Мария Владимировна Воронова

Женский приговор

© Воронова М., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Ирина терпеть не могла табачный дым, но традиционная сигарета в постели позволяла провести еще несколько минут рядом с любовником. Валерий обнимал ее, прижимал к себе, глубоко затягивался, так что уголек разгорался сильнее, и медленно выпускал дым, стряхивая пепел в тяжелую хрустальную пепельницу, которую ставил себе на грудь, совсем близко к лицу Ирины. Они молчали в такие минуты, просто лежали и наблюдали, как белый дымок поднимается к потолку, и Ирина верила, что настанет день, и сразу после любви не придется вскакивать и бежать. Они с Валерием просто поцелуются и уснут вместе.

– Пора. – Валерий с силой потушил окурок в пепельнице и поставил ее на пол.

– Еще немножко… так хорошо… – прошептала Ирина.

– Хорошо, солнышко, но пора. Садик скоро закроется.

Времени оставалось еще порядочно, но Ирина вскочила. Надо выглядеть ответственной и заботливой матерью. И Валерий все равно идет к законной жене, какая разница, сейчас или через пять минут, с горечью подумалось ей.

Она стала одеваться, делая вид, что торопится, но в то же время разрешая ему посмотреть на себя – на легкое, стройное тело, которому роды не нанесли ни малейшего ущерба, на прекрасные волосы и на роскошное польское белье, купленное у фарцовщиков на «Галере».

Ирина с радостью отметила, что Валерий не спешит одеваться, а так и лежит в постели, разглядывая свою подругу. «Что ж, пусть он уходит, но, ужиная рядом со своей расплывшейся супругой во фланелевом халате, он станет вспоминать обо мне, и перед сном, глядя на бигуди и жирную от крема рожу дражайшей половины, он поскорее представит меня», – злорадно подумала Ирина.

– Что ж ты не встаешь?

– Сейчас, солнышко, – Валерий улыбнулся и вдруг закурил вторую сигарету, что делал очень редко, – я просто задумался, как сильно тебя люблю.

Сердце екнуло, и руки, застегивавшие пуговичку на блузке, вдруг перестали слушаться. Неужели?

– Иринушка, ты у меня лучшая сотрудница, – сказал Валерий, – пора тебе расти…

Нет, счастье наступит не сегодня. Она отвернулась, чтобы любовник не увидел в ее лице разочарования.

– Куда расти?

– Знаешь, распишу-ка я тебе дело Мостового!

– Это маньяка, что ли?

– Ну да, можно и так сказать.

– Но там же высшая мера предусмотрена.

– Да, но дело крепкое, ясное. Тебе нужно только скрупулезно соблюсти все формальности, чтобы не было шансов на пересмотр или апелляцию, но тут я за тебя спокоен! В чем в чем, а в этом ты у меня мастер!

Ирина нахмурилась.

– Да не бойся ты! – Валерий, за разговором уже успевший одеться, коротко потрепал ее по плечу. – Зато заявишь о себе как о грамотной, принципиальной и решительной судье. В конце концов, должен же кто-то карьеру делать, если меня попрут с должности, когда я разведусь!

«А когда ты разведешься?» Ирина едва не спросила этого вслух, но успела прикусить язык. Ей не хотелось делать карьеру, не хотелось никого приговаривать к высшей мере и вообще судить. Единственное, что она по-настоящему желала от жизни, – это быть женой и матерью семейства, и именно этого жизнь упрямо ей не давала.

Вечером, уложив сына спать, Ирина включила программу «Время» и, вполуха слушая бравурные репортажи, подумала, что уже этот вечер мог бы быть совсем другим. Вместо одинокого бдения перед телевизором мог быть приятный семейный ужин, они бы сидели за столом все втроем, Валерий, Ирина и Егорка (конечно, она бы разрешала сыну лечь попозже), рассказывали о своих делах, смеялись бы, подтрунивали над фальшивым пафосом новостей и немножко над невнятной речью генсека. Совсем чуть-чуть, потому что некрасиво высмеивать физические недостатки. Она бы испекла шарлотку или печенье «Из мясорубки», или что-нибудь еще на скорую руку. А потом, снова подумалось Ирине, они бы с Валерием легли спать вместе и могли зачать общего ребенка. Да, все это могло бы происходить уже сегодня.

Уже сегодня она могла стать счастливой, но вместо этого – только боль одиночества и тихое отчаяние. И надежда на счастье, которая то ли дает силу жить, то ли еще больнее растравляет душу.

Потому что все идет не так, как хочется, и она, будто Алиса в Зазеркалье, только удаляется от того, к чему стремится. Ирину преследовало чувство, будто все, что происходит с нею сейчас, – это не настоящая жизнь, а просто какое-то недоразумение, да и она сама словно не она, а так, черновая заготовка, спящая красавица.

И все же это не так. Хоть этот день был горек и до краев наполнен отчаянием, он никогда не повторится. Нельзя будет вернуться в него и «пережить» заново счастливой женой. Он прошел безвозвратно, как и многие другие дни ее молодости.

От этой мысли стало совсем невмоготу, и Ирина открыла секцию в стенке, в которой хранила вино. Каждый вечер она надеялась обойтись без алкоголя, но за последний год ей ни разу этого не удалось. Бокал вина перед сном немного притуплял боль одиночества и бессилия.

«Я же не алкоголичка, – подумала Ирина после первого глотка, – просто мне очень тяжело. Если бы я сама могла что-то сделать, я бы это сделала, но остается только ждать. Как только Валерий уйдет от жены, я даже не вспомню больше про вино. Сегодня он определенно сказал, что уйдет, хотя много раз я это уже слышала. Тем более контекст какой-то странный, зачем ему, чтобы я делала карьеру? Наоборот должно быть, если он хочет на мне жениться. Я б сидела дома, щи варила, а он мне расстрельное дело сует. Будто это так просто – взять и человека отправить на смерть собственными руками. Можно подумать, у нас мужиков-судей нет на такие дела!»

Бокал опустел, и Ирина, поколебавшись немного, снова наполнила его. В бутылке осталось совсем на донышке, значит, скоро придется покупать новую. Ирина стеснялась это делать: проходить в винно-водочный, смешиваться с толпой местных алкоголиков было стыдно, и она старалась ездить в магазины, расположенные подальше от дома и работы, покупала две бутылки, одну – белого столового вина и одну – «медвежьей крови», чтобы продавщица думала, что она готовится к застолью. И все равно казалось, что женщина за прилавком все про нее понимает, поэтому, выйдя из магазина, Ирина обещала себе, что эта порция вина станет последней, и несколько дней думала, что сдержит обещание. Но потом вино подходило к концу. Ирина вытряхивала последние капли в бокал, заворачивала пустую бутылку в газету и прятала в сумку, чтобы утром незаметно выбросить. И в эту минуту она уже знала, что завтра пойдет в винный и перенесет унижение, потому что иначе никак не притушить отчаяния, выжигающего ее изнутри. Никак не пережить одинокий и безнадежный вечер.

Сила этой привычки пугала, и каждый раз был миг, когда рука, протянутая к бокалу, замирала на полпути, и Ирина понимала, что пить совсем не нужно. Но быстро подбегали другие мысли, о том, что это всего один бокал, и не водки, а сухого вина, которое, наоборот, полезно для здоровья. И уж точно это лучше, чем снотворное. Да и отказаться она может в любой момент. Но только не сегодня. Не сегодня. И, наверное, не завтра, но когда станет счастливой – точно!

Ирина взяла бокал за ножку и поболтала перед глазами, как делали герои иностранных фильмов, которые она изредка смотрела. Кажется, так можно определять качество вина, хотя какой там букет за два пятьдесят! Она заметила только, что наливает себе все больше и больше, начинала с «на донышке», а теперь почти до краев.

Надежда Георгиевна рассеянно слушала рассказ Василия Ивановича о городской олимпиаде по математике и думала, как быстро все-таки школа высасывает из мужчины мужское начало. Или это университетское образование? Когда Василий Иванович год назад пришел сюда работать, он примерно такой и был: со скверной стрижкой, сутулый, в дешевой обуви и непременной вязаной жилетке под не подходящими друг другу брюками и пиджаке. Всегда мел на обшлагах, а то и на лице, потому что Василий Иванович часто увлекался, объясняя материал, а потом забывал привести себя в порядок. Сейчас в моду вошли «дипломаты», дорогое, конечно, удовольствие, и достать трудно, но люди как-то исхитряются, добывают, а бедняга Василий так и ходит с потертым портфелем, невероятно похожим на бабушкин кошелек. Да весь он как его портфель – потертый, неухоженный, не старомодный даже, а какой-то старушечий.

Бывая в других школах, на совещаниях и конференциях, Надежда Георгиевна замечала на педагогах мужского пола некую печать убожества, которая проявлялась очень быстро. Да что там, даже пионервожатые устраивались на работу красивыми ладными парнями, а через месяц уже покрывались какой-то особой учительской патиной…

Только трудовика, физрука и военрука защищает мужественность их профессий и форма. Сразу не скажешь, что под синим рабочим халатом и спортивным костюмом скрываются обычные алкоголики, а военрук Юрий Сергеевич – из прежнего поколения, настоящий фронтовик, и за годы работы не обабился. Женский коллектив – сила, конечно, страшная, но куда против этого! Впрочем, Юрий Сергеевич все время проводит у себя в кабинете, как говорят дети, «в бункере». Странно, военрук – страшный зануда, и предмет у него не сказать, чтобы интересный, но вот парадокс – дети его любят, даже девочки, и соблюдают дисциплину на уроках. Надежда Георгиевна удовлетворенно улыбнулась. Господи, как хорошо, что в свое время у нее хватило ума выйти замуж за курсанта военного училища! Подружки бомбардировали ее стереотипами, что «все военные тупые», и «намыкаешься по гарнизонам», и что успешную военную карьеру делают единицы, а большинство просто спивается в разных медвежьих углах нашей необъятной Родины.

Хорошо, что у нее с детства была привычка жить своим умом, а слушай она подружек, так оказалась бы замужем за таким вот недоразумением, как Василий Иванович, а сейчас, скорее всего, уже состояла бы в разводе. Почему-то подобные ничтожества больше всех любят разводиться.

Она так замечталась, что совсем перестала слушать, что говорит ей Василий Иванович, и спохватилась, только когда между ними повисла неловкая пауза. Видимо, он что-то спросил и теперь ждал ответа. Надежда Георгиевна сдвинула брови и перелистнула лежащую на столе стопку документов, думая, как выйти из положения, но помощь пришла откуда не ждали. В кабинет без приглашения ворвалась Лариса Ильинична и завопила: «Надеждочка Георгиевна!»

Надеждочка Георгиевна поморщилась. Она терпеть не могла эту недавно появившуюся манеру обращения между женщинами: уменьшительно-ласкательное имя плюс отчество. Но терпела, потому что запрещать подчиненным называть друг друга как они хотят было бы самодурством.

– Садитесь, Лариса Ильинична, и спокойно расскажите, что случилось.

– Если вас не смущает присутствие Васеньки Ивановича, – негромко заметил последний, и Надежда не сдержалась, фыркнула.

Говорить Ларисе Ильиничне, что она занята, смысла не имело – более бесцеремонной женщины Надежда Георгиевна в жизни не встречала. В сущности, беспардонность ее достигала высот настоящего искусства и вызывала скорее восхищение, чем раздражение.

– Так я что хочу сказать, – произнесла Лариса Ильинична, с трудом умещая свое грузное тело на стуле.

Надежда Георгиевна кивнула, мол, слушаю, и посмотрела на двух сидящих напротив нее людей. Что ж, школа убивает мужественность, но и женственность в ней тоже не расцветает. Ларисе всего лишь тридцать пять, а она уже расплылась, разжирела, носит блузки с сарафанами, потому что все другое смотрится на ее фигуре убийственно, на ногах – модные сабо, правда, не настоящие импортные, а всего лишь эстонские. Впрочем, их тоже достать не просто. Только у Лариски это не дань моде, а необходимость – не может такая туша порхать на изящных каблучках.

Сама Надежда Георгиевна в последнее время тоже располнела, ну так имеет право, ей все же сорок один год исполнился. Появился зад, животик, и вообще очертания тела изменились, она превратилась в то, что называется «дама с буфетом», но это возраст, а раскармливать себя до состояния бесформенной глыбы – совсем другое дело. Одевается она в соответствии с должностью – есть финский костюм брусничного цвета, есть сарафан, есть блузки с жабо. Тоже, конечно, не символ женственности, но положение обязывает. Зато она всегда на каблуках, а в прошлом году пошила каракулевую шубку и шапочку.

Так что, несмотря на возраст, лишние килограммы и руководящую должность, выглядит она много элегантнее Ларисы. Просто не сравнить. Тут Надежда Георгиевна спохватилась, что снова задумалась и не слушает коллег, и ободряюще кивнула.

– Так я что хочу сказать, – с напором повторила Лариса Ильинична, тряхнув головой. Волосы у нее были хороши, просто на зависть, но она убивала всю их прелесть несуразной стрижкой и начесом. О, если бы Надежде досталось такое богатство, она бы распорядилась им гораздо лучше!

– Этот Козельский, он вообще страх потерял! – продолжала Лариса. – Несет бред, ахинею и меня же дурой перед классом выставляет!

– Как такое возможно? – усмехнулся Василий Иванович, но Лариса только отмахнулась.

– Этот наглец заявляет, что Гоголь любил своих героев и что они у него не отрицательные, а просто разные. А Плюшкин так вообще якобы трагический! Болезнь его одолела, а так он был хороший! Крепостник – хороший! Такое ляпнуть!

– Ну почему бы не прислушаться к мнению ученика? Почему не подискутировать?

– Да потому что это чушь! Весь класс понял произведение, а он не понял? И я должна тратить время класса на всякие глупости только потому, что кому-то захотелось повыпендриваться и показать, какой он особенный?

– Можно после урока индивидуально обсудить, – мягко заметил Василий Иванович.

– Да? А на кой мне это сдалось? Этот Козельский, он, на минуточку, получает бесплатное образование от Родины! Бесплатное, хочу сказать! Так пусть он подумает не о том, какие хорошие были персонажи Гоголя, а о том, что если бы он жил в другое время или в другом месте, то его родители бы на трех работах каждый пахали, чтобы он мог в школу ходить и выделываться, как вошь на гребешке. Или он сам должен был туалеты мыть, чтобы заплатить за учебу. Так я что хочу сказать, надраил бы десяток нужников, так сразу желание бы отпало рассуждать, кто хороший, кто плохой. Сидел бы и слушал учителя как миленький. Эта его наглость, это от безделья все. Да кто он такой вообще?

– Ну как кто? Победитель городской олимпиады по математике.

Надежда Георгиевна кивнула в такт словам Василия Ивановича и подумала, как хорошо, что он оказался тут и принял на себя часть негодования Ларисы.

– Я спрашиваю, кто он такой? Кто его родители? – воскликнула Лариса азартно и сама ответила. – Да никто! Забулдыги вонючие! Гнать его, пока не поздно, да и все. Пусть в путягу шурует и там строит из себя академика!

Надежда Георгиевна покачала головой и улыбнулась:

– Лариса Ильинична, он действительно умен, как академик.

– А, ну так теперь ясно, откуда ноги растут! Вы с ним цацкаетесь, вот он и решил, что прямо эксперт по всем предметам.

– Послушайте, – Василий Иванович повернул стул так, чтобы лучше видеть Ларису Ильиничну, – как вы считаете, Молчалин же отрицательный персонаж?

– Ну да, а при чем здесь это?

– А Чацкий – положительный?

– Безусловно! Что за вопросы?

– В таком случае позволю себе напомнить, что «в мои лета не должно сметь свое суждение иметь» – слова не Чацкого, а Молчалина.

– И что дальше? – Лариса, до сих пор сверлившая взглядом начальницу, резко повернулась к Василию Ивановичу, так что тушь посыпалась с густо накрашенных ресниц.

– А дальше то, что мы восхищаемся смелостью суждений Чацкого, его способностью резать правду-матку, свободомыслием, свободолюбием… – Василий Иванович сделал эффектную паузу, – восхищаемся и от учеников требуем восхищаться, но при этом заставляем их вести себя, как Молчалин. Несостыковочка у вас получается, Лариса Ильинична!

– Вот не надо! Везде у меня состыковочка, согласно методических указаний и учебного плана!

– Методическим указаниям и учебному плану, – мягко заметил Василий Иванович, – вы меня простите, что поправляю, но вы все-таки словесник и должны знать такие вещи.

– Короче, у меня все правильно. На почве крепостничества вырастают разные, но одинаково уродливые типы крепостников, Гоголь их обличает, и любовь какую-то тут нечего выискивать. Это у вас, Василий Иванович, какая-то несостыковочка случилась, что вы, ассистент кафедры университета, у нас оказались. Но я ж не лезу!

Почувствовав назревающий конфликт, Надежда Георгиевна постучала по столу кончиком карандаша. Сказала, что приняла к сведению слова Ларисы Ильиничны и отчет Василия Ивановича, и кивнула, мол, можете идти. «А если сцепитесь за дверью моего кабинета, то это будет уже ваше личное дело», – подумала она.

Тут раздался звонок, и Надежда Георгиевна отправилась вести химию, по странному совпадению – в тот самый класс, где учился наглый Козельский.

Выйдя в учительскую, она на секунду остановилась перед большим зеркалом в простенке и осталась вполне довольна своим видом: полная, но подтянутая, аккуратная, на сарафане ни складочки, бант на блузке не покосился, не примялся, и прическа не растрепалась. Впрочем, лак «Прелесть» дает ей на это не слишком много шансов, скрепляет намертво, превращая волосы в подобие брони. Говорят, есть какие-то другие лаки, после которых волосы не напоминают на ощупь стекловату, но даже «Прелесть» просто так не купить, а уж эти-то… И мечтать нечего!

Войдя в класс, Надежда Георгиевна сразу посмотрела, на месте ли Козельский, и, увидев парня, невольно подумала о пристрастности судьбы, которая слишком щедро одаривает некоторых людей при рождении. Возмутитель спокойствия был не только очень умным парнем на грани гениальности, но еще и красивым юношей, обещавшим вырасти в невероятно привлекательного мужчину. Обычно способные дети или очень некрасивы, или обладают особенностями характера, затрудняющими общение со сверстниками, но у Козельского не было и этого изъяна. Он в меру хулиганил, давал всем списывать домашку и подсказывал правильные ответы ученикам, терпящим бедствие у доски. Непонятно было только, зачем этой звезде понадобилось самоутверждаться таким странным способом – завязать научную дискуссию с откровенной дурой?

Надежда Георгиевна не любила проверять тетради, поэтому контролировала выполнение домашнего задания выборочно, в течение урока, и сегодня в проскрипционный список попала фамилия «Козельский», чего раньше почти никогда не бывало. Слушая устный ответ отличницы Розочки Вулах, Надежда Георгиевна смотрела то в чью-то тетрадку, то на милое, открытое, еще совсем детское личико девочки, то на байроническую физиономию Козельского и думала о собственной дочери.

Почему Аня не может быть такой, как Розочка? Надежда Георгиевна вздохнула. Отдавая дочь в другую школу, она делала это для того, чтобы у девочки не развился комплекс принцессы, чтобы злые языки не шипели, мол, у Ани Красиной одни пятерки не потому, что она умная, а потому, что мать завуч (семь лет назад Надежда Георгиевна еще не была директором). Кто ж знал, что теперь она станет радоваться собственной дальновидности совсем по другим причинам: дочь дерзит и дома и в школе, пытается использовать косметику, дружит с самой неподобающей девочкой в классе, слушает какую-то ужасную музыку. В общем, отбилась от рук, и страшно подумать, что бы было, учись она в школе матери! Аня как Козельский – на все имеет свое мнение, только не тратит время на разглагольствования, а просто делает что хочет! Парнишка хоть учиться не забывает, а эта… Со своими мозгами могла бы быть круглой отличницей, но ленится, вместо уроков запоем читает книги, неприятно даже думать, какие именно, и, кажется, сама что-то пишет. Общественной работой заниматься не желает, не думает, что скоро в институт поступать, а могут ведь и не принять, если так негативно ко всему относиться! Скрытная стала, мать избегает, упрекает, что заставляет ее ходить в обносках… Все Мийка этот проклятущий, не тем будь помянут. Не зря все нутро Надежды Георгиевны восставало против их странной дружбы, когда это взрослому парню, студенту было интересно с двенадцатилетней соплячкой, но муж успокаивал, и она сама себя уговорила, что дружеские отношения с сыном такого человека лишними не станут ни при каких обстоятельствах. И просчиталась.

Надежда Георгиевна вздохнула и потянула к себе журнал:

– Отлично, Розочка, «пять». Садись! – Выводя отметку в соответствующей клеточке, она подумала, что Розочкина мать, биологичка Ольга Моисеевна, не побоялась отдать дочь в ту же школу, где работает сама, и вот результат. Девочка просто образцовая, радость педагогов и услада родительского сердца. А все потому, что у матери на глазах!

Надежда Георгиевна поставила оценку в дневник, который Роза протянула ей открытым на нужной страничке, и с завистью отметила, что ведется основной документ учащегося идеально. Расписание написано далеко вперед, в каждой клеточке – номера примеров для домашнего задания, без помарок и грязи, и подпись родителя присутствует на каждом развороте. И дневник не засунут в типовую обложку, от которой за версту несет резиной, цвет ввергает в уныние и которая разваливается после первой же четверти. Нет, Розочка обернула свой дневник в нежно-розовую мелованную бумагу и аккуратно надписала, что это именно дневник Р. Вулах, как будто можно его с чьим-то перепутать.

Ну что ж, усмехнулась Надежда Георгиевна и снова взяла тетрадь Козельского. Задача повышенной сложности решена не только верно, но и остроумно, нетривиальным способом. Трудно поверить, что остальных ребят посетило точно такое же внезапное озарение, не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять: все, у кого она сегодня проверила домашнее задание, списали с Козельского.

