то, только они не выжили. Вспомните хотя бы мифических циклопов. Когда Царь-Козел приказал разрезать одного на куски, выяснилось, что устроен он действительно с большим запасом… Но я сейчас не о том.

Итак, с генами из поколения в поколения передается накопленный багаж знаний, правда, плотно упакованный и зашифрованный. Некоторые люди от природы наделены возможностью его достать, раскодировать и начать пользоваться. Остальные пока работают как звенья-передатчики от поколения к поколению. Именно что пока. Развить в себе способность пользоваться опытом предков человечеству еще предстоит. В сущности, вся наша цивилизация развивается именно таким образом – путем сохранения информации, будь то наскальные рисунки или компьютерные флешки. Просто человек, увлекшись внешними носителями, еще не дошел до терабайтов внутри себя. Люди станут людьми, когда за плечами будет не только диплом об образовании, но и весь набор проб и ошибок предков. «Человек современный», объявив себя венцом творения, поторопился, как блоха на сковороде. Пока мы лишь заготовка, деталь с намеченными контурами, которую неторопливо шлифует время. Или – природа, эволюция, Бог, Высший Разум (подчеркнуть в зависимости от убеждений).

Теория, согласитесь, не лишена стройности. Ее косвенным подтверждением служит то, что от века в век растет число людей, обладающих реинкарнационной памятью. Если, например, в Вавилоне это было нечто из ряда вон, единицы за многовековую историю, то в Москве сейчас я могу назвать трех «долгоживущих» людей, обладающих полной реинкарнационной памятью, и несколько десятков – частичной. И дело не в плотности населения. Не хочу загружать читателя статистикой, поверьте на слово, прогресс явный, и, как свойственно прогрессу, движется в геометрической прогрессии. Скажем иначе, человечество просыпается, встает из беспамятства, с этим ничего не сможет поделать даже Всемирный банк развития.

Теперь о «дырах» в теории генной памяти. Ни одна научная или наукообразная теория без них не обходится, и данная – не исключение. Здесь, например, совсем не объясняется роль души. А ведь эта субстанция, весящая, как уже установлено теми же материалистами, 9 грамм, играет в человеческой жизни роль гораздо значительнее своего физического веса.

Возражение второе. Как я уже поминал, реинкарнация не происходит в строгой хронологии летоисчисления, прямое подтверждение тому – воспоминания людей, которые уже жили в будущем. Таким образом, теория последовательной передачи генов теряет здесь один из своих краеугольных камней – а именно последовательность.

Понимаю, что данный тезис требует не голословного утверждения, а доказательств. Пользуясь случаем, выражаю здесь огромную благодарность моим помощникам, в первую очередь – нашей Еве, Евгении Барышевой, владеющей несколькими языками, и Анатолию Фомину (хм, очень владеющему языками…) Ребята всерьез поколесили по миру и собрали несколько десятков «воспоминаний о будущем». От самых разных людей, не связанных между собой, из разных уголков земного шара… Нет-нет, не думайте, что мы носились по миру и собирали впечатления сумасшедших, соря деньгами. Напоминаю, что могу сопоставить чужие рассказы с собственным опытом. Мои помощники (а правильнее сказать – соавторы и коллеги) тоже постепенно научились отбирать зерна от плевел. Кроме того, в данных исследованиях вполне можно положиться на старый добрый метод сравнительного анализа. Если в исповедях разных, незнакомых между собой людей вдруг начинают совпадать детали и черточки… Словом, понятно.

Закономерный вопрос – если память передается с набором генов, как чемодан с книгами, откуда знания о будущем? Итак, мы приходим к выводу, что, при всей логичности, объяснение реинкарнации как сохранения у потомков генетической памяти предков далеко не все объясняет.

Возражение третье. Кто сказал, что реинкарнация – чисто человеческое явление? Нет, я не о животных. Хотя, уверен, и с ними было бы интересно поговорить об этом, если иметь возможность коммуникации. Но я о тех сущностях, которых называют богами, демонами, духами, словом, созданиями нематериального мира. Как мне удалось установить и отчасти доказать, они тоже подвержены реинкарнации. Они, которые настолько не материальны, что в их существовании сомневается преобладающее большинство человечества.

Позднее реинкарнации божественных и демонических сущностей будет посвящена отдельная глава данной рукописи, тема обширная, интересная и малоизученная. Пока же просто ссылаюсь на этот факт в качестве опровержения материалистической теории. Существуют ли гены и хромосомы в нематериальном мире, скажем так, в мире чистых энергий, где процессы идут совсем по-другому? Ох, сомнительно… А реинкарнация, тем не менее, существует!»

2

К авторитету Коме мы двинулись сразу после предупреждения участкового, как только полицейская машина скрылась за поворотом улицы.

Расположившись на заднем сиденье, я быстро задремал и дороги почти не видел. Ева не изменила своей лихой манере вождения. Приоткрывая глаза, мне оставалось успокаивать себя древним понятием «кисмет». С восточным фатализмом спится спокойнее, особенно на скорости под 150 км.

Неплохо выспался. Очнулся часа через два, уже перед жильем криминального авторитета. Где-то в окрестностях древней Твери, несостоявшейся столицы Руси. Этим можно было себя утешить, что проспал город – не состоялась же. Да и неловко, честно говоря, смотреть в глаза тверичам после похода царя Ивана. Как-то тогда получилось… излишне резко. Хотя им тоже стоило бы поумерить амбиций. Из Московии – да, но нечего было сразу хвататься за топоры и дубье и переть, как быки на ворота, прямо на самопалы и сабли людей государевых…

Ладно, дело прошлое, вздохнул я, разглядывая авторитетный замок. Назвать иначе этот ночной кошмар архитектора не поворачивался язык. Кирпичный трехметровый забор с зубцами и ложными бойницами, башни, башенки, эркеры, флюгера, завитушки, вычурные балкончики чугунного литья. При общей массивности и несомненной дороговизне просматривалось в этом сооружении нечто мультяшно-аляповатое, словно ребенок взял карандаш и дорисовал к первоначальному проекту всяких «красивостей».

Покажи мне свой дом, как говорили древние.

Охранник долго и бдительно допрашивал нас через переговорное устройство – кто такие, откуда, зачем и по какому поводу. Судя по долгим паузам в разговоре, одновременно докладывал о нас наверх.

Понимая правила игры в бдительность, мы отвечали подробно и терпеливо. Наконец, поступило распоряжение пропустить Багоркина и еще кого-нибудь. Одного, не больше.

– Альберт Петрович, сходим?

– Обязательно. Когда еще выпадет…

Сопровождаемые строгим охранником в мрачном костюме, мы прошли по мощеным дорожкам, полюбовались на ряд аккуратных сосенок и натуральные валуны почти натурального водопада перед бассейном.

Богатая жилплощадь – сам теперь домовладелец, могу сравнивать. И кто придумал странное выражение, что честно жить выгоднее? Соврал автор, в любом историческом периоде и при любой власти ложь и обман приносят в разы превосходящие дивиденды. Так мир устроен.

Кабинет авторитета располагался на втором этаже. Охранник постучал и приоткрыл перед нами дверь, изобразив стальную улыбку. В смысле, показал металлические коронки. Мы расценили это как приглашение.

Кабинет оказался под стать замку – смесь хай-тека с антиквариатом. Сам хозяин был принаряжен в нечто красно-плюшевое с золотыми висюльками – то ли пижама, то ли парадно-выходная форма венгерских гусар. Впрочем, глянув внимательнее, шутить по этому поводу не хотелось. Тяжелые, выпирающие кости запястий и щиколоток, развернутые прямые плечи, широкая плоская грудь сходит треугольником к тонкой талии. Тугая шея перевита венами, лицо – острое, глаза – цепкие. Не мускулистый, а жилистый, не ловкий, а резкий… Опасный человек, это сразу чувствуется. Работа такая.

– А, Багор! Вот уж кого не ждал, того не ждал… Заходи, дорогой, заходи! А с тобой кто?

– Альберт Петрович, если позволите, – поспешил представиться я.

Смотрящий по области восседал в белом офисном кресле за резным рабочим столом темного дерева. Как мы скоро узнали – семнадцатый век, Франция, секонд-хенд, в натуре.

– Позволю, дорогой. Пока позволю… – прозвучало многозначительно. И снова Багоркину: – Ничего живу, а?

Жора выразительно развел руками, показывая, что слов нет, одни эмоции.

– То-то! Это тебе не Коми, братан. Помнишь ИТК 17–84, барак до боли родной?

ИТК 17–84 Багоркин помнил. И еще многое что. До боли.

– А я слыхал, Багор в завязке теперь. Ушел от дел. Или врут люди?

– Не врут, Кома.

– Правильно, люди не врут… – прозвучало тоже с потаенным смыслом. – Да ты присаживайся, Багор, в ногах-то правды… И ты присядь, уважаемый…

– Альберт Петрович, – послушно подсказал я.

Если авторитет был рад нашему приходу, то умело это скрывал. Или же просто привык давить с ходу на всякого собеседника. Манипулятор, по всему видно, изрядный, это уже в крови. Я знаю подобный типаж, встречал. Такие обычно добиваются многого, если им удается справиться с главным врагом – с самим собой.

– Пусть так… А скажи-ка мне, Петрович, ты, часом, не легавый? – вдруг спросил Кома, жестко прищурившись.

– С чего ты взял? – вскинулся Багоркин.

– Глаза у него… внимательные.

Организованная преступность. Ничего, в сущности, не меняется… Помню, некоему царю в почти забытой теперь стране Урарту так надоела организованная преступность, что он приказал собрать всех главарей кланов, зашить в мешковину и утопить в реке. Советники говорили – зря, не стоит, государь, на их место встанут новые, еще более жадные. И встали, не прошло и полгода. Но мешковины в государстве хватало. Так что после четвертого или пятого повторения выяснилось, что прав царь, а не советники, и организованная преступность существует до тех пор, пока ей позволяют организоваться.

Конечно, там было проще, закон начинался с моего слова и кончался им же. Даже тираном потом не назвали. Большинство подданных были очень довольны, кланы всем стояли поперек горла. И советники крепко усвоили, что мешковины в стране хватает…

По понятным причинам я не стал делиться этими воспоминаниями.

– Упаси меня господи! – сказал я.

– Отвечаю, что нет! – быстро добавил Жора.

– Я – писатель, – пояснил я.

– Три романа написал, – сообщил Багоркин.

Кома пристально глянул на меня, потом на него:

– Главное, чтоб не оперу… Ладно, твоя ответка, Багор. – Он длинно, с удовольствием потянулся. Висюльки на пижаме-форме пришли в движение. – Ты мне сказал, я услышал. Я тебя знаю, пацан ты всегда был правильный. Говори, с чем пришел, может, помогу чем.

Багоркин коротко рассказал про Скворцова, про книгу, которую он писал в Скальске, про бойцов Бабая, которые за ним следили и, возможно, убили. Без подробностей, но достаточно внятно.

Кома задумался озадаченно.

– Что-то писатели нынче распоясались не по-детски… К дождю, что ли? – хмыкнул он. Нахмурился: – Бабай, Бабай… Знаю такого кадра, слышал. Не блатной, не из наших. Люди говорили – отмороженный он конкретно, кровь на нем лютая, это точно. Сейчас вроде бы масть сменил, перекрасился в комерса. Но ты ж понимаешь, брателло, цена той краски… Ну и что ты от меня хочешь? Я-то здесь каким боком?

– Хочу знать, Кома, под кем он ходит.

– Только за этим привалил?

– За этим. Если знаешь – скажи.

Авторитет опять сразу не ответил. Резко, одним движением поднялся, подошел к яркой картине на стене, где голая золотоволосая женщина с бедрами матроны и талией старшеклассницы гарцевала на взбрыкивающем вороном жеребце. Движением кисти сдвинул амазонку в сторону. Под ней оказался сейф.

– Сейчас вы увидите самые сокровенные тайны организованной преступности Тверской области, – предупредил он.

– Отвернуться?

– Еще чего! Зырьте, пока разрешаю.

Неуловимо пробежав пальцами по кнопкам, Кома открыл сейф. Вместительные внутренности оказались почти пустыми. На верхней полке стояли в ряд четыре бутылки водки, на средней полке – пачка импортных денег, на нижней – два пистолета с запасными обоймами и горстка патронов россыпью. Авторитет ухмыльнулся и взял бутылку.

– А где же тайны?

– Здесь. В этом и есть наша главная военная тайна! Что никаких тайн и в помине нет. Да и какой идиот будет хранить тайны в настенном сейфе? Его открыть, как два пальца…

– Ты специалист, тебе виднее, – усмехнулся Жора.

Мы выпили за встречу. Хорошая водка.

Я понимал, что Кома тем временем быстро прикинул, каким боком все это его касается, как может коснуться и что вообще из всего этого можно вымутить. Тоже ясно, об интересах Комы должен думать сам Кома, потому что некому больше… Но также я видел, что ничего полезного для Комы Коме в голову не приходит. Даже обидно.

Организованная преступность. Старый, проверенный принцип: вход – копейка, а выход – рубль. Нет, ничего не меняется…

– Сигары хотите? Нет? Ну и правильно, ну их, говно кубинское. Купил сдуру целый ящик, вот и стоят, пылятся. Это ж какая дыхалка нужна для этих сигар – как у паровоза, по ходу… Лады, Багор, я тебя знаю, ты меня знаешь, – решился, наконец, он. Налил себе снова. – Есть такой человечек – Север Семенович Закраевский. Богатый он, высоко сидит. А поднимется вскорости еще выше, люди так говорили, люди знают… – начал рассказывать авторитет, мелкими глотками, как воду, отхлебывая водку.

Если судить по его рассказу, про Закраевского «люди» действительно знали много. Потому что сначала, когда тот еще начинал, на него пытался наехать Петя Монгол. И где теперь Петя? Пете теперь спокойно под красивым памятником и пушистыми елочками. Дурак оказался Петя, не усек расклад. Потом Закраевского решили прибрать к рукам сразу два умных человека: Габриель (ты его должен помнить, Багор, он в середине 90-х пол-Москвы в кулаке держал) и Арсен Крестовый. А где теперь эти умники? Правильно, там же, где Петя. А ведь какие люди, какими делами ворочали! С такой пурги бабло поднимали – как вспомнишь, так вздрогнешь. Потом еще кто-то пытался наехать, но это мелочовка, отморозки голимые, не стоит язык тереть… Теперь-то до Закраевского вообще с земли не допрыгнуть, в Кремль ходит, как к себе домой. Высоко встал…

Кома еще что-то говорил, но я уже не вникал, предоставил Жоре вести беседу. Я все понял! Закраевский… Я ведь видел его на экране телевизора, несколько раз видел! Еще тогда обратил внимание, отметил, что надо бы к нему присмотреться. Но как-то за текучкой забылось. Моя вина, уж я-то должен был понимать, что это лихо непременно будет разбужено…

Итак, в моем уравнении (учебник для случайных наследников, автор Н.Н. Скворцов) больше не было иксов и игреков. Правда, решать его все равно придется. Но тут требуется уже другая математика…

* * *

Провожать незваных гостей авторитет не пошел, не по масти, понимать надо. Охрана проводит и проследит, чтоб дверь не попутали. Хотя, честно говоря, Кома сам наблюдал, как они уходят, как садятся в машину. На экран его компьютера выводились изображения со всех телекамер, их по участку натыкано, как блох на барбоске. Береженого бог бережет, не береженого конвой стережет – факт.

Синяя «Вольво» резко тронулась с места и понеслась, как подорванная.

«Завязал, говоришь, Багор? А машинка не из простых, нет, номера фартовые… В салоне четверо. Бригада, – ухмыльнулся Кома. – Вот баклан, кого развести хотел…»

Он взялся за трубку. Пару секунд помедлил, припоминая номер. Набрал.

– Алло, Вася? Здравствуй, дорогой, Кома говорит из Твери. Помнишь такого?

– Гы, – сказал Вася.

Этот придурок не меняется!

– Я чего звоню-то тебе… Так, на всякий случай решил набрать. Тут хозяином твоим интересовались, мол, кто, чего, откуда… Я-то, понятно, не при делах, так, порожняком прогнал…

– Гы, – сказал Вася с большим интересом.

– Не, не то чтобы люди серьезные, так, семь-восемь, ваши не пляшут. Человечек, что интересовался – Багор некий, Георгий Багоркин, из бывших спортсменов, шерстил в свое время по рынкам в Замоскворечье. Бакланье, в натуре, дешевое… Он еще Бабаю вашему предъяву кинул, вроде бы какого-то Скворцова тот коцнул, учителя, что ли. Про книгу его толковал что-то, но тут я не понял ни хрена, я же не по книжному делу… Ты уж, Вася, передай Северу Семеновичу поклон от меня, ну, и все остальное, конечно… Я подумал – надо, не надо, позвоню, рука не отломится.

– Гы, – подтвердил Вася. Отключился.

Ублюдок! Но Кома знал, Вася передаст. Вася – это редкостный передаст!

Интересно, зачем Закраевскому такой урод, как он с ним трындит, если, кроме «гы», от него ничего не услышишь. Хотя уроды обычно преданные, рассудил Кома. Бросил смартфон на стол-секонд-хенд.

Вот теперь он все сделал, теперь Кома со всех сторон в белом, как фраер на променаде. Закраевский сейчас большой, как небо, может, вспомнит когда, отблагодарит мало-мало…

3

– Что думаешь, Алик? – спросил Жора, когда мы двинулись в Скальск.

– А что тут думать? Через сколько минут после нашего ухода Кома начнет связываться с Закраевским? Думаю, это произойдет быстро. Он вообще хорошо соображает.

– Кома – нормальный мужик, неплохой по-своему…

– Вот именно – по-своему, – уточнил я. – По правилам Комы, которые он периодически меняет в пользу… угадай, кого? Да ты не расстраивайся, Жора, еще не пришло время хлопать крыльями по тощим ребрам. Очень правильно, что прокатились к господину Коме, очень даже не зря. Перефразируя старую поговорку – погнались за одним зайцем, а поймали двух.

– Не понял, – честно признался он.

– Во-первых, мы установили, кто за всем стоит, – объяснил я. – Во-вторых, дали знать Закраевскому, что мы это установили.

– А что нам с этого?

– Ну, брат, ты меня удивляешь. И это спрашивает отставной бригадир группировки, можно сказать, мастер интриг теневого рынка… Как ты со своей бригадой справлялся?

– Как правило, волшебным пенделем, – усмехнулся он. – Дурак был, не приведи господи, самому теперь страшно вспомнить. Если б не Николай Николаевич…

– Ну а все-таки? – спросил Толик. – Я, например, тоже не понимаю.

– И вы, Ева, не понимаете?

В обращении с красавицей мне по-прежнему приходилось придерживаться строгого формализма. Она его упорно не переступала, оставалось соответствовать.

Старею, видимо. Скоро подкатишься этак гоголем к девушке в автобусе, а она: «Садитесь, дедушка, конечно, садитесь, я уступлю! Вам, наверно, трудно живется, какой-то вы весь облезлый. Может, вам денежек дать на хлебушек?» А что, реальная история! Именно так сказала одному моему приятелю-актеру некая прекрасная сердобольная фемина, чем довела престарелого дон-жуана практически до инфаркта.

Вот и попробуй объяснить, что душа человеческая знает свой долгий путь, поэтому стареть не торопится, лишь тело в этом смысле куда менее практично. Как утверждает Аська: шалунам с простатитом лучше резвиться на просторах медкабинетов.

Вспомнив про хлопотливую начальницу, я по-думал, что про унитазы до сих пор не писано. Даже не приступал. У нас написано, чтоб вы написали… – попробовал приступить я. Что-то есть. Рекламу не зря производят в расчете на идиота, глупость оседает в памяти вне зависимости от интеллекта… Нет, не стоит, не поймут шедевральности…

– Я, кажется, начинаю догадываться, Альберт Петрович, – прервала Ева мои творческие потуги. И тут же снова поджала газ, решив, что скорость не до конца запредельная. Ох уж эти убийцы на дорогах с накрашенными глазами.

Мы пишем, чтоб вы писали… Вы писали, чего же боле… Да чтоб мне остаток дней ходить в будку с дыркой в полу!

– Отлично, Ева, – сказал я. – Вам – отлично, остальным двоечникам объясняю: когда Закраевский узнает, что книга у нас и что мы теперь пристально интересуемся самим олигархом, он объявится в Скальске. – Я вспомнил тяжелое, грубо вырубленное лицо на экране. – Можете мне поверить, не усидит в своих олигархических высотах.

– Зачем он здесь нужен? – спросил Жора.

– Потому что в любом другом месте мне с ним не справиться! – Я подумал, что прозвучало слишком жестко, и добавил: – Скальск – это очень и очень непростое место…

– Место силы, – догадалась красавица.

– Вы, Ева, даже не представляете, какой силы…

Ребята что-то почувствовали в моем тоне, прекратили расспросы. Какое-то время ехали молча.

– Значит, вы все рассчитали заранее, Альберт Петрович? – вдруг спросила Ева.

– Думаю, почти все, – согласился я. К чему отрицать очевидное?

– Но как?

– Живу долго.

– И здесь политика, – прозвучало грустно.

– Всего лишь интрига, – поспешил оправдаться я. Объяснил: – Политика – это компромисс интересов, когда каждый получает хоть что-то из желаемого. А здесь мы ни на какие компромиссы не согласимся. Поэтому идем к своей цели при помощи типичной, рядовой интриги-многоходовки.

– С твоими способностями к словоблудию, Петрович, тебе нужно было стать депутатом, – расплылся в улыбке Багор. – Или даже президентом страны.

– Вот еще! – Я искренне фыркнул. – К тому же я был, спасибо. Больше не хочу.

– Депутатом?

– Царем. Был царем, вождем, был даже светочем веры, пророком одного забытого теперь бога, – пояснил я в ответ на их заинтересованные взгляды. – Поверьте, друзья, о той абсолютной власти, что я когда-то имел, современным правителям, опутанным всякими юридическими закорючками и интригами оппозиций, остается мечтать. Народ, помнится, в восторге кидался под мою колесницу, чтоб только своей смертью обратить на себя светлый взгляд повелителя.

– А вы?

– Давил. Нельзя же разочаровать подданных. Да и негуманно. Представьте, я милосердно объезжаю какого-нибудь бедолагу, а он потом, обливаясь слезами обиды, пилит себе горло тупым ножом в каком-нибудь вонючем проулке. Пусть лучше умрет на глазах у всех, под восторженные крики толпы. Опять же, пышные похороны от казны – награда за преданность.

Они примолкли. Я их понимаю. Для современного человека тот древний гуманизм звучит диковато. Люди все-таки меняются с течением веков, хотя не так быстро, как сами думают.

– Можно еще вопрос, Альберт Петрович?

– Рискните, Ева.

– Вы очень веселый человек… Не в том смысле, что все время хохочете, но – веселый, как-то по глазам видно, – попыталась объяснить она. – Не пойму, как это сочетается…

– Ах, вот вы про что. Про многую мудрость, в которой много печали? И кто умножает познание, умножает скорбь?.. Ну это тоже сказал человек, всего лишь человек. И сказано, на мой взгляд, не слишком удачно.

– Вы думаете?

– Уверен. Здесь перепутаны два различных понятия – знания и мудрость. Естественно, чем больше узнаешь о мире, тем больше узнаешь о его недостатках. Это знание… А мудрость как раз заключается в том, чтобы увидеть равновесие между добром и злом и радоваться ему. Другими словами, мудрость не может быть печальной, иначе это не мудрость, а всего лишь многое знание… Извините, Ева, вы точно уверены, что мы едем в правильном направлении?

– По навигатору.

– Ладно, поверим ему, – кивнул я.

– Долго едем, – подтвердил Жора.

– И ты туда же… – огрызнулась Ева.

Что-то все-таки было не так. А что – я не мог понять. Как заноза в пальце – вот она, торчит, но никак не подцепишь ногтями…

* * *

Дорогу из Скальска я, конечно, проспал, но все-равно мы ехали уж слишком долго. Через некоторое время Ева сама забеспокоилась:

– Не пойму, что случилось? Туда-то долетели со свистом.

– Просвистели какой-нибудь поворот, – невозмутимо констатировал Толик.

– Но навигатор показывает…

– Навигатор – не автомат Калашникова, когда-нибудь да подведет.

– Карта в машине есть? – спросил я.

– Кто же сейчас карты возит? Прошлый век.

– Много вы знаете о прошлом веке… – проворчал я.

Скоро стало окончательно ясно, что мы заблудились. Нужно просить помощи у местного населения. К счастью, мы доехали до населенного пункта – два-три десятка неказистых домов неровно вытянулись вдоль щербатой ленты асфальта. Перед въездом, как положено, торчала табличка с названием, но расшифровать ее не смогли бы и археологи. Зато имелся в наличии колодезный сруб. Рядом топтался мужик в кепке, телогрейке на голое тело, линялых семейных трусах, свешивающихся на тощие колени, и кирзовых сапогах. Он задумчиво курил, заглядывая в колодец.

– Я сбегаю, спрошу дорогу, – вызвался Толик.

– Давай, Толя. – Ева остановила машину и заглушила двигатель. Устало потянулась, расправляя плечи. – Это, случайно, не знаменитая Лошадиная Падь?

– Лошадей не видно, – хохотнул Багор.

– Пали, – предположил я.

Сидя в машине, мы наблюдали, как Толик поздоровался, заглянул в колодец, значительно покивал и вступил в беседу. Начало их неслышного диалога было спокойное, середина – оживленнее, с размахиванием руками и дерганьем головы, а конец получился совсем экспрессивным. Абориген сорвал кепку с головы, бросил на землю, плюнул на нее и яростно растоптал.

Расстались, впрочем, они вполне мирно.

– И что в колодце? – спросила Ева, когда Толик вернулся.

– Штаны.

– Что они там делают?

– Висят. Зацепились за крючок над самой водой.

– Ведром подцепить и вытащить, – предложил Жора.

– Вот ведро как раз не висит. Хотя раньше было, – обстоятельно объяснил Толик. – Они с мужиками в бане парились, потом еще два дня похмелялись, теперь сунулся за водой – штаны висят, ведра нет. Жалуется – сплошное недоразумение, а не жизнь.

– Да, неисповедимы пути… – вздохнула Ева

– Чего он кепку-то кидал? – спросил Жора.

– А… Это он о правительстве.

– Об этом тоже успели поговорить?

– Как же иначе? В России пока власть не обругаешь, душевной беседы не получится.

– Толик, информационный шок твоего похмельного друга, конечно, заслуживает внимания, но как все-таки нам добраться до Скальска? – спросила Ева.

– Прямо. Сначала все прямо, по асфальту. Потом, когда асфальт кончится, по грунтовке налево. Потом, за леском, где будет указатель с цифрой 96, сразу направо. Тоже по грунтовке до асфальта. Оттуда прямо до Скальска.

Мы снова тронулись в путь.

Видимо, информационный шок оказался сильнее, чем мы думали. Мы точно следовали инструкциям аборигена, честно миновали указатель со стрелкой, направленной точно в небо (Девяносто шесть парсеков до ближайшей населенной звезды, предположила Ева), но дорога завела в никуда. Дойдя до опушки леса, она просто закончилась. Довольно подло с ее стороны.

И только тут я понял. Почувствовал. Конечно! Оно, заклинание, сбивающее с пути. Сколько же тысячелетий назад…

– Куда теперь? – Ева остановила машину и нервно оглянулась на нас.

– Думаю, что никуда. По-моему, мы уже приехали, – ответил я.

Впрочем, они сами это увидели. Из леса выходили люди. Странные люди. Много странных людей, если быть точным. Длинные светлые рубахи с вышивкой, наборные пояса, налобные повязки с узорами…

– Здесь что, кино снимают? – удивился Багор.

– Боюсь, Жора, это не кино. Это еще фантастичнее, – ответил я.

Люди тем временем обступали нашу машину. Степенно, доброжелательно, но недвусмысленно. Как водится у славян.

Ну здравствуйте, что ли, родичи! – подумал я. Ишь, гладкие стали какие, да и ростом существенно выше. С нашей последней встречи лет этак тысяч… Неважно. Интересно другое – откуда у вас, современных, древнее заклинание волхвов?

– Нам выходить? – растерянно глянула на меня Ева.

Я кивнул. Придется. Приехали.

4

Н. Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации» Из главы «Душа и личность»

«…кто сказал, если мы называем нечто нематериальным, то оно нематериально в действительности. Расхожий пример: покажите средневековому монаху электрическую лампочку, у того и сомнения не возникнет, что перед ним самое зловещее колдовство, а сегодня любой первоклашка знает – физическое явление. Это я к тому, что наши знания о мире, со всеми космическими спутниками, карманными гаджетами и бомбами из обогащенного урана, не так далеко ушли от мифологем древнего фанатика в рясе, как мы самонадеянно думаем. Не мной замечено: путь познания подобен тропе в горах. У подножия кажется, что она заканчивается на вершине, а стоит подняться вверх – открываются еще более высокие и неприступные пики. Но я не собираюсь утомлять читателя досужими рассуждениями, всего лишь хотел напомнить, что материалистические теории слишком многого не объясняют. И не могут объяснить. Из двух составляющих Вселенной – энергии и материи – именно материя является производной от энергии, а не наоборот. Как писал знаменитый Мерц… Хотя стоп! Не стоит цитировать философа, до рождения которого еще больше полутора веков.

Итак, человек состоит из тела, разума и души – это деление появилось в глубокой древности, теперь надежно забытой. Кстати, хотя не берусь утверждать определенно, но можно предположить, что именно из тех глубин берет свое начало христианская троица. Очень уж сходится по сути: Бог-Сын – телесное воплощение, Бог-Дух – энергетический поток, Бог-Отец – разум, который и управляет человеческим сообществом.

Помнится, тогда, в древности, многие из посвященных сомневались, стоит ли выделять разум в самостоятельную субстанцию. Аргументировали, что разум – это всего лишь область наиболее тесного соприкосновения души и тела, где на решения души начинают влиять телесные потребности и желания, давая иллюзию чего-то третьего. Впервые самостоятельность разума, его способность порождать независимые энергетические структуры доказал… Ладно, его имя никому ничего не скажет. Да и весь этот теологический спор атлантов из Круга Посвящения тоже не относится к числу актуальных новостей. Эксперименты жрецов Атлантиды по управлению погодой при помощи накопленной психоэнергии кончились таким большим «Бум!», что лучше не вспоминать. Погрелись на солнышке, называется… Хотя идея была богатая – снимать четыре-пять урожаев за год вместо обычных трех. Благими намереньями…

Все это длинное предисловие я веду к одному вопросу: что играет большую роль в реинкарнации? Тело, т. е. его генная память, или душа? Которая, по всей видимости, тоже имеет память, сохраняя прошлое на своем, энергетическом уровне.

Честно сказать, однозначно ответить я не берусь. Даже двести лет спустя, в будущем, мы все еще слишком мало знали о мире… Виноват – будем знать! – поневоле запутаешься, как школьник, с этими временами… Человеку, оказалось, гораздо легче долететь до звезд, начать осваивать планеты под другими солнцами, чем познать самого себя. Как писал Мерц (все-таки позволю себе): «Человек – это микрослепок Вселенной. Именно слепок, то самое, вплоть до долей процента, сочетание энергии и материи, которое, по последним научным данным, присутствует в макромире. Мы же не удивляемся, что до сих пор наши знания о Вселенной, мягко говоря, отрывочны и убоги. Почему же нас должно удивлять столь робкое продвижение на пути познания самих себя?..»