– Молодцы, ребята, всем пятерки за домашнюю работу, – сказала она, – всем, кроме Сергея. Козельский правильно решил задачи, но у него нет полей до конца тетради и помарка. Домашнее задание нужно выполнять на черновике и только потом набело переписать в тетрадь, а про поля я уже устала вам напоминать. Купили тетрадку, взяли линейку и карандаш и прочертили поля до конца. Потратили десять минут и забыли, зато потом никаких забот! Не надо посреди урока отвлекаться от объяснений учителя, искать линейку… Порядок в делах – порядок в мыслях. Поэтому, Сережа, только «четыре». Раздай тетради.

После уроков школа опустела, жизнь продолжалась только на первом и втором этаже, где занимались группы продленного дня, и в актовом зале Тереза Семеновна вела кружок бальных танцев. Надежда Георгиевна остановилась под дверью, заслушавшись звуками вальса, который аккомпаниатор Евгения Армандовна живо и с душой исполняла на школьном рояле.

Бросив взгляд вдоль просторного коридора с высоким потолком, с большими и высокими окнами, Надежда Георгиевна подумала: как хорошо, что школа располагается в старинном здании, где просторные классы, в которых кое-где еще сохранились старые послевоенные парты с черными откидными крышками и толстым деревянным основанием, а не это современное убожество из двух досок и рахитичных железных ног. Как здорово, что, поднимая головы, дети видят не унылую бетонную плиту сразу над собой, а красивый сводчатый потолок с лепниной высоко-высоко! И хоть ученикам запрещено бегать по коридорам, но слава богу, что они настолько широки, что самый корпулентный старшеклассник может промчаться на перемене из конца в конец и никого не задеть. А особенная красота – это старинный дубовый паркет, который будто дышит, будто впитывает детскую усталость и освежает воздух ароматом старого дерева. Хлопот с ним порядочно, но ни за что нельзя променять его на более удобный в эксплуатации линолеум. Когда был последний косметический ремонт, денег дали мало, и бригада попалась особенно недобросовестная, во всяком случае, принципиальной разницы между школой и тюрьмой маляры не видели, возможно, провели во второй больше времени, чем в первой, и норовили покрасить стены в грязно-оливковый цвет, Надежда Георгиевна в самый последний момент пресекла этот вандализм, заставила найти нормальную краску и сделать так, чтобы каждый этаж выглядел по-разному. Первый, административный, – сдержанный светло-голубой, второй, где начальная школа, – уютный желтовато-розовый, третий – салатовый, потому что там кабинеты естественных наук, ну а четвертый, где чистая математика, – жемчужно-серый.

Тогда ей здорово помог отец одного ученика, известный художник. Мало того что краску достал и подбирал колер, он еще предложил расписать стены на втором этаже разными сказочными персонажами или просто милыми зверьками. Первоклассникам будет приятно. Надежда Георгиевна теоретически идею одобрила, но воплотить побоялась. Все же дети приходят в школу учиться, готовиться к настоящей жизни, и должны сказки оставлять в детском саду, а здесь совсем другая наглядная агитация. Здесь малышей встречает ласковым и мудрым взглядом дедушка Ленин, и он же в виде Володи Ульянова на октябрятской звездочке. А на первом этаже весьма интересные картинки по гражданской обороне. Портреты пионеров-героев. Что скажут в РОНО, если она разбавит все это каким-нибудь Карлсоном или Винни-Пухом? Благодаря прекрасным мультфильмам персонажи эти полюбились и детям, и взрослым, стали родными, но при соответствующей оказии соответствующие люди быстро припомнят, что пришли они к нам из капстран.

Кстати, о наглядной агитации, спохватилась Надежда Георгиевна и подошла к гипсовому бюсту Сергея Мироновича Кирова, стоящему в конце коридора, и заглянула на боковой срез. Так и есть, карандашом написано слово из трех букв, и слово это не «мир».

Господи, ну чем Киров заслужил такое? – покачала головой Надежда Георгиевна и достала ластик, который носила при себе специально на этот случай. Оскорбительную надпись она впервые заметила еще в прошлом году, но устраивать по этому поводу разбирательство претило ее натуре. Во-первых, не хотелось никак связывать себя с нецензурщиной, стыдно было не только произносить такое слово, но и признаваться в том, что она его прочла. А уж соединять в одном предложении мат и вождя пролетариата и вовсе нехорошо и даже опасно. Руководство задаст вполне резонный вопрос – как она допустила такую страшную хулу в адрес Кирова? Как это школе удалось воспитать чудовище, что пишет бранные слова не только на заборах, но и на памятниках вождям! Особенно на памятнике Кирову, чье имя свято для каждого ленинградца!

Поэтому она не пыталась поймать гада, хоть сделать это было вполне реально. Достаточно организовать засаду в лаборантской, но Надежда Георгиевна не отдавала такого распоряжения: схватив преступника, пришлось бы предать его злодеяния огласке, а это могло рикошетом ударить и по школе, и конкретно по ее директору. Поэтому Надежда Георгиевна просто стирала надпись, которая на следующий же день появлялась снова в том же самом месте, будто в книгах про привидения. Оставалось только надеяться, что это занятие рано или поздно надоест неизвестному бунтарю.

Отряхнув руки, Надежда Георгиевна спустилась на первый этаж и вдруг столкнулась с Козельским, о котором уже начала забывать. Но при виде красивого лица парнишки ее кольнуло тоскливое чувство собственной неправоты.

– Надежда Георгиевна, я пролиновал тетрадь до конца! – сказал Сергей. Хорошо сказал, просто, без вызова, но разве в этом дело?

– Сергей, если ты наконец выполнил указание учителя, тут нечем хвастаться, – процедила она и отвернулась.

Можно было ответить совсем иначе. Сказать, что он умный парень, умнее многих, наверное, даже умнее ее самой и любого человека в этой школе, исключая, может быть, Василия Ивановича. Но как бы ни был человек умен, нельзя пренебрегать вещами, которые обязательны для всех, иначе это может плохо кончиться для него же самого. Спокойно объяснить, а не дать щелчок по самолюбию.

А с другой стороны, пусть привыкает! Лариса Ильинична правильно заметила – родители у Сергея действительно очень простые. Не забулдыги, но обычные работяги, некому его поддерживать, так что, если хочет чего-то добиться, пусть учится молчать и соглашаться. И унижаться.

Надежда Георгиевна загрустила. Сколько она видела на своем веку талантливых ребят, чьи дарования заглохли без поддержки! Чем больше эти дети верили, что молодым везде у нас дорога, тем больше шишек набивали, бросаясь на наглухо запертые для них двери, и в конце концов ломались.

Анька вот тоже все отбрыкивается от матери, все сама да сама, а ведь не думает, что без родительской поддержки ничего у нее не выйдет, куда бы она там ни хотела!

И все же нехорошо она поступила с Сережей. Некрасиво. Тем более что Лариса Ильинична явно ожидала от нее другого. Наверняка думала, что директор вызовет вольнодумца к себе и хорошенько пропесочит. Скорее всего, она и не успокоится, пока Надежда Георгиевна этого не сделает, будет просить и канючить, а то и настучит куда следует.

Русичка похожа на танк не только внешне, но и по своим боевым характеристикам, и амбиций там, кажется, через край. Место директора она на себя точно примеряет, и как освободить вожделенное кресло, тоже прикидывает.

Лет десять назад на очередном семейном торжестве Надежда Георгиевна оказалась рядом с дальним родственником мужа, желчным и довольно противным мужиком. Она особенно не пыталась скрыть неприязни, только родственник ее не уловил и почему-то, наоборот, проникся к «Наденьке» доверием. Подвыпив, он весь вечер изливал ей душу и среди прочего сообщил, что осведомители КГБ буквально повсюду и очень глупо с ее стороны думать, будто это не так. К людям присматриваются еще в школе, иногда обещание сотрудничать берется в обмен на гарантированное поступление в вуз, а чаще осведомителей вербуют среди студентов, и в Надиной группе обязательно был сексот. Если ребята добросовестно доносят на товарищей и преподавателей, им помогают в дальнейшей карьере, чтобы они продолжали свое дело на рабочих местах. Тогда Надежда Георгиевна решила, что у родственника мания преследования и скоро агенты КГБ начнут ему мерещиться в собственной кровати, так что разумному человеку нечего даже слушать эту чушь. Она вспоминала своих однокашников – были среди них и отличники, и зануды, и разбитные девчонки. Всякие были, но представить, чтобы кто-то стучал на товарищей… Нет, невозможно! Потом карьера ее пошла в гору, розовые очки свалились с носа где-то в середине подъема, и Надежда Георгиевна поняла, что подозрительный родственник был не так уж и не прав. Она работает в прекрасной физико-математической школе, одной из лучших в городе, здесь учатся дети таких родителей, что дух захватывает, есть и просто уникально одаренные ребята вроде Козельского, конечно, за ними должен быть соответствующий присмотр! Наверняка есть в коллективе сексот, а может, и не один, но Лариса Ильинична – наверняка. В самом деле, она серая, как штаны пожарного, как попала в привилегированную школу? С таким уровнем знаний ей самое место в ПТУ, каковая аббревиатура, как известно, расшифровывается: «помогите тупому устроиться». Как она сюда пролезла сразу после института – загадка природы. Школа, конечно, математическая, но тем не менее определенный уровень культуры тут всегда старались поддерживать. И вдруг это «согласно учебного плана». Надо прежнюю директрису спросить, почему приняла Ларису на работу, но если по рекомендации соответствующих органов, разве она скажет?

В общем, конфликтовать с русичкой не стоит, но и страх свой показывать тоже ни к чему. Это дама такого рода, что осведомитель или нет, а если почует в человеке слабину, мигом сядет на шею.

Господи, как все надоело! Дрязги эти, склоки в коллективе, всех помири, да так, чтобы каждый думал, будто прав, разбуди в подчиненных Песталоцци и Макаренко, да еще и пугалом для учеников работай! А я ведь люблю детей, понимаю и желаю им добра, вздохнула Надежда Георгиевна и вдруг вспомнила, что пришла разнарядка на народного заседателя. Надо и тут решить, чтобы никого не обидеть и в то же время чтобы учебный процесс не страдал.

Сама пойду, неожиданно решила она, а что? Хоть посижу две недели в спокойной обстановке. Ни о чем не надо думать, ничего решать, сиди да поддакивай! Красота, кто понимает!

– …О, вот и Глущ побежал, – сказал Аркадий Леонидович, затянулся своей любимой «беломориной!» и медленно выдохнул вонючий дым в открытую форточку.

За окном сгустились промозглые февральские сумерки, будто кто-то на небе заварил очень крепкий чай. Наташа всегда огорчалась, как быстро темнеет зимой: вот только что был день, оглянулся – а уже вечер.

В ординаторской горел верхний свет, так что в темном стекле отражался Аркадий Леонидович со своей папиросой, стеллаж с множеством скоросшивателей, фрагмент стоящего в углу скелета с надетой на череп медицинской шапочкой и сама Наташа.

Она подошла, почти прижалась лбом к оконному стеклу. Фонари на набережной Невы светили ярко, и она смогла отчетливо разглядеть Альберта Владимировича Глущенко, размашисто бегущего вдоль гранитного парапета. За спиной у него в такт бегу подпрыгивал довольно объемистый рюкзак, и Наташа сочувственно подумала, как ему должно быть неудобно.

– Он после Афгана стал бегать как подорванный, – заметил молодой доктор Ярыгин, в чьей шапочке сейчас щеголял скелет.

Аркадий Леонидович улыбнулся:

– Ну, милый мой, у нас троллейбусы так ходят, что быстрее добежать.

– А на выходном он ЦПКиО бороздит, – наябедничал Ярыгин, – только приду с детьми, красота, благость, и тут Глущ вываливается из кустов! Будто мне на работе мало его хамства!

Наташа вздрогнула. Альберт Владимирович уже исчез из виду, и она вернулась за стол и села, стараясь не выдать своего волнения. Значит, по выходным Глущенко бегает в ЦПКиО, значит, можно будет туда поехать, и как знать… Да что тут знать, быстро одернула она себя, если он меня ненавидит! Я скучаю по нему, и каждая встреча, пусть случайная и мимолетная, для меня настоящая радость, но он-то совсем наоборот! Единственное, чего я добьюсь, если побегу за ним в парке, – он прибавит скорость и покажет хороший спортивный результат. Если бы он только знал, если бы вспомнил…

– Это вообще очень странно, – продолжал Ярыгин, – почему он бегает только с работы? Почему на службу приезжает, как все люди, а с работы бежит? Это ведь жутко неудобно. Приходится утром тащить с собой спортивный костюм, а обратно – форму.

– Может, его через КПП в спортивном костюме не пускают.

– Ага, конечно! Больной на столе, сестра намыта, анестезиолог в бешенстве, а Глущ мается возле КПП или ищет дырку в заборе. Миленькая картинка, но нереальная. Альберт Владимирович такой хирург, что его будут пропускать даже в тростниковой юбке и с кольцом в носу. Если бы я был таким оголтелым спортсменом и специалистом его уровня…

– Будешь еще, – вежливо перебил Аркадий Леонидович.

– В общем, я бы бегал и на работу, и с работы. Слава богу, душ у нас есть, можно себя в порядок привести. Это даже рекомендуется по санэпидрежиму.

Наташа перестала слушать. Она немного завидовала Ярыгину, потому что тот учился у Глущенко, перенимал его уникальный опыт сосудистых операций. Не потому, что ей хотелось обязательно овладеть этими методиками и стать таким же незаменимым специалистом. Если бы она мечтала о карьере сосудистого хирурга, могла бы поехать к самому Покровскому или к другому корифею, Савельеву, ее везде приняли бы, как родную, и наставляли бы бережно и ласково. Во всяком случае, никто бы не орал на нее, что она «блатная», и не заявлял бы, что учить «доченек» будет только через свой труп.

Ярыгин честно заслужил адъюнктуру службой на подводной лодке, вот Глущенко с ним и возится, выращивает специалиста, а Наташе не повезло родиться в семье академика, лауреата Государственной премии и просто одного из крупнейших нейрохирургов в мире, значит, выросла она обязательно капризной и истеричной дурой, и тратить на нее время никакого смысла нет. Только разве родителей выбирают?

Но Альберт Владимирович, видимо, считал иначе. По его мнению, Наташа должна была или выбрать специальность вне сферы влияния высокопоставленного папы, или отказаться от отца, уйти из дома к чужим людям, если уж она чувствовала, что медицина – это ее призвание.

Как только Наташа поступила в аспирантуру, он сразу категорически заявил, что является начальником отделения, стало быть, кафедре не подчиняется, преподавателем не числится даже на четверть ставки, значит, обучать никого и ничему не обязан. Ему самому никто не помогал, все свои методики и навыки он разработал и приобрел сам, благодаря упорному труду и чтению медицинской литературы, в том числе на английском языке, который не ленился учить, в отличие от своих товарищей. Таким образом, его знания – это его личное достояние, и он вправе сам решать, с кем ими делиться, а с кем – нет. Избалованной девчонке, которая родилась с золотой ложкой во рту, ни в чем не знала отказа, и, бесясь с жиру, почему-то возомнила себя хирургом, он точно свой опыт передавать не будет. Пусть бежит жаловаться папочке или просто треснет от злости, как угодно, но в отделение к нему она не войдет и порога операционной не переступит. Пусть сидит в библиотеке или в архиве, собирает материал для своей убогой диссертации, а он будет учить тех людей, которым не на кого рассчитывать, кроме самих себя.

Наташа действительно ходила в библиотеку – все равно необходимо писать обзор литературы, а клинический опыт получала у Аркадия Леонидовича на дежурствах. Днем всегда было очень много желающих пойти в операционную, аспирант мог рассчитывать разве что на роль второго ассистента, а по ночам народу мало, штатные дежуранты хотят спать, и есть вполне реальная возможность самой сделать аппендэктомию или даже холецистэктомию. Запрет Глущенко на работу в его отделении совершенно не застилал ей профессиональные горизонты, дело было совсем в другом: Наташа любила Альберта Владимировича и хотела быть с ним рядом. Ах, если бы он только вспомнил…

– Натах, а ты знаешь, что тебя в народные заседатели записали?

– Нет, откуда?

– Ну вот знай. Я как-то в трибунале сидел, и в принципе там клево. В гражданском суде, думаю, тоже ничего.

– К расстрелу приговаривали? – буркнула Наташа, прикидывая, как бы отвертеться от оказанного коллективом доверия.

– Да ну ты что! Окстись, какие расстрелы, время-то мирное! Так, по мелочи посудили, и все. Между прочим, это Глущ тебя сосватал. Сказал, что ты все равно балласт и слишком наглая для женщины. Так что если ты пойдешь, то, с одной стороны, работа не пострадает, а с другой – ты хоть две недели займешься настоящим женским делом.

– Это людей судить – женское дело?

– Нет, молча слушать, что говорят умные люди, кивать и соглашаться.

Наташа нахмурилась. Неужели Ярыгин не понимает, что сплетничает о своем учителе? Неужели забыл, что она дочка академика и в конце концов может пожаловаться папе, и принципиальный Глущенко продолжит научную и практическую деятельность в каком-нибудь богом забытом гарнизоне? Или это та самая простота, что хуже воровства? Она взглянула на Аркадия Леонидовича, и наставник только вздохнул и картинно развел руками.

– А если не согласиться с судьей? Вот что было бы, если бы ты вдруг взял и не согласился?

Ярыгин расхохотался:

– Думаю, я был бы послан на хрен.

Наташа облокотилась на подоконник, уткнулась лбом в холодное стекло и стала смотреть на опустевшую набережную. От фонарей тянулись по поверхности Невы длинные мерцающие дорожки, по мосту быстро, чуть покачиваясь, шел трамвай. Внутри, кажется, совсем пусто: поздно, люди разошлись по домам, в тепло и уют. Иногда Наташа позволяла себе помечтать об общем уюте с Альбертом Владимировичем.

Она понимала прекрасно, что сбыться этим мечтам не суждено, и страдала, что любовь ее безответна, но все же ежедневные встречи были главной радостью Наташиной жизни, а из-за судебных заседаний они прекратятся на целых две недели. Четырнадцать дней придется жить без замирания сердца, когда резкий голос Альберта Владимировича только послышится где-то вдалеке. Наверное, люди замечали, как она волнуется, а может быть, даже краснеет при виде Глущенко, как застревает на проходной (а вдруг столкнутся, и он увидит, как она эффектно выглядит без медицинской формы), как теряется и не может ответить на его хамство, хотя обычно за словом в карман не лезет. Скорее всего, все давно поняли, что она влюблена в Альберта Владимировича, а какие-нибудь прекрасные в своей непосредственности люди вроде Ярыгина доложили ему. «Ты в курсе, что Наташка Попович по тебе сохнет? А кто ее папаша, не забыл? Давай, не теряйся!»

Вдруг Глущенко специально ее сосватал в народные заседатели, чтобы хоть две недели отдохнуть от влюбленных взглядов? Вдруг она выглядит со стороны еще более смешно и нелепо, чем ей кажется? Иногда Наташе так хотелось набраться смелости и признаться Альберту, поговорить с ним безо всякого кокетства, по-человечески, и бывали дни, когда она подходила к двери его кабинета, но тут ее охватывал такой ужас, что приходилось ускорять шаг, выходить в тесный скверик, зажатый между старыми флигелями, закуривать и ругать себя. Ничего хорошего с унижения никогда не начиналось, и глупо думать, что для нее вселенная сделает исключение. Глущенко должен вспомнить сам, или пусть остается при своем мнении.

Рабочий день подходил к концу, все мамаши стартовали кто в детский сад, кто в школу на продленку, а Ирина не торопилась уходить. Она включила кипятильник, а когда вода в банке забурлила, заварила себе растворимый кофе, с трудом поддев черенком ложки крышечку блестящего алюминиевого цилиндрика. Она не хотела признаваться себе, что пьет кофе, потому что хочется вина. Задумавшись, она опять пропустила важный момент – налить на коричневый порошок сначала немножко воды, размешать до состояния кашицы, а потом уж добавить остальное. Нет, плеснула все сразу, и результат не заставил себя ждать: на поверхность воды всплыли отвратительные комочки. Чертыхнувшись, Ирина попыталась избавиться от них, растирая тыльной стороной ложки о стенку кружки. Она специально не торопилась – вдруг Валерий все-таки заглянет к ней?

Никто толком не знал, можно ли пить чай на рабочем месте, но все судьи держали кипятильники, заварку и сахар, просто делали так, чтобы это не бросалось в глаза. Ирина хранила свои запасы за шторой на подоконнике, узком, неровном, на котором белая масляная краска давно посерела и пошла глубокими трещинами, разветвленными, как молнии или дельты рек. В грустные времена или в минуты задумчивости Ирина углубляла их, отколупывала краску кончиком ногтя, забывая про риск для маникюра.

Валерий иногда заходил вечерами, будто мимоходом, так, чтобы это выглядело естественно: «О, Ирина Андреевна, вы кофе пьете, налейте-ка и мне». Она приготавливала ему чашку (специально хранящуюся на этот случай в идеально чистом состоянии на верхней полке шкафа), любовник пристраивался на краешке ее стола, неторопливо пил, и они обсуждали, как прошел день. Хоть какая-то, пусть мимолетная иллюзия семейной жизни…

В начале их романа Ирина с энтузиазмом пекла домашнее печенье и плюшки, приносила на работу и угощала Валерия, чтобы он видел, какая она превосходная кулинарка. Но порой Валерий не заглядывал к ней неделями, изысканная выпечка черствела и отправлялась в мусорное ведро и, кажется, вообще не являлась для любовника аргументом, и со временем сменилась банальными покупными сушками.

Кажется, сегодня он уж не придет, вздохнула Ирина и аккуратно собрала ложкой комочки кофе, которые ей так и не удалось разбить. Попадая на язык, они создавали во рту ужасную горечь. Конечно, субстанция в жестяной цилиндрической банке с надписью «кофе натуральный растворимый» была не такой уж растворимой и, надо думать, не совсем натуральной. На вкус похоже, что порошок этот гонят из прокисших окурков, но делать нечего. Бразильский или индийский растворимый кофе идет только в заказах, да и эту бурду не вдруг найдешь. Чаще в продаже есть кофе в зернах, но это же с ума сойдешь, пока его прожаришь, пока смелешь, неизвестно, кстати, на чем… С другой стороны, кофемолку STRAUME с трудом, но достать можно, а стоит она всего двенадцать рублей. Две банки кофе.