5

– А вот тебе бонус, – неторопливо рассказывал отставной сыщик Ермоленко. – Мэр Гаврилюк, значит, через своего зятя-придурка организовал строительно-ремонтную фирму. То-сё, пятое-десятое, а занимаются, значится, городскими дорогами. Кладут асфальт тоненько, бережно, так, что каждую весну его смывает вместе со снегом. А они заново кладут, за счет бюджета, конечно. Представляешь, какие бабки загребают на этом деле? Как тебе такое?

Бабай неопределенно мотнул головой – не слишком. Америки Гаврилюк не открыл, все знают, дорожное строительство и ремонтные работы – любимая кормушка региональных властей, начиная от губернаторов.

Отставник понял правильно. Кивнул – не надо так не надо. Взялся за бутылку, снова разлил по рюмкам. Приглашающе повел глазами:

– Ну, будем живы…

– И тебе не кашлять…

Выпили. Местную водку Бабай брать не стал – неизвестно, в каком подвале ее бодяжат, принес с собой две бутылки любимого коньяка, самому же пить. Хозяин оценил. Тусклый взгляд алкоголика разгорелся, сетка венозных прожилок ярче проступила на щеках и картошке носа.

– Хороша, отрава! – Опер смачно причмокнул и покрутил головой. – И закусывать не надо, значится. Сама ложится.

– Поляки выпивку вообще не закусывают.

– То – поляки. У них все не по-русски, – глубокомысленно рассудил Ермоленко.

Пьющий, но головы не теряет, как сказал Груздь, земля ему, наверное, уже пухом. Правильно сказал. Рожа мятая, полуседая щетина клоками, в доме срач одинокого гуляй-поля, а глаза острые, цепляются, как крючки, отметил Бабай. Мент. С работы уже выкинули, теперь это у него хобби – подсобрать материалец на всех и каждого.

– Ты, дядя, кончай свою рекламную кампанию – бонусы, акции. Есть материал по убийству Закраевских – неси, нет – разошлись бортами, как корабли в море.

– А ты поляк, что ли?

– Хренак! – начал закипать Бабай. Уже бутылка кончается, а этот все виляет, как шлюха задницей. – С какого еще..?

– Не по-русски делаешь. Можа, у поляков сначала товар берут, а деньги после. Это в кредит, значится. У нас, у русаков, сперва заплати, потом пользуйся. У нас – так. – Старый хрен хитро прищурился, еще сильнее обозначив борозды морщин. Ухмыльнулся, показывая черные дыры между редко уцелевших зубов.

Больше половины небось не хватает. Видок, конечно, бомжовый. Некогда ему, видишь ли, помыться, побриться, зубы вставить. Дело у него срочное – пить горькую по-черному. А потом бабы жалуются – куда нормальные мужики деваются…

Бабай знал – бывший сыщик еще не такой уж старый, ему самому ровесник. Уволили из ментуры, и посыпался в хлам.

В этом городке сплошь придурки, пора бы привыкнуть. Он вспомнил, что заранее обещал себе не раздражаться, вообще, слишком стал раздражительным последнее время. Хоть сам себя кусай. Аспирант Антоша Бабайцев, помнится, был веселый, улыбчивый, девицам нравился – так и млели…

Хватит, пора за дело! Бабай улыбнулся как можно более натурально, картинно всплеснул руками:

– О чем речь, уважаемый? Денег хочешь? Ананасы в шампанском и валенки с подогревом? Сейчас нарисуем! – забалагурил он. Порылся в борсетке, вытащил пачку стодолларовых купюр в банковской упаковке, лихо шлепнул ею по липкой клеенке в грязно-розовую клетку. Сверху припечатал еще одной такой пачкой:

– Так по-русски будет?

Острые глазки расширились, замигали взволнованно. Стало ясно, что национальный вопрос решен положительно.

Сыщик неопределенно повел рукой, зябко передернул плечами, потом решился – взял пачку, перелистал, выдернул наугад пару купюр, помял и проверил на свет. То же самое сделал со второй пачкой.

Мент есть мент, фиг обманешь, думал Бабай, наблюдая за его манипуляциями.

– Где документы, дядя?

– Будут, значится, теперь будут. Теперь – это разговор… Ты, человек дорогой, здесь посиди. Я сейчас, я скоро…

Опер направился было к двери, спохватился, вернулся. Скользнул хитрым взглядом, сгреб деньги со стола, забрал с собой. Вышел.

Мент. Слишком сообразительный, точно надо убирать под землю, подумал Бабай. Снял со стола пустую бутылку. Усмехнулся – к покойнику, примета сбывается. Распечатал вторую, налил себе. Он, при его массе, мог пить много без особых последствий, всегда имел крепкую голову. Но этот раза в два меньше, если не в три, а спиртное жрет – караул. Ох, народ…

Он выпил. Закурил, брезгливо оглядывая стол с грязными тарелками, мутными стаканами, пустыми консервными банками, окурками, раздавленными где попало. На стенах лохматились старые бумажные обои цвета тоски болотной, облупившиеся доски пола затоптаны грязью, газово-нагревательный котел в углу нехорошо шкворчит и припахивает утечкой.

Вот и служи, как пес, сдохнешь потом как собака… Может, оперу взрыв газа организовать? – пришло в голову. Хороший вариант. Газовое оборудование старое, времен надежды на коммунизм, почти антиквариат. Надо с Лехой перетереть…

Сыщик вернулся минут через десять. Принес толстую бумажную папку. Денег при нем уже не было. Где-то недалеко прячет, значится. Надо учесть… Не в деньгах дело, не жалко, вопросы лишние не нужны потом – откуда такая сумма у безработного алкоголика, за что, от кого.

Папку Бабай листал вдумчиво и обстоятельно. Впрочем, сразу увидел – оно. То, что нужно. Алаверды, Север Семенович, с этими материальчиками… Бабаю стало весело. И страшно одновременно, как всегда при мыслях о Закраевском. Опутал черт разноглазый непонятками. Ничего, теперь побарахтаемся…

– Вот из-за этой папочки меня и поперли со службы, – рассказал хозяин, наливая. – Отблагодарили пинком под зад, значится. Сунулся выше головы, попал у начальства в черный список, ну а дальше… Под первую же чистку рядов меня и списали… – Он хищно выдохнул и залпом залил мрачные воспоминания. – Ничего, человек дорогой, потому и отдаю тебе, хочу сказать – можа, отольется товарищу Закраевскому…

Бабай кивнул, не отрываясь от документов. Занятый чтением, он какое-то время не слушал болтовню опера. А тот уже всерьез взялся обмывать сделку. Дул коньяк в одну харю и общительно рассказывал сам себе, не слишком оглядываясь на собеседника. Его все-таки повело от крепкого. Начал пьянеть на глазах, быстро и бурно:

– …что непонятно. Приехали четверо москвичей на синей «вольво», а их цоп, и к себе. Потом, смотрю, машина уже на платной стоянке, на Адмирала Макарова. Пустая, значится. Стоит и стоит. А где эти четверо? Где приезжие, спрашивается?

Это Бабай услышал. Вник и заинтересовался:

– Да, где они?

– У них. У язычников. Есть тут у нас такие – язычники. Ох, и язычники же… – с хмельной медлительностью рассказывал сыщик.

– И что? Знаешь, где их искать?

– Я-то знаю. Можа, я один и знаю. В лесу они. Далеко. Или – не очень далеко… Капище там у них. Говорят – капище… Обстроились в лесу, как у себя дома, собираются, пенькам молятся… Ловко так спрятались, но я знаю… – он начал ощутимо запинаться в словах и повторять фразы.

Так! А вот это уже нужная тема… Бабай захлопнул папку.

– Планчик набросаешь, как проехать?

– Набросать можно. Это я бы запросто набросал. Я знаю… Тока, человек дорогой, не в Польше живем, сам понимаешь.

– А бонус как же?

– Все! Нету бонусов, обосрались. – Хозяин лихо вскинулся, замахал руками и чуть не упал со стула. – Фирма лопнула, свет погас… Только я знаю… Никто, кроме меня, можа, а я – знаю…

– Ну ты жук, дядя! – усмехнулся Бабай.

Под нетрезвым, но все таким же острым взглядом опера он снова открыл борсетку, нашарил в бумажнике пятитысячную купюру, бросил на стол. Подумал, добавил еще одну.

Сыщик поднялся так резко, что его сильно качнуло вбок и ударило спиной о стену. Еще один клок болотных обоев надорвался и уныло повис оборванным краем. Мимо денег, однако, пьяный не промахнулся. Схватил купюры одним движением, сжал в кулаке, как знамя, икнул довольно. Ясно – доллары еще надо менять, а тут деревянные, прямой светлый путь в магазин и дальше, к белым вершинам горячки.

– Сейчас, сейчас… Будет…

Этот знаток-что-где-кто убежал в комнату, шарахаясь об углы. Долго чем-то гремел. Судя по звукам, яростно рушил мебель. Бабай представил: сейчас вернется, как былинный Жук-Древоточец, – руки по локоть в опилках, в зубах откушенная ножка стула. Но отставной сыщик всего лишь принес лист бумаги и ручку. Заплетаясь языком, хотя вполне понятно объяснил, как ехать, как потом дойти, набросал план, отметил значимые ориентиры. Снова обнялся с бутылкой.

Пусть развлекается! – ухмыльнулся Бабай. Еще одно дело срослось неожиданно – нашли наследника со товарищи. А что знатокам долго жить противопоказано – договорено и подписано…

Распрощавшись, уже открывая дверь, он оглянулся:

– Чтоб ты знал, дядя – а я ведь поляк! Как есть поляк, пан природный. И фамилия моя – Вошебойский! Пан Вошебойский, чтоб ты знал!

Обрадовавшись собственной выходке, с удовольствием посмотрев на вытаращенные глазки опера и зависшую руку с рюмкой, он по-молодому сбежал с крыльца и бодро зашагал к калитке.

6

Он слишком хорош… Слишком многое умеет и знает! И не потому, что пробовал, постигал, учился – нет, это все заложено в нем с самого начала. От природы, от бога, от дьявола, но – заложено где-то в глубине души, как сумка с инструментами, которые достаются по мере надобности. Вывод до однозначности прост – он слишком хорош, чтобы быть человеком!

Такие мысли возникли у Севера давно, еще в раннем детстве, когда он только-только начинал чувствовать свою непохожесть. Свой Дар. С годами эта уверенность только окрепла, получая постоянные подтверждения. Он слишком отличается от обычных людей. Другой! Слишком хорош, слишком!

А как иначе, если рассуждать объективно, даже не беря в расчет превосходные степени самомнения? Он слышит мысли других (объективно – за некоторыми странными исключениями), он думает и просчитывает варианты стремительно, как компьютер, он способен внушать, впечатывать свои желания в вязкую тину чужих мозгов, манипулируя людьми с той же легкостью, с какой шахматист двигает на доске фигурки.

Идем дальше по списку превосходства… При его неказистой внешности (это тоже вполне объективно) он физически так силен, что способен гнуть железо и дробить камни в ладонях, хотя никогда не потел в спортзалах. Он почти не чувствует боли, видит в темноте, ни разу в жизни ничем не болел и практически никогда не испытывал страха.

Простой пример, когда на заре его финансовой карьеры из темного переулка выскочили три дурака с пистолетами и открыли стрельбу почти в упор, что получилось? Правильно, ничего хорошего. Для дураков. Одному он размозжил череп о стену, второму переломил шею, а третьего догнал в проходном дворе и оторвал голову, в азарте помогая себе зубами. Оторвал просто от внутреннего веселья, захотелось в завершение этого прекрасного вечера самому ощутить вязкий, теплый, возбуждающий привкус крови.

Веселье – да, чувствовал, а страха не было. Ни на мгновение, ни на долю секунды.

Кстати, с тем, кто подослал к нему наемных убийц, Север тоже поступил остроумно. Привязал в подвале и заставил смотреть, как он последовательно расправляется со всей его семьей, от престарелых родителей до двух сыновей-малолеток. Во время этого показательного представления незадачливый соперник сдох – задохнулся блевотиной, забившей заклеенный скотчем рот. Даже удивительно, насколько слабыми зачастую оказываются те, кто привык принимать жесткие решения.

Впоследствии это стало фирменным стилем Закраевского – не блевотина, конечно – месть не только виновникам, но и всем его близким. Так понятнее. Когда-то вина одного ложилась на весь его род или племя, и кто сказал, что это было неправильно.

Действовало. О звериной жестокости молодого финансиста скоро поползли самые мрачные слухи. Желающих вставать у него на пути находилось все меньше. Хотя сам Север жестоким себя не считал. Просто он выше.

Да, у него нет человеческих недостатков. Он слишком безупречен, чтобы быть человеком – единственно возможный вывод. Другой!

Боль, страх, жалость… Обычные людишки слишком зависимы от этих чувств, которые проще называть одним словом – слабость. Их слабости – его сила. Именно они веселят и волнуют. Когда-нибудь, по его расчетам – лет через десять – пятнадцать, он станет президентом этой страны, а потом, вероятно, и всего мира. Вот тогда по-настоящему напьется чужой боли и слабости.

Его миллиарды – это только первая, подготовительная ступень, всегда знал он. Было бы глупо расходовать Дар только на то, чтобы перемещаться по рейтингам брехливых журнальчиков. Деньги для его Дара – слишком просто и скучно. В конце концов, расхожая фраза, что миром правят деньги, – лишь трескучие слова, самообман тех, кому повезло разбогатеть. Миром правит дубина! И будет править, вне зависимости от того, вырезана ли она из дерева или собрана из обогащенного урана. Эта дубина должна быть в его руке, только в его!

Люди скоро сами поймут – если он, Север, такой талантливый и необычный, пришел в этот мир, осчастливил его своим присутствием, мир должен измениться. Мир готов измениться, хочет измениться – вот что главное. Все эти Аттилы, Чингисханы, Наполеоны, Ленины, Гитлеры и им подобные тоже понимали это. Пробовали, пытались, готовили ему почву своими ошибками. А он – сможет, наконец!

Но кто же он?! Откуда пришел?!

Когда Север думал об этом, перед глазами всплывала темнота. Даже не темнота – тьма кромешная. Он – порождение Тьмы? Хотелось бы. Простое и емкое объяснение. Только он чувствовал, где-то в глубине души чувствовал, что это не так. Не объясняет. Было странное ощущение, что он возник из ничего, просто родился из пустоты в один момент, как расцветающее без корней дерево. Но ведь не может быть такого дерева, потому что не может быть никогда…

Это беспокоило. Временами – бесило. Этакая скрытая трещина в безупречном механизме Север Семенович Закраевский.

Как только Север узнал про Скворцова и его работу, он сразу заинтересовался. Не только потому, что мистические откровения учителя сами по себе интересны и необычны. Было большее – странное ощущение, что работа Скворцова непосредственно его касается. Необъяснимо и нерационально, но от этого не менее тревожно. Да, Север никогда не чувствовал страха, но в тот момент, пожалуй, был ближе всего к нему. Начинал понимать, что это такое. Неуютное чувство. Непривычное. Оставалось одно – сыграть на опережение и разобраться во всем раньше, чем проявится непосредственная угроза.

Вот только получилось… Неправильно! Учитель мертв, книга исчезла, ученики Скворцова стоят на ушах, да еще объявился некий наследник. Видимо, не просто так… Опасен. Олигарх пока не мог предположить, чем, но – наследник ему опасен, похоже, больше самого учителя…

Зря он доверил все дело оголтелому гопнику Бабаю. Нерациональное решение. Поторопился. Вот она – трещина в механизме, уже приводит к сбоям…

* * *

«Кто я? – пожалуй, главный вопрос рода человеческого», – подытожил про себя Север Закраевский. Усмехнулся, чуть заметно покривив губы. Глянул на человека, стоящего перед его рабочим столом. Нет, не главный, судя по этому субъекту. Вопрос его бытия был гораздо более простым и распространенным: «Как бы все было, и за это ничего не было?» Простой, незамысловатый хищник, чуть подкрашенный косметикой цивилизации. Таких легко использовать, если правильно дозировать кнут и пряник. Люди думают, что им нужен вождь, а большинству, в сущности, необходим дрессировщик…

Он еще раз глянул на посетителя, окончательно определил его для себя, отвернулся и занялся раскуриванием сигары.

Леха Федоров терпеливо ждал. Стоя навытяжку, как в армии перед генералом. Преданно таращил глаза, окаменев лицом.

Это было его вторым делом после убийства Груздя – попасть на прием к всемогущему олигарху. Уж больно удачный момент слить толстого алкоголика Бабая и занять его место. Давно ждал случая.

Оказалось, встретиться с Закраевским до смешного просто. Охранник у входа в старинный двухэтажный особняк на Пречистенке, личный офис Севера, куда стекалась информация со всех его корпораций, удовлетворился простым «по личному вопросу», проверил паспорт и записал данные в потрепанный журнал. Потом из глубины коридора возник Вася, шофер и телохранитель Севера. Сказать честно – редкостный урод с виду. Будь он, Леха, с деньгами Закраевского, посадил бы за руль какую-нибудь Клаудиу Шиффер. Чтоб и посмотреть, и пощупать, и вообще завидовали…

Вася был верен себе – голова-пенек колюче глянула на Федорова. Узнал, ухмыльнулся кривенько, проскрипел свое обычное «Гы». Кивнул в сторону лестницы, разрешая пройти.

Дальше, до дверей кабинета на втором этаже, он поднимался один. Секретарша, кареглазая куколка, которую Лехе сразу, до звона в ушах, захотелось трахнуть (не потому что красавица, просто вся из себя секретутка), равнодушно чирикнула: «Север Семенович вас примет, проходите», и снова уткнулась в монитор.

«Ох, какие мы все из себя неприступные – абзац самцам!»

До сих пор Леха видел Закраевского только мельком, со стороны. С презрением относился к суеверным страхам Бабая. Теперь же, стоя перед олигархом, вытягиваясь смирно, чтоб понравиться, кажется, начинал понимать босса. Ощущение силы, идущее от этого невзрачного человека в дорогом костюме, было почти физическим. Густым, как сироп, где вязнешь беззащитной мухой. Здесь даже не сила огромных денег, не влияние и возможности (плавали, знаем богатых-влиятельных, когда им в брюшину нож примастыришь, голосят не тише, чем пролетарии…), здесь что-то другое – безжалостное, непреклонное. Страшное… Первобытное… Первобытное зло! – вдруг определил он и сам удивился этой неожиданной образности.

«Назвался Груздем – полезай в чернозем», – вдруг вспомнился последний шедевр, и в груди что-то дернулось…

* * *

Бывший прапорщик, думал Север. Армия – отличная школа подчинения. Лучшей не придумано. Концлагеря – тоже неплохо, но там все построено на страхе. Нерационально в конечном итоге – тотальный прессинг требует слишком много сил и ресурсов. Нет, на голом страхе ничего не построить, ненависть, как кислота, будет разъедать систему изнутри… Только армейская схема способна выработать искренний идиотизм, подчинение с наслаждением, радость маленького винтика от слаженной работы большой машины. Потому что армия – это в первую очередь идея. Не конфетти орденов и погон, не чины и должности – символ мощи.

Идея – вот что самое главное… Современность называют практичной и меркантильной, но только потому, что прежние идеи мироустройства – от христианского «возлюби…» до революционного «мы наш, мы новый мир построим…» – выработали, по сути, потенциал. А новых пока не возникло. Пока!

Еще Чингисхан, помнится, всю жизнь гнал своих конных гопников к Последнему морю. Зачем, спрашивается, степнякам море, если они и в речках не моются? Но – Идея! Вся Вселенная под копытами их коней. Чем не цель? Ведь совершенно не важно, в чем она, главное, чтоб дух от нее захватывало, чтобы дарила смысл множеству блеклых, никчемных жизней. Именно тогда серая масса становится послушной и преданной. Лишь Великая цель дает Великое обожание – так мир устроен.

Итак, что мы имеем, чтобы перевернуть мир? Инструмент в виде армейской структуры во всех областях социума и идею… Да, она тоже есть! И подсказал ее, что забавно, дикий монгол Темучин с явно завышенной самооценкой.

Все это Север успел подумать за долю секунды. Он вообще думал быстро. Пока собеседник успевал лишь моргнуть, он, Север Закраевский, мог составить сложный план действий, взвесить все плюсы и минусы, обдумать последствия, возможные риски и принять окончательное решение.

Вот и по поводу бандита Лехи, задумавшего выгодно предать шефа Бабая, он уже все решил. Федоров пока не догадывался об этом, таращился перед его антикварным письменным столом, обдумывал про себя, что скажет олигарху. Не понимает, дурачок, что не надо ничего говорить. Появился в офисе, допущен в кабинет – этим уже все сказано. Он, Север, прочитал все его мысли, едва Федоров открыл дверь и сделал пару шагов по персидскому ковру, украдкой осматриваясь.

Понятно, зам Бабая по темным делишкам впервые попал в кабинет олигарха и, как многие до него, ошалел от настоящей, не показной роскоши.

Есть такая слабость у великого человека – в быту Север предпочитал антикварные интерьеры с изобилием древнего золота, серебра, подлинников картин и мебелью, пережившей века. Дело даже не в казарменной спальне детдома с двухъярусными железными койками, как, наверное, напишут об этом его историки. Пусть пишут, великая личность должна иметь маленькие слабости, они ее очеловечивают… Правда в том, что древние вещи видели череду судеб и смертей, пропитались страхами и горечью несбывшегося, их в жизни всегда больше, чем побед и свершений. Они словно бы подзаряжают энергией. Слабость и боль когда-то живших людей становятся его силой.

Вечность – странное, невнятное слово, но именно оно просится на ум. В них – вечность. Как в нем самом…

Посетитель осторожно кашлянул. Собрался с духом и готов начать говорить, видел Закраевский. И заговорил первым:

– Алексей Иванович Федоров, заместитель директора частного охранного предприятия «Нас рать!» (олигарх брезгливо поморщился), уроженец деревни Жопкино, Тамбовской области. Прапорщик ВВС в отставке. За последние годы три раза находился под следствием, но до судимости дело не дошло, что обошлось в немалую сумму. Из огнестрельного оружия в работе предпочитает пистолет Стечкина, из холодного – удавку. Холост, пишет плохие стихи. Надеюсь, я ничего не перепутал?

Леха искательно улыбнулся:

– Вообще-то, Жонкино. Деревня Жонкино, испокон веков называлась… А Жопкино – это писарь, гад пьяный, нарочно букву изменил, еще на срочной…

Север кивнул. Пыхнул едким дымом сигары. Леха успел подумать: зря говорят, что богатые берегут здоровье, берегут они, видимо, только деньги.

– Топонимика Тамбовской области, безусловно, занимательная тема для беседы, – неторопливо сказал олигарх. – Равно как алкоголизм ефрейтора Инкина, писаря хозчасти, которому сержант Федоров начистил морду в кустах за офицерской столовой в/ч 13256 именно в пьяной ссоре. За это писарь отомстил превращением благородного названия малой родины сержанта в нечто менее благозвучное. Но, как я догадываюсь, ты пришел говорить не об этом…

Не сомневаясь в силе своего взгляда, Север смотрел на посетителя жестко и пристально. Как и должно быть, Леха быстро смешался, каменно-уставное выражение лица треснуло в растерянности.

– Откуда вы…

– Оттуда.

– Но я никому…

Олигарх остановил его небрежным жестом:

– Обойдемся без этих подробностей. И, кстати, не нужно тратить время на рассказ о том, как Бабай решил заиметь на меня компромат из прошлого. Я уже в курсе, разумеется. – Олигарх пыхнул сигарой. – И очень разочарован. Если за столько лет нашего знакомства у господина Бабайцева сохранились иллюзии, что на меня можно давить, значит, он еще глупее, чем кажется с виду. А глупость – это грех, большой грех. На месте Иисуса Назаретянина я бы обязательно включил в состав своих заповедей еще одну – «Не будь дураком». Причем в числе самых первых. Уверен, тогда христианское учение имело бы в современном мире куда больше шансов… Поговорим о тебе, Алексей Федоров. Это интереснее, по крайней мере, для одного из нас.

«Для кого?» – чуть не ляпнул Леха, но вовремя сдержался. Только что было сказано: глупость – это грех.

– А как вы узнали про Бабая, Север Семенович? – рискнул спросить он.

Закраевский видел, в голове замдиректора «срани» мелькают обычные для его бизнеса соображения – узнал, значит, слил кто-то. Каким-то образом подслушал его разговор с боссом и доложил. Значит, кто-то из пацанов стучит Северу… Кто?! С какого времени?! Что успел узнать и сообщить?!

Про Бабая и компромат олигарх узнал сейчас, но отставному прапорщику этого знать не нужно. Путь к свершениям лежит через знание, путь к власти – через знание тайн. Хорошая мысль. Пригодится для будущего Евангелия от Севера…

– Меньше вопросов, господин Федоров. Привыкай, что в общении со мной вопросов не задают. Что тебе нужно знать, ты знать будешь… Ведь ты пришел с предложением работать на меня? Бабай в качестве босса тебя уже не устраивает, я правильно понимаю?

– Так точно! – по-военному вытянулся Леха. Всесильному Северу, уже понял он, армейский стиль нравится. – До сих пор мы близко не сталкивались… То есть где вы и где я, понятное дело… Но, по правде сказать, я вас всегда уважал…

– Хорошо, – усмехнулся Север. – Думаю, примерно то же рассказывал Иуда Искариот первосвященнику Иудеи. Не надо объяснять, кто это такие?

По тому, как Леха помрачнел и напрягся, было видно – не надо.

Забавно, как люди не любят называть вещи своими именами. Потому и живут сложно, что не имеют решимости упростить себе жизнь прямыми и точными определениями, считал Закраевский. Он любил сказать правду, незаметно, внутренне потешаясь. Правда – смешная штука, к тому же хорошо ставит собеседника на его незавидное место. Впрочем, забавляться с простоватым бандитом Лехой уже надоело. Слишком мелкий объект.

– Вольно, прапорщик, – скомандовал он. – Твое предложение я принимаю. Будем считать, что ты удачно слил босса и переходишь на следующий уровень игры… Можешь присаживаться, Федоров. В ногах правды нет, как сказал проигравший бегун.

Леха натужно хихикнул и мысленно перевел дух. Шутит олигарх. Раз шутит – все путем. Новый уровень!

Вот только этот взгляд, пронизывающий насквозь… Душу из нутра вынимающий, как говорила когда-то бабка, земля ей пухом…

Послушно кивнув, Леха Федоров осторожно пристроился на вишневый бархатистый край не-удобного кресла с темными резными ручками. Наверняка старье цены немереной… Он выпрямился, по обыкновению, не касаясь спинки. Весь – внимание и ожидание. Назвался Груздем…

– Полагаю, в качестве награды ты рассчитываешь получить бизнес Бабая?

– Хотелось бы… Хотя бы часть, думаю… – При мысли о деньгах Леха отбросил все смутные страхи и напрягся, приготовившись торговаться за свое, кровное.

– Почему часть? Можешь забрать весь. Меня не интересует карманная мелочь. Напомни, когда придет время, мои юристы переоформят агентство на тебя.

Вот так, просто… Точно – новый уровень! – мысленно восхитился будущий босс «Нас рати». По-думал и насупился озабоченно:

– Но Бабай… Может, его сразу… Того…

Закраевский пренебрежительно дернул щекой:

– Того или этого, что, кто и когда – я решу. Я ведь человек мирный, настолько мирный, что у меня даже врагов нет. Я имею в виду – живых врагов. (Леха решил запомнить эту фразу – так понравилась.) И больше не будем об этом. Скажи мне другое, Алексей Федоров, неужели пост директора ЧОПа – это все, о чем ты мечтаешь в жизни?

– Ну… – Леха замялся. Мечтаешь, слово-то какое… Когда он мечтал в последний раз? Да, было, мальчишкой мечтал о дорогих игрушках, подростком – о красивых девчонках с глянцевой кожей и сверкающих лаком машинах. На которых этих самых девчонок можно катать пачками… Мечтал когда-то стать офицером ВДВ, но это детство в жопе играло. Бабай смеялся, когда говорили об этом: «Вот и служил бы сейчас за копейки, как пес за овсянку…»

Потом мечтать стало некогда – жил, карабкался, пробивался к этим самым деньгам, выхватывая куски из зубов судьбы. Когда мечтать? Некогда мечтать, надо дела делать! Виделось иногда что-то смутное, как станет он, наконец, миллионером – выходит этак из лимузина, охрана дверь открывает, девицы с ногами длинней ходулей, голые и горячие под мехами, по бокам липнут, в глаза заглядывают… Но это же не мечта, цель. Потому что будет в конце концов!

– Достаточно. Можно считать, ты ответил, – прервал Закраевский его заминку. – Просто, понятно и в целом меня устраивает. – Олигарх задумчиво пыхнул сигарой.

Леха, честно сказать, не понял, о чем он, но промолчал. Как умный.

– Мне понадобится министр обороны, – вдруг сказал Закраевский. – Ты хочешь занять этот пост? В моем правительстве?

Леха растерянно открыл рот. И снова закрыл, отчетливо, с громким костяным звуком, щелкнув челюстью.

– Это ответ? – Север насмешливо скривился. – Хорошо… Итак, лет через восемь – десять, по моим прикидкам, я стану президентом России. Это не так сложно, как кажется. Те, кто сейчас у власти в этой стране, слишком полагаются на подхалимские рейтинги и дутые цифры статистики. А я наконец остановлю инфляцию, подниму экономику, дам всем жилье и работу. Это тоже не сложно, если по-настоящему использовать ресурсы страны и включить определенные карательные механизмы. Обеспечить подъем страны – на это потребуется еще десять-пятнадцать лет… Зачем, спросишь? Ты, я знаю, большой ходок, Алексей Федоров, так вот, чтоб тебе было понятнее, – нормальную девку сначала кормят и поят, потом имеют. Тогда она отдается тебе с благодарностью. Если же девку только дерут и ни разу не поцелуют, тогда у нее вырабатывается психология шлюхи, которая не любит себя и ненавидит других. Эта же аналогия применима к власти, к любой власти. Не только брать, что-то давать взамен. Русский народ при всех властях – и при царе, и при коммунистах, и при демократах – имели много, но кормить забывали. Перетерпит, мол, трудные времена как-нибудь, дальше наладится. Естественно, что при таком подходе ничего не налаживается, а временные трудности становятся постоянными. Улавливаешь мою мысль?

– Слежу, – осторожно согласился Леха.

– Хорошо… Закономерно ситуация пришла к тому, что народ наш подрастерял исконное славянское добродушие, стал злым, завистливым и склонным к оголтелому анархизму. Чтобы использовать страну для своих целей, такое положение вещей надо менять. Но – в нужную сторону, потешив буйство масс приговорами и казнями и сохранив как ресурс накопленный потенциал злости. Здесь, я планирую, главную роль должны сыграть спецслужбы и армия как самая реальная сила… В сущности, я даже благодарен предыдущим бездарным правителям – всем этим николашкам, иоськам, борькам и остальным, которые так старательно подготовили почву для моего будущего правления… Итак, я повторяю вопрос, прапорщик, ты хочешь стать министром обороны? Для начала – России.

– Для начала? – выдохнул Леха. Он далеко не все понял, но даже понятого хватило, чтобы обалдеть.