Похоже, для разведенной женщины с ребенком она слишком много денег тратит на свои прихоти. Нужно экономить, ставить во главу угла потребности сына, и только потом, если останется немножко свободных денег, сделать себе маленькую поблажку. А не так, как она: заканчивается кофе – она идет и покупает новую банку (если повезет, конечно). Вино покупает постоянно, не дорогое, но и не самое дешевое. Если все суммировать, то рублей до тридцати в месяц уходит на то, без чего вполне можно обойтись.

Следует пойти в сберкассу, открыть вклад на имя сына и каждый месяц класть туда тридцать рублей, если уж они такие лишние, что она их пропивает. В год будет триста шестьдесят рублей, за десять лет три тысячи шестьсот, плюс проценты какие-то набегут. А за двадцать вообще ого-го!

Она проверила, выдернут ли кипятильник из розетки, и засобиралась домой.

По пути зашла в гастроном. То ли из-за близости органов правосудия, то ли из-за других причин, но тут дело обстояло чуть лучше, чем в других магазинах. Продавщицы всегда чуть почище и чуть любезнее, шапочки накрахмалены чуть потуже, и даже если ничего нет, в витрине-холодильнике радует глаз крепостная стена, аккуратно выложенная из пачек пельменей. Стены на две трети облицованы серым мрамором, с потолка свисают хрустальные люстры, в стекляшках которых свет преломляется и бликует разноцветными искорками, в общем, красота. Даже настроение поднимается немножко. В конце концов, одну и ту же краюху хлеба можно съесть на газете, а можно – на фарфоровой тарелке. Ирина отстояла очередь в молочный отдел, попросила двести граммов масла и полкило сметаны, для которой предусмотрительно брала с собой банку из-под венгерского компота с завинчивающейся крышкой. Творог сегодня был тоже неплохой, Ирина взяла немного. Получив клочок бумаги с записанной на нем карандашом суммой, она переместилась к прилавку с гастрономией и, стоя в очереди, стала разглядывать мясной отдел, расположенный в торце длинного магазинного зала. Народу возле него почти не наблюдалось, и своим острым зрением Ирина рассмотрела, что куски мяса на подносах – дурные и заветренные. Если и было сегодня что-то приличное, то граждане давно все расхватали. Зато за спиной у мясника вдоль стены любовно возведены две пирамиды из каких-то консервов. Ирина задумалась: кто воздвигает все эти сооружения и зачем? Создать иллюзию изобилия? И еще одна загадка – почему в продуктовых магазинах продавщицы аккуратные, ухоженные женщины в форменных платьицах и колпачках, во всех отделах, кроме мясного? Там почему-то правят бал непромытые мужики в докторских халатах на голое тело и в засаленных джинсах. Мясники – высшая каста, небожители, которые могут таскать американские штаны, как настоящие американцы, то есть в качестве рабочей одежды, а не в особо торжественных случаях. Ну да, улыбнулась Ирина, они виртуозы своего дела, в любом куске кость всегда внутри. И сухожилия тоже не бросаются в глаза, так что по дороге домой хозяйке кажется, что она сможет сварганить что-то приличное, не налегая всем телом на ручку мясорубки. Везде видимость, иллюзия…

За философскими размышлениями она не заметила, как подошла очередь. Взглянув на прилавок, Ирина едва не подскочила от радости: в продаже была ветчина! Она поскорее взвесила довольно приличный кусочек и пошла в кассу «пробивать» свои покупки.

Классная штука – универсамы, там только одну очередь надо отстоять – на выходе к кассе. Жаль только, что они почти все в новостройках.

А бывший муж-пижон универсамы не любит, потому что, видите ли, название образовано из слов, относящихся к разным языкам, а это дурной тон. Вспомнив бывшего мужа, Ирина поморщилась, и угрызения совести за собственное расточительство ее покинули. Жизнь так безрадостна, так нехороша, что в ней должны оставаться хоть какие-то, пусть самые примитивные удовольствия. Хотя бы бокал вина на ночь и кофе. Как будто бывший муж чем-то жертвует ради сына! Перечисляет алименты, и до свидания. Дальше живите сами.

Нужно было идти в гражданское право и бороться за изменения в семейном законодательстве, потому что в нынешнем виде оно крайне несправедливо и просто оскорбительно по отношению к женщине. Мужчина развелся – и свободен. Оставил ребенка бывшей жене и живет как хочет. Отслюнявил жалкие двадцать пять процентов на алименты, а остальное тратит на что вздумается. Красота! Хочешь пей, хочешь – новых детишек заводи, а хочешь – все деньги на хобби просаживай. Рыбалка там, охота или марки собирать, у каждого свои интересы.

У женщин совсем иначе. До развода помощь от мужа, может, невеликая, но была, а после – прекращается. Из сада он уже ребенка не приведет и за картошкой не сходит. И это никак не компенсируется ни ребенку, ни женщине. Алименты в переводе с латыни значит «питание», так эти жалкие двадцать пять процентов даже питание не покрывают, а ребенку много еще чего нужно. Не хлебом, как говорится, единым… Удобная одежда, книжки, игрушки, все это необходимо. Своя мебель, за которой приятно заниматься, а не устраиваться за маминым письменным столом, рискуя свалиться с пирамиды книг, которую тебе подложили между стулом и пятой точкой. Приходится рисовать и одновременно балансировать, ноги-то до пола не достают. Ирина была убеждена: чтобы ребенок рос любознательным и трудолюбивым, нужно дать ему максимальный комфорт, не заставляя тратить энергию на преодоление ненужных и бессмысленных препятствий. Ее страшно раздражали матери, которые давали своим детям, например, лыжи не по размеру и не по росту, с креплениями в виде матерчатых колец, куда надо совать ноги прямо в валенках, и искренне удивлялись, почему дети никак не могут овладеть правильной техникой. А потом привычка без конца преодолевать то, что можно легко устранить, въедается в голову, и дети берут ее с собой во взрослую жизнь, не только в личную, но и в профессиональную.

В общем, денег на ребенка требуется много, но отца это уже не волнует. Все расходы ложатся на плечи матери, для разведенных и одиночек даже придумали специальное унизительное словосочетание: «тянет ребенка». Чем же такие детки заслужили, чтобы их тянули, а не растили в радости?

Поэтому в интересах детей надо пересмотреть Семейный кодекс. Хочешь разводиться? На здоровье! Оставляешь жене с ребенком все совместно нажитое, и свободен. Только будешь платить не двадцать пять процентов, а шестьдесят. Что? Хочешь завести новых детей? Прости, но у тебя уже есть ребенок, ты не можешь его отшвырнуть, как неудачный черновик. Сначала поставь его на ноги, а потом уже плоди следующую партию безотцовщины.

Укладывая в холщовой сумке банку сметаны так, чтобы точно не перевернулась в автобусе, Ирина подумала, что, наверное, не рассуждала бы так строго, если бы у Валерия дочь была помладше. С другой стороны, как знать, может, он быстрее ушел бы от жены, если бы алименты составляли шестьдесят процентов. Совесть его была бы чище.

На сердце вдруг стало тяжело и тускло, будто туча опустилась, и Ирина сама не заметила, как очутилась возле винного отдела. «Может, взять? У меня большая сумка, если попрошу две бутылки, продавщица подумает, что я для праздничного стола… Выкинули бы какое-нибудь дефицитное пойло, там бы все хватали по две штуки в одни руки, и никто б не спрашивал, алкаш ты или нет».

Ирина быстро вышла из магазина, чтобы не поддаться соблазну. Она знает в лицо всех продавщиц, те тоже наверняка ее запомнили, а если как-нибудь выяснят, что она судья, получится нехорошо. На сегодня вино осталось, а завтра съездит в какой-нибудь магазин, где не была раньше и где никто ее не знает.

Советская женщина должна справляться со всеми своими обязанностями идеально, быть и ударником труда, и заботливой матерью семейства, не пренебрегать общественной работой и выглядеть приятно взгляду, но хорошим тоном считается делать все это на пределе сил. Жизнь должна быть не радостью, а подвигом: этим постулатом была пропитана вся атмосфера вокруг Ирины, поэтому ей всегда было немного неловко перед знакомыми дамами за то, что домашние дела занимали не больше часа в день, и делала она их скорее с удовольствием, чем как мученица. Она умела хорошо организовать быт и могла приготовить полноценный обед за двадцать минут чистого времени, стирала по принципу: «чаще – значит легче», а к уборке относилась как к чему-то вроде зарядки.

До развода было приблизительно так же, муж не жаловался и ушел от нее не потому, что она плохо его кормила или держала в грязи.

Работа и дом оставляли ей достаточно сил и свободного времени, Ирина до сих пор думала, что все у нее в порядке с бытом, но любовник все не уходил и не уходил от жены, несмотря на ясные обещания, и у Ирины начались какие-то панические идеи, что она не умеет вести дом, всюду у нее грязно и не убрано, и Валерий просто брезгует связываться с неряхой. Нормальная женщина обязана посвящать дому все время, остающееся от работы и сна. «Что ты больше хочешь – замуж или сидеть одной и читать книжечку?» – спрашивала себя Ирина и начинала то зеркало в ванной протирать, то выключатели, то дверные ручки. Должно быть так, чтобы Валерий мог в любой момент переступить порог ее квартиры и найти интерьер в идеальном состоянии.

Покормив Егорку ужином, она помыла посуду, протерла дверцы кухонного шкафчика, чтобы не осталось ни единого пятнышка, и начала мыть плиту, думая, какой женоненавистник спроектировал всю эту нехитрую систему именно таким образом, чтобы хозяйке было максимально трудно отчистить грязь. Специально, наверное, старался, чтобы женщина мучилась, вместо нескольких взмахов тряпкой придумывала бы разные хитрости и уловки, как достать въевшийся жир из глубоких щелей, и чувствовала бы себя скромной героиней.

Но мысли о новом деле не отпускали Ирину, и почему-то росло раздражение на Валерия, который расписал процесс ей, хотя она просила его этого не делать. Или?.. Он сказал, что ей надо расти. Действительно, в университете Ирина без особенных усилий завоевала репутацию блестящей студентки и закончила с очень высоким баллом, а после как-то застоялась. Сначала посвятила все силы мужу и ребенку, а потом последовал развод, явившийся для Ирины таким сокрушительным ударом, что она утратила последние профессиональные амбиции. Ей было больно даже дышать, и только мысль о том, что Егору надо что-то есть, заставляла Ирину каждое утро подниматься с кровати и отправляться на работу. Потом стало чуть полегче, она осознала свое положение «разведенки», и тут как раз старая председательница суда ушла на пенсию, а вместо нее прислали Валерия.

Ирина работала добросовестно, но чуть ниже своей «проектной мощности», как подтрунивал над ней папа, когда она в школе ленилась делать уроки и учить правила, зная, что и так получит пятерку. Валерий, несмотря на то, что любовник, один из немногих людей, которые видят в ней эту «мощность» и понимают, на что она способна. Вдруг он заботится об их общем будущем? Если (нет, лучше «когда») они поженятся, то трудиться в одном суде станет неудобно, так что, наверное, он старается, чтобы у нее появилась возможность выбрать другую работу…

От этой мысли Ирина повеселела и решила, что плита уже в порядке. Позвала сына и устроилась с ним на своем диване под пледом. У них это называлось «в норке». Сначала она почитала Егору про волшебника Изумрудного города, а потом началось самое интересное. Они выбирали книгу на иностранном языке (от старшей сестры Ирине перепало много детских книг на английском и французском), рассматривали картинки, и Егор сочинял какую-нибудь историю. Обычно он только спрашивал у матери, как зовут героев, а дальше следовал за своим воображением, и часто у него выходили прелестные истории, которые Ирина с удовольствием слушала. Но сегодня она отвлекалась на свои рабочие дела, вдруг почувствовав давно забытое тщеславие. Захотелось блеснуть, заявить о себе в профессиональной среде, показать всем, как безупречно она может вести процессы. И как знать, вдруг это действительно станет стартом хорошей карьеры? Ирина улыбнулась, представив себя судьей Верховного суда. Пусть тогда Валерий попробует не развестись с женой… Ладно, хватит мечтать!

Итак, дело Мостового. Все началось в конце ноября восьмидесятого года, когда в сквере неподалеку от Военно-медицинской академии нашли тело девушки. Несчастная была убита одним точным ударом ножа, следов сексуального насилия или какого-то иного глумления над телом не обнаружилось, и в основном разрабатывались версии убийства по личным мотивам или с целью ограбления, потому что денег при потерпевшей не нашли. С другой стороны, серьги, золотая цепочка и колечко остались на месте, карманы не были вывернуты, в них лежали ключи от квартиры, мелочь и «барбариска», и родители клялись, что крупных сумм у их дочери на руках не бывало и быть не могло. Семья была состоятельная, детям мало в чем отказывали, но много наличных не давали. На допрос вызвали молодого человека, с которым девушка встречалась последний месяц и с которым, по показаниям родителей, бурно поссорилась за несколько дней до смерти. Молодой человек не смог предоставить убедительного алиби, но пытался оправдаться тем, что якобы является «плохо переученным левшой». Его, мол, в детстве научили писать и есть правой рукой, но все остальное он по-прежнему делает, как привык, в частности, играя в теннис, ракетку всегда держит в левой. Почему-то этот детский лепет показался убедительным, и никаких серьезных следственных действий, чтобы доказать или опровергнуть причастность молодого человека, проведено не было. Ни судебно-медицинской экспертизы, ни обыска, ничего.

Ирина усмехнулась. Что ж, теннис – спорт не для народа, а для его слуг. Наверняка у мальчика оказались родственники, которые быстро пресекли неуместную активность следствия.

Через три месяца еще одна девушка была убита точно таким же образом, как первая. В другом сквере, но расположенном совсем близко от первого места преступления, а смертельный удар был идентичен первому. Ведущей стала версия о маньяке, и вопрос о причастности молодого человека отпал сам собой.

Следующее убийство, случившееся только через восемь месяцев после второго, подтвердило предположение о маньяке, но к установлению его личности не приблизило нисколько.

Девушки не были знакомы между собой и не имели никаких точек соприкосновения: учились в разных школах, поступили в разные учебные заведения и жили далеко друг от друга. Только первая жертва постоянно бывала в этом районе, навещала престарелую тетку, остальные оказались на пути убийцы случайно: одна поехала в магазин «Ткани», о котором было известно, что тут самый богатый выбор в городе, другая хотела устроиться ночной санитаркой и шла из клиники, где беседовала со старшей сестрой отделения, на беду, назначившей ей встречу во время своего вечернего дежурства.

Потом были еще три жертвы. Милиция усилила патрулирование района, привлекла добровольную народную дружину, оперативные комсомольские отряды дружинников, но безрезультатно. Темных скверов и глухих дворов в районе предостаточно, и преступник наносил удар так грамотно и быстро, что несчастная девушка не успевала позвать на помощь. Больше всего картина преступления напоминала убийство императрицы Австрии Елизаветы Баварской итальянским анархистом Луиджи Лукени. Женщина даже не поняла, что случилось, решила, будто случайный прохожий просто ее толкнул, и лишь через несколько минут почувствовала боль в сердце и умерла. В общем, убийца не так уж сильно рисковал быть схваченным в момент совершения преступления. Одну жертву нашли сидящей на скамейке в сквере: видимо, маньяк ударил ее ножом и усадил – в сумерках это со стороны, наверное, выглядело как ссора влюбленных, или молодой человек оставляет девушку на несколько минут, чтобы сбегать к метро за мороженым или за пирожком для любимой. Все преступления совершались в темные времена года – поздней осенью, зимой или ранней весной, обычно в оттепель, когда снег тает и на улицах так мрачно, что, отойдя метр или два от тусклого фонаря, человек совсем сливается с пейзажем. Темнота долгой ленинградской зимы, в которой так легко раствориться, хороша была и для сыщиков, но люди есть люди: милиция проявляла максимальную активность в первые недели после убийства, а потом волна энтузиазма спадала: мало что обескураживает так, как действия, не дающие абсолютно никакого результата. Потом наваливалась всякая другая работа, стражи порядка переключались на более свежие правонарушения, тут-то маньяк и наносил новый удар.

Дело казалось почти безнадежным, но в декабре, ровно через два года после первого эпизода, наконец произошел прорыв.

…Тут Егорка, еще минуту назад страстно рассказывающий матери о приключениях медвежонка Рикики, начал зевать, глаза стали закрываться. Ирина поцеловала его, крепко прижала к себе и, подождав, пока он уснет, отнесла в кроватку. Наверное, следовало растормошить ребенка, отправить умываться и чистить зубы, но у нее не хватило силы воли. Ирина просто сняла с сына шорты и рубашку и уложила в постель, тщательно подоткнув со всех сторон одеяло. Вспомнила, какую гигантскую очередь пришлось отстоять в Гостином Дворе, чтобы купить этот комплект постельного белья с машинками. Встала утром, а получила вожделенный текстиль незадолго до закрытия. Считай, целый рабочий день провела на ногах, в толпе, среди злых и взволнованных людей, потому что все боялись, что не хватит. К счастью, стихийно возникла боевая группа теток, четко отслеживающая исполнение святого принципа: «по штуке в одни руки». В тот раз ядро очереди оказалось даже более свирепым, чем обычно, Ирина сразу поняла: нечего и мечтать о том, чтобы договориться с впереди стоящим и сзади стоящим, чтобы придержали ей место, погулять, а потом вернуться. Пришлось «отбыть срок» от начала до конца, борясь с головокружением от духоты в универмаге, со страхом, что белье кончится прямо перед ней, и даже со злостью на женщин впереди себя – у многих из них наверняка девочки, которым машинки радости не принесут. Но они все равно возьмут, из принципа.

Как, в сущности, глупо и нерационально, что и она, и все другие люди честно трудятся на рабочих местах, выполняют свои обязанности, но для нормальной жизни этого оказывается недостаточно. Чтобы вести относительно приличное существование, полноценно питаться, находиться дома в приятной и уютной обстановке, хорошо выглядеть и проводить досуг мало-мальски интересно, приходится выполнять серьезную дополнительную работу, которая у некоторых граждан оказывается потяжелее основной. Бесконечное рысканье по магазинам, особенно в конце месяца, вдруг что «выбросят» для перевыполнения плана, стояние в очередях, интриги на работе, чтобы получить вожделенную подписку на «Новый мир» или другое лимитированное издание… Но и этого редко бывает достаточно. Приходится обрастать знакомствами, дружить с «нужными» людьми, договариваться, оказывать услуги, а этого Ирина не умела. Как бы ни хотелось ей одеваться получше, она не могла заставить себя заискивать перед необъятной бабищей – одноклассницей сестры и директором магазина «Галантерея». Кроме того, Ирина знала, что в сфере торговли вряд ли найдется человек, которого не за что посадить, а когда судья дружит с правонарушителями, это не делает ей чести.

Если вдуматься, странная ситуация: чтобы хорошо жить, хорошо работать недостаточно. Надо подворовывать, хитрить и унижаться, обязательно унижаться! И непременно лгать. А хочешь оставаться честным – бегай, как шакал, высунув язык, жди, когда тебе выкинут кость в виде финских сапог, например, и вступай за нее в схватку с другими шакалами. То есть все равно унижайся. Ну или ходи с гордо поднятой головой в ботинках обувной фабрики «Скороход»… Только далеко не уйдешь, потому что подошва через пять шагов отвалится.

А потом люди удивляются, что никто не хочет работать. Действительно, загадка, если за одни и те же деньги можно делать дело, а можно и не делать. Ну а главное, люди так устают от всего этого мельтешения, очередей, дефицита, бытовой неустроенности, что просто не успевают восстановить силы. Даже мужики, на которых не висит работа по дому. Человек отпахал свои восемь часов, час еще давился в транспорте, потом два часа толкался в магазине, пришел домой, а там в двух смежных комнатах пять человек сидят друг у друга на головах: он сам, жена, двое детей и глухая бабка, которая смотрит телик, включив звук на всю катушку. Дети ругаются, жена тоже… Да элементарно человеку не остаться наедине с собой, задницу не почесать спокойно! Ночью с женой не переспать, потому что бабка в этой же комнате, и глухая-то она глухая, но всякие охи-вздохи улавливает как локатор. Да просто не выспаться нормально, комната маленькая, душно, а бабка не дает проветривать, ибо ее продует. Человек просыпается по будильнику, с тяжелой головой, не отдохнувший, но целеустремленный, и прибывает на работу уже полностью опустошенный, потому что последние крохи энергии из него выдавили в общественном транспорте. Но он стоит в очереди на квартиру, ждет открытку на машину, где-то в далеком светлом будущем маячит новый холодильник, белоснежный и сверкающий, как айсберг, и, вдохновившись этими идеалами, человек встает к станку.

Интересно, чем это существование принципиально отличается от страшной беспросветной жизни угнетаемых классов до революции? Разве что тогда электричества не было и водопровода… Ну и телевизора, конечно, иначе откуда бы мы знали, как хорошо живем?

Ирина поцеловала Егорку, зажгла ему ночник, тихонько прикрыла дверь детской и вернулась к себе под плед, по пути включив телевизор. Радостным репортажем о невероятных успехах какого-то животноводческого хозяйства завершалась программа «Время». Голос журналиста был напорист, бодр и слишком уж оптимистичен, чтобы можно было ему поверить. Но таким тоном озвучивались все сюжеты – и о разных правительственных событиях, и о пуске очередной космической ракеты, и о небывалом урожае. Только когда речь заходила о событиях в капиталистическом лагере, голос диктора менялся и становился скорбно-торжественным, как на похоронах, тревожным и немного сочувствующим, так что зритель мог по одному только тону понять, как нелегко живется нашему брату пролетариату при капитализме.

Полюбовавшись на коров, которых сняли как-то вскользь, не захватив в кадр их тощие бока и заляпанные навозом ноги, Ирина взглянула на часы. Сейчас будет о спорте, потом прогноз погоды под очень душевную мелодию, а после покажут какой-нибудь художественный фильм, и, если повезет, он окажется интересным.