– Вот это хороший вопрос – правильный и допустимый. Став хозяином одной шестой части суши, было бы глупо оставить пять шестых разным придуркам. Используя потенциал России, очень немалый потенциал, я намерен подчинить себе весь мир. Наша планета уже созрела для одного правителя и единого правительства, только пока об этом не подозревает. Пресловутый Евросоюз – забавная выдумка, где умные банкиры облапошили недалеких политиков, – все-таки показал, что человечество уже способно принять идею объединения народов. Настолько же очевидно, что людям становится тесно на Земле, как тесно соседям в коммунальной квартире. Почему, думаешь, страны погрязли в дрязгах, называемых войнами и политикой? Да потому что силу девать некуда! Вся эта декларируемая борьба за рынки сбыта и зоны влияния имеет не только экономическую подоплеку, как считается. В глубине процесса лежит еще более простое объяснение – от переизбытка сил. Поэтому я намерен прекратить данную возню и предложить человечеству нечто более интересное и глобальное – Великий Путь! Покорение космоса, настоящее покорение. Как идею, как религию и философию. Великий Путь, – повторил Север, словно смакуя эти слова. – Будущее человечества не на Земле, а в космосе, именно там неисчерпаемые ресурсы и бескрайние, необжитые просторы. Там – будущее, здесь – прошлое, а между ними – интересное настоящее с подвигами и свершениями… Как думаешь, – прервал сам себя Север, – построив за несколько лет финансовую империю с миллиардными оборотами, я отдаю себе отчет в реальности поставленных целей?

Леха думал. Молчал подавленно. Что это – бред олигарха, которому нечего больше хотеть? Мания величия? Сумасшествие?!

Ладно, стать президентом страны, отлить себе акций «Газпрома», щипать за ляжки гимнасток и фигуристок – это хотя бы реально. Наверное… Хотя бы понятно. Но – объединение планеты, космос, Великий Путь… С ума чеколдыкнуться!

Но ведь есть в этом что-то! Ведь не кто-нибудь это говорит, сам Север Закраевский, богатейший из богатейших! Не какой-то б/у доцент, что полез во власть от нищеты научной зарплаты, это – глыба, гора Эверест. Верилось ему, Северу, вот в чем дело!.. Глянешь в зеленые немигающие глаза тигра с какой-то явной и неуловимой странностью взгляда – и начинаешь верить, что этот своего добьется. Что именно его Идея поставит раком не только Россию, но и всю планету…

Он сможет! – мелькнуло у Лехи. А значит…

– Крови много будет, – нерешительно предположил он.

– Тебя это пугает? Будет, конечно, – подтвердил Закраевский. – Сначала в России, потом в мире. Даже больше, чем тебе кажется, много больше. Некоторым народам, я считаю, вообще пора исчезнуть с мировой карты. Их надо просто вытравить, как клопов из дивана.

– Евреёв будем мочить? – сообразил Леха.

Закраевский поморщился:

– Банально, прапорщик, банально до отупения. Охота на евреев – развлекалочка для немытых крестоносцев и самовлюбленных фюреров. Людям нужна не груша для битья, а настоящий враг – агрессивный, непримиримый и мало понятный. Тот, с чьей жестокостью они уже сталкивались и кого боятся до ночных кошмаров. Не скрипи так сильно мозгами, не люблю звука ржавчины, – я имею в виду исламский фундаментализм и весь исламский мир в целом. Вот он вполне годится на роль мирового зла, тормозящего Великий Путь человечества. Ислам – это миллиард населения, целые армии фанатиков, которые будут умирать, не сложив оружия. Такой враг действительно даст ощущение настоящей Великой победы.

– Что же, всех мусульман… того?

Леха вспомнил армейского кореша, прапорщика Ромку Галимова. Татарин, Аллаху молился, а мужик правильный, парень-золото, сколько с ним в свое время… Договаривались встретиться на гражданке, созванивались несколько раз, но так и не пересеклись… Нет, если надо, то надо. Не обессудь, Рома…

Север, заметил он, как будто услышал его мысли, кивнул одобрительно. Небрежно махнул рукой:

– Их и многих других, да. По моим предварительным прикидкам, должно погибнуть от половины до двух третей населения планеты. Балласт истории будет сброшен. Зато те, кто останется, будут гражданами планеты Земля… И не таращи глаза, менять историю – это тебе не жмуриков топить в вонючем болоте. Не буду оригинальным, напомнив, что убийство одного – это преступление, убийство десятка – особо тяжкое преступление, убийство миллиардов – исторический процесс…

Знает про болото! – мелькнуло у Лехи. Откуда, если про него даже Бабай не знает? Впрочем, ерунда, время ли сейчас…

– Чем, прапорщик, отличается достижение большой цели от малой? Я тебе скажу – ничем. Тот же алгоритм – постановка цели, план действий, работа по плану, нейтрализация ненужных побочных эффектов… Ты гадаешь, зачем я тебе все это рассказываю? Уж конечно, не для того, чтобы получить одобрение своих замыслов от такой высокоинтеллектуальной личности, как Леха Федоров. – Север снова взялся за свою сигару. – Запомни сразу, мне не требуется чужое одобрение, мне не нужна поддержка, меня не интересуют советчики. Мне нужны исполнители! Цепкие, как клещи, и преданные, как дворняги. Такие, у которых масса энергии, но не хватает фантазии испугаться масштабов замысла. Именно они получат от меня многое, получат всё… И еще заруби себе на носу, бывший прапорщик – ты пешка в моих руках, и даже надев корону ферзя, все равно останешься пешкой. Для меня. Но для всех остальных… – Закраевский значительно указал в потолок тлеющей сигарой.

Зачарованно глядя, как тянется вверх сизая струйка дыма, Леха вдруг поверил ему окончательно. Добьется. Сделает. Охерачит весь земной шарик по полной программе…

Мысли путались. Даже не путались, скакали зайцами. Генерал армии… Маршал армии… Да какой, к черту, армии?! Маршал всех! Министр обороны страны… Какой, к черту, страны, ну ее, страну захудалую… Главком планеты Земля – не хотите?!

Вот карьера… Вот это девки будут давать ему с диким визгом!

Главковерх Солнечной системы!..

Точно будут давать все подряд!..

Леха с трудом оторвался от упругих изгибов табачного дыма. Закраевский внимательно смотрел на него, чуть прищурив непонятные глаза. Словно видел все его мысли. Но так же не бывает!

– Это… годится… – Леха с усилием сглотнул, напрягая почему-то пересохшее горло. – То есть я согласен, Север Семенович! Согласен… это… министром.

– Хорошо. Рациональное решение. Теперь ты мой, Леха Федоров. Теперь ты навсегда мой.

Прозвучало странно. Бесповоротно, как захлопывается над головой крышка бронированного люка, мелькнуло у отставного прапорщика. В груди почему-то внезапно сжалось. Тоскливо стало и страшно. Он, Леха, крепкий, тертый, битый жизнью мужик, вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком, очутившимся в ночном лесу.

Пересилил себя. Выпрямился еще больше, хотя без того сидел прямо. Главкому не пристали всякие мерихлюндии (по выражению бабки-покойницы). Главнокомандующий должен быть – конь с двойными яйцами!

7

Н. Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации» Из главы «Особенности реинкарнации божественных и демонических сущностей»

«Если присмотреться к религиозным верованиям, можно заметить, что персонажи добрых и злых богов у разных народов часто оказываются похожими друг на друга. Да и случаи из жизни небесных сущностей не отличаются разнообразием. Не хочу углубляться в сопоставление мифологий, сравнить вы можете сами…

Разумеется, я уже предвижу возражения скептиков, что не обязательно искать здесь мистические причины. Живет ли человек в Сибири или, например, в Африке, понимание добра остается для него примерно таким же, равно как определение зла. Отсюда одинаковое образное воплощение: если добро, значит, сияющий свет и белоснежные крылья, зло – огонь из пасти, клыки-рога-копыта и набор колюще-режущих инструментов. Кроме того, не надо забывать миграцию племен, соприкосновение культур и торговое проникновение.

Все так. Мы вам меду десяток бочек, а вы нам пару-тройку духов зла поужаснее, чтоб пробирало на ночь до колик, – тоже объяснение. Которое не очень-то объясняет. Хочу предложить другую версию. Во все времена и у всех народов находились так называемые видящие. Неважно, как их называли – жрецы, шаманы, волхвы, пророки, священники и т. д. Все они занимались, в общем, одним – связывали людей с невидимым, параллельным миром чистых энергий. Именно от них узнавали, как выглядят добрые и злые сущности из нематериального мира, что с ними происходит и чего хотят от людей. А видели «видящие» примерно одно и то же.

Давайте предположим, что человечество на протяжении всей истории поклонялось одним богам и боялось тех же самых демонов. Естественно, зная их под разными именами. Именно поэтому так легко отмирают старые культы и возникают новые – суть, в общем, не меняется.

Могут ли боги умирать? Думаю, да. Если конечна сама Вселенная, то и божественные сущности, подчиняясь общим законам, смертны. И, как люди, возвращаются к жизни уже в другом качестве, т. е. происходит их реинкарнация. Впрочем, это уже территория догадок и предположений, доказательств, как вы понимаете, здесь немного.

Но что несомненно – соприкосновение материального и нематериального миров идет постоянно, и двигатель всего – именно реинкарнация. Не только человеку трудно проникнуть в нематериальный мир, они, боги и демоны, испытывают не меньшие трудности. Лазейки появляются как раз в момент перевоплощения личности, что-то происходит, как-то разрывается завеса между мирами.

Что конкретно? Давайте, к примеру, представим проникновение демона в человеческий мир без физического воплощения. Огромный сгусток чистой силы… Жуткая картина получается, нечто вроде удара молнии. Разрушить, испепелить – да, но сделать, изменить – нет, слишком велика разница потенциалов. Другими словами, чтобы совершать здесь конкретные действия, ему, демону, требуется физическая оболочка. И обрести ее он может в момент перехода, когда человеческая личность покинула одно физическое тело, но еще не воплотилась в другом. Проще говоря, подселиться к личности, воплотиться вместе с ней в физической ипостаси, а потом забрать контроль в свои руки.

Похоже, именно так мы получали величайших злодеев в истории – завоевателей народов, губителей цивилизаций, всемирных палачей и диктаторов. И так же, но со знаком плюс, посредством божественного, а не демонического «подселения», приходят в наш мир великие созидатели, мудрецы, пророки, основатели новых религий. Их тоже нет необходимости перечислять, они у всех на слуху.

Еще один вопрос – зачем богам и демонам материальное? Другими словами, зачем они приходят в наш мир? Опять-таки могу лишь предположить, но напрашивается вывод, что все дело во вселенском законе неизменности равновесия. Суть которого в том, что любая структура, как бы она ни меняла форму, обладает одним, раз и навсегда определенным запасом энергии. Проще говоря, демонам, бунтарям и разрушителям по натуре требуется качать энергию из нашего мира, чтобы изменить свой. Боги, противоборствуя им, тоже нуждаются в дополнительных ресурсах. В конце концов, любая искренняя молитва, каждое прославление божества есть не что иное, как канал передачи. Да, молитва может быть услышана, и воздаяние по вере тоже имеет место, но сначала – отдай… Своего рода система вклада с процентами. Напрашивается интересный вывод: если внимательно разобрать эволюцию человеческих религий, можно получить достаточно полное представление об истории того, высшего мира, о победах и поражениях, о борьбе, которая там тоже не утихает.

Взять, к примеру, наступившее в современном мире преобладание монотеизма. Уж не знак ли это, что высшие сущности отбросили демократию и перешли к более авторитарным формам правления?..»

8

Брат Родима заскочил в избу, глянул хозяйским глазом – не нужно ли чего гостям?

– Вы за машину не бойтесь, – сказал он. – С ней все в порядке.

– Заклятие наложили? – ехидно поинтересовалась Ева.

– Какое заклятие, зачем заклятие? В город отогнали, поставили на охраняемую стоянку. Там все договорено, оплачено, можете забрать в любое время, только права покажите.

– Надеюсь, из салона ничего не пропало? – не сдавалась красавица.

– У нас, славян, воровства отродясь не водилось! – гордо выпрямился Родима.

Я, не сдержавшись, фыркнул.

– Вот это смелое заявление! А кто у меня двух гусей попер? Кто бочонок с медовухой слямзил не далее как… Хотя нет, далее, – признал я.

Родима странно посмотрел на меня. Можно понять.

– Древние славяне были щедры, добродушны, миролюбивы и гостеприимны, – веско объяснил он.

– Ну крылья им тоже не надо приделывать, – ответил я. – Щедры – да. Потому что всегда были пофигистами – забирай, мол, и всего делов… Гостеприимны – конечно. Любопытство – тоже наша национальная черта, а как гостя расспросить поподробнее, если не напоить-накормить. Что у нас еще – миролюбивы и добродушны? Вот это уже с оговорками… Если назвать миролюбием жалость к побежденным – согласен, имела место. Но когда начиналась драка, как сейчас помню…

Я замолчал. Подумал, не надо делиться этими воспоминаниями, а то еще обидится за лютых предков. Разрушение стереотипов – штука жестокая, сродни хирургической операции.

– В общем, как и любой народ, мы составили о себе много лестных мифов, которые выдают желаемое за действительное.

Лесной брат ответил не сразу. Хмурился и сопел возмущенно. Не понял меня. Но – вспомнил про миролюбие. Пересилил себя, сказал спокойно:

– Вы плохо знаете историю, Альберт Петрович… Да вы кушайте, кушайте, гости дорогие. Все свое, все свежее, без химии, – и тут же снова выбежал из избы. Очень хлопотливый брат, так и скачет туда-сюда.

Мы снова остались одни.

– Есть у меня подозрение, Альберт Петрович, вы куда лучше нас понимаете, что здесь творится, – сказала Ева.

Я навернул еще ложку пшенной каши. А так как этикет отрицает разговоры с набитым ртом, я лишь кивнул.

– Да, Алик, ты бы просветил нас немного, – поддержал ее Багор. – Вижу, что цирк, но не понимаю какой.

Сдержанный Толик тоже поглядывал на меня ожидающе. Но и про кашу не забывал. Работал ложкой обстоятельно, по-солдатски.

Если современные язычники взяли нас в плен, то, надо признать, условия предоставили вполне комфортные. Изба, стол, лавки – все стилизовано под старину. На столе – угощение. Каша, свежий каравай хлеба, грибки, соленья всякие, квашеная капуста с мочеными яблоками, в глиняном кувшине – кислый квас с травами, в другом – медовуха. Кофейку бы еще… Но, понятно, кофейник в антураж не вписывается.

Нас привели, накрыли стол и оставили с извинениями, мол, дела-заботы, а вы отдохните пока, покушайте, мы скоро. Сядем рядком, поговорим ладком. Явно ждали кого-то.

Горячий Багор уже предлагал прорываться с боем, но я его остудил. Куда рваться? Побудем, отдохнем, с лесным народом каляки покалякаем. Надоело уже мотаться – туда едем, сюда едем, обратно едем. Поневоле почувствуешь себя ополоумевшей сороконожкой.

В окошки было видно, что обустроились со-временные родичи с размахом. Целую деревню соорудили посреди леса. В отдалении, за бревенчатым частоколом, возвышались чуры древних богов. Капище. Построили не совсем по канонам, но близко к ним, отметил я. Вообще, вся обстановка, детали и мелочи ближе к истине, чем ожидалось. Даже интересно. Опять же, действующее заклинание пути…

– Что касается сути местного цирка, друзья мои, объяснять, по-моему, долго не нужно. Язычество, как видите, живет и здравствует и все еще находит своих приверженцев. Генная память – никуда не денешься. – Я налил себе медовухи в глиняную чашу, глотнул.

Неплохо. С добавками трав, в меру забористо. Подумал и положил себе еще каши. Добавил хрусткой капустки, крепеньких грибочков. Увенчал тарелку моченым яблочком. Со вчерашнего утра ничего не ел, кроме чая с печеньем, все как-то не до того было.

– Алик, не лопнешь? – заинтересованно спросил Жора.

– На себя посмотри…

– Кто хорошо ест, тот хорошо работает, – примирительно сказал Толик.

– Может, уже хватит жрать! – не выдержала Ева. – Давайте, мальчики, думать, что делать!

Я глотнул еще медовухи. Совсем неплохо.

– Вы, Ева, совершаете типичную ошибку нашего времени, – сказал я. – Современный человек почему-то решил, что именно его усилиями вращается Земля. Ему все время кажется, что нужно делать, бежать, нестись куда-то, выпучив глаза. Давить на газ… – мстительно припомнил я. – А куда несемся, зачем? Суета сует, как уже было замечено… Я предлагаю отделить полезные действия от нервной дрожи по уходящему времени. Время – это грех, слышали такое высказывание?

– Очень образно… – пробормотала красавица.

– Получила, подруга? – хохотнул Жора.

– И все-таки, Алик, мы кого-то ищем или от кого-то бежим? – спросил Толик. – Просто ради интереса…

Я кивнул. Задумчиво ковырнул кашу. Вздохнул и отложил ложку. Пожалуй, пришло время кое-что объяснить.

– Ищем. И бежим. И ждем. Потому что скоро он здесь появится. Чувствую, очень скоро.

– Кто – он?

– Не хочу вас пугать, друзья мои, но это Варгун!

Древние родичи после моего сообщения уже бы падали с лавок, наиболее нервные – забивались бы по щелям со скоростью тараканов. Современники же приняли сообщение на удивление мужественно. Переглядывались недоуменно.

– Не сказать, что я очень испуган, – сознался Жора.

Толик согласно качнул головой.

– Так… И вы, Ева, не испуганы?.. Понятно. Вот они, потомки… Дьявола – эту дуру рогатую, вонючку серную, мы боимся, а Варгуна – нет. Сколько живу, столько спрашиваю себя – куда же катится этот мир? – проворчал я. – Хотя, надо отдать ему должное, все катится и катится… Что ж, пойдем от корня, от тех времен, что называют «до нашей эры». Про Чернобога вы, надеюсь, слышали?

– Древнеславянский бог зла, – за всех ответила Ева. – У него были слуги – Вий, Кощей…

– Плохо, Ева, на сей раз – плохо с натяжкой. Кощей был повелителем подземного царства и вполне автономен в пределах означенной территории. С Чернобогом он, конечно, водил шашни, ну да кто из нас хоть раз в жизни не заигрывал со злом… Это в более поздней интерпретации он стал Кощеем Бессмертным, олицетворением всяческих ужасов. Вообще-то, не был он ни злым, ни добрым, и звали его Кощей Мертвый. В другом состоянии в подземное царство хода не было. С Вием – похожая история. Этот был судьей мертвых, выносил приговор душам и как судья не стоял ни на чьей стороне. Это с легкой руки Николая Васильевича Гоголя Вий вдруг спутался со всякой дурной нежитью и, вообще, всячески напрашивался на служебное расследование…

– Сказки, сказки… – протянул Багор.

– Они, – подтвердил я. – Серьезный источник информации, если правильно их расшифровать. Чтоб вы знали, слуги у Чернобога действительно имелись. Двое слуг, две руки зла. Левая рука – Ярун, ясноглазый, стройный красавец, неотразимый для женских сердец, воплощение хитрости и коварства. Перехитрить Яруна мог только мастер чар Велес, и то игра шла с переменным успехом. Правая же рука Чернобога – Варгун. Тот еще фрукт, надо доложить. Нескладный, уродливый, но при том – символ безжалостности и разрушения. Только Перун Сереброголовый мог с ним управиться. Словом, эта веселая парочка, Варгун и Ярун, не раз приводила Явь, мир людей, на грань катастрофы, лишь с помощью светлых богов удавалось уцелеть худо-бедно.

– Что-то я не помню подобного в древней мифологии… – задумалась Ева.

– Не сохранилось. От мифологии протославян вообще мало что сохранилось, береста и дерево как информационные носители не слишком-то долговечны. Кроме того, не забывайте Крещение Руси и многовековую борьбу церкви с язычеством. Огонь и сырые, непроветриваемые подвалы еще меньше способствовали сохранению раритетов.

– А они были?

– Были, Ева, могу свидетельствовать. Не думаете же вы всерьез, что до прихода греческих священников наши предки жили в своих лесах в первозданной дикости и молились гнилым пенькам? Была религия и культура, и мораль, и этика, которые разрушались долго и трудно. Известный факт, что русская церковь боролась с язычеством вплоть до XV–XVI вв. С чем она, спрашивается, боролась столько веков – с гнилыми пеньками? Тот же знаменитый храм Христа Спасителя не просто так был построен на месте древнего капища вятичей, слишком сильное место оказалось. Замещение и подмена, Ева, – вот два старых проверенных способа править историю в соответствии с генеральной линией. В этом смысле мало что меняется в нашем мире… – Я прервался, оглядывая своих притихших компаньонов. – Ладно, оставим повести временных лет прикормленным летописцам и вернемся к делам насущным… Вот такой у нас нынче противник, друзья мои, – Варгун! Пока не могу сказать, какой мощью обладает его теперешнее воплощение, но, судя по определенным признакам, это нечто крайне серьезное. К сожалению.

– На конец света потянет? – уточнил Толик.

– Скорее на пришествие Антихриста. То самое, которое обещает Библия. Христианские пророки давно уже его предсказали и даже описали более-менее детально. К счастью, разрушить мир все-таки не просто, структура с многократным запасом прочности. Вот несколько веков тьмы человечеству гарантировано. Войны, эпидемии, всплеск злобы, расцвет невежества, гибель целых народов – это будет. Природные катаклизмы тоже добавятся, разрушительная энергия Варгуна уже раскачивает силовые поля Земли. Он слишком могуч для нашего мира, плохо помещается в материальные рамки… – Я помолчал, глядя на них.

Видел, они мне верят и не верят одновременно. Переглядываются растерянно. Все правильно, подобную информацию нужно не только услышать, еще и понять. Они же не видели, как горят и плавятся скалы, как надвигаются волны высотой до половины неба…

– В сущности, все уже началось, – добавил я. – В этом вы сами можете убедиться по лентам новостей в Интернете. Если регулярно читать новости хотя бы две-три недели – несложно понять, что наш мир бодро и поступательно съезжает с катушек. Дальше пойдет по нарастающей. Варгун уже здесь, друзья мои, уже действует.

– Журналисты всегда врут, – авторитетно за-явил Жора.

– Не скажи. Самое смешное, что врут-то они довольно редко. Гораздо чаще преувеличивают и дополняют. Но даже если отбросить преувеличения-дополнения и вычленять лишь чистые факты – картина все равно получается характерная.

– Что же делать, Альберт Петрович? Или вы опять скажете, что я слишком много на себя беру?

– Нет, Ева, на этот раз не скажу. Делать будем. Придется.

Продолжить я не успел. Открылась дверь…

9

Скальск, десять лет назад

Что он мог им ответить? А они ждали…

Семь древних богов. Спрашивали и ждали ответа.

Семь высших богов славян. Он видел их всех в прозрачности неба.

Сварог, старейшина богов, огромный, косматый, густобородый, с пронзительными голубыми глазами, с одного взгляда охватывающими все, что происходит в трех мирах – Прави, Яви и Нави и подземном мире Кощея. Даждь-бог – еще огромней Сварога. Он всегда занят – вращает, налегая всей непомерной силой, тяжелое Коло Времени. Именно его трудами день сменяется ночью, зимы – веснами, а годы складываются в века и тысячелетия. Перун с рассыпанными по плечам серебряными волосами, защитник богов и людей, яростный воин и неутомимый труженик, который не только подарил людям воинское искусство, но и научил их ремеслам. Мокошь, богиня судьбы, прядущая пряжу жизни для всех и каждого. Глянешь на нее один раз – цветущая дева, красивей которой нет, глянешь второй – сухая, морщинистая старуха… И Хорс-солнце, златоликий юноша, в глазах которого пляшут языки пламени, и Стрибог, своенравный Повелитель Ветров, и бог Род, от чьего корня пошли все племена и роды, – все они смотрели на него и спрашивали:

– Что ты сделал, волхв Остомысл? Как распорядился данным тебе могуществом? Разве ты сохранил свой род и приумножил его богатства? Разве подарил молодым надежду, а старым – спокойствие? Разве после того, как ты прожил жизнь, на Земле стало лучше? Зачем ты жил, если это не так, скажи?..

И не было у него ответа. Была вина!

Максим Евгеньевич Храпов проснулся… Или – очнулся? Пришел в себя! – мелькнула изворотливая подсказка. Да, именно, не мог же он заснуть, стоя у забора собственной дачи, доски которого прогнулись под напором огромного серого валуна с синеватым отливом. И в обморок не мог упасть, потому что не упал же, стоит как ни в чем не бывало.

Привиделось?

Откуда он вообще взялся, этот камень? В прошлом месяце приезжал на дачу, прокашивал вдоль забора – ничего не было, помнил он. Откуда взяться камням, если лес кругом? СНТ «Фемида», где еще отец получал участок земли под дачу, славилось тем, что здесь и земля хорошая, и сосновый бор начинается сразу за границей товарищества.

Соседи пошутили? Подбросили?

Вряд ли. Не такие шутники в их дачном поселке, чтобы ради смеха переть под его забор многотонную тяжесть. Сосед слева, Беляшев, бывший замначальника РОВД, вредный, в принципе, старикан, но – сердечник, лейку с водой с осторожностью поднимает. Соседи справа – две старушки Антипкины. Серые мышки, работавшие когда-то в канцелярии горсуда, – тихие, незаметные бабки. К ним, правда, наезжает иногда великовозрастный внук-оболтус… Так бездельник же редкостный! Сигареты зубами из пачки вытягивает, потому что лень лишний раз руку поднять. Непонятно, ага…

Максим Евгеньевич озадаченно посмотрел на камень. Нерешительно протянул руку, коснулся его шероховатой поверхности, погладил пальцами.

И в один момент все вернулось! Призрачная высота неба, строгие глаза богов и он, одинокий, потерянный, сгорбленный виной и раскаяньем. Он – среди выжженной пустоши, бывшей еще недавно цветущей землей. Он – волхв Остомысл, вещий муж, который не смог уберечь от беды род свой. И горький вкус пепла на пересохших губах, и горечь в душе, еще более сухая и черная…

– Что ты сделал, волхв?..

Максим Евгеньевич убрал руку. Дача, забор, лес – обычное субботнее утро. Соседка, одна из Антипкиных, ковыряется в грядках. Сосед, отставной начальник Беляшев, хлопнул калиткой и поковылял в сторону магазина. За пивом наверняка, хоть и сердечник.

Камень! – вдруг понял Храпов. Он показывает. Он говорит с ним. Этого, конечно, не может быть, этого в принципе не может быть, этого не может быть никогда, но – камень!

Самое удивительное, что после первых всплесков сомнения это перестало казаться странным.

– Что ты сделал, волхв?..

А что сделал он, Максим Евгеньевич Храпов? Разве он сохранил свой род и приумножил его богатства? Разве подарил молодым надежду, а старым – спокойствие? Разве от того, что он живет в этом мире, на Земле стало лучше?

Подобные мысли начали приходить к нему чуть позднее…

10

Нотариус Храпов меня порадовал. Если в офисе он выглядел типичным юристом, буквоедом бумажным с пылью архивов на лацканах, то славянский наряд преобразил его совершенно. Другой человек! Движения, поступь, выражение лица – сама степенная мудрость древних волхвов. И резной посох в руке как подтверждение статуса.

– Признайтесь, не ожидали, Альберт Петрович? – весело спросил он. Голос-голосище гулко завибрировал в деревянной избе.

Все-таки зря он отказался от оперной карьеры. Любовь к перевоплощению и баритон – уже две составляющих сценического успеха.

– Как вам сказать, Максим Евгеньевич… Честно сказать, не удивлен. Нереализованная страсть к творчеству часто выливается в причудливые формы. Если бы вы знали, сколько светочей и пророков могли бы найти себя на театральных подмостках… – Я выразительно махнул рукой.

Он понял. Усмехнулся.

– Если можно, называйте меня Остомысл. Или – брат Остомысл.

– Можно. А почему Остомысл?

– Древнее имя.

– Понятно. Но почему именно Остомысл? – не отставал я.

Нотариус не понял моей настойчивости. Пожал плечами и не ответил.

– Скажите, нас здесь долго будут держать?! – гневно спросила Ева.

Новоявленный Остомысл строго прищурился на нее:

– А вас, молодые люди, никто не держит.

– Что, можем идти?

– В любую минуту.

– Тогда я пошла! – Ева подскочила как на пружинках. Все равно грациозно, полюбовался я. Наверняка художественная гимнастика или фигурное катание в молодые годы.

Глядя на нее, начал приподниматься с лавки Багор.

– Скажите брату Родиме, пусть вас проводят, – напутствовал волхв. – Вот вам, Альберт Петрович, придется здесь задержаться. Нужно серьезно поговорить.

– А если…

– Очень нужно.

– Тогда я останусь! – решила Ева. Села, гимнастически (или фигурно) выпрямив спину.

Волхв, по глазам видно, одобрил ее решение. Еще больше одобрил лицо и фигуру. Все правильно, древние волхвы совсем не чурались женского общества. Воздерживались только при проведении соответствующих обрядов.

Я вдруг задумался, что целибат незаметно, но основательно поспособствовал падению роли христианской церкви в современном обществе. Когда религиозно настроенные юноши и девушки поколение за поколением не дают потомства, принимая обет безбрачия или запираясь в монастырях, преобладать начинают другие гены. Именно на этом крепко споткнулась церковь, а совсем не на пресловутом вольномыслии «вольтерианцев», оправдывавших атеизм с художественной выразительностью. Можно как угодно ехидничать над тривиальностью законов природы, но они всегда смеются последними.

Сам Иисус, кстати, никогда не был сторонником воздержания. Понимал. Он вообще понимал больше, чем потом написали. Как сейчас помню…

– Думаю, вы уже догадались, Альберт Петрович, что мне нужна книга Скворцова! – перебил мои мысли волхв-нотариус.

Я встряхнулся. Сам не заметил, как начал уплывать мыслями в направлении крепкого, здорового сна. От сытости разморило. Или просто устал за эти два суматошных дня, начал уплывать мыслями. И еще про унитазы не писано…

– А в чем проблема?

– Как?

– Я говорю, в чем проблема, Мак… брат Остомысл? С собой у меня файла нет, но вы оставьте номер электронной почты, я вам пришлю.

– Вот так просто? Так просто пришлете? – все еще недоумевал он. Собрался ломиться в закрытую дверь, а замка-то нет.

– Если хотите, могу со смайликом… Чему вы, в конце концов, удивляетесь? Книги пишут для того, чтобы их читали, – пояснил я не только Храпову, но и своим ребятам. – Уж коли я являюсь душеприказчиком Николая Николаевича…

– Наследником по завещанию, – машинально поправил нотариус.

– Именно. Если я – наследник по завещанию, то хотел бы распространить его книгу на максимальный объем аудитории. Полагаю, как любой писатель, он бы тоже этого хотел… Только с одним условием.

– Ага… Так, так… Понимаю, условие!.. Миллион евро? – не без ехидства осведомился Остомысл.

– Не настаиваю. Условие более щадящее – вы ответите на один мой вопрос.

– Ага, понимаю… Вас интересует, откуда все это, почему, зачем…

– Да бог с вами… То есть – хвала богам, брат Остомысл! Когда братья-славяне вели нас сюда, я видел, что в центре капища лежит Синь-камень. Об остальном, простите, догадаться не сложно. Его свойства я знаю, мы с этим камнем старые знакомые… Интересует меня другое – кто в Скальске собирает старинные артефакты по славянской тематике?

– Я, конечно, не блондинка, – для подтверждения красавица встряхнула темной челкой, – но, кажется, начинаю им сочувствовать. Не понимаю не только ответов, но и вопросов! Вообще уже ничего не понимаю…

– Я вот даже не пытаюсь понять, – хмыкнул Багор.

– Немного терпения, Ева… Ищущие да обрящут (это Жоре). Итак, Остомысл, слово за слово? (Древняя формула обещания.) Книгу пришлю.

– Ага… – Он внимательно посмотрел на меня. – Вижу, что вы не врете, Альберт Петрович… Интересно… Так, предметы древности… – Храпов взял себя в руки, честно задумался. – В городе есть краеведческий музей, но там только кремниевые наконечники, несколько костей, монет и пулемет первой рабочей дружины Скальска. Пулемет сломанный, – уточнил он зачем-то. – Считается, что я собираю славянскую старину, но мое все здесь, в общине, могу показать… – Я отрицательно мотнул головой. – Ага, конечно… Вспомнил! Зять мэра Гаврилюка, Меринков Игорь Владимирович, – у него есть коллекция древностей… Он как раз начинал директором краеведческого музея, уже потом женился на мэрской дочке и заделался великим градостроителем… Перед увольнением, говорят, утянул из запасников всяких красивостей, дорогих вещей в музее и тогда не водилось. Зять мэра – кто ему чего скажет? Теперь хвастается гостям – собрал коллекцию. Откровенно говоря, этот Меринков – редкостная дубина. Но амбиции у него – выше облаков… А можно узнать конкретнее, Альберт Петрович, что вы ищете? – не утерпел он.

Я кивнул, выразительно глянул на него и приложил палец к губам. Абсолютно ничего не значащие телодвижения, но при этом делающие вас единомышленниками, почти сообщниками. Испытано.

Брат Остомысл тоже кивнул в ответ. Машинально. Хотя вопрос в глазах оставался. Именно в этот момент дверь распахнулась, и в избу вбежал хлопотливый Родима. Сразу что-то зашептал на ухо волхву. Мне удалось расслышать: «бандиты… видели… три машины… едут…»

Понятно, что после такого сообщения волхв Остомысл озабоченно нахмурился и скользнул по нам рассеянным взглядом.

– Вот что, гости дорогие, вы пока здесь побудьте. Не стоит вам выходить. Не волнуйтесь, ничего опасного, но лучше не надо. Мало ли…

Они вдвоем быстро выбежали. Дощатая дверь громко стукнула. Я взял с тарелки моченое яблоко и надкусил. Вкусно.

* * *

Я с удовольствием жевал яблоко, а ребята смотрели на меня. Я положил яблоко. Они посмотрели на него.

– Правда хорошие яблоки. Рекомендую.

Никто не усомнился.

– В моченых яблоках на удивление хорошо сохраняются витамины и микроэлементы, – сообщил я. – Один из древнейших способов консервации, между прочим.

Это тоже никто не взялся оспаривать. Ладно, хватит их томить…

– Начнем по порядку? – предложил я

– Да! Хотя бы начнем, – подтвердила Ева.

– Во-первых, что касается общины язычников, здесь действительно все просто. Про живые камни, которые движутся сами по себе, вы, разумеется, слышали. А нотариус Максим Евгеньевич Храпов, он же волхв Остомысл, наделен от природы не только сценическими талантами, но и способностью с ними общаться. Редкий дар, таких людей на Земле вообще единицы.

– Живые камни – кремниевая форма жизни?

– Не совсем жизни, Жора. Скорее та самая переходная ступень от неживой материи к живой, которую безуспешно ищут ученые. Помимо прочего, обладающая способностью сохранять информацию. То есть своего рода памятью. А так как здешний Синь-камень на протяжении многих веков был составляющей частью ритуалов древних язычников, то понятно, какие воспоминания сохранилась в его кремниевых мозгах… Или что их там заменяет… Уж не знаю, каким образом Максим Евгеньевич наткнулся на Синий камень, подробности, в сущности, не важны. Факт тот, что, общаясь с камнем, Максим Евгеньевич, натура творческая и деятельная, настолько проникся духом древних славян, что получил не только информацию для этнографов, но определенные волховские секреты. Как видите, создал целую языческую общину… Это ясно?

– Более-менее, – подтвердила Ева. Подумала и уточнила: – Постольку-поскольку…

– В общем и целом, – подсказал Жора.

– А что во-вторых? – спросила она, не удостоив его и движением бровей.

– Во-вторых, меня заинтересовал сценический псевдоним… имя, которое он избрал. Дело в том, что примерно две с половиной тысячи лет назад Варгун уже объявлялся в человеческом мире. Жуткое было времечко, обреченное, как сейчас помню… Леса горели, град вырубал посевы, снег ложился на землю посреди лета, а славянские роды истребляли друг друга с бездумной жестокостью. И остановил демона, отправил его обратно в свой мир именно волхв Остомысл.

– Как-то все переплетено не по-детски… – Жора озадаченно почесал бритую макушку. – Думаешь, Алик, нотариус Храпов остановит демона? В таком разе поднимаю руки перед нашей юстицией!

– Храпов, конечно, не остановит. Но он и не Остомысл. Жизнь и театр все-таки не одно и то же, несмотря на многочисленные уверения в обратном. Суть прошлого в том, что оно прошло, и возвращать его так же бессмысленно, как поджигать море. Помнится, будучи пророком и духовным лидером одного небольшого, но воинственного народа, я любил повторять эту фразу.

– Вас, случайно, тогда звали не Мухаммедом? – вдруг спросил Толик.

Я усмехнулся:

– Нет, это было чуть пораньше. На несколько тысячелетий…

– А в-третьих, Альберт Петрович? – непреклонно напомнила Ева. – Что в-третьих?

– В-третьих, други мои, Варгуна придется останавливать нам. И для этого нам действительно нужно найти некий артефакт. Точнее – ключ от Великой пирамиды.

В этот момент неподалеку прозвучал выстрел. Отчетливо, как щелчок кнута…

11

Схема пьющего опера оказалась на удивление точной. По его ориентирам машины Бабая доехали, как по нотам. И к гнезду этих любителей ролевых игр подобрались гораздо ближе, чем тот рисовал. Мощные полноприводные джипы способны на многое, если не жалеть подвеску.

Остановились на какой-то поляне. Отсюда до капища около километра, пусть прогуляются пацаны, решил Бабай. Лишний шум ни к чему.

– Так, живей, живей! Разобрали стволы по-быстрому… Открывай закрома, Вано!

Бабай смотрел, как парни высаживаются из джипов, настороженно оглядывают обступивший лес, закуривают, сплевывают. Гвардия на букву «х».

Водитель Ваня Луцкий открыл дверь багажника, быстро отвинтил и выложил запаску, приподнял ложный пол. Там, в тайнике, лежали пистолеты, компактные автоматы «Узи» и крупнокалиберные обрезы. Парни привычно разбирали стволы, заряжали, щелкали затворами, досылая патрон в патронник, ставили на предохранители. Конечно, у сотрудников охранного агентства было табельное оружие, с официальными разрешениями, но им при разборках не пользовались – оно на учете.

Вооружившись, «хвардия» полукругом выстроилась перед шефом.

– Слушай меня, пацаны! Мне нужен Обрезков Альберт Петрович, всем запомнить, особо толковым – записать на лбу. Пришли, взяли под белы руки – и сюда. Остальные мне не нужны.

– Понятно, – ответил за всех бывший штангист-супертяж Шайба.

– Что тебе, на хрен, понятно?! Я, Шайба, в жизни не поверю, чтоб тебе было хоть что-то понятно… Если я говорю «не нужны» – это не значит, что надо месить всех подряд в кровянку и валить без разбора. Сегодня работаем чисто, спокойно, без жертв и членовредительства. Пришли, взяли человека, ушли. Оружием угрожать можно, применять нельзя, мне только не хватало разборок с местной полицией.

– А если сектанты сопротивляться будут? – спросил Акула, уставив на шефа холодные немигающие глаза.

– Язычники, – подсказал Вано.

– Да мне по барабану!

– Если будут сопротивляться – бей в морду. Но – деликатно. Не как Шайба на Волхонке того директора автоцентра замесил, что тот «мама» выговорить не мог. Если уж язычники совсем буреть будут, лично тебе, Шайба, так и быть, разрешаю пару раз шмальнуть в воздух. В воздух, а не в кого попало – ты понял меня?

– Я понял, Бабай. – Тяжеловес довольно расплылся, вспомнив, как судорожно метался по боксам доходяга-директор.

– Очень надеюсь, но не верю… Значит, Акула будет за старшего. Вано, ты остаешься со мной у машин. Все, по коням! Пошли, пошли, пацаны, время…

«Хвардия» неровной цепью двинулась в лес в направлении капища. Акула, подгоняя войско, уже кого-то яростно материл. Эх, Лехи Федорова нет… Где он, кстати, болтается?

Бабай вытащил из кармана ветровки плоскую фляжку с коньяком, глотнул. Когда-то сам ходил впереди рядов, но теперь его дело генеральское – ждать, пока исполнят приказ. Или не исполнят. Или, вероятнее всего, исполнят и так накосорезят при этом, что хоть бульдозером разгребай. В сущности, все подчиненные делятся на две категории – идиоты ленивые и идиоты усердные. С какими сложнее – еще вопрос… За эту светлую мысль он вознаградил себя очередным глотком. Подумал: что-то пить много стал. Мало никогда не было, но последнее время – реально много.

Парни ушли, Вано завалился дремать на заднем сиденье – этот в машине жить готов – и вокруг стало тихо… Нет, не тихо, разумеется, лес шумел, птахи перечирикивались, кукушка где-то кукукнула… Кукушка, кукушка, сколько мне…

Пошла к черту, дура, накаркаешь еще!

Нет, хорошо в лесу. Спокойно как-то. Воздуха сплошные… Бабай закурил. Вот так бросить бы все, поселиться где-нибудь подальше. Ни тебе олигархов страшных, ни дураков подчиненных, ни дел нескончаемых, сплошная благодать лесная. Сколько он выдержит, интересно, в таком благолепии? Пару месяцев хотя бы протянет?..

Расслабившись от коньяка и воздуха, Бабай даже вздрогнул, когда в стороне капища щелкнул выстрел. Пистолет… Через небольшое время прозвучало еще несколько выстрелов подряд. Ну, Шайба! Разреши дураку богу поклониться…

Неожиданно ударила автоматная очередь. Да что там у них происходит? – напрягся Бабай. Говорил же – тихо, корректно…

Прозвучало, сливаясь, еще несколько очередей. Вступил пулемет – резко, отрывисто, с какими-то собачьими подвываниями. Да что там… Господи, пулемет-то откуда взялся?!

Нет, два пулемета! Теперь слышно – два. Второй точно крупный калибр, отметил Бабай. Ишь как замолотил длинными тяжелыми очередями, похожими на разматывающуюся цепь…

Вот это называется тихо, это уже совсем тихо! – тупо вертелось в голове.

– Там чего, бой? – спросил подскочивший Вано. Разбудили болезного.

– Ага, немцы наступают! – зло бросил Бабай.

– Откуда немцы?

Бабай не ответил. Слушал. По звукам перестрелка действительно переросла в полноценный бой, тут Вано прав… Когда грохнул разрыв гранаты, Бабай даже не удивился, только сморщился, как от кислятины. Одна за другой взорвались еще две гранаты.

Тихо, совсем тихо… Благодать лесная… Уходили в поход партизаны, уходили в поход на врага, – машинально завертелись в голове строчки из старой песни.

Сухо, мощно ударила пушка, сразу перекрыв многоголосый лай перестрелки. Нет, точно пушка, и калибр приличный! – мысленно охнул Бабай.

– Босс, что-то не то здесь, мне не нравится… – сообразил умный Вано. Он взволнованно топтался рядом, по-гусиному вытягивая шею, словно пытался рассмотреть что-то сквозь стену деревьев.

– Зато я в восторге! – огрызнулся Бабай. Достал из наплечной кобуры пистолет, нервно передернул затвор. Посмотрел на него, повертел, недоуменно пожал плечами, вложил обратно.

Снова ударила пушка. Показалось, даже верхушки деревьев вздрогнули. Или – не показалось… Вздрагивают?

– Босс, а ты ничего такого не слышишь?!

Бабай, собираясь едко ответить, даже слюной поперхнулся. Ага, ничего, только птички поют…

Потом он увидел. Из леса на них бежал Шайба. И, главное, быстро так! Кто б мог подумать, что супертяж зажигает не хуже спринтера… Толстая морда перекошена, глаза выпучены, самого будто возили по грязи.

– Бабай, Вано, линяем! – хрипло прокаркал на бегу Шайба. – Линяем отсюда, линяем на хрен! Ук-катают!.. – и просвистел мимо, их только ветром обдуло.

Что значит ук-катают? – хотел спросить босс. Многое хотел спросить! И у многих!

Но тут же стало не до вопросов. Ровный гул… Да, ровный гул он уже давно слышит, понял, наконец, о чем Вано… Приближается. Уже не гул – рев… Ах, мать вашу, точно – рев танкового двигателя! А вот он сам – зверь бронированный, обтекаемое чудовище, прет через лес так же мощно, как Шайба на распродажу пельменей… Как в кино – толстые стволы огибает, небольшие деревца заминает с треском… Совсем кино – Т-34, наш прославленный, непобедимый, с красной звездой на башне…

Ах, вот что такое – ук-катают…

Танк их тоже заметил. Неторопливо, с сознанием собственной силы, повернулась башня. Черное жерло орудия глянуло, показалось, в самую душу… И только теперь Бабай спохватился, что это не кино про войну, любимое в детстве. Испугался по-настоящему, до слепой паники. Бросился бежать и врезал спринт, пожалуй, не хуже Шайбы. Вано – на что прыткий, а его убегающая спина приближается быстро. Обгоняет! Обогнал почти! Почему-то казалось важным, чтоб между ним и танком остался туповатый водитель Луцкий…

Вот-вот, казалось, грохнет в спину тяжелое танковое орудие…

Кто из них в кого врезался, споткнулся о чужие ноги, Бабай так и не понял. Почувствовал – вот он бежал, а теперь он летит. Разбег – полет, все логично!.. Я «Як»-истребитель, мотор мой звенит, небо – моя обитель… Эти строчки промелькнули в памяти очень отчетливо. Самому показалось странным – так ясно и отчетливо при такой лихорадке бегства…

А потом истребителя приняла земля! Бабай шлепнулся, как лягушка, всем телом, ударившись о землю всеми его частями разом. Несколько мгновений вообще ни о чем не думал. Даже не дышал. Дух вышибло – забыл, как нужно дышать…

Бабай очнулся, когда Вано теребил его за плечо:

– Смотри, смотри, босс! Что делает, падла, что делает!..

Убежали они далеко. За такие-то считаные мгновения усвистели в самую чащу, но опушка, где свирепствовал танк, была все еще видна сквозь деревья. Видно, что два их могучих немецких джипа уже раздавлены всмятку, раскатаны по запчастям и заезжены широкими гусеницами. Броневая легенда войны уже приступает к третьему, машине самого Бабая. Лихо разворачивается на месте, секунду медлит, примеряясь, наезжает с лязгом…

Визгливый скрежет разрываемой жести резанул по ушам, как кошачий ор. А он, Бабай, еще любил называть свое чудо техники танком! Как накаркал…

Помяв гусеницами останки немецкого автохлама, Т-34 снова развернулся и пополз обратно в чащу. Скоро скрылся за деревьями. Рокот дизельного двигателя постепенно уходил вдаль. Может быть, на Берлин…

* * *

– Что это было, Вано?!

Водитель задумчиво пожевал губами. Сплюнул с кровью – приложился мордой об дерево, когда падал.

– Наши, кажись, – изрек он.

– Какие наши?! Какие тебе, на хрен, наши?! – рявкнул Бабай. – Я спрашиваю, что это?!

– Ну советские. Красная армия. – Водитель потрогал опухающую губу. – Я вот недавно киношку смотрел…

– Так. Понятно. Лучше молчи, Вано, лучше не говори… И не смотри ты всякую дрянь, бога ради! Про животных лучше смотри или спорт!

– Я «Формулу-1» смотрю. Еще «Ралли Дакар», «24 часа Ле-Мана», «500 миль Индианаполиса»…

– Молодец! – оборвал Бабай.

Сам тоже замолчал. Действительно, чего пристал к Луцкому? Нашел у кого спрашивать, у Вано…

Бабай поднялся. Огляделся. Вот она – благодать лесная… Когда отгремело эхо войны… Он начал яростно отряхиваться от всякого налипшего сора. Вспомнил про фляжку, сунулся в карман, не нашел. Пошарил еще по карманам – не нашел сигареты. Сплюнул зло.

– Вставай, Вано, пойдем!

– Куда?

– Шайбу догонять!

– Зачем? – глуповато спросил водитель.

– Хочу его на противотанковые курсы послать. Как думаешь, согласится?

– Мы что же, пешком пойдем? – все еще тормозил Луцкий.

– Нет, блин, на пердячем двигателе! Или предлагаешь танк догнать, попросить подвезти?

– Такси можно вызвать по Интернету, – упорствовал неисправимый человек асфальта.

Ударился головой, да! Слишком сильно ударился – извилина в виде баранки сплющилась в крендель, решил Бабай. С сожалением посмотрел на Луцкого:

– Вызови, Вано. Скажи, пусть сначала по дороге едут, а потом сворачивают к передовой, где машины танками давят и из пушек лупят. Предупреди сразу, чтобы воронки от снарядов объезжали тщательней.

Водитель помолчал. Снова пощупал опухающую губу.

– Нет, но что это было-то? – вдруг спросил он.

Бабай не ответил. Вздохнул.

12

Когда в бой вступили танки и артиллерия, я как раз дожевывал очередное моченое яблоко. Поперхнулся. Не от удивления – чему можно удивляться в городке Зубоскальске? – просто вспомнил, как брат Родима рассказывал мне про исконное славянское гостеприимство. Все правильно, наше прославленное миролюбие легко измеряется в тротиловом эквиваленте…

Скоро стрельба начала отдаляться от нас.

– Наши побеждают, – констатировал Толик. Как только началась перестрелка, он подскочил к окошку и наблюдал, умело прячась за толстыми бревнами стен. Солдат.

– Еще бы, при такой-то поддержке огнем и маневром! – хохотнул Багор. Он оккупировал другое окно.

– Наши всегда побеждают, – подтвердил я, тщательно обкусывая огрызок. – Такая традиция.

Только Ева реагировала на стрельбу излишне нервно. Женщина. Чтобы успокоить, мне пришлось взять ее за руку и держать. Не скажу, что это было мне неприятно. Только убедившись, что девушка не рвется никуда бежать, я ее отпустил. Тонкие пальчики так и остались лежать на столе, словно ждали… Нет, хватит глупостей!

– И все-таки какой ключ вы ищете, Альберт Петрович?

Настойчивая девушка. Как я уже говорил, вся в пра-пра-пра…

– Я же говорил, от Великой пирамиды.

– Это, разумеется, многое объясняет!

– Кому как, Ева. Чтобы попасть в Великую пирамиду севера, нужен ключ, никуда не денешься… Он где-то здесь, в городе, уверяю вас, – пояснил я, опережая следующий вопрос. – Ключ никогда не удаляется далеко от пирамиды и – еще одно его непременное свойство – никогда не теряется. Значит, может быть только в какой-то коллекции, вид у него достаточно экзотический.

– Не понял, почему пирамида севера? – встрял Багор. – Мы разве на север собираемся?

– Когда-то север был здесь. Давно, – пояснил я.

Может, не очень понятно, но на более пространные объяснения времени не было. Я уже видел, что дверь приоткрывается. Осторожно так, чтоб не скрипнула…

– Инспектор Шестипальцев! – Я картинно всплеснул руками. – Опять нечаянная радость, надо же… А у вас, поди, снова усиление? – заранее посочувствовал я.

Полицейский, держа пистолет на изготовку, мгновенно окинул все помещение взглядом опытного бойца. Опустил оружие. Кем-кем, а мешковатым обленившимся участковым инспектором Шестипальцевым он точно больше не выглядел. Кто б сомневался…

– И не говорите, – отозвался в тон. – Усиление за усилением – поневоле начинаешь чувствовать себя Ильей Муромцем… Значит, двух клоунов, которые вас охраняли, мои парни успокоили. Отдохнут пока. – Это уже прозвучало отрывисто, с армейской четкостью. – Дорога свободна, можно идти. Желательно побыстрее, пока веселье не кончилось. Под шумок проскочим – комар не пискнет.

– Да, загостились мы здесь. – Я первый поднялся со скамьи. – Как ни жаль расставаться с хозяевами, пора честь знать…

* * *

Стрельба вдали еще продолжалась, когда мы высыпали из избы.

Основательно обустроились братья-язычники, наконец-то разглядел я. С первого взгляда – лес как лес, лишь присмотревшись, начинаешь замечать избы со скатами до земли, накрытые дерном с беззаботно цветущей травкой. Другие предметы потаенно-партизанского быта тоже не сразу видны среди густых елей и буйного подлеска. Даже частокол вокруг капища с чурами богов издали или с высоты птичьего полета наверняка представляется обычным буреломом. О, вот и он, Синий камень посреди капища, с ним я уже мысленно поздоровался… Давненько…

– Вокруг все чисто, можно двигаться, – доложили сбоку.

Я оглянулся. Предусмотрительный волхв Максим Евгеньевич действительно оставил на охране (на страже?) двух плечистых отроков с раритетными славянскими автоматами ППШ. Сейчас оба отдыхали, лежа в рядок у стенки. Охрану взяли на себя солдатики участкового. Оружие в их руках больше не казалось ненужной деталью. Они зорко приглядывали вокруг, явно распределив наблюдение по секторам.

Присмотреться внимательнее – не такие уж молодые. Нет, все равно мальчишки, просто чуть старше. Можно не сомневаться, с офицерскими званиями и приличным послужным списком.

– Не убили, даже не покалечили, – усмехнулся один, заметив мой интерес к лежащим. – Очухаются через полчасика, у меня рука легкая.

– Это заметно… Закурить? – радушно предложил я.

Он затравленно вздрогнул. Второй служивый громко сглотнул, словно сдерживая судороги желудка. Покачал головой и мазнул ребром ладони по горлу. Понятно. Курить вредно и неинтересно.

– Лейтенант Стриженко, старший лейтенант Заболотов, – коротко представил подчиненных инспектор.

– А вы?..

– Майор Мангалов, Федеральная служба безопасности, управление «Z».

Ева рядом со мной издала странный звук – нечто среднее между возмущенным писком и удивленным хмыканьем.

– Да, да, Евгения Леонидовна, именно так, – подтвердил участковый-разведчик. – Служу непосредственно под началом вашего батюшки, начальника управления генерал-лейтенанта Леонида Яковлевича Барышева.

Теперь удивились ребята, Багор и Толик:

– Ева, ты не говорила…

– А что, должна была? – огрызнулась красавица.

– Всё же…

– Я его не просила меня защищать! – почти выкрикнула Ева. В ее голосе отчетливо лязгнула сталь вечной сабельной схватки «отцы и дети».

Так, понятно… Я переглянулся с ребятами.

– А я никого не защищаю, Евгения Леонидовна. У меня здесь свое задание, – невозмутимо объяснил майор. – Товарищ генерал просил лишь немного присмотреть, – все-таки сознался он.

Похоже, пора и мне сказать:

– Господа, дамы и товарищи офицеры! Предлагаю проводить прения по ходу движения. Братья-язычники вряд ли одобрят присутствие подразделения спецслужб в непосредственной близости от святынь. А у них, как видите, танки и артиллерия. И один леший знает, не запасли ли они в закромах чего-нибудь слегка атомного…

Наградой за эту небольшую речь стала скупая улыбка чекиста и выразительный взмах пушистых ресниц красавицы.

Мы двинулись. Ускользнуть из лесного поселка удалось легко. Тем более что остановить никто не пытался, все гостеприимные славяне явно были увлечены приемом гостей незваных. Судя по азартному перемещению звуков стрельбы, это занятие захватило их всерьез и надолго. Разгулялись родичи…

Через полчаса форсированного марша лесом мы благополучно добрались до полицейского уазика. Машина хоть неказистая, зато вместительная. Семерым уехать – как нечего делать…

13

Странно!

Совсем не так Леха Федоров представлял себе триумфальное возвращение в Скальск. Думал, олигарх и референт министра двинется со всей помпой – мигалками, россыпью джипов охраны и полицейским сопровождением. Предвкушал – первый раз прокатится вот так, напоказ, чтоб плевать сквозь затонированное окно на разбегающихся авточайников, чтоб мордастые гайцы в кустах вставали навытяжку. Ратуйте, люди добрые, Леха едет!

Выехали же на простом черном «мерине» не новой модели, какие любят покупать разжиревшие директора ларьков. Синее ведерко на крыше все-таки было – не пристало государственному человеку толкаться в пробках, но ни охраны, ни роя секретарей и прислуги, только они втроем – Леха и Север со своим Васей.

Да, правильно, Бабай рассказывал, что Закраевский ничего не боится, плюет на безопасность, будто заговоренный, вспомнил Федоров. Еще странность – олигарх сам сел за руль. Кивнул Лехе, чтоб садился рядом. А на заднем, господском месте развалился водила Вася. Устроился там вполне по-хозяйски, позвякивал мини-баром и гуркал обожравшимся голубем.

Вот и пойми… Нет, у богатых точно свои причуды. Что ж, дело бедных – принимать причуды богатых как счастье в дом, рассудил Леха. Ему показалось, что Север, не отрывая глаз от дороги, чуть усмехнулся. Впрочем, мало ли какие мысли в большой голове.

Когда остановились перекусить в придорожной кафешке, Леха все-таки попытался восстановить справедливость. Мол, вы, Север Семенович, устали, наверное, за баранкой, пусть Василий поведет. Хотите – я могу. Долетим.

Север как будто не услышал. Спокойно продолжил жевать пирожок с дрянью, от большой фантазии названной мясом.

Непривычно было видеть его в пятнистой защитной куртке, таких же штанах с изобилием карманов и десантных берцах. Все новое, конечно, явно из фирменных магазинов, и золото все при нем – часы, портсигар, зажигалка. Большой человек оделся попроще, решил побаловать себя охотой… Точно – охотой! – вдруг понял Леха. У великого человека даже глаза разгорелись в азарте – тусклый, болотный явно стал ярче, а изумрудный вообще светится.

И кто у нас на сегодня дичь?

– Я не устаю, – коротко сказал Закраевский, когда Леха уже не ждал ответа.

– Вася…

– Он не хочет, – перебил Север. Как отрезал.

Вот и пойми…

Придорожная забегаловка, флегматичная баба в малиново-желтом халате, запахи пригорелого – не так Леха представлял себе другой уровень. Пятизвездочных ресторанов на этой дороге, понятно, нет, но все-таки… Получается, уровень другой, жизнь та же самая. А смысл?

– Смысл власти, прапорщик, в самой власти, другого смысла в ней нет. Те, кто это поймет, становятся генералами и маршалами.

Леха вздрогнул. Пожалуй, Бабай со своими разговорами о дьявольщине не так уж перебирал.

– А кто не поймет? – рискнул спросить он.

– Остаются прапорщиками. Чаще – под следствием за хищение госимущества. Воровать – это нерационально, запомни на будущее.

Леха от неожиданности чуть не поперхнулся прогорклым кофе. И кто это говорит – новый русский олигарх?

– Нужно брать! И брать открыто, – пояснил Закраевский. – Выдирать из глотки у всех на виду, с кровью, с внутренностями, чтоб понимали – имеешь право.

– Гы! – неожиданно вставил Вася. Он взял со стола толстую стальную вилку, без видимых усилий отломил пальцами зубец, полез ковыряться в кривых зубах. Урод уродом, а руки, получается, как железные…

Леха посмотрел на Васю и кивнул. Понятная экономика… Но думал он о другом. О том, что какая-то дьявольщина в Закраевском все-таки чувствуется… А значит, ему, отставному прапорщику Лехе Федорову, замдиректора по мокрухе, больше повезло с новым хозяином, чем он думал. Безнаказанность от нечистого уж точно сделает жизнь интереснее и вольготнее. Это Бабай не понял открывающихся возможностей, все боялся чего-то, жлоб толстый.

Чего бояться? Поздно уже им бояться, без того трупов за душой, как блох на собаке. Лучше сразу готовить себе непыльное местечко там, внизу. Это, по крайней мере, рациональнее (как любит говорить Закраевский), чем пускать сопли перед крашеными досками в церкви.

Леха мстительно вспомнил, как босс (бывший босс!) заходил вчера вечером в придорожную церковь, как вернулся оттуда с перекошенной рожей, словно ежа проглотил. То-то, не надо выпендриваться! Если жил Бабаем, так и оставайся им…

Закраевский доел пирожок, аккуратно стряхнул крошки с груди. Щелкнул золотой зажигалкой, закурил вонючую сигарку. Сонная баба почуяла дым, встрепенулась, засеменила к ним, протестующе замахав руками.

Страшный Вася внимательно посмотрел на нее и оживился. Привстал, не выпуская из зубов железки, повел в ее сторону сучковатым носом. Баба остановилась, словно на стену наткнулась. Вроде бы даже проснулась, широко распахнув глаза. Большие глаза, оказывается, красивые…

– Пойдем, Алексей. – Закраевский резко поднялся.

– Вася…

– Догонит!

Лехе показалось, олигарх просто выволок его из двери на крыльцо. За шкирку, как мальца. У него тоже хватка – мама не горюй!

Они остановились перед машиной. Закраевский невозмутимо курил, Леха топтался рядом. Оглядывался на бревенчатую кафешку. Там явно что-то происходило. Послышался стук падающей мебели, раздался пронзительный женский крик и тут же смолк. Снова звук удара. Опять тишина.

– Вася…

– Догонит, говорю!

Вася догнал. Появился на крыльце через пару минут, в руке… Леха сразу увидел, но не сразу понял – Вася за волосы нес оторванную женскую голову. Цепочка темных кровавых капель тянулась за ним по затоптанным доскам.

Заметив их, Вася приподнял голову, встряхнул ее, словно добычей похвастался. Огляделся, увидел мусорный бачок у стены, метко швырнул голову туда.

– Ты закончил? – спросил Закраевский.

– Гы, – подтвердил Вася. Глаза сладко прижмурены, нос-сучок вздрагивает от удовольствия, рот и подбородок в крови.

Урод неторопливо обтер их широкой, как лопата, ладонью. Леха завороженно смотрел на него.

– Тогда поехали. Развлекаться можно до бесконечности, но делу – время… Ау, прапорщик! Поехали, говорю…

Машина резко тронулась с места.

– Любит свежую кровь. Ему для обмена веществ полезно, – вдруг сказал Север, выруливая на трассу. В его резком голосе прозвучали мягкие, почти нежные интонации. Как у отца, любующегося проделками сына-карапуза.

Это Вася-то? – мелькнуло у Лехи. Вот бляха-муха, пирожок-расшибец… Нет, он сам не подарок, ствол и удавка всегда при себе, даже в бане, но так, походя, головы отрывать… Заколдобило что-то с такого зрелища, как называла это бабка-покойница.

– А можно… – голос почему-то пискнул, Леха кашлянул, прочищая горло. – Можно у вас закурить попросить, Север Семенович?