Она поморщилась, подумав, что одиночество превращает ее в старуху, которой уже ничего не интересно, кроме сплетен и телевизора. Кажется, она стала меньше читать и начала сторониться серьезных книг, не потому, что сложно, а стало не с кем обсуждать прочитанное. Раньше она и муж обменивались визитами с друзьями почти каждые выходные, и в будний день, бывало, заглядывала к ним какая-нибудь незамужняя подруга Ирины или друг мужа, не нашедший еще свою пару. Ребята с курса или школьные друзья – с ними было интересно, весело. Если кто-то доставал интересную книгу, она шла по кругу, всегда в доме были чужие книги, и всегда же какая-то часть библиотеки Ирины находилась на руках у друзей. Слушали музыку и даже смотрели самодельные фильмы – приятель мужа был кинолюбителем, и у него в гостях всегда ели и пили очень быстро, потом жена убирала со стола, шторы задергивались, на стену вешалась белая пеленка, приятель настраивал проектор, и начинался показ черно-белого немого кино о совместных вылазках на природу. В этом было какое-то волшебство и плутовство одновременно, мгновение, украденное у времени.

А вот пение под гитару в их компании почему-то не прижилось. Один из приятелей мужа одно время ухаживал за рыжеволосой девушкой с огромными томными глазами и утиным ртом. Вероятно, она была привлекательная и сексапильная дама, но гитара, которую она носила вместе с сумочкой, делала ее просто невыносимой. Вроде бы и играть она умела, и голосом бог не обидел, и песни выбирала неплохие, но в целом почему-то все это оставляло настолько отвратительное впечатление, что все краснели и отводили глаза, будто сами сделали что-то нехорошее. Девушка быстро исчезла из их компании вместе со своей гитарой, и Ирина позлорадствовала, не подозревая, что пройдет совсем немного времени, и исчезнет она сама. Развод будто выкинул ее из гущи жизни на обочину. Друзья мужа, понятное дело, остались с мужем, а ее собственные подруги почти все вышли замуж за друзей мужа, в чем она им активно содействовала. Да и вообще, разведенке иметь замужнюю подругу – это все равно что нищенке дружить с миллионершей: разница в положении непременно скажется. Одна будет сетовать на пустые щи, другая на мелкий жемчуг, но это ерунда. Гораздо страшнее, когда жалуешься на то, что муж храпит, той, у которой нет никакого мужа…

Господи, скорее бы Валерий уже созрел! Только брак с ним поможет ей вернуться к нормальной полноценной жизни, а то ни друзей, ни приятелей, даже не с кем поговорить. Ирина вскочила, быстро прошла в кухню и достала из шкафчика вино. После того как она налила бокал почти до краев, в бутылке еще чуть-чуть плескалось, и Ирина, прежде чем сообразила, что делает, допила эти остатки прямо из горлышка. На секунду ей стало страшно и мерзко: господи, как она выглядит со стороны – одинокая баба, присосавшаяся к бутылке! Она решила вылить вино в раковину и поставить точку на этом пристрастии, пока не стало совсем поздно. Но тут подумала, что это было просто автоматическое движение экономной хозяйки, точно так же она допила бы молоко или кефир, а когда заканчивается растворимый кофе или сгущенка, то она всегда ополаскивает банку кипятком, чтобы каждая молекула шла в дело. Так что ничего ужасного.

Ирина сделала маленький глоток, покатала вино по небу: обычная кислятина, или, как выражался папа, шмурдяк. Что ж, выбирать не приходится. Она отрезала себе два кусочка сыра, положила их на красивое блюдечко из сервиза и села за стол. Странно теперь думать, что еще два года назад в этой кухоньке было тепло, весело и уютно, шумел закипающий чайник, пахло свежей сдобой, и всегда кто-то смеялся – или муж, или сама Ирина, или Егорка вбегал с хохотом и топотом в распахнутые родительские объятия.

Ирина потянулась к сыру, но есть не стала. Отрезая кусок, она не заметила синюю пластмассовую цифру, вдавленную в плотную корочку – Егор их коллекционировал и любил сам выковыривать.

Чтобы отвлечься от тоски, она вернулась к размышлениям о предстоящем процессе. Итак, после двух лет полного застоя дело резко сдвинулось с мертвой точки. Как часто бывает, помогла случайность. Когда следователь понимает, что действует маньяк, он дает оперативникам указание отрабатывать лиц, причастных к половым преступлениям, по-простому говоря, извращенцев.

Оперативники добросовестно проверяли эксгибиционистов и прочую такую публику, но без эффекта, пока некая Татьяна Дементьева не обратилась в милицию с заявлением, что ее изнасиловал гражданин Мостовой. Дементьева была несовершеннолетняя, поэтому в отделении к ее словам отнеслись внимательно и готовы были развернуть все положенные следственные действия, но тут появились родители Татьяны, заставили дочь забрать заявление и увели домой. Медицинское освидетельствование девушки не проводилось, поэтому оставалось только гадать, в чем тут дело: или Таня хотела таким оригинальным и доселе неизвестным людям способом за что-то насолить Мостовому, или же у нее ужасные родители, готовые на все, лишь бы избежать огласки. На всякий случай оперативники решили присмотреться к Кириллу Мостовому, одинокому мужчине двадцати шести лет от роду.

Кирилл рос единственным ребенком в семье известного физика и учительницы младших классов. Отец работал в оборонке, поэтому был обласкан властью, семья получила хорошую трехкомнатную квартиру, «Волгу» с гаражом и дачу в Васкелове. Кирилл учился в английской школе, посещал музыкальную и радовал родителей хорошими оценками. Идиллия закончилась, когда парнишка учился в десятом классе. Отец умер от инфаркта, а мать заболела ревматоидным артритом и быстро стала инвалидом. Несмотря на эти потрясения, Кирилл закончил школу с высоким средним баллом, но на дневное поступать не стал. Оформил отсрочку от призыва как единственный кормилец, устроился на работу молотобойцем в объединение «Реставратор» и поступил на заочное в университет на филфак. Казалось бы, достойные, мужские поступки человека, оказавшегося вдруг в тяжелых жизненных обстоятельствах.

Но судьба становится к юноше все суровее и суровее. Когда он учится на третьем курсе, умирает мать. Он не пытается перескочить на дневное, чтобы избежать армии, а как добропорядочный гражданин идет в военкомат, призывается и отправляется сначала в учебку, а потом матросом на подводную лодку и честно служит три года на Северном флоте. Демобилизовавшись, даже не пытается восстановиться в университете, а возвращается в объединение «Реставратор», где становится искусным кузнецом ручной ковки. Первая шероховатость: почему человек не хочет продолжить образование, тем более когда к этому нет никаких препятствий? Взрослый парень, отдавший долг родине, – да это идеал студента. Его бы зачислили на вечернее точно, а то и на дневное.

Но вместо респектабельной судьбы ученого-словесника Мостовой выбирает тернистый путь андеграунда. Сначала подводник, потом андеграунд, то есть подземник, улыбнулась Ирина, так и тянет его спрятаться.

Кирилл становится лидером рок-группы с претенциозным названием «Мутабор». Он пишет стихи и музыку и является вокалистом, а еще в группу входят два гитариста, клавишник и ударник.

После смерти родителей в исполкоме решили, что трехкомнатная квартира для одинокого молодого охламона – это слишком жирно, и подселили к нему двух старушек, оставив парню самую маленькую комнату. Что ж, Кирилл не возмущался, не жаловался, хотя мог бы, а старушки характеризовали своего соседа положительно. Тихий, трезвый, любезный, чистоплотный, просто мечта, а не сосед.

Зато дачу, которую не смогли отобрать ни родственники, ни государство, Мостовой превратил в настоящую студию звукозаписи, работавшую почти круглосуточно. Многие группы записывали свои подпольные альбомы именно там.

После смерти отца Кирилл продал машину, а гараж остался, и Мостовой разрешил им пользоваться старому приятелю отца. Официально безвозмездно, ну а как оно там на самом деле, бог его знает.

…Ирина выпила еще чуть-чуть, растягивая удовольствие. С появлением магнитофонов запрещать идеологически невыдержанную и просто стихийно возникающую музыку стало проблематично, поэтому репрессии сменились тотальным игнорированием. Граждане могли на своих личных магнитофонах сколько угодно слушать Высоцкого и других самодеятельных исполнителей, но в поле официальной культуры их просто не существовало. Лишь в конце жизни Высоцкий получил несколько пластинок и пару записей на телевидении, но в сравнении со всем его творческим наследием это была даже не верхушка айсберга. Только рок-группы не могли похвастаться и этим. Бедняги даже не удостаивались ругательных статей в прессе, всю мощь своего негодования журналисты обрушивали на западные группы. Местные дарования жили будто в параллельном мире, как грибы, которые широко раскидываются под землей тонкой и невидимой сетью грибницы, но прорастают наверх плодовыми телами. Так и рок-музыканты выкидывали периодически из своего подполья самодельные сборники на магнитофонных лентах, так называемый «магиздат». Среди них, как и среди грибов в лесу, попадались всякие, и поганки встречались почаще, чем благородные боровики.

Ирина не считала, что раз запрещено, значит, хорошо. Например, пресловутый «Архипелаг ГУЛАГ» она так и не осилила, хотя все будоражащие атрибуты самиздата – и почти «слепая» печать, и папиросная бумага, и прошивка суровой ниткой, были налицо. До научного труда трактат явно недотягивал, какой-то сборник страшилок и легенд, а для художественной литературы качество текста было слишком низким и сильно отдавало кликушеством. Очень трудно было поверить, что друзья действительно читали это ночь напролет, не в силах оторваться, как утверждали, передавая экземпляр дальше по эстафете. Она так и сказала мужу, чем спровоцировала первый серьезный скандал… «Но это же АРХИПЕЛАГ!!! – орал муж. – АРХИПЕЛАГ ГУЛАГ!!!» – «Ну и что?» – пожимала плечами Ирина и пыталась объяснить, что сталинизм обличать нужно, но не так, потому что единственное оружие в борьбе с ложью – это правда, а не точно такая же ложь, только с противоположным знаком. Она пыталась убедить мужа, что когда-нибудь, когда преступления сталинского режима будут официально признаны, маятник шатнется в обратную сторону, и найдутся ушлые ребята, которые убедительно докажут, что в «Архипелаге» написана неправда, ну а раз так, значит, и вовсе не было никакого сталинизма, и культа личности, и лагерей не было никогда.

Да, тогда они крепко поссорились, не разговаривали почти сутки… Ирина сделала еще глоточек и поморщилась, вдруг сообразив, что с мужем не стеснялась раздавать оценки, а вот с Валерием уже иначе. Никогда она не выскажется прежде, чем уловит, что хочет услышать от нее любовник. Отец Ирины выписывал толстые журналы, когда «Новый мир», когда «Знамя», когда «Иностранную литературу», в зависимости от того, подписку на что удавалось урвать. Понравившиеся произведения он в конце года переплетал в самодельные альманахи, и один из них, с любимым «Счастливчиком Джимом» Ирина дала почитать Валерию, почти уверенная, что он тоже придет в восторг от этой светлой и легкой книги, без традиционной русской тоски и самобичевания рассказывающей о непростой судьбе интеллигентного человека. Но Валерий заявил, что в жизни не читал подобной чуши, и Ирина стала лепетать, мол, да, конечно.

Вообще у них, кажется, очень разные литературные вкусы, но разве это важно для семейной жизни? Суть человека раскрывается не в том, что ему нравится или не нравится, а в его поступках. А тут пока… Ирина зажмурилась и приказала себе думать о предстоящем процессе.

Бывший муж уважал рок, так что она тоже поневоле стала в нем разбираться, и кое-что ей даже нравилось. Не так, чтобы посвящать этому досуг, но послушать иной раз какую-нибудь композицию бывало приятно. Зарубежные группы нравились ей больше, а наши в основном казались подражателями. Некоторые произведения отечественных рок-музыкантов напоминали истерику капризного ребенка, требующего, чтобы на него обратили внимание во что бы то ни стало. Творческий метод одной группы, кажется, основывался на принципе «сделай сам» – они просто ставили слова в случайном порядке, предоставляя слушателям самим наполнить текст глубоким смыслом (подразумевалось, что он обязательно есть). Но «Мутабор» стоял особняком в этой самодеятельности. В его песнях Ирине чудилось что-то настоящее, человеческое, не сиюминутное. Не просто протест ради протеста. В общем, музыка была мелодичная, но не гениальная, голос Мостового тоже не поражал диапазоном, да и тексты не сказать чтобы поэтическое откровение. И все же что-то было, из-за чего становилось понятно: «Мутабор» – не просто явление молодежной моды, трусливо замалчиваемое властью. Среди других групп эта, наверное, меньше всех уделяла внимание критике советского строя, больше пела о любви, об одиночестве, о поиске себя. Группа завоевала сердце Ирины фразой: «Свет звезды целует шум волны, время и вечность влюблены». Не бог весть что, но сразу ожило воспоминание о первой любви, о ночи на берегу моря в Коктебеле… Потом она услышала веселую, даже разухабистую песню: «Что ж ты, милая, голову повесила, я умер, когда ступил на палубу подводного крейсера, и теперь каждый миг – подарок судьбы и бога, чтобы ты любила меня живого!»

А теперь выясняется, что автор этих песен – маньяк… Ирина сполоснула бокал и поставила на сушилку. Хотелось выпить еще, но спиртное в доме закончилось. Надо было купить тогда в гастрономе, подумаешь, две бутылки вина, ничего стыдного!

Она налила себе кофе и, прихлебывая кисловато-горькую жижу, стала думать дальше. Очень может быть, что кандидатуру Мостового на роль маньяка не стали бы дальше рассматривать, если бы один оперативник не вспомнил про традиционное морское оружие – кортик. Кирилл служил матросом, и ему этот атрибут не полагался, но мало ли что… Отправили запрос, и действительно: в части, где служил Мостовой, у одного офицера обокрали квартиру и унесли в том числе кортик. Кирилл в это время как раз находился на берегу, а не в походе, так что совершить кражу вполне мог. Конечно, зацепка очень жидкая, но судебно-медицинские эксперты дали заключение, что офицерский кортик как орудие данных преступлений подходит идеально, и за неимением других подозреваемых следственная бригада продолжила разработку рок-музыканта.

Наивно было бы думать, что если власти не смотрят в сторону русского рок-движения, то они за ним не присматривают. Разумеется, весь андеграунд буквально напичкан осведомителями КГБ, и ОБХСС там тоже пасется, ловит организаторов «левых» концертов. Ради такого благого дела, как поимка серийного убийцы, ведомства эти поделились оперативной информацией, но ничего полезного не сообщили, кроме того, что места обнаружения тел все находились неподалеку от привычных маршрутов Мостового на работу, на электричку или к друзьям. Очевидцев преступления не было ни в одном случае, но при расследовании первого и четвертого убийства нашлись свидетели, видевшие высокого человека в темной куртке и без шапки неподалеку от места обнаружения тела, а Кирилл как раз носил черную кожаную куртку, ходил без шапки и был весьма высок. Следственная группа приободрилась и установила за Кириллом наружное наблюдение. Несколько недель ничего не происходило, а потом Мостовой стал приставать к девице на улице и свернул за нею в темный и безлюдный проходной двор. Поскольку было известно, что маньяк не церемонится со своими жертвами, а наносит смертельный удар внезапно, оперативники не стали ждать, пока Кирилл обеспечит себе твердую доказательную базу, а сразу задержали его. По словам девушки, молодой человек якобы хотел ее проводить, потому что в районе орудует маньяк и ходить одной по глухим углам небезопасно. При умелой игре с фактами это обстоятельство вполне можно повернуть в пользу виновности Мостового – откуда он знает о существовании маньяка, если сам им не является? У нас, слава богу, не гнилой капитализм, мы не смакуем преступления и пороки человеческой натуры в средствах массовой информации. У советских людей другие интересы. Ну это так, крохотное перышко на весах правосудия, гораздо важнее, что при обыске у Кирилла в кармане нашли складной нож, из тех, что называют в народе перочинным, а правильнее было бы швейцарским. По словам Мостового, нож был подарком отца на шестнадцать лет, и с тех пор он всегда носил его в кармане, из всего множества лезвий используя в основном штопор.

Действительно, нож не подпадал под категорию холодного оружия, по результатам экспертизы не мог быть орудием тех преступлений, в которых обвиняли Кирилла, и не нес на себе следов крови, но Мостовой приставал к девушке, имея при себе предмет, с помощью которого вполне реально лишить человека жизни, и не его вина, что не успел пустить его в ход.

При задержании парень вел себя спокойно, даже доброжелательно, не впадал в истерику, не оскорблял милиционеров, что сделал бы любой уважающий себя рок-музыкант, а с улыбкой выдал ключи от квартиры, дачи и гаража для производства обыска.

Когда следственная группа, очарованная таким стремлением к сотрудничеству, почти уверилась, что Кирилл не маньяк, и они напрасно теряют время, в отделении появился оперативник, работавший с семьей последней жертвы. Посмотрев в лицо Кирилла, он вспомнил, что видел его фотографию среди бумаг покойной девушки, но родители сказали, что это какой-то западный исполнитель. Дочка интересовалась современной музыкой, в доме постоянно мелькали заграничные пластинки, какие-то фотографии, даже иностранные журналы. Видно было, что это увлечение совсем не радовало родителей, а снимок Мостового лежал среди таких же кустарных изображений вполне узнаваемых физиономий Джона Леннона, Маккартни, группы Led Zeppelin и прочей подобной публики, поэтому оперативник решил не углубляться в эту тему без необходимости. Теперь необходимость, кажется, появилась.

В квартире Мостового не нашли абсолютно ничего интересного, только старушек напугали, и обыск на даче поначалу тоже обескуражил. Зная, что дача используется андеграундом как студия звукозаписи, члены следственной группы приготовились увидеть жуткую помойку, но кроме записывающей аппаратуры, все выглядело вполне среднестатистически. Даже груда пустых бутылок в сенях оказалась не больше, чем у законопослушных граждан. Кирилл объяснил, что, к сожалению, верна поговорка: «посади свинью за стол, она и ноги на стол», и только очень немногие личности умеют не наглеть, когда ты к ним доброжелательно относишься и разрешаешь пользоваться своими вещами. Если бы он позволил тут кому-то распоряжаться в свое отсутствие, оглянуться б не успел, как дача превратилась бы в притон. Поэтому правила у него жесткие: никто не бывает на даче в отсутствие хозяина, а если люди приезжают записывать альбом, то они именно записывают альбом, а не пьют или что похуже.

«Ага, – подумал следователь, – прекрасно! Если что-то найдем, не сможет возникать, что тут толпы народу пасутся без его ведома».

Но в доме пока ничего не находилось, и вокруг него тоже. Давно уже выпал и лег снег, земля оледенела до весны, и если Мостовой что-то закопал у себя на участке, ближайшие три месяца обнаружить это представлялось невозможным.

Оперативники, ни на что уже особенно не надеясь, приступили к обыску веранды и были наконец вознаграждены.

Сестра третьей жертвы уверенно указывала, что в прическе девушки был уникальный зажим для волос: жестяная основа с узкой пластмассовой пластинкой сверху, на которой написано «Lancome» и нарисована маленькая розочка. Этот зажим им из Польши привез дядя, бывший там на научной конференции, и с тех пор сестры постоянно ругались, кому сегодня надеть импортную штучку.

В тот роковой день победила старшая сестра, но при ней заколки не обнаружилось, и следователь предположил, что убийца забрал ее в качестве трофея.

Так вот этот зажим для волос нашелся у Кирилла на веранде под диваном! Следователь ликовал – наконец появилась убедительная улика, и он выжал из нее все, что только возможно: провел опознание зажима родителями и сестрой, приобщил к делу фотографию погибшей девушки, на которой в ее прическе ясно просматривалось это украшение, и отправил заколку на судебно-биологическую экспертизу. В замке обнаружили одинокий волос светло-коричневого цвета, женский, и групповая его принадлежность совпала с группой крови жертвы.

Когда зажим предъявили Мостовому, тот не смог объяснить, как вещица жертвы убийства оказалась у него на даче. Предположил, что потеряла какая-нибудь гостья, все же он – мужчина свободный, встречается с женщинами, и его приятели-музыканты часто приезжают не одни, а в сопровождении жен или возлюбленных. Кто угодно мог потерять заколку и не заметить, а потом она закатилась под диван, где пролежала бы еще сто лет, не случись этот обыск.

Гараж тоже обыскали, но, кроме возмущенных криков пожилого физика, ничего не добились. Кажется, он уже и забыл, что гараж принадлежит не ему, а Кириллу.

Мостового направили на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу, а тем временем следственная группа продолжала работать. Они тщательно проверили все эпизоды на предмет алиби Кирилла. Вдруг он лежал, например, в больнице или совершенно точно находился в другом городе в момент совершения хотя бы одного преступления, но нет. Напротив, первое убийство случилось через три недели после того, как Мостовой пришел из армии.

По новой опросили родных и друзей погибших девушек, и выяснилось, что первая жертва, студентка филфака университета, не то чтобы увлекалась музыкой, но вращалась среди золотой молодежи, а в этом кругу надо быть в курсе последней моды на все – на одежду, музыку, книги, фильмы и даже автомобили. Впрочем, там уважали настоящих «забугорных» музыкантов, какой-то несчастный молотобоец со своим кустарным роком вряд ли мог серьезно заинтересовать такую искушенную светскую даму. То, что жертва с предполагаемым убийцей учились на одном факультете, ничего не дало. Девушка поступила в университет, когда Кирилл служил в армии. Может быть, по возвращении он заходил в деканат, узнавал насчет восстановления, и там познакомился со своей будущей жертвой, но эта версия ничем не подтвердилась.

Вторую жертву близкие характеризовали как домашнюю тихую девушку, мечтавшую только о счастливом замужестве и детях. Она без особого рвения училась на выпускном курсе педагогического училища, занималась рукоделием, читала книги про любовь и ждала своего принца. Девушка была очень красивая, стройная, высокая, но из-за робкого характера почти не имела поклонников и страдала от этого. У нее была близкая подружка, которая решила взять дело судьбы в свои руки и пригласила в гости, где обещала познакомить с двоюродным братом – классным парнем. Девушка взволновалась и твердо решила очаровать молодого человека. Она раздобыла разваливающийся, почти рассыпающийся в прах номер немецкого журнала «Burda moden» с выкройкой сногсшибательного сарафана. Интуитивно улавливая смысл немецкого текста, перенесла лекала на кальку и отправилась на поиски материала.

Ирина вздохнула: как непредсказуема бывает человеческая судьба… Порой такая малость решает, жить тебе или умереть, что от этого сознания захватывает дух. Девушка сначала отправилась в Кировский универмаг, расположенный недалеко от ее дома, и там как раз выбросили ткань, которая при поддержке воображения могла сойти за джинсовую. Девушка заняла очередь и позвонила подружке из автомата, чтобы та скорее прибежала взять на свою долю. Девочки честно отстояли три часа, но ткань кончилась прямо перед ними. Подружка не очень огорчилась, а девушка уже настроилась сегодня шить, уже представила себе готовый сарафан и себя в нем, и так не хотелось отказываться от своих планов! А тут как раз подъехал восьмой троллейбус, идущий прямо к лучшему в городе магазину тканей, девушка прыгнула в него, и подружка уже занесла ногу на подножку, как вспомнила, что мама сегодня в третью смену, значит, ей кормить ужином отца и брата, которые, кстати, вот-вот придут домой, и страшно подумать, что с ней сделают, если они не получат горячей еды. Что ж, бедняжка поехала одна и домой больше не вернулась… Если бы только ей достались жалкие два метра дерюги, она сразу побежала бы шить сарафан. Если бы восьмой троллейбус не подошел, она села бы в метро и отправилась на Невский, где много магазинов. Если бы подружка поехала с ней, маньяк бы не напал на двоих… Столько возможностей было избежать катастрофы, но судьба будто за руку привела несчастную к трагической развязке.

Третья погибшая девушка училась в медицинском институте. Родители у нее были люди вполне обеспеченные, семья не нуждалась, но она хотела устроиться на работу, чтобы узнать медицину изнутри, получить практические навыки, а если повезет, то понравиться начальству и остаться работать в Ленинграде, а не загреметь по распределению черт знает куда. Она училась всего лишь на третьем курсе, но уже поняла, что в медицине сильна клановость, а раз родители не врачи, то придется как следует постараться, чтобы чего-то добиться. Эта девушка не отвлекалась на всякие глупости и мечтала взбежать вверх по карьерной лестнице, а не опуститься в подвал андеграунда. Кроме того, она пользовалась успехом у молодых людей, имела много поклонников, но никому не отдавала предпочтения и, по словам сестры, собиралась выйти замуж по расчету и ждала подходящего претендента, или, как выразилась сестра, «кадра». В перспективе брака с Мостовым для девушки с претензиями выгоды не просматривалось никакой, а просто так она бы встречаться с ним не стала. Кирилл тоже отрицал знакомство, так что версия, что девушка бывала на даче и потеряла там свою вещицу, засохла очень быстро. Тем более что сестра видела заколку на ней в день убийства, и вероятность, что девушка съездила к Кириллу на дачу, а потом была убита маньяком, представлялась столь крошечной, что ее не стоило рассматривать всерьез.

Ирина покачала головой. Да, такой ход событий маловероятен, а если зайти с другой стороны? Вдруг девушка дала поносить свою заколку какой-нибудь подружке? Просто от широты души. Или надоело ругаться с сестрой из-за симпатичной безделушки и поменялась с кем-то из девчонок в группе на импортную помаду или тушь, а дома решила соврать, что потеряла. А потом эта девчонка уже после гибели подруги посещала дачу Мостового и оставила там зажим для волос. Но, с другой стороны, следственная группа опрашивала всех подружек и однокурсниц погибшей девушки, интересовалась последним ее днем буквально по минутам, так что про обмен было бы известно. Все же студентки мединститута – серьезные люди и понимают, что любая мелочь может быть очень важна в расследовании.

Четвертая девушка, единственная иногородняя, училась в ЛИТМО и жила в общежитии. Сокурсники у нее были преимущественно мужского пола, подруг она не завела и казалась полностью погруженной в учебу. Среди физиков нелюдимость считается чем-то вроде хорошего тона, но даже в их окружении девушка производила впечатление замкнутой. Никто не знал, чем она увлекается помимо науки, с кем встречается, есть ли у нее молодой человек и как она оказалась в безлюдном сквере вдали от своих обычных маршрутов, тоже никто сказать не смог. Преподаватели характеризовали ее как необычайно одаренную студентку и в один голос утверждали, что, если бы не трагическая смерть, девушка достигла бы больших высот в науке. В окружении Мостового о ней тоже ничего не знали, так что если и было знакомство, то его не доказать. Кирилл не признается, а девушка теперь уже ничего не скажет…

Пятая жертва была самой старшей среди погибших девушек и тоже имела отношение к медицине – она работала участковым терапевтом. В поликлиниках всегда не хватает врачей, участковым приходится перекрывать минимум по полтора участка, а когда приходит эпидемия гриппа, то бедняги почти переселяются на работу, являясь домой только ночевать. Бегать «по вызова́м», забираясь в самые глухие и темные углы района, посещать неблагополучные дома, входить в неосвещенные подъезды, где за дверной коробкой архитектором будто специально предусмотрен уголок для убийцы, подниматься по темным лестницам и звонить в квартиры, где может поджидать все что угодно – вот специфика профессии участкового врача, о которой не принято говорить вслух. Маньяк подстерег свою жертву в крошечном дворе-колодце, куда были обращены глухие стены домов, – Ирина знала это место и боялась заходить туда даже днем, но двор был проходной, и сквозь него можно было существенно сократить путь. Бедная молодая женщина, измотанная десятичасовым рабочим днем, две трети которого она провела на ногах, уставшая, в промокшей обуви, хотела только одного – поскорее оказаться дома, и, на свою беду, решила срезать.

Терапевт вышла замуж за однокурсника на первом году учебы, и брак, в отличие от многих таких скороспелых союзов, не распался, несмотря на отсутствие детей. Муж, врач «Скорой помощи», имел твердое алиби: откачивал старушку с отеком легких в присутствии своего фельдшера и кучи взволнованных родственников, так что версия о том, что он сымитировал почерк маньяка, чтобы избавиться от жены, не рассматривалась. Когда мужа, точнее, уже вдовца, опросили на предмет знакомства жены с Кириллом Мостовым, тот показал, что супруга увлекалась гомеопатией, читала все, что удавалось найти по этой теме, и не отвлекалась на всякую ерунду, в отличие от него самого. Вот он как раз хорошо знаком с творчеством группы «Мутабор» и многих других, имеет дома магнитофонные записи, в том числе один «альбом с обложкой», и вообще любит всякое искусство. За несколько месяцев до трагедии он водил жену на квартирник группы Мостового, музыка ей совершенно не понравилась, но внешность Кирилла она, безусловно, запомнила.

Последняя жертва, та, у которой обнаружили фото Кирилла, провалилась в театральный институт и на следующий год собиралась пробоваться снова, а пока работала лаборанткой на кафедре иностранных языков. Английский девушка действительно знала отлично, но выучила его в основном из любви к музыке, чтобы понимать, о чем поют любимые западные группы, а когда появились свои, русские, то с восторгом их приняла. Девушка была очень молода, наивна и протестовала со всем пылом юного сердца. Родители сетовали, что она общается с совершенно неподходящей публикой, даже посещает кафе «Сайгон», но контролировать дочь не могли и не знали, входил ли Кирилл Мостовой в круг ее сомнительных друзей.

От окружения Кирилла, несмотря на многочисленность, толку оказалось мало. Девушек никто не опознал, не видел ни одних, ни вместе с Мостовым. И никто, включая коллег из объединения «Реставратор», не сказал о Кирилле дурного слова, что бывает довольно редко. Обычно в таких ситуациях люди, за исключением самых близких и верных друзей, начинают припоминать разные настораживающие факты и фактики, восклицать «а я ведь подозревал!», «была в нем какая-то червоточинка!» и прочее в таком духе, но знакомые Кирилла отзывались о нем только положительно. Тем удивительнее оказалось заключение психиатров, которые нашли у Мостового ярко выраженный психопатический склад личности, что странно, ибо обычно психопаты проявляют себя с юных лет и так портят жизнь окружающим, что заступаться за них никому неохота.

Эта психопатия, однако, не мешала Кириллу отдавать себе отчет в своих действиях и управлять ими, то есть бедняга объявлялся вменяемым, стало быть, подлежал суду и, в случае признания виновным, уголовному наказанию, а не принудительному лечению.

Следователь не забыл и о свидетелях, видевших высокого мужчину в темной куртке. К сожалению, после первого убийства прошло много времени, и человек, который мог бы опознать Кирилла, перенес тяжелый инсульт и не узнавал теперь даже собственных родственников, а вот свидетельница, проходившая по четвертому эпизоду, была совершенно здорова, бодра, несмотря на почтенный возраст, и уверенно опознала Кирилла как человека, которого она видела возле места преступления.

Что ж, это стало решающим аргументом для передачи дела в суд.

…Ирина так задумалась, сидя у окна в темной кухне, что не заметила, как улица совсем опустела, поток машин иссяк, и фонари тускло освещали пустую дорогу с высокими темными сугробами по обочинам. Она оглянулась: стрелки настенных часов еле виднелись в сумраке, но все же можно было разглядеть, что они показывают половину второго. Ого, как она засиделась!

В тишине ночи вдруг отчетливо стали слышаться звуки, которые теряются днем: металлическое щелканье часов, отрезающее уходящие секунды, стук редких капель из не совсем исправного кухонного крана, шум воды у соседей в уборной. Ирине показалось, что она слышит даже сонное дыхание сына. Она включила газ на плите, голубое пламя уютно зашумело и отогнало ночную растерянность и страх, и воображение стало рисовать приятные картинки, как Валерий совсем скоро будет здесь жить. Пройдет немного времени, и она так же будет допоздна размышлять над предстоящим процессом, а Валерий почувствует, что ее нет рядом, проснется и выйдет на кухню, сонный, растрепанный и милый… Интересно, что он сделает? Скажет «пойдем в кровать» или усадит ее себе на колени, и они станут вместе обсуждать сложные моменты дела? А потом увлекутся, захотят есть, и она быстро приготовит яичницу, так, как немногие умеют – толстенькую, белую со всех сторон, равномерно прожаренную, с нетронутым, но отлично пропекшимся желтком и хрустящим куском булки. И они станут есть, обжигаясь, прямо со сковородки, потому что так гораздо вкуснее и веселее.

Все это обязательно случится! И очень скоро, потому что ждать с каждым днем становится все тяжелее. Главное – провести процесс безупречно, чтобы вышестоящие начальники увидели ее возможности и дали шанс карьерного роста. И тогда Валерий точно решится…

Итак, Кирилл Мостовой убивал незнакомых, случайных девушек. Просто с годами он становился известным, узнаваемым, и это, наверное, облегчило ему задачу, последние жертвы знали его в лицо и без опасений подпустили близко. Шестая, бедняга, так, может быть, вообще сама подошла автограф попросить. А может, и врач-терапевт тоже, для мужа. «Милый, угадай, кого я сегодня встретила?»

Трудно сказать, как оно было на самом деле, потому что Мостовой вины не признал, ушел в глухую оборону. Не было даже такого, чтобы он дал признательные показания, а потом отказался от них, хотя Ирина подозревала, что давление на него оказывалось нешуточное и операми, и в камере. С другой стороны, что ему терять? Убил шесть девушек, оборвал шесть жизней, осиротил родителей, молодого счастливого мужа сделал вдовцом. У девушек были близкие люди, подруги, возлюбленные, они горевали по ним и продолжают горевать. Какое тут может быть справедливое наказание, кроме высшей меры?

Ирина нахмурилась. Никто ее не поймет, если она, признав Мостового виновным, присудит ему что-нибудь другое. В общем-то, она сама себя не поймет. Тут или виновен – и расстрел, или невиновен – и гуляй. А виновен, но вдруг невиновен, поэтому пятнадцать лет – это беспомощный приговор, которым она навсегда испортит себе репутацию.

Наверное, Кириллу доброжелатели в камере нашептали, что чистосердечное признание облегчает вину, но отягощает срок. Если человек не признался, у судьи всегда остается хоть капля сомнения, а признался – что ж, дело ясное, так принимай в обе руки. Вот Мостовой и решил держаться всеми силами: на кону жизнь.

«Ах, этот вечный вопрос, что лучше: казнить невиновного или отпустить виновного, – усмехнулась Ирина, – казалось бы, все ясно: казнь невиновного – это не что иное, как убийство, кроме того, в этой ситуации ты автоматически отпускаешь виновного. Поэтому второй вариант предпочтительнее. Но не в этот раз. Если Мостовой – маньяк, то, отпустив его, я казню невиновных девушек – его будущих жертв. Даже если дам пятнадцать лет, то всего лишь отсрочу казнь на этот срок, потому что если заводится гадость у человека в голове, то никак ее оттуда не вытащить. Поэтому я просто не имею права на ошибку».

Ирина встала, потянулась, зачем-то открыла дверцу шкафчика, хотя прекрасно знала, что вина там нет. Самое обидное, что дело даже не вернуть на доследование: при скромной доказательной базе следователь выжал все возможное, провел все необходимые следственные действия. Придется работать с тем, что есть. Жиденько, конечно, но куриный бульон все равно куриный бульон, и неважно, сварен он из целой курицы или только из шеи и желтых когтистых лап.

«Вот что бы этому Кириллу последний раз пересечь улицу вслед за своей жертвой! – подумала Ирина в сердцах. – Шла бы она чуть быстрее, и хоть бы он ее только после перекрестка догнал! Тогда преступление совершилось бы уже в другом районе, и дело автоматически перешло бы на городской уровень и слушалось бы в городском суде!»

Про общественный резонанс тоже нельзя забывать. Официально рок-музыки у нас как бы не существует. Есть несколько мертворожденных, выхолощенных групп, неестественными голосами поющих бессмысленные песни. Они обозначаются аббревиатурой ВИА, что придает им налет «советскости». Группы эти критикуют и официальные лица, и просто люди с мало-мальски развитым вкусом, так что кажется, будто у нас свобода творчества, вон, смотрите, каких безголосых вахлаков на сцену выпускаем.

Только они служат неким покрывалом, под которым не видно настоящее, живое, идущее от сердца. В лучшем случае официальные лица презрительно цедят в сторону самодеятельных коллективов: «жалкие попытки низкопоклонства перед Западом». Тут жалкая попытка, там, вот тут еще, а явления – нет, не существует.

Но, не существуя, рок-движение все же развивается, растет и когда-нибудь достигнет такого размаха, что нельзя будет его игнорировать. Поэтому дело Мостового – настоящий подарок судьбы для идеологической машины. Пока вина Кирилла не доказана, нельзя порочить его имя публично, но множество журналистов сейчас сидят, затаив дыхание, рука к перу, перо к бумаге, и только ждут, когда Ирина произнесет «признать виновным», чтобы со страшной скоростью застрочить, как «пресмыкательство перед Западом», «рабское подражание капиталистическому образу жизни», «антисоветский настрой» и «следование гнилой буржуазной морали с ее глубоко чуждыми советскому человеку ценностями» превратили обычного паренька в ужасного маньяка. Сразу все узнают, что рок-музыка воспевает культ смерти и насилия, пропагандирует разврат и растлевает юношество. Жил себе хороший мальчик Кирилл Мостовой, учился, работал, служил в армии, такие перспективы имел, а увлекся проклятой музыкой – и все насмарку. Превратился в хищного зверя. Так что, дети, мотайте на ус – будете слушать что не надо, тоже маньяками станете. И никого не остановит простое соображение, что на Западе живут миллионы людей, они постоянно подвергаются воздействию тлетворной массовой культуры, но маньяками становятся считаные единицы. Не в культуре тут, наверное, дело.

Причины превращения человека в серийного убийцу неизвестны, и нужно их серьезно изучать, потому что в практике становится все больше подобных случаев. Кого-то удается вычислить, кого-то нет, но не с неба же эти выродки падают! Рождаются, как все люди, и живут среди людей… На гнилом Западе проблему уже признали и вовсю исследуют, а мы не такие. Мы будем вечно делать вид, что проблемы не существует.

Кстати, удивительно, что версию о серийном убийце в деле Мостового выдвинули сразу после второго эпизода. Обычно тянут до последнего, лишь бы не признавать существования маньяка. Советская власть уничтожила социальные предпосылки преступности, а тут вдруг человек убивает из любви к искусству! Вот ведь оказия, прямо скажем, не по-нашему.

Гнилая западная наука исследует, а наша объясняет. Коммунизм – хорошо, а капитализм – плохо, и любой свободный побег научной мысли тут же срезается ржавым секатором официальной идеологии.

Поэтому маньяк из андеграунда – это отлично. Это настолько прекрасно, насколько можно себе вообразить. Гораздо лучше, чем серийный убийца – матерый уголовник с десятью ходками за плечами. Подпольный рокер – это идеал, это одновременно причина, следствие и решение.

Ирина зябко повела плечами. Даже если Мостовой невиновен, вряд ли кто-то ей позволит вынести оправдательный приговор.

По черной лестнице Надежда Георгиевна спустилась во внутренний двор здания суда и огляделась, с удовольствием вдыхая особый свежий и влажный мартовский воздух. День сегодня выдался не по-ленинградски ясный, и она с удовольствием запрокинула голову, вглядываясь в чистое лазурное небо. Снег на крышах уже отсырел, начал таять, но снова схватился морозом, так что теперь флигель напротив оказался украшен целым каскадом сосулек, в которых рассыпались, искрясь, солнечные лучи. Под сосульками Надежда Георгиевна разглядела жестяную вывеску «Столовая», сильно поблекшую и тронутую ржавчиной по углам.

От неожиданно яркого ли дня, или от острого предчувствия весны, или просто от того, что она в час дня гуляет на улице, Надежда Георгиевна вдруг почувствовала себя девчонкой-прогульщицей и, заметив на дорожке к столовой длинный ледяной каточек, проехалась по нему.

Первый день в качестве народного заседателя немного разочаровал. Во-первых, воображению Надежды Георгиевны почему-то представлялись мраморные статуи, барельефы, бархатные драпировки, может быть, даже развешанное по стенам старинное оружие, а оказалось обычное унылое «присутствие». Судья по гражданским делам, к которой прикрепили Надежду Георгиевну, разочаровала еще больше, оказавшись до боли похожей на Ларису Ильиничну. Только Ларису Ильиничну она могла поставить на место на правах руководителя, а тут на место ставили ее саму. Слушая дело о разводе, Надежда Георгиевна подумала, что этих запутавшихся в своих чувствах молодых людей еще можно примирить, и обратилась к ним с предложением вспомнить первые дни знакомства, когда они были очарованы друг другом. Судья довольно грубо ее одернула, перевела разговор на имущественные вопросы, а в перерыве сделала замечание, мол, тут судебный процесс, а не воспитательный, возникла некоторая натянутость, поэтому в обед Надежда Георгиевна не осталась пить чай в кабинете судьи вместе со второй заседательницей.

Она планировала дойти до кафетерия в конце квартала, но раз тут есть столовая, то вообще прекрасно!

Несмотря на обеденное время, в низком просторном зале было не много народу, некоторые столики оставались пустыми.

Неужели здесь настолько дурно готовят? – с улыбкой подумала Надежда Георгиевна, ставя пластмассовый поднос с отколотым уголком на дорожку из стальных труб, идущую вдоль всего прилавка.

Против ожиданий, горячие блюда выглядели вполне прилично и издавали приятный аромат. Не такой, чтобы прямо слюнки потекли, но для общепита просто божественный. Надежда Георгиевна улыбнулась раздатчице, попросила котлету с пюре, взяла с полочки капустный салатик и граненый стакан, наполненный жидкостью прекрасного нежно-розового цвета. Внизу плавала долька яблока и одна разбухшая изюмина. Захотелось еще булочку, уж больно они тут были хороши – свернутые в кокетливый завиток, щедро присыпанные белоснежной сахарной пудрой и так уютно пахнущие свежей выпечкой, что даже настроение поднялось. Надежда Георгиевна протянула руку, но быстро отдернула: надо следить за фигурой.

Расплатившись, Надежда Георгиевна отошла с подносом от прилавка и замешкалась: пока она набирала еду, все пустые столики заняли, не такое уж непопулярное это место, оказывается. Жаль, ей так хотелось поесть в одиночестве… Тут взгляд упал на сдвоенный стол, расположенный очень удачно, у окна, чуть поодаль от других столиков. За ним сидел только один человек – красивый мужчина интеллигентного вида, в хорошем костюме, примерно ее лет или чуть моложе. Кажется, она видела его сегодня в коридоре суда, значит, можно нарушить его уединение. Надежда Георгиевна подошла к самому дальнему от него месту и спросила, не занято ли. Мужчина улыбнулся, сделал приглашающий жест, а когда она садилась, привстал. Пожелав друг другу приятного аппетита, они молча стали есть.

– Разрешите? – Вновь подошедший оказался так не похож на соседа по столу, составлял с ним настолько явный контраст, что Надежда Георгиевна улыбнулась.

Это был неказистый мужичонка в очень старом и старомодном костюме, от которого не пахло нафталином по-настоящему, но казалось, что пахнет, и сразу воображение рисовало старый фибровый чемодан, пылящийся на антресолях, в котором костюм пробыл последние двадцать лет. Обшлага и воротник кремовой сорочки выглядели чистыми, но изрядно посеклись от времени, а безусловно новый галстук завязан чудовищно огромным узлом, и, наверное, от этого кадык на красной жилистой шее мужичка тоже казался неправдоподобно большим.

Мужичок выбрал место ближе к ней и сел. Улыбнулся, показав крепкие прокуренные зубы, и принялся за свой суп. Надежда Георгиевна обратила внимание на его руки – красные, узловатые, с намертво въевшейся грязью вокруг ногтей.

– А что ж вы первое не кушаете? – вдруг обратился к ней мужичок так дружелюбно и по-свойски, что Надежда Георгиевна не нашлась, как дать ему отпор. – Первое блюдо обязательно надо есть. Второе мне супруга обычно с собой дает, но без горячего супа обед разве обед?

– Не обед, – кисло согласилась Надежда Георгиевна.

– Вот! – Мужичок наставительно поднял красный заскорузлый палец. – На работе я только первое беру, ну а здесь уж шикую. Все же суд! Супруга мне говорит: «Коля, это же суд, в некотором роде храм Фемиды, а тут ты со своими котлетами! Не позорься, возьми уж лишний полтинник на обеды!»