– Крепкие.

– До лампочки.

Олигарх разрешающе кивнул на портсигар у подлокотника. Леха выудил сигарку из массивного золота, неловко почиркал незнакомой зажигалкой, закурил. Затягивался с удовольствием, хотя курил редко, только под выпитое. Действительно крепкие, до задницы продирает.

– Что-то не так, прапорщик?

– Я тут вспомнил, Север Семенович… За еду мы не расплатились. Вы же сами говорили, воровать глупо.

– Да, нехорошо вышло, – качнул головой олигарх. С одобрением, заметил Леха.

– Гы-гы-гы-гых… – Вася на заднем сиденье, похоже, смеялся.

Надо же – юмор понимает. Весельчак.

* * *

Ой, попал… Ой, как вышло… Ох, отломился фарт Лехе Федорову! Во всю щербатую пасть улыбнулась старуха Удача! – думал Леха, пока машина отмахивала оставшиеся до Скальска километры.

Словно душа запела в такт мощным переливам шестилитрового движка «мерина». Затрепетала стрекозиными крыльями сладкого предвкушения, заликовала весенним солнышком.

Да с такими людьми… Или – не людьми… Неважно, с кем, как – но с ними же можно все! Абсолютно все! Насилуй любых красавиц, убивай всех, кто не нравится, грабь все, на что глаз положил! Жги-зажигай, Леха Федоров, живи в полное удовольствие – нам нет преград! На суше и на море!

Стихи писать… Нет, даже не хочется писать стихи – настолько хорошо стало Лехе. Вот он, по-настоящему новый уровень! Высший уровень! Когда можно все!

14

Н. Н. Скворцов «Проблемы реинкарнации» Из главы «Есть ли смысл в бесконечности?»

«Я чувствую, с каждым днем чувствую все отчетливее – мне осталось немного. Петля зла сжимается, это ощущение почти физическое. Жалко, что моя рукопись так и останется незаконченной, в остальном жалеть нечего. Я прожил эту жизнь, как хотел, и сделал то, что мог сделать. В конце концов, если до смерти осталось чуть-чуть, то и до воскрешения, образно говоря, пять минут…

А сейчас хочется поговорить вот о чем. Полагаю, каждый человек хотя бы раз задумывался – в чем смысл жизни? Его жизни. Некоторая часть рассуждающих выходит и на более общие категории – в чем смысл существования народа, цивилизации и, наконец, всего человечества? Несмотря на разницу уровней, все эти вопросы, в общем, одного порядка.

Я помню, именно в таком ключе однажды заспорили об этом мои ребята. Говорили вроде бы между собой, но при этом поглядывали в мою сторону достаточно выразительно. Ждали, когда учитель вмешается и что-то, как всегда, разъяснит. Я вмешался. Но вместо ответа подкинул им еще вопрос – в чем смысл существования вселенной?

Первой догадалась Ева. Мол, человек – частичка вселенной, так что нельзя определить назначение частицы, не определив смысл целого. Вы это имели в виду, Николай Николаевич?

Я подтвердил. Подпустил для сравнения, что, допустим, определять смысл тормозной колодки, не зная, что такое автомобиль, – занятие примерно той же степени бесполезности. Жора немедленно вставил: вот Ева знает, что такое автомобиль, но что такое тормозные колодки – знать не желает. Ребята заулыбались, конечно…

Потом, помнится, мы говорили о том, что идея Бога или, в более древние времена, богов – суть тот же поиск общего смысла бытия. Потому что без глобальной отправной точки мироздания невозможно подойти ни к смыслу существования народа, ни к смыслу жизни конкретного индивидуума. Подобная логика всегда присутствовала если не в сознании человека, то в подсознании. Люди вообще существа в высшей степени логичные, хотя с виду часто не скажешь.

Впрочем, я сейчас не о том. Я, пусть несколько неуклюже, пытаюсь провести параллель с другим вопросом – в чем смысл реинкарнации? К чему ведет нас эта череда смертей и возрождений?

Ступени реинкарнации, уводящие то вверх, то вниз, жизни с преобладанием добрых или злых дел – честно говоря, так и тянет выявить здесь какую-нибудь простую арифметическую прогрессию. Как в игре: накопишь положенное число плюсов – переходишь на уровень выше, получаешь минусы – откатываешься назад. Все понятно и объяснимо. Но, как любил говаривать падре Доминициан, слишком явно, чтобы быть правдой.

Обычная ситуация – зло действительно порождает зло, вступив на путь «минусовой» реинкарнации, душа начинает опускаться все ниже. Вдруг, в какой-то момент, необъяснимым для самого себя поступком, жертвенной смертью хотя бы, это падение прерывается, и начинается взлет. Потом – достижение некоего пика и снова падение. Получается вроде бы некое бесконечное движение без видимого смысла. Причем разбросанность во времени, разные эпохи с их различными моральными ценностями запутывают все окончательно. Остается лишь констатировать, что логика реинкарнации плохо поддается человеческому мышлению, жестко ограниченному временем и пространством. И сам собой напрашивается вывод, что на примере одной или пусть даже нескольких личностей с их историями перевоплощений определить общие закономерности невозможно. Только сложив весь пазл, т. е. историю рода, племени, нации, в конце концов, всего человечества в целом, мы сможем увидеть и понять картинку. Хотя бы вычленить влияние на человеческую реинкарнацию того, другого мира богов и демонов, которые имеют в нашей реальности «свой интерес».

Вот сейчас подумал – хорошо, что я не понимал это в молодости, иначе бы вообще не взялся за работу. За свой маленький, крошечный фрагментик пазла, который складываю всю жизнь…

И в этих моих словах нет никакой обреченности, поймите правильно. Наоборот, известная гордость первооткрывателя. Я уже предвижу суперкомпьютеры будущего, обрабатывающие невообразимые массивы информации, огромные научные институты с раздутыми штатами дармоедов-хозяйственников, самоуглубленных диссертантов, выводящих неожиданные закономерности движения душ во временных потоках… Да, звучит как фантастика, можем улыбнуться вместе… Но она будет! Та наука о душе человеческой, которая пока и названия не имеет. Скажу больше, я знаю, как…»

(На этом рукопись Николая Николаевича Скворцова обрывается. Он был прав, ему оставалось совсем немного. Пусть я повторюсь, но вспомню еще раз: «Он сделал, что мог, кто сможет – пусть сделает лучше». Хорошая эпитафия, как ни крути…)

Часть 4

Великая пирамида

1

Майор Мангалов остановил «УАЗ» на холме перед въездом в Скальск.

– Мальчики – налево, девочки – направо? – предложил он.

– У вас отличная память, майор, – сказала Ева.

– Служба такая, Евгения Леонидовна… Кстати, можете звать меня проще – Валерий Николаевич. Я ведь вас помню еще маленькой. Доводилось, знаете, видеть.

– А я что-то вас не припоминаю.

– Служба такая… – туманно повторил майор.

Мне показалось или он на самом деле строит глазки нашей красавице? И железным людям из органов не чуждо ничто человеческое. Впрочем, виноват, эта мысль из прошлой эпохи – в наши времена железные люди ржавеют уже не стесняясь.

– Альберт Петрович, выйдем, пошепчемся?

Мы вышли. Мангалов отвел меня от машины. Вокруг росли пушистые разлапистые сосны, вкусно пахло смолистой хвоей, разогретой за день.

С высоты открывался красивый вид. Косые лучи заходящего солнца мягко подсвечивали золото многочисленных куполов и разбегающуюся путаницу зеленых улочек. Даже выщербленные зубы старых многоэтажек смотрятся в закатном свете вполне уютно. Вывешенное на балконах белье – как флаги на башнях. В больших городах подобных откровений исподнего уже не увидишь.

Жалко городок Зубоскальск… А что делать?

Я глянул в небо. Тоже красивый вид. Легкие облачка привольно кудрявятся в вышине и подсвечены розовым. Благолепие всей картины нарушает лишь темная лента туч у самого горизонта. Очень нехорошие тучи… Когда-то я уже видел похожее небо. И помню, что началось позже. Варгун приближается, это заметно.

– Дождь будет, – сказал я.

– Думаете? В Интернете обещали – всю неделю ясно.

– Будет, поверьте. Дождь, гроза, наводнение на Ухте и землетрясение. Если повезет, не слишком большое.

Майор скептически хмыкнул.

– Почему не тайфун и цунами?

Я подумал.

– Нет, цунами вряд ли. Море все-таки далеко.

– Вы, оказывается, редкостный оптимист, Альберт Петрович…

– Что касается погоды, – скромно уточнил я.

– Вам бы в Гидрометцентре работать… Ладно, шутки в сторону. Думаю, пришло время поговорить откровенно.

– Когда сотрудник известных органов предлагает поговорить откровенно… Ох, что-то мне подсказывает, что откровенность предполагается крайне односторонней.

– Ну не все так плохо. Времена-то меняются.

– Вы уверены?

Мангалов усмехнулся.

– Где-то в чем-то вы правы… Но я все-таки попробую подать пример откровенности. Сдается мне, что противник у нас с вами общий.

– Ястребы войны из Пентагона? – не удержал-ся я.

– Что? Ах, да, куда же без них… Видите, у нас с вами уже два общих противника, – нашелся майор. – А два общих противника – двойная основа для крепкой дружбы. До ястребов войны нам рукой не достать, так что давайте поговорим про Севера Семеновича Закраевского, олигарха, референта министра и вообще перспективного политика.

– До него тоже достать непросто.

– Где-то в чем-то… Тем не менее можно попробовать. Могу вам признаться, что бурная финансовая и политическая деятельность Севера Семеновича давно интересует некоторых людей наверху… На самом верху! – подчеркнул майор, значительно закатив глаза к небу. – Именно поэтому я здесь, в Скальске. Естественно, во все детали нашей разработки я вас посвятить не могу, да и ни к чему оно… Вы, как я понял, тоже интересуетесь господином Закраевским. Не пора ли нам некоторым образом объединить усилия…

– Ох, молодец Кома! – восхитился я. – Значит, вашей конторе он тоже стучит?

Мангалов, разумеется, не ответил. Сделал непонимающее лицо.

Если присмотреться, не такой уж он молодой, несмотря на пухлощекую моложавость. И, похоже, его уже обходили с очередным званием. Задание с самого верха – его шанс.

Спасать нас из языческого плена смысла, разумеется, не было, они бы нас и так отпустили. Но у меня возникло стойкое ощущение, что лучше спастись добровольно. Майор Мангалов, засидевшись в скальской командировке, с азартом вступил в игру. Что ж, товарищ майор, поиграем…

– Словом, я предлагаю вам свою помощь. Так сказать, взаимовыгодное сотрудничество… Разумеется, обмен информацией и все прочее… Как вам такое предложение? – оплетал меня словесами рыцарь плаща и кинжала. Особенно мне понравилось «все прочее». Многообещающе. Артист! А что, роль участкового Шестипальцева ему вполне удалась.

Нет, не оскудела наша земля талантами. Артист Храпов, артист Мангалов, сценарист Закраевский… А скоро появится режиссер Варгун и поднимет местную самодеятельность на небывалую высоту.

Я доверчиво посмотрел на него:

– Вы знаете, Валерий Николаевич, хорошее предложение. Мне нравится. И в знак, так сказать, нашего сотрудничества хочу попросить вас о небольшой услуге…

– Что угодно! – великодушно согласился Мангалов. – В разумных, разумеется, рамках.

– Дело в том, что в доме Игоря Владимировича Меринкова, зятя мэра Гаврилюка, есть небольшая коллекция древностей. Там находится некий артефакт… Нет, ничего особенного, никакой исторической и художественной ценности этот предмет не представляет. Простой, грубый камень, примитивная обработка. Но он мне нужен. Ради общего дела. Думаю, вам с вашими ловкими лейтенантами, будет совсем не сложно его изъять…

Мангалов чуть заметно нахмурился:

– Как он выглядит?

– Такой, знаете, каменный, сантиметров двадцать длиной. В виде фаллоса, – объяснил я как можно сдержаннее.

– Член?! – опешил майор.

– Некоторые так называют.

Мангалов зачем-то глянул в сторону Евы. Красавица прохаживалась у машины с Жорой и Толиком. Они заинтересованно посматривали, но слышать нас не могли, далеко.

– Вам нужен каменный член? Это что, шутка?

– Уж какие тут шутки, – вздохнул я. – Хотите, могу нарисовать. Чтоб не ошиблись.

– Я догадаюсь, – сухо отрезал майор. Опять не удержался, стрельнул глазами на девушку. – Полагаю, Альберт Петрович, объяснения последуют?

– Обязательно! – пообещал я. – Только не сейчас, позже. Время дорого.

2

Из леса Бабай и Вано выходили долго. Вроде бы шли по следам колес и все равно где-то запетляли. Надышались привольным лесным кислородом до звона в ушах, накормили всех местных комаров, промокли до колен и стоптали ноги. Мысли о переселении на природу Бабая больше не посещали.

На асфальте дело пошло живее. Вано тормознул ушастого мужика на расхлябанном грузовичке, тот за пятьсот рублей согласился подбросить их в Скальск. Сунулся было с вопросами, но Бабай почти рявкнул на него, напомнив о непростой судьбе любопытной Варвары. Ушастый понял и вопросов больше не задавал. Хотя косился, явно гадал, кто такие. Да пусть хоть треснет от любопытства, получил свои бабки – отваливай!

На базе их встретил Шайба. Даже похудел с лица. Терминатор. Восполняя потерю нервов, он уже жевал кусок колбасы.

– А, ты здесь… Небось бегом бежал всю дорогу? – усмехнулся Бабай.

Шайба с ходу начал оправдываться, мол, знаешь, босс, что-то не так пошло, неожиданно… Бабай лишь махнул рукой. Потом. Сначала в душ, коньячку, пожрать чего-нибудь… Нет, сначала коньяку. Много!

После третьей рюмки подряд звон в голове стал стихать. Бабай задумался, что делать дальше. Когда не делать нельзя, а делать нечего…

За окнами смеркалось, когда на базу начали подтягиваться остатки «хвардии». Акула, Шара, Голимыч – больше никого, видел он. Остатки разбитого войска.

Надо признать, давно ему так не вставляли – по самое Ватерлоо! По-хорошему, надо построить банду… коллектив, да накрутить фитиля с огоньком ради боевого задора… Или не сейчас, позже…

– Бабай, к нам гости! – В комнату, где он сидел, всунулся испуганный Шайба.

Послать Шайбу куда следует он не успел. Здоровяка тут же отодвинули, как пыль со стола смахнули. В комнату вошли Закраевский, его урод Вася, с ними почему-то Леха Федоров.

В первые мгновения Бабай даже почувствовал облегчение – большой босс здесь, теперь пусть сам думает. Это у него голова на плечах против нашей капусты. Но ситуация скоро перестала нравиться. Все трое смотрели на него и молчали. Слишком многозначительно.

– Северу Семеновичу мое почтенье! – нарочито бодро провозгласил Бабай, отсалютовав рюмкой.

Поставил коньяк. Встал, приветствуя большого человека. Развел руками – располагайтесь, мол, чем богаты…

Нет, молчали. Смотрели. Совсем недобро…

– Опять пьешь, Бабай? Говорил тебе, не пей – козленочком станешь. А потом – козлом! – вдруг заявил Леха Федоров. Нахально так.

«А что это мы такие голосистые стали? С чего вдруг на старших хайло раззявили?..»

Север чуть заметно повел рукой. Леха немедленно стушевался, отступил, преданно выпучив глаза.

«Так, так, интересно…»

– Что же мне с вами делать-то… пан Вошебойский? – задумчиво спросил олигарх. Негромко, будто сам с собой говорил. Но в комнате сразу стало тихо. Отчетливо было слышно, как мечется у стекла растерявшаяся муха-дура.

Сначала Бабай почему-то подумал про муху, а уж потом что Север назвал его Вошебойским. Знает! Всегда все знает… Только тут он почувствовал, что внутренности скатались в комок и съежились где-то внизу живота.

– Гы, – отчетливо проскрипел Вася.

– Думаешь? – глянул на него Закраевский. – Нет, не сейчас. Просто убить – слишком легко. Легкая смерть – дар, так говорили когда-то… В наши времена как-то подзабыли это искусство – заставить человека умирать медленно. Торопимся всё, в спешке живем, в спешке умираем. А ведь какие мастера были, как отшлифовали искусство казни – месяцами могли держать человека на одной тоненькой ниточке надежды. Ведь она долго живет – надежда, очень долго. Так, Антон Игоревич?

– Я отдам… – глухо, с усилием выдавил Бабай.

– Отдашь, – кивнул олигарх. – Ты даже не представляешь, что ты мне отдашь. Столько отдашь, что тебя больше никогда не будет. Ноль останется, пустое место. – Он вдруг пристально глянул на Бабая и прищурил жуткие глаза. Лицо дернулось судорогой брезгливой усмешки: – Ты знаешь, Вася, а ведь он всерьез думает кинуться на меня и прямо здесь задушить.

– Гы, – оскалился Вася.

– Да, согласен, идея бравая, но дурацкая. В его духе, – подтвердил Север. – Впрочем, можешь…

Вася с готовностью шагнул вперед. Положил длинную мосластую руку на плечо Бабаю. Просто положил, ничего больше. Но тому показалось, на плечи легла не рука, а многотонная балка. Он охнул, присел от непомерной тяжести. Дергался, хрустел костями и мышцами, но тяжесть неодолимо прижимала к земле, выдавливала дыхание и жизнь. Еще немного, совсем чуть-чуть – и сплющит всмятку!

Бабай сам не заметил, как между ног стало тепло и мокро – обмочился от чрезмерной тяжести.

– Гы, – Вася убрал руку.

Бабай остался сидеть на полу. Судорожно хватал воздух ртом. Перед глазами плыли, кривляясь, красные червяки.

– Возвращайся в Москву, Антон, – сказал Закраевский сверху вниз. (Непривычно так – сверху.) – Возвращайся и жди меня там. Я приеду, решу, что с тобой делать. Может, я даже оставлю тебя в живых. Может быть… Хотя не обещаю… Да, если надумаешь скрыться – беги, будет весело. Только учти, тогда я тебя точно убью. Васе отдам. Наш Вася – такой любитель, что профессионалы отдыхают.

– Гы! – подтвердил Вася. Оценивающе глянул на будущую жертву и вдруг плотоядно, по-звериному облизнулся.

Вот, а говорили – языка нет…

– Это будет забавно, – вдруг произнес урод. Тяжело, с натугой, с неестественными, скрипучими интонациями глухонемого. Но – сказал. Почти разборчиво.

Олигарх на мгновение замер на месте. Быстро обернулся к Лехе:

– Он просыпается, прапорщик! Ты слышал – он действительно просыпается!

Леха про себя удивился его восторгу. Вася, который походя головы отрывает, вроде бы не похож на спящего… С чего бы Север так взволновался?

На всякий случай Федоров оживленно закивал – слышал, еще как слышал! Молодец наш Вася, хороший Вася!.. Мелькнуло: а может, это брат Севера? Или сын? Родная кровинушка, семейный урод-недоделка? Первый раз он видит холодного олигарха таким возбужденным…

Огромный Бабай, как поверженный слон, ворочался в луже теплой мочи и все еще не мог отдышаться.

3

Две фигуры в черных комбинезонах нырнули в темноту и мгновенно пропали.

Майор Мангалов, оставшись у машины, наблюдал за работой подчиненных. Точнее, смотреть было не на что, лейтенанты работали незаметно, следовательно – четко и аккуратно. Пару раз на фоне освещенного забора коттеджного поселка скользнули размытые тени, потом что-то мелькнуло в окне домика охраны.

Охрана нейтрализована, понял майор. И опять все тихо, спокойно, безмятежно светятся огни элитных особняков. Не хуже, чем в какой-нибудь Швеции-Швейцарии. Хорошо обустроилась скальская верхушка, этого у них не отнять. Хотя стоило бы, усмехнулся Мангалов. Потому и город бедный, что власть слишком богатая. Но это мы, конечно, в рапорте отмечать не будем…

Он вдруг подумал, что вокруг даже слишком тихо. Не слышно обычных ночных шорохов-шепотов, природа словно затаилась в ожидании. Мангалов глянул вверх. По темному небу быстро плыли лохматые тучи, зловеще подсвечивала луна, изредка проглядывая сквозь разрывы. Дождь будет все-таки? Странно, прогноз не обещал… Хотя обещал господин Обрезков. Дождь, а еще грозу, наводнение и землетрясение. Слава богу, хоть без цунами! – усмехнулся майор. Странный человек…

Он снова глянул в сторону коттеджей. Нет, ничего, никого. Молодцы ребята, не потеряли форму… Так кто же вы есть, господин Обрезков? – в очередной раз подумал Мангалов. Обычный такой товарищ неприметной наружности. Человек из ниоткуда, которого звать никак. Только глянешь вам, товарищ, в глаза, и почему-то дрожь пробирает бывалого оперативника ФСБ… Еще дочка генерала здесь с какого-то бока, уж совсем некстати… Красивая девушка. Тоже до дрожи души.

Мангалов не обольщался по поводу своей неказистой внешности. Не мальчик уже, все понимает, два раза женат был. Как в лес сходил – чем дальше, тем больше дров… Но помечтать-то можно старому оперу?

Валерий Николаевич уважал генерала Барышева, считал его крепким профессионалом и порядочным человеком. Насколько порядочным может быть генерал спецслужбы в наше время. Поэтому Евгению надо как-то выводить из игры, думал майор. Барышев поймет и отблагодарит, он добро помнит. А вот господина Обрезкова нужно брать в оборот. Задержать, скажем, на сутки до выяснения… Поводов более чем достаточно, одни язычники с их танками-пушками чего стоят… Заигрались уже эти пионеры-ролевики в свою языческую «Зарницу», пора их, кстати, построить по-взрослому… Тут, господа хорошие, уже не просто «Хвала богам!», тут практически полный «Аллах акбар!». Терроризмом попахивает, под этот запах сейчас карт-бланш… Да, Обрезкова арестовать можно и даже нужно… Как, спросим, вы, гражданин, связаны с незаконными вооруженными формированиями древнеязыческой секты, ну-ка, ну-ка…

Каменный член ему, видите ли, понадобился! За каким, спрашивается… фаллосом?

Ладно, будет ему… Разберемся!

Расколем до донышка, куда он денется. Что-то здесь происходит – в тихом городке Скальске нашей до крайности провинциальной империи. И Контора должна быть в курсе, на то она и поставлена. Над всеми…

Неожиданный порыв ветра ударил по кустам и деревьям. Мангалов почувствовал, как на лицо упали первые дождевые капли. Он поднял голову. Тучи окончательно обложили небо. Луна больше не показывалась, ночь стала совсем темной. Пора, пожалуй, в машину, а то промокнешь, как бобик.

Наводнение и землетрясение! – снова вспомнил майор, устраиваясь на сиденье. Определенно, Россия – страна фантазеров. Как правило, социально опасных. «Товарищ, верь, взойдет она, над нашим бардаком звезда!» И, что характерно, до сих пор ждем-с…

4

Дождь с силой застучал по окнам, когда мэр города Афанасий Никитич Гаврилюк начал вправлять мозги недоумку-зятю. Давно собирался заскочить, сказать пару ласковых, но выбрался только сегодня.

Крупные капли забарабанили по стеклу так часто и дробно, что мэр отвлекся, глянул на окна. Странно – дождь, ветрище поднялся, а прогноз погоды не обещал. Писали – всю неделю ясно и солнечно. Писатели!

Он снова повернулся к зятю:

– Давай, голубь сизый, рассказывай старику, зачем в последнем контракте цену задрал по самое не балуйся… Или, думаешь, там, наверху, не полные идиоты сидят?

Сам подумал, что «не» здесь как будто лишнее, но не суть… Голубь сизый, он же генеральный директор ЗАО «Дорожник» Игорь Владимирович Меринков, председатель правления банка «Фонд», он же Игоряша-Иго-го, понял правильно. Благородно вытянутое лицо вытянулось еще больше.

Аристократ, жуй его с хреном!

– Ты хоть догадываешься, Игоряша, каким боком опять накосячил? Под какую проверку из области подставляешь нас со своими расценками, философ недоделанный?

– Филолог! – немедленно обиделся зять. – Сколько уже раз говорил, папа, я – филолог по образованию.

Единственное, что он по-настоящему умел в жизни – это обижаться. Картинно вспыхивал благородным гневом, тряс аккуратно подстриженной эспаньолкой и возмущенно вздергивал большой, красиво вылепленный нос. Залюбуешься, когда Игоряша-Иго-го встает на дыбы. Многие кобылы млели, знал мэр. Ну да это не страшно, мужику надо иногда. Свои постельные подвиги зятек умело скрывал, хоть с этой стороны от него проблем не было.

– Да мне один черт – филолог, философ… Все кругом образованные, все всё знают, а как нужно извилиной шевелить – один Гаврилюк может!

– Ваш процент, Афанасий Никитич, между прочим, тоже не маленький. Тоже, знаете ли, требуется…

Вот зять – где бы другого взять… С виду – из недорезанных аристократов, доча в свое время с потрохами купилась на благородную внешность, на деле – дурак дураком. И воображение (соображение?), как у базарного гопника, – где спер, там и жри…

Гаврилюк помолчал. Для значительности. Разглядывал зятя с нехорошим, пристальным интересом. Тот под его насупленным взглядом заерзал в кресле.

– Ты, голубь, никак мои проценты надумал считать? Ты напротив кого пасть открываешь?! – хотел сказать «против кого». – Ты, вша подзаборная, думаешь, я с тобой буду долго лясы водить?! Ты думаешь, я тебе не сверну бараньим рогом анальный интим?! – грозно, как на совещании в мэрии, загремел Гаврилюк.

Подумал: опять как-то не так сказал. Что поделаешь – никогда не успевал правильно расставлять слова.

Зять струсил:

– Нет, папа, что вы? Как можно? Я же совершенно не то имею в виду…

– Это я тебе сейчас введу! Так введу, что мало не останется! – добил его Гаврилюк.

Мэр Скальска Афанасий Никитич Гаврилюк считал себя честным человеком. Воровал, конечно. Время такое. Если подумать правильно – ведь не сирот сиротил, не пенсионеров обездоливал, брал из городского бюджета. У государства, значит. А государство в России – это такой абстракционизм… (абстракция?), что из бюджета украсть, как подобрать на дороге. Не ты, значит, другой, но кто-нибудь – обязательно. Время такое. Сейчас вор не тот, кто ворует, а кто за это ничего не делает. Он же, мэр города, как пчела над сотами, с утра и до вечера. Потому что дело лопатит, а не просто жужжит!

Зять, его мать… Сколько раз уже объяснял идиоту – брать нужно аккуратно, без фанатизма, чтоб не смотреть потом маски-шоу от облпрокуратуры из положения в партер кверху сракой! Чтоб там, наверху, тоже видели – Гаврилюк выше головы не перднет… (не прыгнет?)

В раздражении от собственных мыслей мэр вскочил с кресла, быстро прошелся по кабинету. Глянул в темное окно, за которым свирепствовала непогода. Еще домой ехать… Он повернулся к зятю.

Кабинет у Игоряши просторный и светлый. Стены по-модному белоснежные, мебель из натурального дуба резная, массивная, деревянные балки под потолком искусственно состарены. На стенах кривляются черным лаком старинные маски из каких-то замысловатых тропиков. Для себя, любимого, зятек денег не пожалел, дизайнеров выписывал из Москвы. За стеклами витых стеллажей главное украшение – коллекция древностей.

Баран и есть! Ладно, попер из музея, хотел продать, но сейчас-то знает, что все его каменюки-монетки-наконечники гроша ломаного не стоят – сколько времени бегал по экспертам. А уж этот, прости господи, каменный… Его-то зачем выставил напоказ? Дети в доме.

– Афанасий Никитич, может быть, вам налить рюмочку? – примиряюще предложил Игоряша. Встречая гостя, он выкатил столик по-европейски, с частоколом нарядных бутылок и закусью – воробью клюнуть.

Мэр сурово покосился на столик.

– Надо будет – в штаны нальешь! – рявкнул он.

Зять недоуменно приподнял породистые дуги бровей.

Опять не так, мэр хотел сказать – хоть в штаны налей, а косяк с завышенными расценками надо исправить. Как можно быстрее, пока до губернатора не дошло. Время-то какое – борьба с коррупцией. А это значит, власть назначает жертву и долбает ее напоказ – и для отчета хорошо, и народу приятно. Сейчас гляди в оба, чтоб не оказаться крайним…

Обо всем этом Гаврилюк хотел напомнить зятю, но не успел. Именно в тот момент – потом отчетливо вспоминалось – приоткрылась дверь. Две ловкие фигуры в черных комбинезонах, в капюшонах-масках – одни глаза видны, одновременно оказались в комнате. Проникновенно глянули два зрачка пистолетных стволов.

– Это что тут!.. – вскинулся было зять. Но – олух-олух, а сразу сообразил, что тут. Опал в кресло осенним листом, вроде бы даже глаза прикрыл в ужасе.

– Эй, вы! Да вы хоть знаете, кто я?! – задиристо, с обычным напором гаркнул Гаврилюк. Только потом в голове мелькнуло, что кричать бы не стоило.

Черная фигура неуловимо быстро оказалась рядом. На мэра пристально глянули из-под маски, в лоб ему больно уперлась вороненая сталь ствола. Холодная, как мороз по коже.

– Кто? – спросили тихим, свистящим шепотом.

Словно кран перекрыли в одно мгновение… Гаврилюк открыл рот, но голоса не было. Закрыл и снова открыл.

– А вы знаете… Вы знаете – пожалуй, никто… – удалось ему лишь с третьей попытки. – В самом деле, никто… Я-то вообще здесь не живу, так, случайно к зятю заехал. Дела семейные, знаете ли, в семье, как говорится, не жизнь без урода… – голос, наконец, вернулся, и мэр почувствовал неодолимое желание немедленно объяснить в подробностях. – Я вообще на Репина живу, в квартире. И квартира, знаете ли, дрянь такая… Совсем никакая квартирка, повернуться негде, – безжалостно оболгал он свои двухэтажные восьмикомнатные апартаменты. – Да много ли нам со старухой надо, на двоих-то… Вы знаете, пожалуй, ничего не надо… Совсем…

Холодную сталь ото лба убрали. Захотелось облегченно выдохнуть. Побоялся.

– А квартплату шлют каждый месяц За воду, за свет, за газ, за остальное тоже… – Мэр вспомнил старушек, обреченно толкущихся в расчетном отделе с платежками ЖКХ, и добавил как можно жалостливее: – Просто продыха нет, шлют и шлют…

Самого удивляло, что стало с его напористым басом – какое-то невнятное бульканье.

Зря старался. Его, похоже, уже не слушали. Черные безликие фигуры перемещались по комнате бесшумной каруселью дурного сна. Что-то трогали, неожиданно громко звякнуло стекло. От этого единственного отчетливого звука мэр вздрогнул всем телом и невольно зажмурился.

В чем-то прав зятек – с закрытыми глазами жить оказалось проще. Можно не торопясь вспомнить про больное сердце, печень и поджелудочную. Да и легкие, надо думать, не очень – сколько лет курил, пока не бросил в прошлом году… Так жалко их всех – и сердце, и печень, и поджелудочную, да и легкие тоже… Убьют ведь! – заныло сердце. Убьют! – кольнула в правый бок печень. Как есть убьют! – хрипнули сомнительные легкие. И стало еще страшнее.

Мэр вдруг понял, что звуки в комнате прекратились. Совсем.

Он решился. Открыл глаза. Зятек разлюбезный сжался в глубоком кресле, но больше в кабинете никого не было…

* * *

– Нет, папа, ну что ж мы сидим?! – решительно сказал зять, когда выпили по второй.

– Хочешь – встань.

– Нет, вы как будто не понимаете!.. Звонить надо! В полицию, в прокуратуру, в ФСБ – всем звонить! Так, куда еще… – Игоряша схватил смартфон, начал судорожно тыкать в экран.

Ишь, раздухарился! – наблюдал за ним Гаврилюк. А при этих ниндзя молчал как ветошь.

– В МЧС и налоговую еще позвони.

Зять что-то услышал в его тоне. Оторвался от телефона, вскинул на тестя красивые бараньи глаза.

– Но, папа, так же нельзя… Надо же что-то… Делать надо!

Гаврилюк скользнул взглядом по кабинету, на мгновенье задержался на распахнутом стеллаже, откуда исчезла, прости господи, каменная елда. Посмотрел на зятя.

– Что?

После двух фужеров водки подряд слегка отпустило, но все равно ощущение – будто вагон разгрузил. Даже руки подрагивают. Как когда-то, студентом, подрабатывая на разгрузке… Закурить бы еще… Хотя нет, бросил. Все уже бросил – курить, баб, сауну, выпивать почти прекратил. Для чего живет, если вдуматься? – вяло шевельнулось в голове.

– Нет, папа, всех поднимем! Весь город на уши поставим! План «Перехват» объявим! Они у меня узнают! Сейчас, сейчас… – зять снова взялся за телефон.

– Что у тебя узнают? Какие они?! – вдруг вскипел мэр. С силой шарахнул кулаком по европейскому столику. Красивые бутылки возмущенно подпрыгнули. – Ты, голубь сизый, на самом деле не понимаешь или запросто дураком прикидываешься! Поднимем, поставим, нагнем между ног! Ты хоть сам-то соображаешь дурной башкой, о чем я тебе говорю?!

Мэр запнулся, переводя дыхание. Накипело, в самом деле! Зять, работа, треть города без горячей воды сидит, пенсионеры озверелые трясут каждый день жалобами на завышенные тарифы, комиссия из области ожидается – корми-пои-ублажай. А тут еще среди ночи ворвались двое в черном и уволокли каменный «прости-господи»…

– Ты, зятек, башкой лучше думай, а не вторым полужопием! Ты хоть представь себе, что потом в газетах напишут! Какие заголовки в «Сороке-воровке» появятся! – Вспомнив главную областную газету-сплетницу, Гаврилюк чуть не сплюнул от отвращения: – «У мэра Скальска украли член!», а, как тебе?! Ты хоть представляешь, как будет ржать губернатор?!

– Это же у меня украли… – робко уточнил зять.

– У тебя! В том-то и дело, что у тебя! Украли у тебя, а меня на каждом областном совещании начнут твоим этим… в рожу тыкать! Вспоминать будут до скончания всех (всего?), хоть представляешь, а?!

Гаврилюк все-таки сплюнул на ковер от модных дизайнеров. Назло зятю-недоумку! Помолчал, пытаясь себя успокоить. Сам теперь видел ясней ясного – не дай бог хоть кто, хоть полсловом… Губернатор, этот веселый живчик, – такая сволочь…

– Что делать-то будем, папа? – растерянно спросил Игоряша.

– Налей, – хмуро приказал Гаврилюк. – И себе налей, хватит сопли жевать.

Да провались они – и сердце, и печень, и поджелудочная, и легкие следом за ними. Нарежусь сегодня! – подумал мэр. Даже домой не поеду, прямо здесь нарежусь, у зятя! Пусть поухаживает за стариком, не переломится.

Он встал, прошелся по комнате, разминая шею ладонью. За стеклом… Сначала глазам не поверил – за стеклом сыпал натуральный снег, тяжелый и крупный. Первый покров уже лег на землю, и от его белизны ночь стала ощутимо светлее.

И это середина июля, макушка лета!

5

Даже в тусклом свете уличных фонарей было странно смотреть на снег, ложащийся на листву, траву, на венчики цветов и наливающиеся спелостью яблоки.

Я вспомнил, как во время казни, лет четыреста с гаком тому назад, вдруг тоже повалил снег. Когда точно?.. Да, год 1572 от Рождества Христова, а повязали меня под Волоком-Ламским. Где-то в начале лета. Думал, ушел уже, граница недалеко, до свободы рукой подать, тут откуда ни есть навалились городовые стрельцы. Два зуба выбили, черти…

Привезли почему-то в Зубоскальский острог. Тот, который сам когда-то строил нагайкой и саблей.

Остаток лета просидел в срубе. Маялся от жары, но ничего, особо не бедовал. По делу не пытали, морду не кровянили, кормили сытно, пусть без хмельного. Хотя надзирали строго, с усердием – из сруба выводили лишь по нужде и на малый час поглядеть на солнышко. А к осени указ от царя Ивана – Федьку Усанова, служилого человека из опричных земель, казнить усекновением головы.

Ну и на том спасибо, хоть кости перед смертью не поломают! – мелькнула, помнится, первая, еще храбрая мысль. Перед Богом предстану в целости, разве что с головой под мышкой. Так и сказал стрелецкому пятидесятнику Федулу Звягину. Тот аж всхрапнул, смешком подавившись.

В былое время он бы мне еще от дверей в пояс кланялся, мелким бесом бы вокруг вился, а сейчас храпит, как обожравшийся боров. Кончилось мое время, самому понятно. Но – еще долго бодрился. Говорил себе – пусть рубят, все одно. Чего дале искать, если все уже было? И то – разве плохо погулял по жизни… И девок вдоволь помял, и сабелькой помахал, и пьянь-вином наливался, аж из ушей текло. Серебро не считая сыпал – тоже было. Чего жалеть? Раньше, позже, а все там будем, навечно на Земле никто не останется, одна дорога…

Нет, право слово, ищи не ищи, а нового в жизни уже ничего не будет. Нагулялся… Четвертый десяток пошел, бороду сединой пробило, немощи стариковские вот-вот подступят. Что тогда? Кому буду нужен? Ни женки, ни детей не нажил на царевой службе, все, казалось, потом, успею… Выходит, и мне нечего жалеть, и меня – некому!

Да, точно, сентябрь был, бабье лето стояло, листву только-только желтым тронуло. А с самого утра, как вывели меня на площадь, небо потемнело, нахмурилось, и вдруг как сыпанет белым. Красивые такие хлопья, пушистые… Федул рогожку совал – прикрыться поверх кафтана, я отказался. Мол, не боись, паря, небось не успеет просквозить кости, недолго осталось.

Пожалел потом, к плахе подходил – трясло от холода. Боялся, подумают, от страха дрожу. Напрягал мышцы, силясь унять дрожь.

– Что, православные, кому на небесах поклон передать, заказывайте?! – потому и крикнул в толпу. Чтоб видели мою лихость.

Мне не ответили, мялись. А глаза любопытные, жадные, интересно всем. Ребятишки малые рты пооткрывали от интереса. Зрелище-то какое занятное – сейчас государеву человеку голову отсекут!

«Господи Иисусе Христе иже еси на небесях, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое…»

И только тут, преклонив колени перед деревянной колодой, я внезапно понял, почувствовал, что все это по-настоящему. Что я на самом деле сейчас умру. Вот здесь и сейчас!

Заполошно, судорожно замелькали мысли: вскочить, оттолкнуть палача, объяснить народу крещеному, что нельзя меня убивать. Потому что живой! Потому что жить хочу! Потому что всякое живое жить хочет! До отчаянья хочет, до судорог!

Неужто не поймут, не откликнутся люди добрые?!

Не вскочил, не оттолкнул, не объяснил. Помню, лишь шептал палачу лихорадочно: «Ты погоди рубить, не спеши, мил человек, вот голову прилажу ловчее, тогда…»

Кат, мужик опытный, не стал ждать, ударил сразу. Боль, твердая и раскаленная, разломила напополам…

Откуда-то со стороны я увидел, как глубоко воткнулся в плаху отточенный до блеска топор, как густо брызнула кровь, отпало большое тело в нарядном, хоть и драном кафтане, откатилась брошенным кочаном голова. Все увидел как-то сразу и вдруг – хмурое небо, растоптанную грязь площади, темные срубы, проплешины мха на крутых бревнах стен и башен, замершую на миг и снова оживившуюся толпу, распахнутые глаза ребятни, равнодушного верзилу-палача в красной рубахе, сразу по-хозяйски взявшегося обтирать от крови топор.

Снег почти прекратился, но последние снежинки все еще хороводились в воздухе, словно не решаясь опуститься на грязь и слякоть…

* * *

– Альберт Петрович?

Я обернулся.

– Да, Ева?

– Я свежий чай заварила. Хотела позвать.

– Зовите, – разрешил я.

Она помолчала, стоя рядом со мной на крыльце дома Скворцова. Так мы договорились с псевдоучастковым, оказавшимся майором ФСБ с шашлычной фамилией, – они добывают ключ, а мы забираем со стоянки машину Евы и ждем их в доме Скворцова.

Я не обольщался, в договоре со спецслужбами всегда есть нечто от сделки с дьяволом – сам не заметишь, как проиграешь, но проиграешь в любом случае. Впрочем, эта проблема решаемая, какую поганку ждать от гражданина майора, в общем и целом понятно. А что ждать от меня, он не знает. Тоже плюс в мою пользу.

– У вас было такое лицо…

– Какое?

Она не ответила. Поежилась от холода, зябко потерла руки и совсем по-детски подышала на сжатые кулачки.

– Холодно…

– Скажите, Ева, зачем вы придумали себе мужа?

– Как вы догадались? – не сразу спросила она.

– Живу долго.

– Ребята до сих пор не догадываются. Считают меня по уши влюбленной в своего идеального мужчину. Нечто особое, с интеллектом ученого, мускулами культуриста и возможностями президента банка. Почему-то всем моим знакомым он представляется именно таким. По крайней мере, знакомым мужского пола. Идеал красоты с точки зрения мужчин вообще наивен – сильный, умный, богатый и так далее по списку… – она невесело улыбнулась. – Зато простенькое колечко избавляет от многих попыток ухаживаний с неприятной обязанностью отказов.

– Отец? – сочувственно спросил я.

Она подумала и кивнула.

– Вы правы, естественно. Я как раз из тех незадачливых дочерей, которые так и не встретили в жизни никого красивей и значительней, чем собственный любимый папочка. Когда была маленькой, ходила за ним, как хвостик…

– А сейчас?

– Тоже любим друг друга. И не можем провести вместе больше получаса, чтоб не начать ссориться. От избытка любви, что самое смешное… Как вы, наверное, догадались, это не мифический муж, а папочка-генерал обеспечил меня дорогой квартирой, машиной и многими приятными дорогостоящими мелочами. И теперь очень хочет подарить мужа. Желательно в погонах, и чтоб звезды на них покрупнее… – Ева независимо тряхнула челкой. – Впрочем, это все не очень интересно. Знаете, история жизни красивой девушки обычно далеко не так привлекательна, как ее отражение в зеркале…

– Поэтому вы перестали быть Евгенией и стали Евой?

– Видите, вы сами все понимаете… Я не жалуюсь, нет, поймите правильно. Наверняка в глубине души все родители одинаковые. Только одни могут уговорить себя, что детям свойственно вырастать, а другие этого никогда не поймут… Но, мне кажется, обо мне мы уже достаточно поговорили. Теперь у меня к вам вопросы, Альберт Петрович. Можно?

Я пожал плечами:

– Почему бы нет?

– Что за Великая пирамида, от которой понадобился ключ?

– Великая пирамида севера. Охранная штука, еще с тех времен, когда барьеры между материальным и потусторонним миром были более тонкими. А говоря современным языком – энергетический преобразователь огромной силы. Древние, конечно, не знали многих научных слов, но в свойствах энергий разбирались неплохо.

– Вы хотите остановить Варгуна при помощи пирамиды?

– Только так, Ева. Я должен заманить его в пирамиду. Лишь там можно отделить демоническую составляющую от человеческой, лишив таким образом демона материальной привязки. В общем-то, ничего особенного, священники-экзорцисты постоянно занимаются чем-то подобным. Механизм тот же, просто силы будут задействованы гораздо более мощные.

Ева задумалась, прикусывая нижнюю губу. Я видел, у нее еще есть вопросы. И даже знал, что отвечать на них мне не хочется.

– Понимаю… Вот вы, Альберт Петрович, рассказывали про волхва Остомысла, который когда-то победил Варгуна, – решилась девушка. – Что с ним потом стало?

– Победил – сильно сказано. Как видите, Варгун возвращается. Зло победить нельзя, его можно лишь остановить. В данное время и в данном конкретном месте. Но это тоже много. Порой выше человеческих сил. – Я глянул на летний снег и добавил: – Понятия добра и зла, Ева, вообще чрезвычайно конкретны, в качестве абстрактных идей они плохо работают. Именно поэтому, как вы можете вспомнить из курса истории, все попытки создать государство на принципах добра проваливались с жутким треском.

– Вы не ответили.

Умная девочка, не дала заговорить себе зубы. О чем-то уже догадалась.

Да, умирать не хочется. Почему-то никогда не хочется умирать… Я опять вспомнил опричника Федьку Усанова. Как он лихо сказал перед казнью – чего еще ждать, когда все уже было? Странная получилась жизнь – такая яркая, бьющая через край и такая никчемная… Правильно писал Скворцов – логика реинкарнации плохо поддается человеческому мышлению, жестко ограниченному временем и пространством. Хотя кое-что уже стало понятно…

– Волхв погиб. Мощь демона сожгла его. Слишком она велика… – пояснил я, словно оправдываясь.

– Грустно, – сказала без выражения, не поворачиваясь ко мне. – По-другому никак?

– Хотелось бы. Только чтобы отправить из нашего мира демона такой силы, нужна не только энергия жизни, но и смерти. По сути, требуется жертва. Причем добровольная жертва. По-другому никак, да.

– Кто-нибудь из нас мог бы…

– Не мог бы! – отрезал я. Мне не хотелось ей объяснять, что когда-то я сильно ошибся. А за ошибки надо платить самому. Мы всегда платим за ошибки, даже когда не подозреваем об этом.

– Нет, Ева, вы определенно сейчас замерзнете!

– Уже замерзла, но это не важно. Альберт Петрович, я хотела…

– Давайте помолчим, Ева, – перебил я. Подумал: пусть невысказанное, тонкой струной натянутое сейчас между нами, так и не прозвучит. Ни к чему. Теперь уже ни к чему.

Она кивнула. Поняла без слов. Надеюсь, что поняла…

Потом мы вдвоем молча смотрели, как падает июльский снег, поблескивая в свете уличных фонарей. Он, похоже, уже кончался. Теперь, по логике вещей, нужно ждать град и ураган.

Ладно, хватит лирики, к делу! – мысленно встряхнулся я.

– Вот что, Ева… Садитесь с ребятами в ваш роскошный автомобиль, включайте обогреватель и уезжайте отсюда, – заметил протестующий всплеск челки и добавил: – Ждите меня на выезде из города.

– А вы?

– А я встречусь с майором и заберу ключ.

– Толик с Жорой могли бы помочь.

– Да бог с вами, Ева! Неужели я похож на отмороженного гражданина, который пойдет врукопашную на опергруппу ФСБ?

Она усмехнулась.

– Я уж не знаю, на кого вы похожи. Ни на кого, по-моему… Но я почему-то спокойна, сдается мне, что у Мангалова против вас мало шансов.

– Он-то об этом не знает, – невинно заметил я.

– И все-таки что вы будете делать?

Женщины! Страсть к конкретике у них в крови.

– Я его уговорю, – ответил я. Почти честно.

* * *

Они уехали

Проводив ребят, я взялся за дело. Легко сказать – уговорю… Майор ФСБ Валерий Николаевич Мангалов не похож на человека, который охотно поддается на уговоры. Надо думать, с самого детства был осторожным и недоверчивым. Когда, к примеру, взрослые и хитрые дядьки пытались выманить у маленького Валерика заначенные конфеты, у них наверняка прорезался не один седой волос. А конфет, что характерно, не прибавлялось. Такой он себе на уме кремень, этот Мангалов…

Подобными мыслями я развлекался, вычерчивая на полу и стенах спирали. Те самые знаменитые спирали жрецов-атлантов, о которых сейчас никто ничего не знает. Может, хорошо, что не знают. Даже наверняка хорошо. Эта особая техника гипнотического воздействия бьет не по сознанию и не по подсознанию, а сразу по энергетике. Запросто может свести с ума не только объект гипноза, но и самого оператора.

Разве без того мало сумасшедших в мире? Больше чем нужно, много больше… Уверив себя в безусловной ценности собственной жизни, homo sapiens современный встал перед неразрешимым противоречием – как найти вечную ценность в том, что кончается быстро и чаще всего бесследно? От такого вопроса, согласен, несложно сойти с ума. Обязательно с него съедешь, можно не сомневаться. Потому что вопрос все равно присутствует где-то рядом, даже если о нем не думаешь…

А ведь все просто! – рассказывал я сам себе, выводя завитки. Дело в точке отсчета. Нужно лишь отрешиться от обычного человеческого нарциссизма, разрастающегося ныне, как глобализация экономики, и вынести центр вселенной вне себя. И все становится на свои места. И ты почувствуешь себя не началом начал, а микрочастицей, кружащейся в вихрях времени и пространства. Смысл частицы не отделяется от смысла целого. Как и разум, этот будущий цемент мироздания, неотделим от понятия «всеобщее сознание».

Вот тогда и только тогда начнешь постигать настоящий смысл бесконечности, которая есть не прямая линия, а череда повторений…

Что делать, работая со спиралями, требуется обязательно забивать голову всякой всячиной, закручивающей мозги в противоположную сторону. Иначе быстро улетишь крышей с билетом в один конец. Мне ли, жрецу атлантов, Второму Посвященному Арганитратоса, Бога небес и ветров, не знать этого?

Конечно, будь у меня не коробка с крошащимися мелками завода им. М. Подгорина из запасов Н.Н. Скворцова, а освященные на алтаре краски особого состава с добавками трав, воздействие получилось бы гораздо сильнее. Ими вообще творили всяческие чудеса с человеческой психикой. Откровенно говоря, не самые добрые чудеса. Скажу еще больше, именно из священных лабиринтов Атлантиды вышли легенды о зомби, которые на тот момент были совсем не легенды.

Ладно, дело прошлое… Как сама Атлантида осталась лежать на океанском дне у побережья Африки, так и секреты той магии красок и форм, перепрограммирующих любое сознание, канули в небытие. Впоследствии их не смогли воспроизвести ни в Египте, ни в Вавилоне, хотя пытались неоднократно. Родо-племенная кустарщина африканских колдунов, всех этих вуду-юду, – из той же серии. Как бывший Второй Посвященный могу только усмехнуться наивности дикарей…

Ничего, сойдут и мелки, подумал я, заканчивая живопись. Вряд ли в Высшей школе ФСБ учили противодействовать магии атлантов. Зря!..

Словом, когда майор со своими бравыми лейтенантами-волкодавами по-спецназовски стремительно проникли в дом, я был готов. К тому же Мангалов с самого начала допустил ошибку. Вместо того чтобы слепо (и глухо!) кинуться на меня, аки зверь на добычу, и с ходу вырубить (надежней – убить), майор приостановил наступление и начал выяснять, куда делась Ева. Тоже мне, герой-любовник… Человеческие слабости наказуемы. Небольшой паузы мне было достаточно, чтобы ментально подхватить психику всех троих и увлечь ее по лабиринтам узоров…

Дальнейшее, как говорится, дело техники. Нет, военное искусство идет вперед, спора нет, но вот древние солдатики знали, что жреца атлантов лучше сначала проткнуть копьем, а только потом поздороваться…

Ева, похоже, обиделась, что я их отослал, но – правильно сделал. Видеть, как трое крепких, здоровых, тренированных бойцов на глазах превращаются в слюнявых зомби – не самое приятное испытание для нервной системы. Я уж не говорю, что наших ребят тоже могло задеть, эти спирали – такая бяка…

Вот что значит долгое отсутствие практики! Отвлекшись на мысли второго плана, я почти упустил момент, когда верховный жрец готов был окончательно возобладать над тремя низшими из касты воинов. Едва-едва успел остановить Его Кровожадность. Вот не хватало мне в наследственном доме тайных и дохлых агентов! Я все-таки человек законопослушный.

Теперь служивые просто поспят сутки-двое. И пусть им приснится столько генеральских звезд на погонах, чтобы плечи под тяжестью прогибались… Правда, после пробуждения у всех троих будет болеть голова, но это ничего, пройдет со временем. Думаю, этим органы не напугаешь, кто переживал похмелье от местного самогона, тот знает о головной боли больше, чем Бил Гейтс о Windows… Зато при помощи спиралей я решил еще одну проблему – события последних дней спецы вспомнят смутно и бессвязно. Таким образом, докладывать в центр будет нечего. Их, конторская, поговорка – меньше знаешь, дольше живешь…

Окончательно уложив опергруппу в тяжелое забытье, я смог наконец перевести дух. Много сил отнимает. Я еще немного передохнул, хлебнул прямо из чайника остывшей заварки и забрал ключ у спящего майора. В кобуру засунул. Шутник.

Древний камень лег в руку привычной тяжестью. Старый знакомый. И почему он вызывает у большинства такие пошлые ассоциации? Обычное ханжество, по-другому не скажешь. Фаллический символ – один из древнейших в истории человечества, в корень, можно сказать, смотрели предки. Неудивительно, что Великая пирамида севера как олицетворение жизни открывается именно таким ключом. Символ остается символом, как ни пытается отменить его современная политкорректность.

6

Мэр Скальска Афанасий Никитич Гаврилюк проснулся от того, что его кто-то встряхнул.

Какой заразе жить надоело?!

Нарезался! Это была вторая мысль. Ее немедленно подхватили сердце, печень, поджелудочная, легкие, да и вся прочая требуха, – ой, нарезался, ой, как плохо-то, ой, лучше было сдохнуть с вечера…

Но кто его тряс-то? Мэр с трудом повел головой. Высокий потолок с темными балками, бело-снежные стены, картина в виде пятнистой мазни в дорогой, стильной раме… Гаврилюк наконец догадался, что лежит в кровати в гостевой спальне зятя. В костюме, рубашке, при галстуке, свалявшемся под подбородком в комок, и даже в одном ботинке. При этом – под двумя пуховыми одеялами. Липкий весь от жары.

Зятек постарался? Поухаживал, называется, заставь дурака…

Второй ботинок скоро обнаружился на подушке. Достаточно было шевельнуть головой, чтобы воткнуться носом в лакированный бок. Пахло не очень. Четыреста евро отдал в Испании за эти штиблеты, а от них каким-то сыром разит… Вроде бы вчера сыр не ел, во всяком случае, не из ботинка, обстоятельно рассудил мэр. Нет, но кто его тряс-то?!

События вечера постепенно всплывали в памяти. Разговор о контрактах, люди в черном, похищение елды, отчаянная пьянка вдвоем… О-ё!..

На этот мысленный возглас организм охотно откликнулся.

Строго цыкнув на собственный ливер, Гаврилюк спустил ноги с кровати. С усилием приподнялся, держась за спинку двумя руками.

Опять качнуло! Словно пол взбрыкнул под ногами. Похмелье такое или на самом деле дом вздрагивает? А что, Игоряша мог накосячить. Эконом известный, коттеджи-то ставила его фирма… Даже для себя нормально сделать не может, жадный до опупения. Теперь дом от ветра шатается. Или – похмелье…

Дверь спальни открываться не захотела. Гаврилюк решил, что перекосило коробку, и поднажал. Дверь оказалась подперта зятем. Оттащил папу в спальню, а сам, значит, рухнул. Спит.

От удара дверью зять не проснулся, только всхрапнул тяжело. Черт с ним, не жалко. Умнее все одно не будет, а дурнее некуда, решил Гаврилюк. Хорошо, доча с внуками во Франкфурте шопоголит, не видит бытового безобразия своих мужиков. Интересно, а жене он хоть позвонил вчера? Раскудахчется, курица…

В этот момент качнуло так, что мэр опустился на четвереньки. Постоял в этой устойчивой позе, не решаясь выпрямиться. Перекрытия затрещали или показалось? Нет, не понять, от чего качает. Но что с этим делать – вполне понятно!

Решительно спустившись в кухню, мэр с ходу жахнул стопарь перцовой. Отлегло от души… И пол под ногами стал, как положено, твердой основой, а не субстанцией с независимыми стремлениями…

Он умылся, жахнул еще стопарь, съел бутерброд с колбасой и маслом, жахнул стопарь, пригубил растворимый кофе, жахнул стопарь.

Требуха внутри примолкла испуганно, и Гаврилюк скептически усмехнулся. То-то! Деды-прадеды небось знали, каким местом (макаром?) лечатся…

* * *

Когда пришла вызванная машина, мэр чувствовал себя деловитым и собранным. А вот шофер Палыч показался ему ошалевшим. Вообще-то мужик степенный, основательный, как постамент, и такой же непробиваемый. Лишнего не болтал, излишествами не баловался, за то и прослужил столько лет персональным водителем. Но сегодня и он на себя не похож. Едва тронув с места, Палыч начал возбужденно рассказывать, что главу города с утра обыскались. Трубка не отвечает, дома нет, Ирина Степановна, супруга ваша, ничего не знает и кричит – знать ничего не хочу! (Не звонил жене, отметил про себя Гаврилюк.) А тут такое… Ночью, значит, снег шел (мэр кивнул), под утро – ураган, аж ветки ломало, а потом град секанул. У себя в саду видел – яблоки как пулями с деревьев сшибало. Старый рубероид на сарае – давно хотел перекрыть – изрешетило весь к черту! Потом, говорят, река Ухта вышла из берегов, начала разливаться – хуже весеннего паводка. Окраину, где низина, уже подтапливает, в 4-м микрорайоне, в подвалах вода стоит, не войти… Чего бы ей разливаться, Афанасий Никитич? (А я знаю? – буркнул мэр.) Но это еще цветочки. Самые ягодки – земля трясется! (Гаврилюк вздрогнул.) Вроде как землетрясение… Непонятно, откуда оно у нас? Не Европа небось, это у них там всегда все плохо…

Гаврилюк, внимательно слушавший водителя, невольно усмехнулся. Глыбообразный Палыч искренне верил всему, что показывали по телевизору. Он днями просиживал перед плазмой в приемной мэра, выбирая каналы патриотического направления. За границей Палыч никогда не был, поэтому мнение о Европах-Америках имел самое категоричное – там все плохо. Ведь не дураки же это снимают!

Мэра, в общем, его оптимистический патриотизм устраивает. Он соглашался, что снимают не дураки. Дураки смотрят.

Но – землетрясение… Действительно слишком… От предчувствия дурных новостей заныло под ложечкой.

– Повреждения, жертвы есть? – хрипло спросил Гаврилюк. Пора настраиваться на рабочий день. Который, по-видимому, обещает многое, но ничего хорошего.

– Есть, как не быть. Стены комплекса отдыха, что зять ваш, Игорь Владимирович, строит, – шофер из деликатности кашлянул, – обвалились к черту. С торгового центра, что на Марксистской, крышу снесло, придавило кого-то. На Летчика Попова тоже новый магазин обвалился, сложился, говорят, как карточный домик. Благо еще не открыли поутру, жертв вроде нет. На Энгельса новый трех-уровневый гараж так накренился, что автомобили, как семечки, сверху посыпались. Там теперь, говорят, хозяева собрались, матерятся хором и хотят идти к мэрии демонстрацией…

Гаврилюк болезненно хмурился. Торговый центр, магазин, гараж – все это тоже строило ОАО «Дорожник». Ну Игоряша, ну деятель – понастроил на соплях из картона! А с кого теперь спросят?!

Служебная «Волга» мэра тем временем миновала коттеджную зону и въехала в город. Мэр сразу увидел, что вокруг все наперекосяк. На тихих еще вчера улицах встревоженно суетились жители, зловеще хмурилось небо, по дорогам растекались потоки грязной воды, деревья, как на параде увечий, протягивали обломки веток. Где-то в стороне надрывалась полицейская сирена, густо поднимался высокий черный столб дыма. В ту сторону, как осы, пролетели сразу три пожарных машины, едва не задев его «Волгу». «Эмчээсники, мать их!..» – ругнулся водитель.

Да, если это еще не паника, то очень ее напоминает… Мэр видел, как перед капотом прошмыгнул через дорогу техник-смотритель Федька Зайцев, бывший вояка, с какой-то странной трубой под мышкой. Видел, как на балкон многоэтажки выскочила толстая баба в ночной рубахе в горошек (не поручиться, но похожа на бухгалтершу Анцифирову из «Водоканала») и принялась судорожно стягивать белье с веревок. Глянул в другую сторону – юродивый Мирон, известный побирушка, однокашник по филфаку трижды клятого зятя Игоряши (философы – сплошные бездельники!), оживленно скакал босиком посреди разлившейся морем лужи и показывал над головой два пальца. Рога? Намекает, придурочный?

Мэр помнил, в 90-х Мирон бросил свою филологию-философию и занялся бизнесом. Разбогател, разорился, потом разбогател еще больше, разорился еще сокрушительнее. Казалось бы, продолжай, богатей по новой, время такое. А он вдруг расплевался с семьей и подался в юродивые. Валял дурака около церквей, вещал, пророчил, предсказывал и, самое интересное, в авторитет вышел, слушают его. Сбывается, говорят. Видит чего-то там этакое. Бизнесменом был – полгорода общипал, а теперь – Мирон, божий человек… Чудны дела господни и еще более непредсказуемы…

Юродивый тоже заметил мэра в окне машины. Сплясал ему что-то в брызгах грязной воды, нахально похлопывая себя по заду. А это он на что намекает?..

Впрочем, ну его, не до него сейчас!..

Поднять! Мобилизовать! Не допустить! Пресечь! – лихорадочно и неопределенно метались мысли. А потом их сменила одна, отчетливая и горькая: все, пенсия! В лучшем случае. Подобного бардака губернатор ему не простит.

Господи, как же успел перевернутся город, пока мэр валялся… был занят общим руководством.

Палыч затормозил так внезапно, что зад казенной «Волги» занесло. Гаврилюк больно воткнулся носом в переднее сиденье. Открыл было рот – выругаться от души – и сам увидел причину: дорогу им преградил черный «мерседес». Почти воткнулся в их бампер решетчатой мордой.

– Ах вы, козлы ушастые! Вот я вам… – пробормотал Палыч, выскакивая из машины с апломбом личного водителя градоначальника.

Гаврилюк ощупывал нос и почти не смотрел в сторону автохамов – не по чину обращать внимание на мелкие дорожные происшествия. Поэтому пропустил момент, как Палычу дали в морду. Когда поднял взгляд, водитель уже летел. Недоуменная ряха цвета кирпича и стокилограммовая туша, заполошно взмахивающая руками в воздухе, – комичное, в общем, зрелище. Но мэр не успел ни удивиться, ни улыбнуться. Потому что уперся взглядом в невысокого человека в щегольском охотничьем камуфляже. Мгновенно узнал, поймал взгляд зеленых глаз с неуловимой знакомой странностью и так же быстро понял, что неприятностей у него до сих пор еще не было.