Второй сосед по столу не удержался, фыркнул, и мужичок тоже рассмеялся, отчего гусиные лапки в уголках глаз обозначились острыми лучами.

Надежда Георгиевна вежливо улыбнулась и опустила глаза, но собеседника это не обескуражило.

– А вы ж тоже заседатель? – продолжал он напористо.

– Да, тоже. Товарищ, у вас суп не остынет?

– Да не, я люблю, чтоб тепленький! Вот и мне коллектив доверил заседать в суде. Я сам-то не хотел…

– Отчего же? – спросил второй собеседник, улыбнувшись доброжелательно и чуть снисходительно, будто ребенку.

– Ну вот если бы вы меня попросили сложную деталь выточить, тут я бы взялся за дело со всем удовольствием, потому что учился и опыт имею. А суд я раньше только в кино видел, и вдруг мне говорят, что у меня равные права с народным судьей! Хорошее дело, где судья и где я!

– Участие народных заседателей, – сказал второй собеседник наставительно, – один из конституционных признаков советского судопроизводства, выражающий его подлинно демократический характер. А если по-простому, по-житейски, то для торжества правды необходим свежий взгляд неискушенного человека.

– Вроде как устами младенца глаголет истина?

– Именно.

– Ну ладно тогда, буду судить. Только лишь бы дело с высшей мерой не попалось!

– Что ж так? Боитесь ответственности?

– Нет, ответственности я как раз никогда не боялся, просто я в принципе против смертной казни.

– Серьезно? – не удержалась Надежда Георгиевна.

– Какие уж шутки! Нельзя у человека жизнь по закону отнимать!

– Даже если он сам отнимал? Даже если по его вине сотни людей погибли? Даже тогда? – спросила Надежда Георгиевна, не совсем понимая, зачем ввязывается в дискуссию с этим, как выразился бы муж, «гегемоном».

Второй сосед ничего не сказал, но с явным интересом ждал, что ответит мужичок.

– Даже тогда! Не люди жизнь дают, не им и отнимать!

– О! Не люди? А кто ж тогда? Бог?

– Ну почему сразу бог? Природа… Ну, короче, не в этом даже дело, – мужичок вдруг разгорячился. – Вот в войну расстреливали за дезертирство, так?

Второй сосед кивнул. Он уже доел свой обед, но вставать не торопился, наоборот, откинулся на спинку стула, сцепил руки в замок и слушал, куда дальше повернет беседа.

– Так вот, расстреливали, чтобы другим неповадно было! Но во время войны все меняется, люди на грани, а в мирное время и так понятно, что хорошо, а что плохо, без расстрелов. А получается, что мы убиваем человека, чтобы показать людям, что убивать нехорошо.

Надежда Георгиевна нахмурилась:

– Человека? Разве убийц можно назвать людьми? Это же выродки, звери!

– Не все, – мягко заметил второй сосед, – среди них есть просто запутавшиеся люди.

– Я понимаю и не предлагаю расстреливать всех подряд, боже сохрани! В каждом случае надо детально разбираться, но высшая мера наказания необходима, чтобы держать общество в узде! Вы говорите, все знают, что убивать нехорошо, однако ж находятся те, которые убивают.

Мужичок развел руками.

– Вот именно. Вы говорите, – Надежда Георгиевна кивнула второму соседу, – что среди них есть запутавшиеся люди, ну так такие один раз оступятся, а потом совесть их замучает так, что они сами с повинной придут. А у кого совести нет? Он перейдет рубеж и уже не остановится, если высшей меры наказания не будет. Какая разница ему, одно убийство или десять, все равно больше пятнадцати лет не дадут.

– Так и сейчас не останавливаются.

– Хорошо, товарищ, а о семьях жертв вы не думаете? Им каково знать, что убийца жив, здоров и прекрасно себя чувствует?

Мужичок покачал головой:

– Слушайте, я человек необразованный, можно сказать, даже неотесанный. Только я твердо уверен, что смертную казнь применять нельзя. Вот нельзя, и все. Пусть это заблуждение мое, только переубеждаться я не собираюсь ни при каких обстоятельствах. Вы можете, конечно, со мной поспорить, но я останусь при своем, время зря потратим, да и все.

Наташа выпила у судьи в кабинете чашку кофе, накинула куртку и спустилась во двор покурить. Несмотря на погожий день и бьющее в глаза сильное мартовское солнце, от которого, как утверждает папа, можно загореть лучше, чем на курорте, настроение у нее было нерадостное. Две недели провести в самых темных и грязных закоулках жизни, нюхать чужое нечистое белье… Спасибо тебе, Альберт Владимирович! Наташа постучала пачкой «Родопи» по ребру ладони, выбила сигаретку и, прикурив от последней спички в коробке, глубоко затянулась кисленьким дымом. Прищурившись, она подставила лицо солнечным лучам, чтобы хоть щеки немного подрумянились, и сквозь ресницы смотрела, как с ледяной бахромы сосулек, свисающей с крыши, падают сверкающие капли, чертя длинный пунктирный след в жемчужно-сером ноздреватом сугробе.

Судья, молодая, красивая и вежливая женщина, была одета как будто модно, но с той тоскливой советской элегантностью, которая словно превращает человека в гипсовый слепок самого себя. На ее фоне доисторические шмотки второго заседателя и то выглядели поживее, и вообще этот работяга понравился Наташе. Он с порога отрекомендовался дядей Колей, судьи робел, обращался «товарищ судья Ирина Андреевна», ну а Наташу называл «дочкой». Сначала Наташа боялась, что он начнет проявлять излишнее рвение, но дядя Коля высказался только по одному вопросу – возмутился, почему женщины не идут обедать в столовую, а портят себе желудок сухомяткой.

Наташа нахмурилась и снова сделала глубокую затяжку. Не хотелось признаваться себе, но все же не в последнюю очередь настроение у нее испортилось из-за красоты судьи. Ирина Андреевна выглядит так, какой всю жизнь хотелось самой Наташе: у нее легкая стройная фигура с узкими бедрами, длинные ноги с лодыжками безупречной формы и прекрасные русые волосы с легким отливом рыжины. Они собраны в «улитку», но можно себе представить, каким водопадом упадут, когда Ирина вынет все шпильки из прически! На затылке и на висках выбилось несколько непокорных нежных завитков, все же женственность если есть, то ничем ты ее не придушишь. У судьи большие ласковые глаза, точеный носик, маленький нежный рот, а главное – аккуратный, но упрямый подбородок и высокие скулы. Красавица! Ах, если бы хоть что-то одно, лицо или фигура… Очень непросто провести две недели рядом с совершенством.

«Была бы я такой, – мрачно думала Наташа, – Глущенко наверняка в меня влюбился бы и сомневаться не стал! Даже не спросил бы, чья я дочка, академика или еще кого».

– Простите, у вас лишней сигаретки не найдется?

Очнувшись от раздумий, Наташа увидела рядом с собой корпулентную женщину в каракулевой шубке. Про таких говорят «дама».

Наташа протянула пачку, а когда дама зажала желтый фильтр между аккуратно накрашенных губ, тряхнула пустым коробком и протянула свою сигарету, от уголька которой дама, не чинясь, прикурила.

– Вы здесь работаете? – спросила Наташа вежливо и узнала, что дама – ее товарищ по несчастью, только заседает по гражданским делам, и тоже не очень довольна своей участью.

– Ну две недели быстро пролетят, – улыбнулась она, – оглянуться не успеем.

Дама кивнула и неумело вдохнула дым. Похоже, она не курильщица, а стрельнула сигарету, чтобы успокоиться. Что-то пришлось ей не по нраву…

– Вы меня извините, ради бога, что я вмешиваюсь, – вдруг сказала дама нервно, – но я значительно старше вас и имею право указать вам на некоторые промахи…

– Да неужели? – фыркнула Наташа, сразу пожалев, что поделилась сигаретой и огоньком.

– Да, имею, потому что говорю это только ради вашего же блага. Вы выглядите вызывающе, а если учесть, что мы находимся в суде, то и просто нелепо.

– Вызывающе что?

– Видите, я говорю вам это один на один, не для того, чтобы пристыдить вас, а только лишь с целью помочь вам выглядеть к месту и ко времени. Если бы у вас была испачкана юбка, правильнее же указать вам на это, а не смеяться за вашей спиной…

– Так что вызывающе-то? – перебила Наташа весело. – Зависть вызывающе?

– Это не шутки. Мы находимся в государственном учреждении, а на вас – американские джинсы! Разве это прилично?

– А разве нет?

– Разумеется, нет! Вы проявляете пренебрежение к советской власти и к советским законам, являясь на заседание в иностранной одежде, предназначенной для работы и для спортивных занятий!

Наташа засмеялась и внимательно посмотрела на даму.

– Абсолютно ничего смешного, – дама покачала головой, – мой долг был указать вам на неподобающий вид, а уж дальше вы сами думайте…

– Вот я и думаю, какая связь между штанами и патриотизмом.

– Что?

– Я просто надела красивые брюки, которые мне идут. Или вы считаете, чтобы любить родину, обязательно быть страшной, нищей и несчастной?

– Не доводите до абсурда, – фыркнула дама и глотнула дыма.

«С моей, между прочим, сигаретки!» – весело подумала Наташа и сказала:

– А вам уже официально сообщили, что ваше мнение – это истина в последней инстанции? Если нет, то лучше держать его при себе.

– Девушка, я просто хотела помочь, а вы хамите!

– Так и я хотела! Я сейчас сделала ровно то же самое, что и вы – дала совет, о котором меня никто не просил.

Не дожидаясь ответа, Наташа бросила окурок в урну и легко взбежала вверх по лестнице. Немножко грубовато она ответила, тем более что дама, по сути, кажется, права. Наташа привыкла на работе ходить в хирургической робе, белом халате и удобной обуви, вот и упустила из виду, что суд – официальное учреждение и выглядеть тут надо солидно и презентабельно. Даже дядя Коля, и тот принарядился, а она как деревня!

Наташа вошла в туалет и посмотрелась в поясное зеркало, висящее над умывальником на белой, почти до потолка облицованной кафелем стене.

Прикид, конечно, дай бог каждому: джинсы – настоящий Rifle, с лаконичной этикеткой и двойной строчкой, они так здорово подчеркивают фигуру! И пуловер из ангорки, купленный на чеки в магазине «Альбатрос», сидит просто отлично! Жаль только, что сама фигура далеко не такая остромодная, как надетые на ней шмотки. Наташа с детства занималась легкой атлетикой, поэтому всегда была стройной и подтянутой, но есть вещи, которые даются только от природы. Если у тебя широкий таз, то ты хоть сутки напролет бегай, питаясь одними помидорчиками и салатом красоты из сырого геркулеса, или даже на очковой диете сиди, ничего не поможет. Кость не худеет. Еще у Наташи очень тонкая талия, просто на редкость, казалось бы – достоинство, но что толку, если сейчас красивыми считаются только женщины с узкими бедрами?

Если ты не обладаешь легкой «мальчишечьей» фигуркой – все, свободна. На твое лицо никто даже не посмотрит. Хотя, может, и к лучшему… Наташа внимательно посмотрела в зеркало. Все же физиономия у нее очень далека от мировых стандартов: черты резкие, крупные. Художник, проиллюстрировавший все монографии отца и ставший другом семьи, восхищался Наташиной внешностью и утверждал, что она напоминает женщин с полотен Гогена. Комплимент, по мнению Наташи, довольно сомнительный – Гоген умер, а другого такого ценителя попробуй найди!

Раньше Наташа стриглась под Мирей Матье, и это ей шло, но вредный Глущенко заявил, что если она хочет работать хирургом, пусть или делает очень короткую стрижку, или носит косу, чтобы волосы не падали в рану. Наташа предпочла последний вариант, хотя все остальные женщины, врачи и операционные сестры, причесывались как хотели, и Альберт Владимирович не привязывался к ним.

Краситься он тоже запрещал, мол, «штукатурка» будет отваливаться с лица и тоже в рану падать. Наташа не стала возражать, что имеет доступ к нормальной косметике, которая ни от чего не отваливается и никуда не падает. В общем-то, у нее от природы в лице было довольно красок, она и раньше не злоупотребляла, а теперь вовсе отвыкла от макияжа.

Наташа сдвинула брови, выпятила нижнюю губу и сразу улыбнулась своему отражению. Все говорят, что у нее удивительная улыбка. Все, кроме Глущенко, естественно. Только когда улыбаешься специально, напоказ, то вид, наверное, со стороны очень глупый и напыщенный.

Эх, жизнь! До того как полюбить Альберта Владимировича, Наташа была полностью довольна миром и собой. Ей нравилось быть похожей на индианку, нравилось, что она любой поясок может застегнуть на последнюю дырочку, и еще спокойно пройдет кулак. Нравились даже собственные жилистые, переразвитые от бега икры. Руки свои она тоже очень любила. А теперь только и делает, что ненавидит себя и сравнивает с другими женщинам. Вчера страдала, что не похожа на Джессику Ланж, сегодня вот судье завидует…

«Из-за этого гада Глуща меня вдруг на старости лет накрыл переходный возраст, – усмехнулась Наташа, – первой любовью, как и корью, надо переболеть в детстве, иначе – осложнения на мозг».

После суда она собиралась домой, но неожиданно для себя самой в последний момент перестроилась, на перекрестке повернула налево и поехала в академию. Наташа водила «единичку» приятного песочного цвета, подарок отца на двадцать один год. Она любила сидеть за рулем и, наверное, стала бы профессиональным шофером, если бы не пошла в медицинский.

К вечеру сильно похолодало, и то, что успело растопить яркое мартовское солнце, схватилось ледком, так что на повороте машину едва не повело. Наташа приказала себе быть внимательнее.

Заехав во внутренний двор клиники, она закрыла машину и быстро поднялась по лестнице, придумывая, зачем ей понадобилось вернуться на работу. Должна же быть какая-то причина!

Однако Ярыгин, мирно попивающий чаек сам-перст, ничего не спросил, а только обрадовался, вскочил, помог Наташе снять куртку и сразу налил ей кружку густого ароматного чая.

– Сахарку? – спросил он, ласково заглядывая в глаза.

Наташа отрицательно покачала головой и села в уголок за шкафом. Пить не хотелось, но смотреть, как от яркой, похожей на темный янтарь жидкости поднимается легкий пар, вдыхать чайный аромат и греть ладони о теплые бока кружки было очень приятно.

– Ну как тебе суд? Сильно устала?

Наташа улыбнулась. Ее всегда трогало проявление заботы, от кого бы оно ни исходило. Только она открыла рот, чтобы рассказать про дядю Колю и красивую судью, как дверь ординаторской распахнулась и вошел Глущенко. Сердце екнуло, так что пришлось отпустить кружку. Наташа скрестила руки на груди, чтобы не было заметно, как они дрожат.

Непонятно было, заметил ее Альберт Владимирович или нет, но он сразу обратился к Ярыгину:

– Ты как генсек у нас, что ли? Дневников на войне не вел?

Глущенко бросил на стол довольно увесистую пачку историй.

– Не понял…

– Саша, десять дневников всего с тебя родина требует, а ты написать не можешь!

– Завтра напишу за два дня.

– Отставить разговоры. Дневники – это святое, отдай и не греши. Ручку в ручку, и вперед!

– А генсек-то при чем? – спросил Ярыгин, улыбаясь и без пререканий усаживаясь за письменный стол.

Ничего страшного не произошло бы, напиши он истории завтра, это Альберт Владимирович придирается. Хочет воспитать из Ярыгина такого же выдающегося хирурга, как сам, и действует по принципу: в большом деле нет мелочей. Ну-ну, флаг в руки!

Наташа ухмыльнулась. Ярыгин – хороший человек, добрый, отзывчивый, порядочный, но не орел. Недаром его вся академия называет Сашенькой, хотя ко всем остальным докторам принято обращаться по имени-отчеству. А может, она просто ревнует и завидует…

Вдруг Глущенко уставился на нее мрачно и внимательно.

– Так при чем генсек-то? – спросила Наташа неловко.

– Книги надо читать, – буркнул Глущенко, – «Малая земля».

– Господи, Альберт Владимирович, как она к вам в руки-то попала?

Глущенко вдруг почти по-человечески улыбнулся:

– Это дочка соседей по квартире, первоклассница, из школы пришла и с порога огорошила родителей. Нам, говорит, на уроке очень интересную книжку читали! Срочно купите мне, хочу знать, что будет дальше. Мама с папой, естественно, дочь немедленно прокляли, а мне стало любопытно, тем более что данный труд можно спокойно приобрести в книжном магазине, без давки и ажиотажа.

– И вы купили?

– Да.

– И что, понравилось?

– Так точно.

Наташа промолчала. Альберт Владимирович снова нахмурился и пристально смотрел на нее. Ярыгин вдохновенно строчил истории, а Наташа делала вид, что не обращает на Глущенко внимания. Она сидела, уставившись в свою кружку, чай в которой уже остыл и потускнел, потеряв свой яркий янтарный оттенок.

Тут в ординаторскую заглянула медсестра и сообщила, что в пятой палате умирает пациент. Видимо, это был ожидаемый исход, потому что сестра говорила совершенно спокойно, и Глущенко не подорвался спасать, а только развел руками.

– Ладно, – Ярыгин отложил историю болезни, – схожу.

Наташа осталась наедине с Глущенко впервые за долгое время. От волнения она испугалась, что покраснеет, и отвернулась.

– Слушай, это же ты на меня настучала? – вдруг спросил Альберт Владимирович.

– Что?

– Ты стукнула, что я православный и посещаю церковь?

– Нет. А вы посещаете?

– Не твое дело! Но если это ты, лучше признайся.

– Нет, Альберт Владимирович, это не я.

– А я думаю, ты решила мне отомстить, что я тебя не пускаю в операционную. Слушай, я тебя прощу, только скажи правду. Понимаешь, хирургия – это работа коллектива, и чтобы делать действительно хорошие вещи, а не просто аппендиксы выковыривать, люди должны доверять друг другу. Если мы хотим и дальше двигаться вперед, то нужно каждому верить, как самому себе. Когда же общаешься с коллегами и знаешь, что любой из них, даже самый близкий друг, может оказаться стукачом, ничего не выходит.

Глущенко прошелся по ординаторской и остановился у окна. Он отражался в темном стекле на фоне ночи – высокий, сухопарый, с длинным узким лицом.

Наташа понимала его чувства. Трудно жить, когда не знаешь, кому можно доверять, и еще труднее так работать.

– Ничего не выходит, – повторил Глущенко.

– Альберт Владимирович, это не я, честно!

– А если не ты, что ж глаза отводишь? – холодно бросил он.

– Ничего не отвожу.

– Я вижу. Просто если хоть маленько совести осталось у тебя, скажи правду, и забудем. Мы серьезное дело делаем, и будет очень обидно, если все пошатнется из-за капризов избалованной прошмандовки!

Лучше бы он ударил. Наташа встала. От отчаяния звенело в ушах и кружилась голова.

– Зачем мне трудиться и стучать на вас, когда я могу просто пожаловаться папе? – Наташа старалась, чтобы голос звучал холодно и язвительно, но получалось, кажется, не очень хорошо. – А моему отцу достаточно щелкнуть пальцами, и завтра вас здесь уже не будет. Мне кажется, Альберт Владимирович, вы прекрасно это понимаете и третируете меня не от жажды справедливости, а из зависти.

– Да неужели?

– Ну конечно! Вы завидуете, что мой отец – мировая величина, он одним словом может вас уничтожить, а вы способны только обзываться и пакостить по-мелкому.

Наташа ополоснула свою чашку в раковине, надела куртку и вышла, тихонько притворив дверь.

Пока спускалась к машине, в голове крутилась только одна мысль: «Зачем я поехала на работу?»

Наташа открывала машину, когда из дверей вдруг вылетел Глущенко, притормозил на секунду, осматриваясь, и быстрым шагом направился к ней. Он был в хирургических штанах и рубахе, только сверху накинул старый байковый халат – общую вещь, которой сотрудники пользовались, чтобы в холодное время перебегать из корпуса в корпус.

– Слушай, извини… – начал Альберт Владимирович, но Наташа перебила его:

– Не беспокойтесь, я не собираюсь жаловаться на вас отцу.

– Да при чем тут…

– При том, что не жаловалась и не буду. Вы напрасно подвергаете себя риску пневмонии, никакие репрессии вам не грозят, по крайней мере, с моей стороны.

– Наташа, подожди. Я просто хотел извиниться, что нехорошее слово сказал.

– Что думал, то и сказал, за что ж извиняться?

– Да не думал я! – Глущенко попинал носком туфли лежалый сугроб. – Я просто слова перепутал. Хотел сказать «свиристелка», а оно вырвалось. Ты, Наташа, мне не нравишься, но только как человек. Как, по-другому-то я о тебе вообще не думаю, вот эти все дела, что я оговорился, клянусь – ни разу мысли не было ни одной нечистой в твой адрес.

– Спасибо, Альберт Владимирович. Теперь я могу ехать?

– А как человек, – повторил Глущенко, – ты мне совсем не нравишься. Можешь так своему папе и передать.

Наташа засмеялась и села в машину, чувствуя, что может и расплакаться. Она завела мотор, но Альберт Владимирович все не уходил, стоял рядом, легонько попинывая сугроб.

– Что? – Наташа опустила боковое стекло.

– Ничего, – сказал Глущенко мрачно и вернулся в клинику.

Наташа ехала грустная. Она не сердилась на Глущенко за то, что он обозвался нехорошим словом, потому что вполне поверила его объяснениям. Когда работаешь по пятнадцать часов в сутки, и не такие слова можно перепутать! Но она представляла, каково сейчас Альберту Владимировичу, что он чувствует, и расстраивалась, что ничем не может ему помочь.