Вот теперь они начинаются!

* * *

Трое подошли к «Волге». Крепко сбитый малый бандитского вида, какой-то жуткий урод-громила, и самое главное – ОН! Север Семенович Закраевский, банкир, олигарх, референт министра и прочее. Человек, способный есть мэров на завтрак и закусывать губернаторами. Приемный сын покойного Семы Закраевского, тихий сирота, которого Гаврилюк когда-то беззастенчиво обобрал.

Да кто мог тогда предположить, что мальчик Север взлетит до кремлевских звезд?

Потом, понятно, видел по телевизору неоднократно. И всякий раз в животе нехорошо екало. А ну как большой человек вспомнит городского главу, отжавшего из его наследства пару миллионов зеленых денег? А ну как скажет – подайте-ка мне туда-сюда старика Гаврилюка, мы с ним будем в туда-сюда играть!

Он, правда, успокаивал себя мыслями, что дело прошлое, что Север (Север Семенович!), поди, в делах-заботах думать забыл про мэра провинциального городка. Олигарху эта пара миллионов – медь карманная… А тогда время такое было. Суровое было время, безжалостное! Дикий разбойник капитализм многим тогда сносил головы дубиной повального накопления, мысленно оправдывался Гаврилюк.

Перед собой-то он мог оправдаться. Вот про молодого олигарха ходили такие слухи, что лучше бы их вообще не слышать. Закраевского не обманывают! – утверждали знающие люди. И екало оно, до сих пор екало…

– Эй, дядя, выходи! – Широкоплечий малый нагло постучал по крыше машины.

Гаврилюк окаменело смотрел перед собой – делал вид, что полностью погружен в думы государственные. Он, между прочим, не комар чихнул, а тоже уполномоченное лицо – избранный глава градопоселения!

От растерянности ничего лучше не смог придумать.

– Эй, дядя, уснул там?!

– Вытащи его! – проскрипел урод-громила.

Малый все с той же бесцеремонностью рванул дверцу. Мэр словно бы очнулся, закрутил головой, сам выскочил из машины, расплылся в широкой улыбке:

– Север Семенович, глазам не верю! Дорогой вы наш, земляк вы наш драгоценный! Да какими судьбами такая радость?! Да что ж вы заранее-то… Уж мы бы вас встретили, как полагается! Уж мы бы вам хлеб-соль такую бы закатили…

А какую? – мелькнуло в глубине сознания. Чтоб она у тебя, упырь проклятый, колом в глотке застряла…

Гаврилюк расплылся еще шире. Почувствовал – даже за ушами хрустнуло от натуги. Он внутренне сжался и радушно распростер руки. Только пальцы подрагивали предательски, словно мэр собрался чуть-чуть полетать перед высоким гостем.

Закраевский смотрел на него без выражения. Равнодушно, как на пустое место.

Это как раз понятно! – быстро подумал мэр. Для тех, кто из Кремля смотрит, вся страна – пустое место. Ему самому до оскомины надоели городские людишки с их бесчисленными проблемами. Можно себе представить, как небожителям из правительства надоел наш бесшабашный народишко…

– У него нет ключа, его забрали, – спокойно и непонятно сказал Закраевский.

– Ка-ак?! Кто-о?!! – взревел урод.

Именно что взревел. С нечеловеческой, реактивной громкостью! Будто даже земля вздрогнула под ногами, холодный ветер резанул лицо, деревья у обочины всплеснули обломанными ветками…

Плотной ватой заложило уши. Гаврилюк скорее прочитал по губам, чем услышал, как Закраевский все так же спокойно сказал своему бандиту: «Мэр больше не нужен, убей его».

Убей? Позвольте, как это – убей?! Прямо здесь, среди улицы?! Он – многозначительное (значительное?) лицо, глава градопоселения, государственный человек, он – власть на местах…

Гаврилюк все еще удивлялся и негодовал, не мог поверить в то, что услышал (прочитал по губам?), когда петля-удавка жестко перехлестнула горло…

– Пирамида!!! Они идут к пирамиде!!! – громыхал страшный голос. Растекался, как круги по воде, сбивал листву, пригибал деревья, вышибал стекла, сносил кровлю с крыш и белье с веревок.

Последнее, что увидел в своей жизни Афанасий Никитич Гаврилюк, мэр города Скальска, – как порхнули по воздуху бледно-голубые застиранные кальсоны, беспомощно раскинув штанины с развевающимися завязками…

7

Бабай пил в одиночестве, мрачно и безнадежно.

– Возвращайся в Москву и жди, – сказал Север. А Вася его, этот дебил-гора, грозно гыкнул у него за спиной.

Да пошел он!.. Да пошли они! Да все – по известному адресу!

Он вернулся в Москву. С чего бы ему не вернуться? Сказано – сделано, его дело маленькое. Не нужен, значит, не нужен. Их дело.

– Может, я оставлю тебя в живых, – сказал Север. Может…

Беги, сказал, будет весело. А куда? Зачем? Надоело все…

Нет, ну Леха… Ну сукин кот! Кот Иудович!

Бабай никогда не любил котов. Даже в детстве. Этот немигающий взгляд, эта тайна в узких зрачках, эта неслышная, вкрадчивая поступь и острые когти-иголки, неожиданно выстреливающие из мягких лап… Собаки, с их не рассуждающей преданностью, куда понятней, считал он. Впрочем, у него и собаки не было. Никого не было, только сам у себя, любимого…

Котяра Искариотович – вот кем оказался зам Леха Федоров, друг любезный! Из него – человека, а он – в лицо жопой… Вышел, называется, в люди, шагая по трупам. Душитель хренов, стихоплет недоразвитый… А Север… Жди, сказал… Так сказал, что в животе сжалось. До сих пор разжаться не может, сколько он ни льет туда вискаревича с коньячевским.

Да пошли они!..

Дорогу из Скальска Бабай плохо помнил. Вроде Вано его вез на какой-то разбитой лайбе, давно на таких корытах не ездил. Где-то останавливались, что-то перекусывали, Луцкий все больше помалкивал. Косился на шефа (на бывшего шефа?!), как на буйно-больного. И ведь он, Бабай, был трезв как стекло. До звона в ушах трезв и зол. Странно, что больше ничего не запомнил.

Зато теперь ничего не может забыть. Как ни старается залить – не получается, хоть башкой об стену.

Жди, сказал… Может, оставлю… А он и так всю жизнь ждал! – пьяно хихикал Бабай. Чего-нибудь этакого, что изменит жизнь к лучшему. Ждал и ждал, пока не начал, наконец, понимать, что жизнь-то уже прошла. Незаметно так, неслышно кончилась за ожиданием.

Пришло в голову – жизнь кончается не когда человек стареет, а когда больше ничего не ждет. За эту умную мысль Бабай, разумеется, выпил. Подремал прямо в кресле, не выпуская бокал из рук, и еще добавил.

Этот обреченный запой без нормального сна, лишь с такими кратковременными провалами в черноту, привел его в странное состояние. Мерещиться стало всякое. Он, Бабай, как будто бы уже не он. Он – рыцарь Роже де Мар, верный чести и сюзерену, прославленный во многих сражениях. И не в кресле сидит, запершись за двойной бронированной дверью, а покачивается в жестком седле среди темного осеннего леса с почти облетевшей листвой. Один на глухой тропинке. Настороженно оглядывается, не снимая ладони с привычной рукояти меча.

Бабай… Нет, дю Мар ощущает мерную, тяжелую поступь коня, уставшего тащить его тушу, от природы могучую и еще более расплывшуюся с годами. Слышит чавканье копыт по раскисшей грязи тропы, побрякивание доспехов, монотонное поскрипывание седла и сбруи. Чувствует, как привычно чешется давно не мытое тело, вдосталь изъеденное нательными насекомыми. Эти нутряные твари, проклятье адово, особенно зло донимают воинов в походах.

Где же бургундцы? – напряженно всматривается он. Где-то здесь должны быть…

Да, верный рыцарь! Доблестный старый рыцарь на четвертом десятке лет… А что она ему принесла, эта трижды клятая верность? – рассказывает он сам себе. Семь ран на теле, что ноют к любой перемене погоды, и седину в некогда темных волосах. Замок Мар разрушен войной, крестьяне разбрелись кто куда, а сеньор дю Мар, видишь ли, все воюет. Двадцать лет в седле, два десятка лет походов и стычек. Ни жены, ни наследника не нажил благородный сеньор, одни заемные расписки ломбардцам копятся…

Чем, спрашивается, помогла ему Дева-Воительница, когда в походе на Реймс он много дней провалялся после удара палицей с разрывающей голову болью? Сняла она его боль, успокоила? Нет, лишь на миг пришла, сказала: «Ты выдержишь, мой железный Роже!», и как будто забыла о нем… А где была Жанна-Дева, когда он умирал от раны копьем на гнилой соломе аббатства Сен-Дениро? Не было ее рядом, лишь монахи, унылые, как вороны, покачивали выбритыми макушками.

А ведь он шел за ней! Одним из первых поверил ей и пошел. Еще тогда, во времена битвы при Орлеане… И при Пати был с ней в самой гуще схватки, и на Реймс с ней ходил, и на Париж, теперь к Компьеню пришел вместе с ней.

Да не за ее спиной, впереди сражался! Мечом прорубал ей дорогу, щитом закрывал не себя – ее. Потому что ей, видишь ли, Господь не велел лить кровь. Воевать велел, а кровь – нельзя, чудно, коль подумать. Словно Бог, как блаженный, не ведает, что творят на Земле потомки Адама и Евы.

Война без крови… Так и шла Жанна-Дева посреди любого сражения с одним лишь знаменем на тонком древке. Говорила – меня Бог хранит. Все время приходилось окружать ее стеной щитов, помогая Господу.

«Мой верный Роже, мой железный Роже…» – как часто повторяла она. Тепло, по-своему улыбалась. Лучилась глазами, как только она умела.

И шел!

Роже Толстый, Роже Железный, Роже Дикий Бык… Старый, глупый Роже…

Пока другие получали замки, угодья и пашни, он получал удары и раны. Называл ее – Жанна-Святая, Жанна-Спасительница… А если он, Роже, не осенен святостью, если он такой же простой, как все? Если он просто устал? Ей-то, Жанне, дочери Жака Дарка, всемилостивый король Карл присвоил титул дю Лис и подарил земли. Зачем она приняла от короля титул и земли, если на самом деле святая? Все богатства святых на небе, не здесь, их имущество – благодать Господня…

Нет, ну где же бургундцы, провалиться им в преисподнюю?!

О, вот они… Наконец!

Двое бургундских рыцарей уже ждали его у договоренной развилки. Сидели в седлах терпеливо и неподвижно. Сливались с черным переплетением ветвей – в тусклом свете луны не сразу заметишь. Оба в полном боевом облачении, но шлемы и щиты, как и у него, приторочены к седлу.

Подъехав ближе, Роже узнал старшего. Филибер де Шатонеф, рыцарь доблестный и собутыльник веселый, когда-то им доводилось пить вино за одним столом. Другого, помоложе, он не знал. Наверное, один из оруженосцев богатого монсеньора де Шатонефа. Тоже наверняка знатного рода – жеребец у парня крепкий, выносливой нормандской породы, кольчуга мелкого, добротного плетения, доспехи и оружие из славной бордосской стали. Не удивительно. Можно поклясться ранами Иисуса – Бургундское герцогство, союзное англичанам, сейчас богаче всех французских земель вместе взятых.

Дю Мар приветствовал обоих, коротко склонив голову. Они ответили так же, без слов.

Конь под Роже вдруг вскинул голову, начал перебирать передними копытами и трясти шеей. Он успокоил жеребца, коротко стукнув кулаком между ушей. Слишком сильно, тот обиженно заржал. Бургундцы ждали, не нарушая молчания.

– Завтра, – первым начал Роже. – Это будет завтра… Где мое золото, Филибер де Шатонеф?

– Ты получишь его.

– Я хочу получить его сейчас!

– Ты получишь его сейчас, – невозмутимо ответил бургундец.

Он чуть повернулся назад, одним движением дернул завязки седельной сумы и извлек увесистый кожаный кошель размером с ядро бомбарды. Чуть подкинул его на широкой ладони, привыкшей к тяжести меча и секиры. В кошеле приятно, мелодично звякнуло. Де Шатонеф небрежно кинул кошель Роже. Тот поймал одним движением сильной руки. С трудом удержал, почувствовал на ладони приятную тяжесть. Жеребец опять переступил копытами.

– Вот твоя плата – триста золотых ливров, как договорено. Хочешь пересчитать, Роже дю Мар?

Роже пренебрежительно мотнул головой, плеснув седеющей гривой по стальному вороту кольчуги. И вдруг, неожиданно для себя, понял, почему де Шатонеф и его оруженосец так сдержанны и немногословны. Не из почтения к рыцарской славе дю Мара, к известной всем бычьей силе Роже Железного… Презирают его! – почувствовал он отчетливо и обидно, до остановки дыхания, как чувствуют ковш ледяной воды, внезапно вылитой за воротник. Делают, что должно, что приказал их сюзерен герцог, но при этом… Даже мальчишка, сопливый отрок в отцовских доспехах – он тоже…

И это они, бургундцы, предатели по натуре, что родились французами и сражаются за англичан! Они еще смеют осуждать кого-то!

Роже вскинул голову, готовый зло и подробно поведать, что думает о бургундских баронах и их понятиях чести. Но – опустил лицо. В последний момент стиснул челюсти, удержал злость на кончике языка.

Деньги-то он взял уже, пришло в голову. Триста ливров… Триста полновесных золотых кругляшков… Проклятые бургундцы могут подумать, что он не собирается сдержать рыцарское слово. Только из-за этого не ответил как должно! – успокаивал он сам себя.

Роже тяжело сглотнул, помолчал еще немного, справляясь с огнем обиды. Потом спокойно, с деланым безразличием начал рассказывать, что завтра с рассветом девица Жанна дю Лис, известная как Жанна-Дева, отправится в небольшую деревушку Шанте. Там она должна встретиться с кем-то из компьеньской знати, готовой встать на сторону короля Карла и открыть в нужный момент ворота города. Переговоры, разумеется, тайные, и, чтобы не привлекать внимания, для охраны она собирается взять отряд в двадцать всадников, не больше. Сейчас он подробно расскажет, где пойдет отряд. Совсем небольшой отряд, бургундским воинам несложно будет устроить засаду и захватить Жанну…

Триста золотых ливров – цена предательства.

Огромная сумма для бедного старого рыцаря! На эти деньги можно заново отстроить замок Мар, прикупить еще земель по округе и доживать остаток дней земных в довольстве, почете и уважении…

И ведь не с англичанами же сговорился, с бургундцами, успокаивал себя Роже на обратной дороге в лагерь. Им, в сущности, не нужна Дева, они лишь хотят сохранить за собой богатый город Компьень. Потеряв свою Жанну, войска короля, конечно, отступят. А Спасительницу наверняка выкупит из плена щедрый король Карл. Да и Господь уж точно не оставит ее своей милостью, она сама всегда говорит: «Он меня не оставит!»

Просто рыцарь устал. Всего лишь устал от войны и бедности…

* * *

Как могло быть иначе? Сам Всевышний устроил мир так, что доблестному рыцарю нечего обменять на звонкое золото, кроме чести? – хмуро думал Бабай, подливая коньяк в пузатый бокал. И, поймав себя на такой странной мысли, вздрогнул и расплескал коньяк по полировке стола.

Какого черта?! Откуда?

Нет, что Жанну д’Арк действительно взяли в плен воины Бургундского герцогства – это, допустим, могло застрять в памяти с бородатых времен изучения исторических наук. И король Карл не пожелал ее выкупать. Ему тоже надоело всю жизнь воевать, он к тому времени пытался политическими интригами и договорами утвердиться в уже завоеванных границах. Фанатичность Жанны, ее кликушеские призывы к освобождению всей французской земли короля, мягко говоря, утомили. Звенящим голосом хорошо вести войска в бой, а политику делают негромкие разговоры за закрытой дверью. Да и не было у него в казне 10 тысяч золотых ливров, запрошенных за нее бургундцами. (Ох, продешевил Роже!) Без того Карл уже задолжал итальянским банкирам больше, чем стоила тогда вся Франция.

И зачем выкупать, если разобраться? – говорил король приближенным. Девица последнее время понесла полную чушь – французская земля, французский народ. Как это земля вдруг оказалась французской? Есть земля короля, земли герцогов, владения графов, баронов и рыцарей, аббатств и монастырей. Земля всегда кому-то принадлежит, но при чем здесь народ? Странные мысли… Этак она может договориться и до того, что серв вправе подойти к господину не склонив головы. Да, смешно подумать…

Жанну у бургундцев выкупили англичане, чтобы судить и казнить.

Все это Бабай мог когда-то где-то читать. Мог запомнить, что понятие патриотизма, в сущности, пришло позже, а в те времена знатные сеньоры сражались за именно свое, личное – за землю, замки, за города, платившие дань, за собственных крестьян, не слишком-то отличаемых от скота.

Но вот откуда мог взяться в памяти Роже дю Мар, прославленный рыцарь и тайный предатель? Откуда он, Бабай, знает, что некий дю Мар вернулся с войны богатым, заново отстроил фамильный замок, женился, завел детей и жил еще долго. На удивление долго для эпохи Средневековья – умер немощным старцем в возрасте семидесяти лет.

Старика уважали в округе, слыл он сеньором строгим, но справедливым. А больше уважали за былые подвиги – еще бы, ведь он был в числе приближенных рыцарей самой Святой Жанны!

Дю Мар сам любил рассказать за вином, как сражался под ее знаменами, как прикрыл ее в таком-то бою от такого-то удара, как в другой стычке получил за нее такую-то рану и прочее, и прочее. Удары, раны и стычки старик был готов перебирать до бесконечности, как монах четки. При всем уважении к его сединам, можно сказать – до навязчивости. И всегда кончал воспоминания одинаково – дю Мар впивался в собеседника долгим взглядом и горячо, настойчиво повторял: «Ведь она, наша Жанна, была Святой, самой что ни на есть Святой! А святые всегда прощают сирых и слабых, они ведь все понимают, всю гнусь человеческую, они – святые!»

Стариковская причуда, конечно же, украдкой переглядывались слушатели.

И еще была странность у сеньора дю Мара – он любил собак, но до дрожи ненавидел кошек. Просто из себя выходил, когда замечал кота, начинал швырять в животное все, что под руку подворачивалось.

Почему? Все просто, знал Бабай. Коты, с их тихой вкрадчивостью, почему-то напоминали старому Роже, что Жанна-Дева была объявлена еретичкой и сожжена на костре. Напоминали о его предательстве, оставшемся скрытым от всех…

Нет, но откуда что взялось? Причем так явно, с ощущениями, запахами и звуками, словно он сам был этим грузным могучим рыцарем. Мало того (совсем уж ни в какие ворота!), мелькнула абсолютно бредовая мысль, что все его беды теперешние, все это нынешнее неуютное, раздраженное, бандитское житие проросло от корня той тайной измены в начале XV века на исходе войны между англичанами и французами. Которую впоследствии назвали Столетней, равнодушно отбросив еще 16 лет железа и крови.

Ну не бред ли?! Такая горячая-горячая белочка…

Не может быть, потому что не может быть никогда!

Ох, Роже дю Мар, старый, усталый рыцарь, что же ты наделал… Иуда. Тридцать сребреников. Триста ливров – почти как тридцать.

Жизнь – тяжелая штука, устаешь от нее смертельно! – вывел он.

Все еще занятый такими странными размышлениями, Бабай достал из потайного сейфа револьвер. Никелированный «Кольт» «Детектив спешел», излюбленное оружие американских полицейских. Когда-то, ради прикола, его подарил Бабаю подхалим Ханыкин. С тех пор импортная игрушка так и валялась в сейфе, в работе он использовал оружие посерьезнее и пострашнее с виду.

Пощелкав игрушечным револьвером, Бабай помедлил и вставил в барабан один патрон. Выпил, конечно, за это дело. Потом, не глядя, крутанул барабан. А что? Когда-то рыцарь Роже сыграл и выиграл, и он, Бабай, тоже теперь сыграет. Не само-убийство, ни в коем случае. Игра!

Он глотнул коньяка, не почувствовав вкуса, быстро вскинул револьвер к виску и нажал спусковой крючок. Импортная игрушка звонко щелкнула.

Ах, Роже-Роже…

Убей дьявола! – сказал юродивый. Не про Севера сказал, про него самого сказал. Дьявола можно убить только в себе.

Бабай снова крутанул барабан. Глотнул коньяка. Подумал – и закусывать не надо. На закусь – металлический привкус щелчка во рту. Чудно. Дико. Дикий Бык. А, к черту, вся жизнь дикая…

Он снова поднял револьвер, приставил к голове. А Закраевского он не боится. Вот теперь, с револьвером у виска, совсем не боится! Бабай надавил пальцем на тугой металл, уже готовый услышать звон щелчка.

В голове что-то взорвалось, почему-то – внутри взорвалось. Красный твердый обжигающий шар брызнул в черепе миллионами острых осколков…

8

Черный «Мерседес» плотно висел на хвосте. Еще в отдалении, но приближался, неумолимо приближался. Хотя Ева уже не просто давила на газ, откровенно воткнула педаль в пол и так держала. При этом она еще ухитрялась болтать, звонко перекрикивая надрывную песню двигателя:

– Нет, догоняют все-таки, у них движок мощнее… Но я не понимаю все-таки… Север Закраевский – нормальный человек вроде, я же видела его вблизи на какой-то презентации – человек как человек… Ничего в нем особо демонического, я же видела… Вот заразы, все равно догоняют…

Нервы у девушки расшалились, понять можно. Зато ее таланты бесшабашной гонщицы нам сейчас очень кстати.

– В нем и нет ничего особо демонического, – ответил я. Скорее тоже выкрикнул, напрягая горло.

– Как так?

– А кто сказал, что Варгун – это Закраевский?

– Кто же он тогда?

От растерянности красавица на мгновенье отпустила газ. Черная машина чуть приблизилась.

– Ходу, Ева, ходу! Вы же любите ездить быстро!.. Да никто он, в сущности. Ноль без палочки! Проводник.

– Проводник? – переспросил кто-то из ребят.

– Он самый! – подтвердил я в полный голос. – Ходу, Ева, ходу!.. Обычный проводник демона, ничего интересного… Они, демонические сущности, слишком плохо адаптируются в нашем мире, слишком большое несовпадение между мирами, я говорил об этом… Годы и годы нужны, чтобы демон научился хотя бы связно говорить, а не просто блеять козлом или визжать свиньей. У себя-то они общаются, не прибегая к речи, вот и не видят разницы между хрюканьем и словами… Поэтому перед воплощением в человеческом теле демон всегда выбирает себе так называемого проводника, из тех, кто должен родиться в ближайшее время. Наделяет его определенным набором сверхспособностей – сила, здоровье, чтение мыслей, предвиденье, влияние на людей, ну и прочее, что нужно для преуспевания и возвышения… А когда проводник вырастает, добивается власти и могущества, появляется демон, его хозяин. Путь, считайте, уже проложен. Можно сразу начинать куролесить в чужом мире, не затрудняясь проблемой коммуникации…

Было странно читать лекцию по демонологии на скорости автогонок. Я даже не был уверен, что меня слышат, когда надрывается двигатель, а за окнами машины дождь, снег, град, ураган гнет деревья, сверкают молнии и трясется земля под колесами. Апокалипсис – это всегда некая чрезмерность, кто же спорит.

Вон уже трещины ползут по дороге, хорошо, проскакиваем их на полном ходу…

– И много было таких проводников? Ну в истории человечества? – быстро спросила Ева.

Значит, они меня слышали.

– Встречались, Ева. Да вы учебники истории почитайте внимательно – там не сложно понять, кто есть кто… – коротко объяснил я. В очередной раз глянул в зеркало заднего вида. Приближаются. И до Великой пирамиды четверть часа езды как минимум.

– Если можно, Ева, еще быстрее!

Красавица остервенело стрельнула глазами, но не ответила.

– Я выхожу! – вдруг сказал Толик.

– Что?! – это все мы трое и разом.

– На повороте притормози, Ева. Я там выскочу. – Он извлек из кармана куртки пистолет «ТТ», передернул затвор, досылая патрон. – Попробую их задержать немного.

– Толик, откуда такая роскошь? – сразу оживился Багор.

– У славян прихватил. У них много такого.

Я усмехнулся:

– Да, Максим Евгеньевич на одни кулаки не рассчитывает. В смысле добра…

– Толик, а мне? – не отставал Жора.

– По губе!.. Вы, мужики, лучше девушку сберегите. Понял, Жорик? Если что, спрошу с того света!

Взгляд был упрямым и недвусмысленным. Солдат. Впрочем, я и так видел, что он влюблен в Еву. Жора тоже влюблен, но скрывает влюбленность за балагурством. А Толик просто молчит. Ох, дети-дети…

Ева тревожно глянула на меня. Я понял ее вопрос, кивнул – можно. Надолго Толик их не задержит – на демонов с пистолетом не ходят, но хоть отвлечет на какое-то время. Тоже дело. Как там мне написали: он сделал, что мог…

Красавица затормозила без лишних слов, резко, с заносом и запахом жженых покрышек. Толик одним броском десантировался, ловким перекатом погасил инерцию, вскочил на ноги.

Ева, выруливая, лихо крутанула баранку, и двигатель снова взревел максимальными оборотами…

* * *

– Что там?! Ну что там, мальчики?! Не молчите!

На такой скорости девушка просто не могла оторвать взгляд от дороги. А мы с Жорой смотрели назад. Видели, как Толик стоял посреди дороги, стрелял в надвигающуюся машину спокойно, как в тире, держа пистолет двумя руками. «Мерседес» олигарха, похоже, был не простым, пули оставляли отметины на лобовом стекле, но оно даже не треснуло. Издалека нам казалось, они уже совсем рядом – человек и машина. Секунды – и авто-зверь сомнет маленькую фигурку! Но водитель, видимо, сообразил, что столкновение на такой скорости для машины тоже не сулит ничего хорошего, сильный удар может помешать им продолжить преследование. В последний момент машина отвернула, подняла клубы пыли на обочине, все-таки не удержалась на дороге и выскочила в поле, ощутимо подскакивая на кочках и разбрасывая ошметки земли.

Ох, Толик…

Нет, на него они не стали размениваться, снова рванули за нами.

– Всё! – выдохнул Багор.

– Что всё?! Какое, к черту лысому, всё?! – взвизгнула красавица.

– Они его объехали, успокойтесь, Ева! И теперь – еще немного быстрее! Если можно.

Какое-то время мы все-таки выиграли. Пока «мерседес» неуклюже выкарабкивался на шоссе, пока снова набирал скорость, оторвались мы довольно прилично.

А больше, пожалуй, не надо… Да, мы почти на месте, припоминаю эти холмистые очертания… Чуть дальше должна быть река… Ага, есть, вода блеснула между деревьями…

– Значит, так, ребятки! Слушать мою команду и не спорить! – с мыслями о Толике я сам невольно перешел на армейский жаргон. – Сейчас вы, Ева, снова затормозите, я выскочу. Надеюсь, они все погонятся за мной! Варгун точно погонится, это главное.

– Но, Алик…

– Альберт Петрович, мы…

– Я сказал – не спорить!!! – рявкнул я так, что сержанты всех времен и народов завистливо вздрогнули и, как по команде, перевернулись в гробах.

А что? Когда-то подобным криком я остановил бегущую конницу македонского царя Александра. И развернул ее, и снова повел в атаку, и победил. Зря он меня потом казнил, честное слово, зря! Пил много царь Александр, без вина уже заснуть не мог, вот и допился до белогорячей паранойи…

Великий! – говорили потом. А ведь мы, командиры времен Филиппа, просто позволили ему считаться Великим. Мы-то знали, сколько неуверенности, сомнений и страхов утопил он в чашах неразбавленного вина. И топил постоянно, потому и спился так быстро. Сами подумайте, зачем Александру Филипповичу кричать о своем божественном происхождении так же часто, как по телевизору рекламируют шоколадки, если бы он в нем не сомневался? Лев, к примеру, никому не рассказывает, что он лев, об этом все как-то сами догадываются…

Ладно, с чего вдруг меня разобрало на воспоминания?

– Значит, так! Если Закраевский продолжит вас преследовать – тогда бегите, ребятки! Просто бегите, как можно быстрей и как можно дальше! Никакого геройства, никаких остановлю-задержу! – Я особо глянул на Жору. – Считайте, что до этого момента, Ева, вы ездили с соблюдением всех правил скоростного режима. И только теперь вырвались на платную автостраду, где нет ни одной камеры фиксации. Все ясно?!

– Так точно! – четко отозвался Багор.

– Альберт Петрович…

– Все ясно?! – гаркнул я еще раз. Для особо понятливых барышень.

– Сейчас заторможу, не кричите…

9

С холма Федя Зайцев увидел, как притормозила синяя «вольво», как из машины выскочил человек и побежала в сторону Ухры. Потом за ней вдогонку кинулся кто-то из «мерседеса»… Человек? В этом брат-хранитель усомнился. Даже издали бросалась в глаза некая несоразмерность пропорций… Да пес с ними, с пропорциями, не на подиуме! Ощущение – вот что. Нечто чужое, темное, страшное – именно это чувствовалось в преследователе. Аж мурашки по спине пробегают!

Нет, не зря поставил «маячок» на машину москвичей. Сам поставил, хотя Максим Евгеньевич сказал, что не надо. Мол, не трогай теперь приезжих, даже близко не подходи. Что-то будет, мол. Храпов еще говорил про какую-то битву богов и демонов, про силы, неподвластные разуму, но этого Федя совсем не понял. Туману напускает волхв. Чары деет.

А раз не понят приказ, значит, не обязателен к исполнению. Потому что не в армии!

Вообще, слишком много странностей, размышлял Зайцев, не прекращая наблюдения. Взять хотя бы то, что с появлением москвичей Максим Евгеньевич, как бы это сказать… Да, все меньше оставался пламенным волхвом Остомыслом и все больше становился нотариусом Храповым, флегматично пришлепывающим действительность фиолетовыми печатями. Может, не очень понятно выразился, но – по существу. Тоже надо разобраться – что, почему? «А ты, Максим Евгеньевич, говоришь не трогать, не приближаться…»

Чудные дела творятся в их тихом Скальске – без сомнения. Даже природа взбесилась, словно в какой-нибудь Помпее! Мелькнуло: интересно, а как в Помпее было с ипотекой, поди, не самый дорогостоящий регион… В Скальске-то фирма Меринкова так цены задрала на жилье – хоть волком вой или ютись, как они с женой. Может, после землетрясения немного сбросят? Хотя вряд ли, у нас в стране любое событие неизменно приводит к увеличению цен…

Он грустно усмехнулся и тут же снова нахмурился, вспомнив, как практически на его глазах люди из «мерседеса» взяли и удавили Гаврилюка. Пройдоху-мэра трудно помянуть добрым словом – жулик первостатейный, с зятем два сапога – дуэт, но ведь тоже душа живая. Зайцев хотел помешать, только добежать не успел, уехали.

Черный «мерседес» – зло! – это он сразу почувствовал. Как током ударило, когда увидел.

Потом была дикая гонка по окрестным дорогам… Ну Федора-то не проведешь, он окрестности Скальска знает лучше, чем кто-нибудь. Проследил по планшетнику, вычислил направление и – лесом-полем-огородом на своей кроссовой мотоциклетке. Напрямик по-любому быстрее получается, он опередил и преследователей, и преследуемых. Теперь наблюдает с удобной высотки… Брат-хранитель должен все знать. И брат-хранитель будет все знать! Разберется сам, если больше некому!

Волхв Остомысл пеняет ему, что он слишком приземленный. Мол, суетишься много, капитан Зайцев. Мол, нет в тебе, брат Родима, способности отрешиться от сиюминутности, дать событиям идти своим чередом. Глянуть сверху, спокойно, как только и можно смотреть на течение реки жизни. А Федя считал: фатализм брата Остомысла тоже иногда через край. Будь что будет, а что-нибудь да будет (выражение Храпова) – иногда сложно назвать конструктивной позицией. И не приземленный он, Родима, а просто опытный. Бывалый, как солдатский сапог.

Думая об этом, Федя колебался: продолжать ли ему следить за гонкой машин или отправиться за теми двумя. Вопрос… Хотя дальше шоссе перестает петлять, становится прямым как стрела, на мотоциклетке ему за мощными машинами по-всякому не угнаться… Нет вопросов!

Зайцев решительно оседлал любимый агрегат повышенной проходимости и двинулся в сторону Ухры.

10

Великая пирамида севера…

Да, на Земле много пирамид, эта архитектурная форма не была ноу-хау еще во времена бронзовых резцов. Пирамиды строили египтяне, майя, арии, атланты, гипербореи, их находят теперь по всему свету и даже на дне океанов. Но все это новодел, попытка повторить то, что повторить невозможно. Настоящих Великих пирамид вряд ли больше десятка на всей планете.

Скажу честно, я не знаю, кто их создал. Даже не знаю, строили их люди или другие существа. Современные фантазии о гномах, эльфах, троллях и т. д. тоже появились не на пустом месте. Ничто не берется из ниоткуда и не уходит в никуда – один из фундаментальных принципов мироздания, одинаково относящийся и к школьному учебнику физики, и к творениям гениев. Пусть гномы были не гномами, эльфы – не эльфами и тролли – не такими уж троллями, но они были, жили когда-то на Земле, развивались по своим, непонятным для нас законам. В конце концов, археологи периодически находят останки странных существ, которые не могут объяснить. Это общеизвестный факт.

Куда и почему они ушли? Я не знаю. Ушли, улетели или просто вымерли? Не знаю. Миллион лет – не такой уж большой срок, если оглядываться назад. Жизнь гораздо древнее.

Вот в чем я уверен – всех возможностей Великих пирамид мы, люди, просто-напросто не знаем. Даже представить себе не можем. И расчленять демонические сущности энергетической мощью пирамид все равно что пахать поле космическим челноком.

Но поле должно быть вспахано. И демон должен уйти в свой мир, а не разрушать наш! Это я знаю наверняка. Как знал это волхв Остомысл, то есть тоже я. В предыдущем воплощении.

Да, за ошибки надо платить… Правда в том, что Варгун тогда практически стер с лица Земли целый народ с развитой культурой. Ту самую теперь мифическую Гиперборею. Мне удалось его остановить, но, в общем-то, было поздно. Остатки единого могучего народа уцелели лишь в виде диких раз-общенных племен, впоследствии названных славянами.

Честно признаться, я не успел. Не понял. Боролся с проводником – северным князем Лихом, чьим именем пугали детей, а Варгуна просмотрел. Хотя знал этого немого уродливого мальчика, любившего откусывать головы мышам и птицам. Как мне не знать племянника, сына своей сестры? Мне говорили, что детей, которых видели рядом с ним, находят разорванными на куски, что он не человек, что надо изгнать из Яви эту черную суть на жертвенном алтаре. Я не решался. Сестра, ее ребенок, близкая кровь… Как можно запятнать себя убийством кровного родича?

А потом стало поздно. Мальчик вырос в подростка, пропал и объявился в окружении безжалостного князя. Они соединили кровь в чаше, выпили из нее, и Лих объявил его сыном и наследником. Вот тогда начались на нашей земле настоящие бедствия. Я проиграл, по большому счету.

Реинкарнация – штука безжалостная. Тычет тебя в собственные ошибки, как котенка, приучаемого к лотку. Та ситуация, с которой ты не справился, обязательно вернется в следующих жизнях. Наверное, поэтому самоубийство считалось грехом еще тогда, когда теперешних мировых религий не было и в намеках. Интуитивное знание о бесконечности жизни с ее чередой перевоплощений всегда присутствовало в человеке…

Теперь-то я понимаю, что все эти лихие ребята – конунг Индульф Синезубый, опричник Федька Усанов, еще кое-какие отмороженные персонажи, одинаково погибавшие от топора в расцвете лет, – вот мое наказание за те сомнения. Не хватило решительности – получи ее!

Высшая справедливость не признает апелляций и смягчающих обстоятельств…

* * *

С этими воспоминаниями я бежал, падал и снова бежал. А как иначе пробраться по лесистым оврагам-буеракам – несешься, падаешь, карабкаешься и чувствуешь, спиной чувствуешь смертельное дыхание демона. Лед и пламень одновременно. Это трудно передать, зато легко почувствовать.

Он приближается! Он набирает силу!

Это уже не пакостный дебил Васенька, которого сами родители, отчаявшись, сдали в специнтернат в двенадцатилетнем возрасте, не странный пациент на особом режиме, к которому плечистые санитары рисковали подходить только кучей, не шофер олигарха Вася, способный одним взглядом напугать до икоты. Та уродливая, нескладная оболочка практически сошла с него. Не видя, не оборачиваясь, я знал, что он ежесекундно меняется. Уже видел когда-то, как он может меняться. То, что было уродливым, становится страшным, страшное – жутким, а жуткое – по-своему даже красивым. Этакая гармония абсолютного зла.

Демоны! Для нас они такие же странные, как мы для них…

Внешне Великая пирамида севера не впечатляла грандиозностью, как новостройки египтян или майя. За миллион (миллионы?) лет ее очертания, понятно, сгладились. Можно сказать, среди окрестных холмов даже не самый выдающийся бугор. С виду никто и предположить не сможет, что внутри скрыта сила. Но я-то знал…

Ай, Варгун, ай, молодца!.. Честное слово, как увидел – я едва не вскрикнул от радости. Пусть с мощью демонов ничто не справится, зато собственная глупость лихо кладет их на лопатки! Ну, зачем, скажите на милость, ему нужно было сотрясать землю? Себя показывал, играл со своей силой, как ребенок с мячиком? Зато теперь пласты земли отвалились, и вот он, вход, прямо передо мной. Вставляем ключ (куда положено, детям до шестнадцати не смотреть!), и в старом, замшелом камне неуловимо протаивает проход. Как в снежном сугробе, к которому поднесли факел. Да, все как в тот раз… Самое большое заблуждение современности – что миру свойственно быстро меняться…

Я нырнул внутрь, и меня отрезало от всего. От себя, от жизни, от смерти, может, от всего нашего мира, не знаю… И, как много веков назад, каменные коридоры подхватили меня, повели прочь. Чем дальше от входа, тем правильнее становились коридоры, обычные трещины на стенах начали неторопливо складываться в нечто геометрически осмысленное. С явным подтекстом, который видишь, чувствуешь, но понять не можешь. Именно видишь… Света здесь не было, но и тьмы не было. Удивительное ощущение, когда ничего не видно, но видно все. Нужно лишь полагаться на себя, это я помнил.

Великая пирамида вздрогнула, когда я уже добрался до ее сердца.

Варгун! Он вошел. Идет за мной, рвется отомстить за прошлое… А как иначе загнать его в пирамиду, где у него нет шансов? И он ведь знает, что их нет. Только демон никогда не смирится с подобной мыслью. Не сможет поверить, что кто-то когда-то и где-то окажется сильнее его. На том и строился весь расчет нашей небольшой интриги, так-то, Ева… Если бы демоны умели проигрывать, их невозможно было бы победить, это так, Ева! – отчетливо подумал я. Парадоксальная мысль, но где бы удивляться парадоксам – уж никак не в сердце Великой пирамиды…

Вот теперь я готов! Жду его!

* * *

Сердце Великой пирамиды напоминает жерт-венный алтарь… А может, ядерный реактор. Или – адронный коллайдер модификации «всё для дачи»… Словом, трудно определить, что тебе напоминает этот светлый туман энергии, пульсирующий там, где нет света. По-моему, все, что захочешь.

Пару с гаком тысячелетий назад мудрый волхв Остомысл определенно видел алтарь и лики светлых богов. Но ему (то есть мне!) простительно, сознание той эпохи еще не отравлено видеорядом фэнтези и космоопер. А сейчас я почему-то по-думал о тех, кто миллион лет назад проводил над буйными, но беззащитными человекообразными странные эксперименты, явно запрещенные Женевской конвенцией. Как вариант… Допустим, как искупление вины в свете того, что когда-нибудь эта самая конвенция появится…

Сознаюсь, мне было приятно вновь почувствовать мягкое веселое любопытство этой живой и не живой субстанции. Она откликнулась, это главное.

Варгун наконец ворвался и облил жестким, таким ненужным здесь пламенем все вокруг.

Он, бывший Вася-дебил, действительно изменился, видел я, совсем изменился. Стал похож на того, прежнего. Еще одно подтверждение, что они не меняются… Опять парадокс… А вот прежний волхв Остомысл не забивал себе голову фонетической рефлексией…

– Приветствую тебя, Варгун, – сказал я.

– Остомысл! Ты другой…

– Будто бы?

– Другой, волхв Остомысл… Вы, люди, слабы, вы всегда меняетесь…

– Это не слабость, Варгун, это сила. Мы можем меняться, а вы – нет.

– Я не хочу меняться! – взревел демон. – Мне не нужно меняться! Я совершенен с рождения!

Его голос грохотал, как раскаты грома. Его огонь обжигал, его лед обжигал вдвое. Он же тоже понимал, что попался. И, как обычно, не хотел это понимать.

– Пора кончать, Варгун!

– Ты не посмеешь! Не посмеешь на этот раз! Ты уже знаешь, что с тобой будет! Вы, люди, слишком дрожите над своими жизнями, вы так цепляетесь за свой жалкий срок, за лишний миг…

Это он кому, интересно, – мне или себе?

Я не стал спорить. Уже видел, как Варгун горит и обугливается от ярости, знал, что сейчас взметнется красное пламя, такое нестерпимое, что станет белым. Поэтому я просто шагнул в ласковый туман, отделяющий жизнь от смерти. Успел подумать: зато дырку в зубе лечить не надо, у стоматолога – тоже страшно…

А потом время кончилось. Разбилось вдребезги! Разлетелось роем блестящих искорок, сразу закруживших меня своей каруселью…

11

Федя Зайцев несся по каменным коридорам, изредка подсвечивая себе фонариком. Фонарик не светил почему-то, но было видно. Значит, светил?

Он не понимал, куда попал. Казалось бы, уж он-то знает все необычные места в окрестностях Скальска, а вот поди ж ты… Нырнул в эту пещеру следом за этими и словно бы оказался в другом мире.

В каком?

Странное место, где ощущение необычного наплывает волнами, как прибой, рассыпая по коже мурашки и заставляя шевелиться все волоски на теле. Хорошо, захватил с собой ППШ, гранатомет «Муху» и мелочовку – пару пистолетов, пару ножей. Отставной капитан ВВ не любил войну, но любил оружие. Имея в достатке оружия, можно не любить войну, считал Федя, по-другому это смотрится глуповато…

Да, он же не просто так бежит, он настигает врагов! – внезапно, как озарение, понял Зайцев. Не видно, не слышно, но отчетливо чувствуется, что они рядом. Последний бросок остался. Такой необходимый бросок… Он – воин добра! – с ликованием понимал теперь Федя. С гранатометом добра и полным диском добра в автомате!.. Еще два добрых пистолета и пара ласковых ножей, подсказало что-то в глубине сознания.

А это что?! Туман как будто… Теплый, мягкий туман, который не затуманивает, а, наоборот, делает все яснее… В тумане он, наконец, увидел их, этих. И тут по-настоящему удивился. Потому что узнал! Этот, огромный, со страшной лохматой мордой, что светится пламенем… Да это же Рустам Огнемет, полевой командир, который всегда жег наших пленных ребят!

Говорят, его спрашивали – Рустам, ты зачем всегда огнемет в отряде таскаешь? «А, эти рюски в плен брать, пить-есть кормить, ни к чему это…» Там, дальше, сержант Саня Свиридов, замкомвзвода… Живой, значит, Санька! Кого же мы нашли обугленного?..

От неожиданности капитан едва не упустил момент, когда Рустам, выпустив пробную струю, двинул раструб в сторону Саньки. Нет, сука, не в этот раз! – толкнулось в голове яростно и отчетливо. Пусть сам умру, но достану гниду!

Зайцев навскидку ударил длинной автоматной очередью. Сдохни, Рустамчик, рожа небритая! Прямо здесь сдохни!

Он успел удивиться, почему пули словно бы не берут эту сволочь, почему Рустам, поворачиваясь в его сторону, стал вроде бы опять не похож на Рустама. Вообще непонятное чудище! Еще он успел отбросить ППШ и выхватить из-за спины трубу гранатомета. Именно в этот момент перед ним возникла огненная стена, ударила и смяла его…

12

– Они останавливаются, Ева!.. Нет, точно останавливаются… Остановились!

От возбуждения Жора с силой хлопал ладонью по спинке сиденья.

– Тише ты… Я вижу.

На этот раз Ева тормозила долго. Плавно, как на экзамене на права, приткнула машину к обочине. Все равно трудно было поверить, что они стоят. Все кажется – летят куда-то…

Девушка попробовала снять руки с руля. И тут же снова схватилась за теплый, влажный от ладоней пластик. Без руля – руки трясутся, надо же…

– Не пойму, что у них происходит… – продолжал комментировать Жора. Он, не отрываясь, всматривался вдаль, где на пустынной ленте дороги черной каплей застыла машина. – Пересаживаются… Подожди, подожди… Слушай, они разворачиваются… Уезжают, как пить дать, уезжают!..

Они, конечно, не могли слышать, как в салоне «мерседеса» Север Закраевский сказал Лехе Федорову:

– Отвези меня домой.

– Конечно, Север Семенович, я сейчас, сейчас… А эти как?

– Отвези меня домой, – еще раз попросил Север.

Такого тона Федоров у него никогда не слышал. Не подозревал, что у несгибаемого Закраевского может быть такой тон. Не к лицу ему – просить, не идет совсем… И глаза теперь какие-то старые, тусклые… Нет, лицо старое, прямо сейчас постарело, соображал Леха. А глаза… Они… Да теперь оба глаза у Севера стали одинаково тусклыми – вот в чем дело! – понял, наконец, отставной прапорщик. Лицо олигарха будто сразу погасло – во как!

– Домой. Очень хочу домой. Очень хочу. Очень хочу… – монотонно повторял Север.

13

– Звезды нельзя гасить сразу, – сказал Наставник. – А белые гиганты второй степени тем более требуют аккуратного обращения.

– Мне казалось, она вот-вот взорвется, – поспешил оправдаться я. – Взрыв звезды подобной величины мог бы полностью разрушить энергоструктуру этого рукава галактики.

Наставник промолчал. Он был далеко и слушал меня, похоже, рассеянно. Но – Наставник никогда ничего не упускал.

– Нарушить мог бы, а разрушить… Ты меня слушаешь?

Я слушал. И одновременно слышал телефонный звонок…

Спросонья я сунулся за мобильником, нашарил его, уронил, выругался, подумал, выругался еще крепче и выбрался из кровати.

Трубка смолкла. И где ее теперь искать? И надо ли, если рассудить здраво? Кому это надо, в конце концов?

Но не успел я перевести дух, как этот неугомонный гаджет, ухмылка сатаны, запечатленная в пластике, снова разразился электронной истерикой.

Удивительная настойчивость! Очередная победа технологии над крепким сном и здоровыми нервами.

Судя по звуку – где-то между стеной и спинкой кровати, сообразил я.

Стоя на четвереньках и выковыривая его оттуда, я подумал: если опять какое-нибудь наследство – откажусь сразу. Бесповоротно и с отвращением!

Если предложат что-нибудь в евро – хорошо, откажусь за евры. Не предложат – все равно хорошо, готов отказаться за буханку хлеба и пачку масла. Хлеб в доме кончился и масло тоже, а купить я вчера забыл.

Я, наконец, ответил на вызов. Оказалось, Аська. Ну еще куда ни шло…

Моя непосредственная начальница была строга и сердита. В ее голосе слышались раскаты грома, а в глазах (видимо!) блестели молнии. Не успел я льстиво восхититься этой зевсоподобностью, отличительным знаком истинного руководителя, как узнал, что все сроки прошли, терпение кончилось, оргвыводы созревают, как прыщи на лице, а оду об отечественных унитазах, превосходящих импортные аналоги, фирма до сих пор не имеет.

От невозможности оправдаться я позволил себе морально восстать и усомниться в превосходстве наших керамических чудес над зарубежными сантехническими недоделками. И, развивая тему, сообщил, что сомнения художника до сих пор не позволили мне вложить душу в сливной бачок с той искренностью, которая требуется заказчику. Так что я работаю. Сижу и думаю о тонкой грани, за которой желаемое выдается за действительное. Т. е. продается, конечно, как же иначе! У этих жлобов, наших рекламодателей, попробуй выпроси зимой снега – держи карман…

Не прокатило. Аська скептически хмыкнула и посоветовала не вешать ей лапшу на серьги. И не надо, не надо оправдываться творческим кризисом в отдельно взятой душе художника. Имея двух гиперленивых детей с суперразвитой фантазией, она за свою жизнь наслушалась таких немыслимых оправданий, что все титаны пера нервно курят в сторонке. Так что бери ноги в руки, Алик, вцепись зубами в клавиатуру, а статью дай. Полтора дня! Иначе – секир башка.

Я пообещал. Подумал и сообщил доверительно, что за полтора дня, пожалуй, смогу размочить черный хлеб реализма и наступить на горло жизненной правде.

Наступи, Алик, безжалостно наступи! – одобрила моя жестокая руководительница. Придави ее, гадину, правду эту! Вот, к примеру, она сама… Ей уже почти сорок, это правда, у нее двое малолетних бандитов, престарелая мать в маразме, а ее принц на белом коне ускакал к молодым кобылам. Но она такую правду знать не хочет, потому что не хочет знать никогда! «Как, кстати, съездил в Скальск? Обогатился наследством? – спросила она, как обычно, без всякого логического перехода. – Как тебе Ева, старый перчик?»

Перечник, уточнил я ради филологической истины. Перчик бывает жгучим и сладким, незрелым и перезрелым, разным, в общем. А перечник, увы, только старым. Перечники рождаются старыми, живут старыми и умирают, так и не узнав цветения молодости.

Мне посоветовали не морочить голову метафорами, а отвечать с интересными, пикантными подробностями.

С подробностями? Легко! Поездка выдалась содержательная, оставила массу впечатлений. Достопримечательности осмотрел, стариной проникся, новые веяния в градостроении оценил. Наследство меньше, чем хотелось бы, не разбогател, но не в деньгах счастье. А в чем оно – вопрос, разумеется, интересный. Таким образом, мой бесценный руководитель, мы плавно переходим к разговору о прекрасной Еве, единственной женщине на Земле на какой-то отрезок времени и первой во веки веков. Вот она точно похожа на материализацию счастья…

– Ага, влюбился!

– Проникся, – поправил я. – Влюбился – слишком банально звучит. Но, в принципе, хотел бы с ней пообщаться. Телефончик дашь?

Мне не ответили. Вместо этого я был немедленно обвинен, что все мы, мужики, такие, одинаковые как деревянные чурки. Ужом извернемся, лягушкой выскользнем, лишь бы не признать очевидного факта, что без женщины на соседней подушке жизнь мужчины превращается в пустыню, где в песках лени каменеют объедки недельной давности. А уж сделать порядочной девушке прямое и честное предложение – немедленно замуж, детей усыновить сразу! – тем более не дождешься от нас.

Я парировал, что за весь пол не ответчик, а уж Ева точно предложениями не обижена. Можно не сомневаться. Ради нее многие готовы полюбить детей, щенят, котят и даже маленьких крокодильчиков.

Начальница подтвердила, что не сомневается. Настолько не обижена наша красавица, что другие готовы выть как собаки. Нет, что за жизнь – кому-то все, а кому-то от судьбы достаются лишь руки-крылья и полный пролет. Кстати, чтоб ты знал, Алик, телефон ее тебе брать уже незачем. Несравненная Евгеша сама изволила позвонить вчера вечером как раз по тому же вопросу – спрашивала твой номер. Понятно так объяснила, что хотела бы уточнить кое-какие мелочи. Вот теперь руководство мучается от законного любопытства – с чего бы вокруг такое всеобщее внимание к деталям?

– Дала? – спросил я. Как можно более нейтральным тоном. Зная Аську.

– А ты как считаешь?

– Считаю, что человек человеку брат.

– Кому – брат, а кому – сестра… – вредно хихикнула начальница.

Я вспомнил Еву. Мысленно полюбовался ее лицом и улыбкой. Жалко, что наше общение так и осталось на формально-вежливом уровне. Но, в сущности, правильно. Та суровая правда жизни, которую не признает Аська. Рассудить, так в мои немолодые годы гоняться за прекрасной дамой, будоражащей мужчин на генетическом уровне, – это выставить себя в глупом виде. Если не сказать больше. У каждого возраста свои преимущества, прелесть моего – контроль над чувствами и порядок в мыслях. Этим можно утешиться.

– Хочешь по секрету? – прервала она мои размышления.

Я хотел.

– По большому секрету, чтоб ни сном, ни духом, ни под расстрелом?

Хотел еще больше.

– Тогда слушай, Алик, и считай, что новогодний подарок от меня ты уже получил. Евгеша пребывает от тебя в обалдении и с дружеской доверчивостью рассказала мне, что еще не видела в своей жизни такого красивого, значительного человека. Мол, с первого взгляда прониклась и даже не знала, как себя вести с тобой, пребывая в трепетном состоянии робости. Чем же ты ее так пронял, друг мой?.. Нет, хорошо вам, мужикам, – пришел, увидел, обаял. А нам…

– Красивый, значительный человек – это ее слова или твои? – уточнил я на всякий случай.

Она ответила саркастическим фырканьем. Еще раз напомнила об унитазах и отключилась. Зараза!

Вот оно как…

Мелочи и детали, значит? Как говорили когда-то – дьявол в деталях… По-моему, я переоценил свою тысячелетнюю мудрость, равно как недооценил гены прародительницы…

Так чем же заняться – лечь досыпать или все-таки взяться за эти клятые унитазы? Работа-то плевая – начать и кончить. Но – не хочется. Но – надо…

Незаметно мои мысли опять перетекли на сегодняшний странный сон, прервавшийся так некстати. Странный? Пожалуй, не так… Другая реальность, даже для меня новая и неожиданная. Удивительно новая и неожиданная – мысли, чувства, ощущения, само осознание себя… Труднообъяснимые, не сопоставимые ни с чем человеческим. Точнее сказать – с материальным… Чистая энергия разума, отбросившая материю, как ненужную ветошь…

Я не знаю, когда я умру. Мог бы узнать, но это неинтересно. Пусть все идет как идет, оставляя в игре, называемой жизнью, волнующий элемент неожиданности. Главное, что я знаю, чувствую, – это моя последняя жизнь на Земле. Круг сделан, и путь завершается. Я прошел его! И дальше начнется совсем другое. И первый, предварительный подарок я уже получил, похоже. Заглянул в то далекое будущее, где все наше земное существование, эта нескончаемая череда реинкарнаций, пульсация смерти и возрождения, обретает смысл. Настолько глубокий, что в человеческом языке, во всех человеческих языках – прошлых и будущих – пока нет понятий достаточно емких, чтобы объяснить его…

Вот что такое, оказывается, пресловутый свет в конце тоннеля… Непростая штука, оказывается, ох, непростая…

Я почесал в затылке, вздохнул и решил все же взяться за унитазы. Перед Аськой неловко, ей тоже попадет, если не сделаю. А у нее дети. Пить-есть хотят. Дарят красивым одноклассницам новые ролики. И нет в личной жизни простого женского счастья, отсутствие коего порождает непрестанные сложности.

Ладно, о вселенной потом. Время, в сущности, есть… Как я уже убедился, до ближайшего глобального изменения мироздания остается двадцать-тридцать миллиардов лет…

* * *

Телефон снова зазвонил. Аська? Что-то забыла или унитазы окончательно распоясались, чтоб им протечь.

Я нажал кнопку.

– Адам, это Ева, – сказал женский голос. В первое мгновение незнакомый, потом, разумеется, я узнал. Просто ни разу не слышал по телефону.

– Вот только не надо про Адама. Так он мне надоел когда-то, сил нет, – честно рассказал я. – Чуть что, хватает за волосы и носом в землю. Непробиваемый был чурбан, ничего понимать не хотел.

– Напоминает многих моих знакомых, – усмехнулась Ева.

– Моих тоже… Ничего не поделаешь, преобладающие гены. Поэтому я лучше останусь Альбертом.

– В честь Эйнштейна?

– В его.

Откровенно говоря, я был рад ее слышать. Настолько рад, что не находил слов.

– Хотела узнать, как вам удалось уцелеть.

– Случайно, Ева. Вместо меня умер другой человек. Великая пирамида взяла энергию его смерти.

Она помолчала. Спросила:

– Вы жалеете об этом?

– Скорее жалеть должен он.

– Жестокая фраза.

– Не настолько. Просто он не должен был там оказаться, там никто не должен был оказаться. В пирамиде у неподготовленного человека в голове вообще начинается полный сумбур. Хуже того, абсолютное смещение реальности… Впрочем, сама пирамида и не должна никого пускать в момент активации.

– Но пустила.

– Да, факт, – признал я. – Причем в тот самый момент, когда уж точно никто не должен быть рядом… А знаете, Ева, похоже, это и называется судьба.

– Когда случится то, что не должно случиться, а что должно – не случается? – уточнила она.

– Примерно так. Если вкратце.

Ева опять ответила мне не сразу. Я ждал.

– Вы знаете, пусть тоже прозвучит жестоко, но я рада, что так получилось… Хочу сознаться, я трудно и долго ищу предлог, чтобы увидеться. И не нахожу. Может, вы… Может, ты что-нибудь придумаешь? Например, забыл что-нибудь у меня в машине?

Я про себя отметил, что она первый раз обратилась ко мне на «ты». Мне понравилось.

– Как там машина после наших гонок? – вспомнил я.

– Ездит.

– Надежный автомобиль.

– Железный, – подтвердила Ева.

– А предлог – обман, который никого не обманывает.

– Это значит да или нет?

– Разве могут быть сомнения? Где и когда встречаемся?

Ева улыбнулась, я ясно это почувствовал сквозь все ячейки сотовой связи.

– Я подумаю, – пообещала она.

Эпилог

Маленький остров Накос в морской миле от греческого полуострова Халкидики был, в сущности, скалой среди моря. Во Вторую мировую войну немцы устроили там пост наблюдения, от них остались пара разрушающихся строений из камня, вырубленная в скалах бухта и бетонный причал. С тех пор остров стоял безлюдным. Изредка туда причаливали яхтсмены, но не часто, у побережья полно островков и поближе, и поживописнее.

Тем не менее, когда пошел слух, что Накос арендовал русский миллиардер, греки заволновались. Рашен мафия, водка-драки, стрельба-разборки, матрешки топлес – и все это счастье в одной морской миле от цивилизованного побережья. Встревожишься!

Строительство началось, несмотря на протесты, и в считаные месяцы заброшенные камни преобразились в современную виллу с тенистым парком, двухуровневым бассейном и всеми мыслимыми удобствами. Понятно, деньги могут все, а шальные деньги – все, что пожелаешь.

Потом на острове появился сам миллиардер. Поселился там вместе со своим управляющим, или телохранителем, или кто он на самом деле… Понятно, что такую огромную виллу обслуживали еще несколько человек, из местных. Их каждое утро забирал с побережья катер, а вечером привозил обратно. Постоянно на острове жили лишь двое русских.

Всего двое. Кроме прислуги и этих двоих, на острове больше никто не бывал. Даже неинтересно: ни водки ведрами, ни икры килограммами, ни стрельбы из Kalashnikoff по ночам. И голые нимфы не бегали по камням легконогими козами, и татуированные мафиози не морщили бритые лбы над гранеными стаканами – никого.

Странная пара, вскоре решили греки. Управляющий (или кто он еще?) по имени Lioha все-таки похож на бандита – мускулистый, насупленный, говорит коротко, отрывисто, смотрит исподлобья, как бритвой режет. У русских вообще взгляд цепкий и пристальный, заглядывающий в душу без всякого уважения к личному пространству других. Не иначе, привыкли в своей России высматривать под снегом притаившихся в засаде медведей…

Куда менее опасным оказался сам миллиардер Zakraevski. Пожилой человек, робкий с виду, сутулый, щуплый, неуверенный в словах и походке, с постоянной извиняющейся полуулыбкой на лице. Как такие безобидные старички становятся миллиардерами – ума не приложить! Загадочная страна Россия…

Первое время многие греки рвались увидеть знаменитого русского олигарха, подолгу кружили на лодках у Накоса. Потом убедились, что смотреть не на что. Миллиардер подолгу сидел на затененных террасах и смотрел на море. Еще, по рассказам слуг, ел, спал и почти без перерыва курил вонючие крепкие сигарки, надрывно кашляя. Видно, был когда-то олигарх и миллиардер, да весь вышел, решили прибрежные сплетники. Тронулся умом в финансовых битвах, теперь доживает остаток дней.

Скоро даже обслуга виллы перестала обращать внимание на эту тень человека, неуверенно шаркающую по комнатам. Уж больно пуглив хозяин. Скажешь ему что-нибудь, он задрожит сначала, прикроет веками блеклые зеленоватые глазки и – бочком-бочком в сторону. Как испуганный краб – и смешно, и грустно смотреть. Лучше не говорить, делать вид, что вообще не замечаешь, иначе как бы не помер от испуга. Платят-то русские хорошо. В древней Элладе сейчас вполне современный кризис, такую работу жалко терять.

За Севером постоянно следил только Леха Федоров. Практически не спускал с него глаз.

Он ждал. Упрямо ждал, что эта развалина, злая карикатура на прежнего могучего Севера, наконец, очнется. Ведь не старый еще и не болен ничем. Леха сам привозил на остров медицинских авторитетов, те в один голос говорят: «Никаких болезней, здоров по всем показателям». Он им: «Вы гляньте, гляньте на него, это здоров называется?!», а те руками разводят: «Нет заболеваний. No. Nain. Oxi. Только курит много, вредно столько курить. Лучше вообще не курить. Это полезно».

Лепилы иноземные!

Нет, Север очнется когда-нибудь! – верил Леха. Должен очнуться! Стать прежним, непобедимым и несгибаемым. Повести глупое человечество в Великий Путь! Завоевать планету и покорить звезды!

Если для этого нужно чудо – пусть будет чудо! Должно случиться! Иначе просто жить незачем, часто думал отставной прапорщик и бывший бандит, угрюмо разглядывая вычурную красоту средиземноморских пейзажей. От красоты без цели и смысла лишь тоска в душе…

Content

Николай Бахрошин
За пять минут до

Пролог

Часть 1 Наследство

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 2 Книга

1

2

3

4

5

6

7

Часть 3 Синий камень

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 4 Великая пирамида

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Эпилог