О «стукачестве» она знала не понаслышке. Наташа училась в школе с «преподаванием ряда предметов на английском языке», в которой хороших, благонадежных учеников периодически предъявляли иностранным делегациям, показать, в каком достатке растут советские дети, какие они все умненькие и верят в коммунизм. Попасть на такую встречу считалось удачей – так здорово было хоть на секунду прикоснуться к другой жизни, воочию увидеть то, что большинству советских людей доступно только через телевизор. А главное, там иногда можно было получить подарок: ручку, значок, блокнотик или другую подобную мелочь, обладание которой существенно повышало престиж советского ребенка. Наташе эта «раздача слонов» всегда казалась немножко унизительной, но у нее все это и так было благодаря папе, а другим детям повезло меньше. Но в жизни часто так бывает – то, что не нужно, достается тебе без всякого труда. Наташа была умненькая, воспитанная, вежливая девочка с прекрасным знанием языка, поэтому ее всегда выбирали представлять советских детей перед иностранцами. После одной такой встречи в Доме дружбы Наташу вызвали к «английскому» завучу. Учительница с торжественным видом сказала, что до администрации дошли сведения о неподобающем поведении ученицы Попович. Якобы она в беседе с иностранцами говорила гадости о школе, учителях и жизни в СССР в целом. Наташа честно задумалась, припоминая разговор – что именно из ее слов можно было истолковать так превратно. Нет, все прошло как обычно, по стандарту. Нейтральный разговор о красоте Ленинграда, о достопримечательностях, которые нужно обязательно посмотреть, вот и все. Наташа была совершенно довольна жизнью, ну а если бы и нет, то иностранцам она бы точно жаловаться не стала! Нет, тут даже недоразумения никакого не могло быть! Поджав губы с очень мудрым видом, завуч сказала, что они, конечно, не станут применять мер к такой хорошей ученице на основании одного-единственного сигнала, но пусть это послужит Наташе уроком. Нужно быть очень осторожной в своих суждениях. Наташа тогда попросила сказать, кто именно про нее такое сообщил. Может быть, если они все вместе соберутся и поговорят, инцидент будет исчерпан. Может, человек действительно ошибся, например, принял за нее кого-то другого, или услышал не так, все же разговор шел на английском языке. Завуч с учительницей переглянулись с таким видом, будто Наташа сошла с ума и они ей очень сочувствуют.

– Иди, девочка, – сказала завуч мягко, – просто сделай выводы и не болтай лишнего.

Наташа до сих пор помнила чувство безнадежной тоски, охватившее ее тогда. Она не боялась, что донос навредит ей, не подумала, что больше ее не станут брать на встречи или не примут в комсомол, нет, дело было совсем в другом. Страшно было понять, что кто-то, кто давал списать или сам скатывал домашнее задание, кто вместе с ней слушал про чувство локтя, про «сам погибай, а товарища выручай», кто-то из тех, кого она считала другом, оговорил ее ради каких-то несчастных ручек и значков. И совсем ужасна оказалась мысль, что этот человек сейчас улыбается ей как ни в чем не бывало. Наташа тогда едва не заболела. К счастью, инстинкт самосохранения подсказал ей, что не надо всех подозревать и вычислять гада, так действительно можно свихнутся или растерять настоящих друзей.

Так не хотелось верить, что ни с кем нельзя быть искренней и говорить что думаешь! Казалось немного диким, что черное нельзя назвать черным, пока не узнаешь, какого цвета оно считается официально. Иностранцы, конечно, другое дело, им жаловаться – это все равно что жаловаться на собственную мать чужой тете, но в кругу друзей-то или в коллективе – почему нет?

Отец тогда рассказал ей о культе личности Сталина, о том, сколько хороших и честных людей было брошено в лагеря и расстреляно по ложным доносам. Сам отец не пострадал только потому, что началась Великая Отечественная война и он сразу ушел на фронт.

Наташа слушала, и сердце замирало – неужели так могло быть? Вдруг папа ошибается, ведь в школе они ничего этого не проходили… Разве могут люди быть такими чудовищами, как Сталин?

«Не в Сталине дело, доченька, – сказал папа, грустно улыбаясь, – нельзя все зло человеческой природы запихнуть в одного человека, не стоит и пытаться. Это в каждом из нас сидит, а не в Сталине. Все очень просто: когда в человеке уничтожается хозяин, остается доносчик. Холопская психология, куда ты денешься. Когда идея разбогатеть от своих трудов выкорчевывается полностью и благосостояние начинает зависеть только от царской милости, тут возникает очень большой соблазн отпихнуть от корыта того, кто пристроился там раньше тебя. Ну очень большой соблазн!»

«А почему сейчас не так? Люди становятся лучше?» – спросила Наташа, и отец рассмеялся.

«Потому что машина репрессий стала слишком опасна и начала сама себя кушать. Сегодня ты настучал, а завтра на тебя, и ничего ты не сделаешь уже. Нет такого механизма, чтобы ты мог строчить доносы, а на тебя – нет. Если бы его придумали, то все бы продолжалось. А так снизили степень риска, теперь лишают только должностей и привилегий, а жизнь и свободу не трогают, но принцип остался тот же. Знай свое место у корыта и чавкай потише».

Отец не был диссидентом и не пользовался своим положением лучшего хирурга страны, чтобы отпускать какие-нибудь шуточки про советскую власть, но зато и льстивых речей никогда не произносил. Он – великий врач, и на этом точка. Тот разговор был, пожалуй, единственным, который у них состоялся на политической почве. Папа сказал, что если чего-то в жизни добьешься, то тебе обязательно будут завидовать, а значит, и пакостить, но единственный способ держаться – это оставаться самим собой, думать и поступать по совести, только при этом совершенно не обязательно бегать и кричать на всех углах о своей ненависти к советской власти.

В общем, Наташа понимала чувства Альберта Владимировича, и очень грустно было от того, что она не может его утешить. Может, надо было соврать, что это она стукнула про церковь? Глущенко бы сразу полегчало… Он сейчас внедряет новую операцию, очень тонкую, тут необходима слаженная работа всей бригады. Хирург с ассистентом должны чувствовать друг друга так, будто они один человек с четырьмя руками, и анестезиолог тоже должен понимать ход событий. Моральная низость, конечно, не сказывается на профессионализме, но все равно тяжело подозревать своего ассистента, тем более когда точно никогда не узнаешь, стучит он на тебя или нет. Может, у тебя родится какая-нибудь мысль по улучшению работы, а ты побоишься ее высказать, потому что стукач все переиначит, и тебя обвинят черт знает в чем. Или еще проще: во время операции хирург испытывает колоссальное психологическое напряжение, поэтому ему необходимо сосредоточиться исключительно на операционном поле. Все остальное он может себе позволять – ругаться матом, петь, все что угодно. Бывают, конечно, и типичные, рутинные операции, а бывают моменты, когда сердце выскакивает от напряжения, все это знают, и сестра никогда не обидится и не упрекнет оператора, когда он в критическую минуту обложит ее в три этажа за то, что подала не тот инструмент. Сестра не обидится, а стукач донесет.

За грустными мыслями Наташа не заметила, как доехала до дома. Поставив машину во дворе, она еще минуту медлила выходить, так силен был соблазн развернуться.

Вдруг нужно сейчас приехать к Альберту Владимировичу и все рассказать, чтобы он понял, что может доверять Наташе, как самому себе? Когда появляется хоть один человек, которому можешь открыться, жизнь становится намного лучше…

Наташа вздохнула и решительно вышла из машины. Никогда ты не убедишь человека доверять и любить, если он того не хочет.

Хороший день перешел в хороший вечер. Забрав Егорку из сада, Ирина вдруг обратила внимание, что сумерки еще не совсем сгустились и морозец хоть и крепкий, но не такой стылый, как зимой.

Быстро поужинав, они взяли санки и отправились в сквер. Сначала Ирина бежала во весь дух, катя Егора на санях, потом поменялись. Она осторожно села на дощечку, а сын, хохоча, пытался сдвинуть ее с места. Она пыталась отталкиваться ногами, чтобы Егору казалось, будто он везет мать, но в какой-то момент координация подвела, и Ирина повалилась в снег.

Вскочила, отряхнулась, и они побежали к «горке» – невысокому холмику в центре сквера. На плоской вершине установлен памятник героям революции, но это никого не смущало – в равнинном Ленинграде любая возвышенность на вес золота, и зимой тут кучкуются дети со всего района. Егор скатывался на санках, а Ирина несколько раз съехала с ледяной дорожки. Сначала на корточках, а потом осмелела и скатилась стоя, «на ногах». Мальчишки постарше разбегались, набирали ускорение и потом катились далеко-далеко, до самой кромки аккуратных кустов, которыми был обсажен сквер. Егор тоже захотел съехать «как большой», Ирина разрешила и страховала, готовая кинуться наперерез любому, кто захочет скатиться, пока ребенок не закончил свой полный опасности спуск. К счастью, обошлось, и, когда сын поднялся наверх, Ирина вдруг неожиданно для себя самой разбежалась и понеслась вниз по склону, выставив одну ногу вперед и балансируя раскинутыми руками.

И тут радость вдруг покинула ее. Ирина вспомнила, что одна, и никто не встретит у подножья горки с распахнутыми объятиями.

Она остановилась. Все должно быть не так! Разве может одинокая мать быть счастливой?

Привычное отчаяние уже готово было затопить сердце, но тут Ирина увидела, как Егорка несется к ней со всех ног и от избытка чувств кричит «бразды пушистые вздымая!». Ирина поймала его, прижала к себе крепко-крепко и закрутила, счастливая от того, что сын еще маленький и легкий и она пока может его поднять.

По дороге домой они зашли в булочную, работающую до восьми, и купили огромный рогалик, блестящий сдобным коричневым боком и обсыпанный сахарной пудрой, не удержались, сразу отломили по горбушке, так что у Ирины в руках осталась только середина рогалика. Заглянули в окно детского сада, расположенного на первом этаже соседнего дома. Егорка ходил в другой сад, а здесь разглядывал шкаф с игрушками. Это был ритуал.

Егор начал клевать носом, как только вошел в дом. Он быстро разделся, почистил зубки и все это время так сладко зевал, что Ирина тоже страшно захотела спать. Раз уж такое дело, она решила лечь пораньше и хоть раз в жизни проснуться выспавшейся и бодрой.

Как хорошо, что я взрослая и никто меня не заставит встать и чистить зубы, подумала она на границе сна и яви, и последней ускользающей мыслью пронеслось в голове, что сегодня первый вечер за очень долгое время, когда ей не хотелось выпить вина.

Ирине начало сниться что-то хорошее, радостное и такое понятное, как никогда не бывает наяву, но тут раздался телефонный звонок. Она вскочила с колотящимся сердцем – ночной звонок всегда к беде. Тряхнув головой, Ирина взглянула на часы. Всего половина десятого, еще приличное время, просто она рано легла.

– Алло, Ириша?

Услышав в трубке голос Валерия, Ирина окончательно расхотела спать.

– Что случилось?

– Можно я заеду?

Ирина пошатнулась, трубка едва не выпала у нее из рук. Неужели…

Сказав любовнику, что ждет, она заметалась по квартире. Так оно в жизни и бывает, счастье приходит так же внезапно, как и горе. Сегодня она еще отчаявшаяся разведенка, а завтра проснется почти замужней женщиной. Зато жена Валерия… А ну ее! С самого первого дня, как они с Валерием стали вместе, Ирина решила не сочувствовать этой женщине и вообще не принимать ее в расчет. Все эти штучки типа «на чужом горе своего счастья не построишь», это чушь, придуманная счастливыми и сытыми, чтобы уберечь свой мирок, который еще неизвестно как им достался. Всегда кто-то страдает, всегда. Если есть победитель, то есть и проигравший, а закон сохранения материи так ясно говорит: если где-то что-то прибыло, то где-то что-то убыло. Никогда не бывает так, чтобы ты взял свое и при этом ничего ни у кого не отнял.

Была бы хорошей женой, муж бы не искал любви на стороне, так что сама виновата.

Правда, Ирина была хорошей женой, а муж все же ушел, ну так его и мужем-то назвать можно было только из вежливости. Просто большой ребенок, решивший поиграть в жениха и невесту.

– Вот, кстати, от меня муж ушел, и я ничего, выжила. И ты выживешь, – сказала Ирина вслух. – Где написано, что от меня уходить можно, а от тебя нельзя? Я имею право на счастье не меньше, чем ты. И совесть мою ты не потревожишь!

Она лихорадочно заметалась по квартире. Обжитое, уютное жилье вдруг показалось ей тесным и вроде как недостойным Валерия. Квартирка действительно была маленькая, спроектированная с расчетом на минимальные потребности человека в пространстве. Кухня, как говорится, «узковата в бедрах», потолок на голове, зато две комнаты, и отдельные, а не смежные. Это жилье досталось Ирине от бабушки. Она часто бывала тут маленькой, а в детстве все кажется большим, так Ирина и выросла с пониманием, что квартирка очень даже просторная, а сейчас вдруг сообразила, как тесно Валерий чувствует себя в этой клетухе. Ну ничего, потерпят. Валерий – благородный человек и должен уйти от жены с зубной щеткой и сменой белья, все остальное оставить ей, это даже не обсуждается. Делить квартиру они точно не будут, но он разведется, женится на Ирине, пропишется, она быстро родит второго ребенка, и им дадут жилье попросторнее. «А если не дадут, можно и третьего, – нервно засмеялась Ирина, – я люблю детей».

Она быстро застелила постель и переоделась. Все домашние вещи показались ей недостаточно хороши, и Ирина выбрала нарядное летнее платье. Волосы оставила распущенными, зная, что Валерию так нравится.

От волнения Ирина не могла сосредоточиться, руки дрожали, сердце билось как сумасшедшее, а в голову лезли обрывочные, лихорадочные мысли о том, что у нее тут слишком простенько для такого человека, как Валерий. Поженившись, они с мужем сами поклеили обои, но на этом все. Ни финского унитаза тебе, ни кафеля. Сантехника сияет чистотой, это да, но она самого что ни на есть отечественного производства, и кухня тоже… Во многих интеллигентных домах люди облагородили свои кухни, сделав из них что-то вроде столовых, оклеили специальными обоями и поставили гарнитуры из дерева со встроенной мойкой, так что любо-дорого посмотреть, а у нее до сих пор белая плитка, жестяная эмалированная раковина и белые пластиковые шкафчики с алюминиевыми полосками вместо ручек. Пусть все чистое, без единого пятнышка, но уныло, тоскливо, неуютно. И на подоконнике у нее не красивые цветы, а пошлый лук прорастает в майонезных банках – витамины для Егора. Вдруг Валерию станет грустно, когда он поймет, что теперь эта кухня – его?

Ирина зачем-то протерла стол, заглянула в холодильник, в мыльницу на мойке – нет ли где грязи?

И с мебелью у нее тоже не все благополучно. Только кровать хорошая, современная, купленная мужем, а все остальное от бабушки: старинный шкаф с резьбой и горка для посуды. К счастью, она сразу сообразила, что ребенку нужна своя мебель, и записалась в очередь на детский диван, как только Егор родился. Они с мужем ходили отмечаться по ночам, следили, когда диваны подвозили и выставляли в торговый зал: тогда обладатели первых номеров вбегали и садились на диванчики, а тетя-активистка ходила между ними с тетрадкой и присваивала очередникам новые номера. Система была довольно сложная, Ирина так до конца в ней и не разобралась, ответственным за диван был муж, и, к счастью, очередь подошла до того, как они развелись, иначе Ирина диван упустила бы, и черт знает, на чем бы Егорке пришлось спать.

Опыт с диваном напугал Ирину, поэтому она медлила записываться в очередь на «стенку», хотя необходимость такой покупки давно назрела. Но бегать по ночам, караулить в мебельном, заглядывать в глаза тете-активистке… Нет, лучше она со старым шкафом поживет! Она-то да, а Валерий? Ох, надо было подсуетиться вовремя и подготовиться к совместной жизни!

Ирина заглянула в свою комнату, пригладила покрывало на кровати и вышла в коридор. Шубка Егора на детской вешалочке, а вот свое пальто Ирина легкомысленно повесила за петельку! Хорошо, что заметила и успеет исправить до прихода Валерия, чтобы ему с порога не бросилась в глаза ее неаккуратность! Ирина расправила пальто на плечиках и удовлетворенно вздохнула. Так, обувь на галошнице, сумка тоже. Выключатели чистые. А кормить? Господи, чем же она будет кормить Валерия?

Ирина метнулась в кухню, распахнула холодильник. Майонез и горошек стоят в углу, ждут дня рождения Егора. Сметаны еще четверть банки и творог – она завтра на ужин сырники сделать собиралась. Ладно, сделает сегодня. Пошарив в ледяной норке морозильника, Ирина извлекла на свет божий курицу. Утром проснется пораньше и приготовит. Можно еще тесто поставить, чтобы утром Валерия разбудил чудесный аромат свежеиспеченных блинов. Таких блинов, как у нее, больше нигде нельзя поесть, только дрожжи еще неплохо бы найти… Ага, вот они, примерзли к потолку морозилки. Ирина взяла нож и попыталась отколоть серый брусочек, но тут раздался звонок в дверь.

Она побежала открывать…

Надежда Георгиевна готовила обед на завтра. Бросив мясо на раскаленную сковородку, она принялась натирать морковь. Терка была острая, опасная, а Надежде Георгиевне непременно хотелось использовать каждую морковину до конца, чтобы не переводить напрасно хорошие продукты. Но как ни была она внимательна, все равно стесала ноготь. Настроение, и без того не радужное, совсем испортилось: редко так бывало, чтобы Надежде Георгиевне удавалось отрастить все ногти одинаковой длины и сделать приличный маникюр, а вчера все получилось. Но из-за проклятого жареного мяса наслаждаться красивыми руками пришлось недолго. К счастью, хоть в морковку ноготь не упал, и на том спасибо.

Надежда Георгиевна сбегала в ванную, предполагая, что не найдет там своих маникюрных ножниц, и предвкушая, что сделает с Анькой, если предположение подтвердится. Но набор, как ни странно, лежал на месте.

Даже с одним коротким ноготком руки уже имели совсем другой вид, но грустить по красоте было некогда: мясо, кажется, стало подгорать. Надежда Георгиевна вернулась в кухню и быстро помешала содержимое сковородки, добавила морковку и помешала еще раз.

Тут в кухню вошла дочь. Будто не замечая матери, она включила газ под чайником и достала из буфета свою кружку. Надежда Георгиевна вскипела:

– Куда ты лезешь? Не видишь, я готовлю?

– Мама, я просто чаю себе хотела налить, – сказала дочь сонным голосом.

– Просто чаю? Ты не видишь, что мешаешь мне? Мне, может, нужен чайник, чтобы мясо залить!

– Ну так он сейчас закипит как раз.

Дочь раздражала всем – ленью, отстраненностью от семьи, увлеченностью разной низкопробной литературой и музыкой, в общем, многим. Но хуже всего была ее невозмутимость.

– Вот ты когда начнешь что-то для семьи делать, тогда и будешь пить чай сколько пожелаешь! А пока ты ни черта не помогаешь, то не путайся под ногами хотя бы!

– Ладно, не буду.

Дочь хотела уйти, но Надежда Георгиевна преградила ей путь.

– Ты не видишь, мать пришла усталая, дух не перевела, и сразу в кухню, готовить! Для вас, не для себя! Другая бы отложила своего Ремарка вонючего, пришла, спросила бы: «Мамочка, милая, чем тебе помочь?», подключилась бы к работе, а ты сидишь! Книжечки почитываешь, ноготочки полируешь! И плевать тебе, что мать убивается!

Аня пожала плечами:

– Мама, ну так ты скажи, что сделать, и я сделаю.

– Да что ты сделаешь! Тебя попросишь картошки почистить, так ты половину с кожурой срезаешь!

– Вот именно, мама. Вообще-то я в магазин хожу и подметаю, а когда ты дома, так действительно стараюсь лишний раз тебе на глаза не попадаться. Не делаешь – ты ругаешься, и делаешь – тоже ругаешься. Так лучше уж я книжку почитаю.

Надежда Георгиевна сцепила ладони, чтобы не отвесить дочери оплеуху. Хладнокровие Ани ранило ее в самое сердце, потому что если бы дочь хоть немного любила мать, давно бы уже устыдилась, расплакалась, просила прощения и умоляла дать ей хоть что-нибудь сделать, хоть мусор вынести. А она стоит и рассуждает, что ей лучше! Бессердечная, равнодушная дрянь!

– Я не люблю, когда помощь выходит боком! – выкрикнула Надежда Георгиевна. – Когда за тобой, здоровой кобылой, все переделывать приходится! Взрослая девка, а ни картошку почистить, ни белье отжать как следует не можешь! В кого ты такая только уродилась! Вот Яшенька не боится почему-то матери помогать…

Аня фыркнула.

– Нечего тут хихикать!

Надежда Георгиевна спохватилась, налила воды в сковороду с мясом, закрыла крышкой и уменьшила огонь.

– Между прочим, надо кипящую воду подливать, – сказала Аня, – так полагается. А картошка стоит десять копеек килограмм, если я лишние сто граммов и срежу, то это одна копейка всего. Пусть мы по килограмму каждый день съедаем, получается тридцать копеек в месяц. Не те деньги, чтобы из-за них мотать нервы родной дочери.

– Какие у тебя нервы, если ты мать убиваешь и ухом не ведешь! И неважно, что тридцать копеек, ты их заработай сначала, а потом будешь рассуждать, те это деньги или не те! А то ишь какая! Ни черта не делает, на родителей плевать, зато куча претензий, джинсы ей, видите ли, не покупают!

– Но у нас в классе уже у всех есть, одна я хожу как оборванка!

– А ты следи за своими вещами! Если приложить усилия, в любой одежде можно выглядеть аккуратно и симпатично.

– Даже в ваших с бабушкой обносках? – рассмеялась дочь.

– Даже в них! Все равно они лучше, чем то, что в магазинах продается.

– Ну твои костюмы тоже в магазинах не продаются, однако ж ты их не у бабушки взяла.

– Ты не равняй! Я директор школы и должна выглядеть соответственно.

– А я ученица школы и тоже должна выглядеть соответственно.

– Форма у тебя есть, вот и выгляди! Воротнички подшивай нормально, а то когда грязный воротничок, тут уж никто ни на что другое не посмотрит. Я тебя обеспечиваю одеждой, чтобы от холода защититься и срам прикрыть, а дальше уже твое дело. Воротнички чистые, юбка отглажена, чулки целые и в гармошку не собираются – вот и все, что нужно. Сразу ясно, что ты приличная девушка и следишь за собой. А кто обращает внимание, во что человек одет, кому важны все эти джинсы, кроссовки, прочее фирменное тряпье, это просто мещане, ограниченные люди.

– Ну, значит, у нас в классе все мещане.

– Наверняка есть хорошие девочки, просто ты сама своим гнилым нутром тянешься в плохую компанию! Ради одобрения каких-то идиотов готова матери всю душу вымотать! Мне вот даже в голову не приходило у своей матери что-то требовать, а мы жили тяжело, очень бедно жили. Один раз по карточкам получили для меня мальчуковые ботиночки, так я счастлива была!

– Так, мама, тогда эти ботиночки были все равно что сейчас джинсы, – засмеялась Аня.

– Ничего не все равно!

– Ну ладно.

– Стой! Ты куда это собралась?

– К себе в комнату.

– Просто так уйдешь? Даже прощения у матери не попросишь?

– За что?

– За то, что ты лентяйка!

Аня снова засмеялась, и Надежда Георгиевна со злостью посмотрела на ямочки у нее на щеках. От бабушки достались.

– Мама, если я попрошу прощения за то, что лентяйка, и ты меня простишь, то это будет значить, что ты разрешаешь мне лениться сколько я захочу. Так что это не в твоих интересах.

– Ты вообще в своем уме? – закричала Надежда Георгиевна. – Мать тебе делает замечание, а ты философствуешь! Брешь в логике выискиваешь, вместо того чтобы извиниться, осознать свое поведение и попытаться исправиться!

– Ладно. Хочешь, я посуду помою?

– Да уж помой, будь любезна!

Аня быстро собрала грязную посуду в раковину.

– Мам, а можно же было просто меня попросить, без скандала.

– Ты сама должна знать!

Надежда Георгиевна вышла из кухни, хлопнув дверью. Злость на дочь не утихала, наоборот, мать чувствовала себя почему-то проигравшей стороной. Муж сегодня допоздна на кафедральном совещании, сын гуляет с товарищами, что ж, имеет право, второй курс, а бабушка в санатории. Делать нечего, сиди, отдыхай, смотри телевизор. Или можно принять ванну с пеной.

Вместо этого Надежда Георгиевна стала ходить взад-вперед по комнате. Нет, каково! Ни раскаяния, ни сожаления. Ни слезинки не уронила, хотя и видела, как расстроила мать. Еще и поучает так снисходительно: ах, надо было попросить! С какой это радости мать должна родную дочь просить?

Надежда Георгиевна в бешенстве ворвалась в кухню. Аня стояла у раковины, терла тарелку и напевала что-то веселенькое. Надежда Георгиевна сунула руку под струю воды – так и есть, недостаточно горячая. Бережет ручки, дрянь! Она выхватила тарелку из сушилки и сунула ее Ане под нос:

– Кто так моет? Весь жир оставлен!

– Да нормально я помыла!

– Это ты называешь нормально? А ну-ка все переделывай!

Убедившись, что в раковине пусто, Надежда Георгиевна, отстранив Аню, поставила туда всю посуду с сушилки.

– Знаешь, мама, я сделала, как умею. Если тебя не устраивает, мой сама. Кстати, я твой бефстроганов выключила, а то он бы сгорел.

– Я сказала – перемой!

– А я сказала – нет.

Теперь уже Аня ушла, хлопнув дверью. Даже два раза – в кухне и в комнате.

Надежда Георгиевна глубоко вздохнула, чувствуя, что злость начинает отпускать. Дочь провинилась по-настоящему, значит, будет просить прощения. Пока она этого не сделает, никто в семье с ней разговаривать не станет. Шутка ли – нахамила матери, не подчинилась родительскому указанию!

Надежда Георгиевна взялась за посуду в раковине: на самом деле Анька помыла ее вполне удовлетворительно, поэтому она просто споласкивала и ставила обратно на сушилку.

Когда выключила воду, услышала, что дочь завела на своем магнитофоне какую-то отвратительную музыку. Хриплые голоса, непонятно, то ли поют, то ли блюют, примитивный ритм, вместо мелодии черт знает что… Может, из-за этого Аня стала такая черствая и равнодушная? Из-за книг этих низкопробных? Мийка приучил, а родители сидели ушами хлопали. Хотя в Аньке и самой с детства что-то такое было…

Вспомнился давний эпизод. Они вышли на Светлановскую площадь. Ане тогда было лет шесть, одной рукой она крепко держалась за руку матери, а другой прижимала к себе пластмассового кота в сапогах, которого Надежда Георгиевна только что ей купила. От избытка чувств девочка подскакивала на каждом шагу, вертела головой и читала вслух все вывески, в том числе транспаранты, установленные на крышах двух симметричных домов: «Народ и партия едины!» и «Планы партии – планы народа!». Вдруг дочь притихла и задумалась. Надежда Георгиевна не придала этому значения, решив, что Аня общается с котом в сапогах, но минут через десять дочь потянула ее за руку и спросила, является ли народ рабом партии.

Мать остановилась как вкопанная. «Ну если планы партии – планы народа, то он не может ничего сам для себя придумать и должен все делать, что ему говорят?» – сказала Аня задумчиво. Надежда Георгиевна усомнилась, разумно ли было научить своих детей читать в четыре года, и посулила черта людям, которые придумывают столь невнятные лозунги. «Ты же прочитала, что народ и партия едины, – сказала она мягко, – значит, планы народа становятся планами партии». Надежда Георгиевна понадеялась, что разговор окончен, но малышка заявила: «Тогда бы так и написали: планы народа – планы партии! И вообще, тогда зачем разделять, если народ и партия – это одно и то же».

«Господи, шесть лет человеку!» Надежда Георгиевна и сама не знала, радоваться ли, что у нее такая умненькая дочь с критическим складом мышления. Присев перед Аней на корточки и поправив ей бантик, мать сказала, что партия – это лучшая часть народа, самые умные и хорошие люди, поэтому партия является руководящей и направляющей силой советского общества. «Значит, если я не самая умная и не самая хорошая, то я уже не могу сама ничего решать? – спросила Аня грустно. – Вот ты говоришь, что Анжелка лучше меня, так она будет мне указывать, что делать?» Надежда Георгиевна посоветовала дочери работать над собой, становиться лучше, и тогда она окажется в числе тех, кто руководит, но Аню это не вдохновило. «Ну я такая, Анжелка другая. Она послушная, а я зато умею читать, а Витька бегает быстрее всех и делает «солнышко» на турнике. Как понять, кто из нас лучше?» – спросила она. «Ну смотри, – мягко сказала Надежда Георгиевна, чувствуя, что обязана объяснить дочери этот момент, – ты же любишь свою маму и считаешь ее самой лучшей, я надеюсь? И ты понимаешь, что ее надо слушаться, даже если иногда и не хочется, потому что мама заботится о тебе и всей душой желает себе счастья. Так и партия, это все равно что мама». Дочь насупилась, сдвинула бровки, как всегда делала, решая какую-то сложную задачу, и сказала: «Но у меня есть мама, зачем мне еще одна? И потом, я маленькая, а народ-то все взрослые, а ты говоришь, что взрослые сами лучше знают». На этом аргументе мать сдалась. Она расцеловала свою не по годам развитую дочку и сказала, что это действительно сложно понять в шесть лет, но скоро Аня пойдет в школу, ее примут сначала в октябрята, потом в пионеры, потом в комсомол, она окажется в коллективе, и все это станет для нее очевидным и родным.

Только вот похоже, что не стало…

Надежда Георгиевна вздохнула. Вдруг так ясно вспомнилось чувство счастья от маленькой детской ладошки в своей руке, почти как реальный увиделся кот в сапогах, жуткое существо из оранжевой пластмассы в пупырышек, голубое небо, солнце, брызжущее во все стороны сильными майскими лучами и бликующее золотом в вымытых окнах. Как она тогда была полна спокойной молодой радостью, и куда все делось теперь…

Она остановилась под дверью. «Выключи свою музыку и приди ко мне, – прошептала Надежда Георгиевна, – приди, попроси прощения, и обнимемся, поплачем вместе. Попьем чаю вдвоем, пока никого нет. Ты только приди с повинной, потому что я же мать и не могу сделать первый шаг».

Но музыка стала только громче.

…Надежда Георгиевна посмотрела на свои руки. Все обрезать или оставить так? Самое обидное, что лак нигде не облупился, держится, будто она его только нанесла. Господи, а Анька-то права! Десять копеек картошка, пятнадцать – морковка. Ну не дотерла бы она этот несчастный корнеплод на десять процентов, полторы копейки выкинула в мусор! Это с килограмма, а с порции жареного мяса, наверное, одна десятая копейки. Стоило мучиться, ей-богу! Это хорошо еще, что ноготь, а можно было и кусок пальца срезать, терка острая.

По логике так, но это уже в самой сердцевине характера – экономить до последнего, даже если в этом нет острой необходимости. За двадцать лет жизни в семье родителей мужа Надежда Георгиевна так и не смогла перенять их расточительное отношение к еде.

Анька – уже другое поколение, они знают, что такое «дефицит», но настоящей нужды не испытали. Всегда ели досыта, вот и подавай им теперь импортные шмотки и прочее такое.

Дети – жестокие существа, потому что у них очень мощный инстинкт выживания и стремление к успеху, поэтому они и тянутся к одноклассникам, по которым видно, что у их семей есть доступ к материальным благам. Подсознательно хочется войти в круг избранных, потому что там – возможности.

В школе обязательна форма, казалось бы, все должны выглядеть одинаково, чтобы не вызывать зависти или, если угодно, классового чувства. Только что делать, если кто-то покупает школьное платье в магазине, и оно сидит как на корове седло, а кого-то родители ведут в ателье или к портнихе? Или фартуки. Ясно, что с крылышками гораздо женственнее, но попробуй найди! Ближайшее место – в Прибалтике, там фартуки не только с крылышками, но и из легкого материала, вроде тюля, даже есть с пелеринками, как у настоящих гимназисток. Если родителям удалось такой достать для своей дочки – все, она королева. А обувь и сумки? По ним сразу ясно, кто откуда.

Да что там обувь, если даже по пионерскому галстуку видно, из какой ты семьи. Либо на тебе кирпично-рыжая тряпица, посеченная, с моментально обтрепавшимися углами, купленная в канцелярском магазине за пятьдесят пять копеек, или роскошный платок насыщенного малинового цвета. Последний привозят из ГДР, и попробуй возмутись. Сразу тебе скажут, что галстук носится из солидарности с пионерами братской социалистической Германии.

Аня учится в английской школе, и такой блатной, что дальше ехать некуда. Если бы Надежда Георгиевна не была директором физико-математической школы, дочь давно уже бы выжили, несмотря на прекрасную успеваемость, а так терпят. Конечно, девочке нелегко среди детей элиты, но надо не у родителей требовать подарки, а брать ситуацию в свои руки и добиваться уважения отличной учебой и общественной работой. А то взяла моду, чуть что не по ней, сразу упрекать за «обноски»! Да, приходится хитрить-мудрить, переделывать свои старые вещи и обноски свекрови, но другого выхода нет. В магазинах вообще ничего не купишь, да и семья большая, на двух работающих трое иждивенцев, всех надо прокормить, и на машину хочется скопить, в конце-то концов!

Надежда Георгиевна была ребенком войны. Мама родила ее в сорок пять лет, после того, как отец приходил на побывку с фронта. Вскоре он был убит, так же как и двое Надиных старших братьев.

Отец выстроил большой просторный дом, который после войны стал слишком пустым для вдовы и маленькой девочки, был огород, мама держала корову и кур, так что они не голодали, но привычка беречь каждый кусочек еды была у мамы с юности и передалась дочери. По хозяйству приходилось трудиться много, но Надя никогда не воспринимала это как повинность, наоборот, делала все ловко и с удовольствием, старалась побольше всего успеть, чтобы мама пришла с работы и могла спокойно отдыхать.

«Вот бы Аньку сейчас туда! – злорадно подумала Надежда Георгиевна. – В пять утра растолкать, платок на голову, подойник в руки – и вперед, в хлев! А потом вилы – на, кидай сено! И так до ночи успевай крутиться. А вот тебе задачка на сообразительность: как ты чай попьешь, когда печка не топится?»

Крестьянский труд не был Наде в тягость, не мешал учебе, которая давалась с восхитительной легкостью. Смешно сказать, но она ни разу не получила ни одной четверки. Просто не знала, что это такое, поэтому после восьмилетки стала ездить в райцентр в девятый класс, а не пошла в училище, как все подружки. Надя боялась, что в чужой школе «скатится на троечки», но ничего такого не произошло. Через два года она получила золотую медаль и поехала поступать в Ленинград.

Анька, дурочка, рассуждает про подавление личности, про свободу и всякое такое, а в лоб ведь не влетит, где бы она была, если бы не советская власть! Скорее всего, вообще не родилась бы, потому что Надя умерла бы от голода еще в младенчестве. Кто бы помог бедной немолодой вдове при капитализме? Ну а если бы Надя каким-то чудом выжила, то получить высшее образование во втором университете страны ей бы точно никто не дал, несмотря на все способности. Максимум на акушерку бы выучилась и сидела бы в глухомани. А вернее всего, просто батрачила бы и замуж вышла за такого же бедняка, как сама.

Когда ты сам встал на ноги, то ты и благодаришь власть за то, что имеешь, а если все на золотом блюдечке подносят, тут-то и начинаются капризы. Аня росла, как в оранжерее, не говоря уже о Мийке. Тот вообще ни в чем не знал отказа, вот и результат.

Наверное, в каждой большой семье существует некий родственник с большой буквы «Р», человек, столь сильно преуспевший, что ему не докучают мелкими повседневными просьбами, а берегут на самый крайний случай, как спасательный круг. Был такой родственник и в семье мужа Надежды Георгиевны. Не совсем даже родственник, но близкий человек: пережитые вместе трудные времена связывают сильнее кровных уз.

Больше всей родни со стороны мужа Надежда Георгиевна любила его тетку. Нина Михайловна сохранила стройную и подтянутую фигуру, коротко стриглась, одевалась сдержанно, но с отменным вкусом подбирала украшения, недорогие, но очень интересные, и всегда была при легком макияже и с еле уловимым ароматом духов. Она преподавала вокал в консерватории, и хоть сама никогда не была известной певицей, но, видимо, обладала незаурядным педагогическим талантом, потому что воспитала целую плеяду выдающихся исполнителей. Благодарные ученики присылали своей наставнице билеты и контрамарки, так что дети Надежды Георгиевны в полной мере насладились классическим искусством.

Вот странность, одни родители, одна семья, одно воспитание, но Яша ходил на спектакли с удовольствием, а Анька воспринимала их как повинность. Бесполезно было объяснять, что другие дети могут только мечтать попасть на «Щелкунчика» или «Спящую красавицу», что Ане повезло увидеть настоящее искусство… Волшебство Кировского театра не трогало ее, девочка сидела со скучающим видом, а когда дома спрашивали, что понравилось больше всего, отвечала: «Когда музыканты настраивались».

Зато теперь слушает какое-то говно, за уши не оттащишь! Действительно, музыканты в театре лучше настраивались.

Надежда Георгиевна нахмурилась. Неужели она упустила дочь еще до школы? Нет, нет, Аня была нормальной девочкой, пока не подружилась с Михаилом Шевелевым, то есть с Мийкой!

У Нины Михайловны была близкая подруга Ариадна Ивановна, удивительно элегантная дама. Встретив ее в прошлом году у тетки мужа, Надежда Георгиевна впервые в жизни сообразила, что после шестидесяти лет совсем не обязательно превращаться в старую развалину.

Ариадна Ивановна работала аккомпаниатором у Нины Михайловны, но дружба этих женщин зародилась гораздо раньше, в годы войны. Отец Нины служил ведущим инженером на подмосковном авиационном заводе, и когда было принято решение об эвакуации в Куйбышев, Нина привезла отцу десятилетнего сына Ариадны, чтобы тот взял его с собой. Это решение спасло мальчику жизнь – в блокадном Ленинграде болезненный ребенок не выжил бы.

Нина и Ариадна прошли всю войну во фронтовой концертной бригаде, обе получили похоронки на любимых мужей и потом всю жизнь старались держаться вместе. Выходило это у них как-то очень тонко и элегантно: обобществляя многие вещи, они умели не заступать границы, где начиналось личное.

Иногда Нина Михайловна брала Яшу с Аней на дачу к Ариадне, провести выходные на свежем воздухе. Как-то Надежда Георгиевна сказала, что выросла в деревне и все умеет, поэтому хотела бы тоже поехать. Пока дамы и дети отдыхают, она сделает всю черную работу по даче. Нина Михайловна поморщилась: «Дорогая, это не совсем удобно. Мы с детьми – гости, а гости не приглашают своих гостей». Сначала Надежда Георгиевна обиделась, а потом поняла, что не права.

Сын Ариадны Ивановны, Паша, а вернее сказать, Павел Дмитриевич Шевелев, как раз и вырос в такого родственника, на которого уповает вся семья. Начав карьеру по комсомольской линии, он стремительно рос, потом перешел в московский партийный аппарат, а одиннадцать лет назад вернулся в родной город вторым секретарем обкома КПСС, и Нина Михайловна по секрету (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить) предрекала ему хорошие шансы вскоре стать первым секретарем.

Надежда Георгиевна чаще видела его в газетах и по телевизору, чем воочию. Первый раз они встретились на похоронах отца мужа. Тогда она была еще новобрачная, с только-только завязавшимся под сердцем Яшей, и Павел Дмитриевич был совсем молодой мужчина – высокий, широкоплечий, красивый той особой тяжеловесной мужской красотой, которая скорее обескураживает, чем привлекает женщин. От него веяло спокойствием и уверенностью, что показалось Наде немного неуместным на похоронах. Шевелев подошел к семье, обнял вдову и произнес казенные слова казенным голосом, но, странное дело, всем стало чуть полегче. Он извинился, что без жены (Зоиньке не с кем оставить Димку), побыл немного на поминках и уехал. Потом Надежда Георгиевна видела его на юбилее Нины Михайловны и снова на похоронах. Сначала Зои Федоровны, потом Мийки. Теперь уже ей пришлось искать слова, от которых Павлу Дмитриевичу могло бы стать полегче.

Надежда Георгиевна никогда не набивалась Шевелеву в друзья и не хотела ни о чем его просить, но тем не менее оказалась у него в долгу. Когда-то Павел Дмитриевич устроил, чтобы мужа после окончания академии оставили на кафедре, а не отправили служить в «страну летающих собак» или еще куда подальше. С этой инициативой выступила свекровь, которая после смерти мужа чувствовала себя совсем беспомощной, целыми днями держала сына за руку и причитала: «Я тебя никуда от себя не отпущу», а остальное время капала на мозги Нине Михайловне, чтобы та все устроила через влиятельного сына подруги.

Шевелев тогда еще был молодым функционером, не имел такого веса, как сейчас, но он любил свою маму и как-то сумел устроить совершенно фантастическую вещь – чтобы лейтенанта Красина сразу после академии оставили в адъюнктуре на кафедре гигиены.

В общем-то, Надежда Георгиевна не знала, радоваться или огорчаться. Она, новоиспеченная жена офицера, настроилась ехать за мужем в какую угодно тмутаракань и быть там верной боевой подругой, ну и заодно сеять разумное в головы местным детям. Наде хотелось приключений. Трудности не пугали: слава богу, она выросла в деревне, в суровом климате, и знает, с чем придется столкнуться и как с этим справляться. Может быть, первое время у них не будет даже своей комнаты, просто угол в какой-нибудь избе. Но они молодые, сильные, со всем справятся! Воображение Нади рисовало разные картинки: занесенные снегом бревенчатые дома, мерцающий огонек в маленьком окошке, вечерний лай собак, тоскливый вой ветра в трубе.

Вот она делает уроки с местными ребятишками, вот помогает новеньким обжиться… Слава богу, она прекрасно знает, как стирать зимой и как готовить в русской печке.

Что ж, преодолевать трудности не пришлось, зато муж написал докторскую, и через два месяца у него защита. Если все пройдет удачно, то получит ученую степень доктора наук, потом профессора и заменит старого начальника кафедры, который уже на ладан дышит.

Второй раз Шевелев помог незадолго до смерти Миши, но это было не просто благодеяние. А потом и Надежда Георгиевна пригодилась всемогущему партийному бонзе…

У Нины Михайловны не было своих детей, поэтому она воспринимала Яшу с Аней как родных внуков и с удовольствием ими занималась в свободное время. Ариадна Ивановна была дама самостоятельная, жила отдельно от сына и не сильно вникала в его жизнь, но внуков привечала, и те тоже любили свою веселую шебутную бабку и готовы были навещать ее хоть каждый день. Поэтому вышла такая изящная синусоида: старшее поколение – не разлей вода, среднее едва знакомо, а младшее – опять приятели, хотя настоящей дружбы не сложилось. Дима был уже взрослый юноша, Яша влился в дачную компанию ребятишек и гонял с ними целыми днями, а Мийка почему-то избегал обычных мальчишеских развлечений. Он был тихий парнишка и на все предложения растормошить его отвечал, что занимается музыкой и не может рисковать переломом руки.

Зато он с удовольствием возился с маленькой Анькой.

Надежда Георгиевна то ли с досадой, то ли с раскаянием подумала, что грамотность дочери в четыре года – заслуга больше Мийки, чем родной матери. Он терпеливо сидел с ней, показывал буквы в азбуке, и результат не заставил себя ждать. Бабушки умилялись, глядя на эту идиллическую картинку, и причитали, что Мийке надо было родиться девочкой, а когда Аня подросла, с таким же умилением стали называть паренька ее поклонником и кавалером, так что с первого класса девочка не сомневалась, с кем свяжет свою судьбу.

Надежда Георгиевна смеялась, а в глубине души нет-нет да и вскидывалось архаичное стремление мамаши устроить дочери выгодный брак. А вдруг? Конечно, жизнь учит, что друзья детства редко становятся счастливыми мужем и женой, но бывают исключения.

Дети виделись обычно у бабушек или на семейных праздниках. Павел Дмитриевич с супругой были слишком высокопоставленными людьми, чтобы посещать родственные сборища, но Ариадна Ивановна с удовольствием приходила и внуков прихватывала. Удивительно, насколько разными получились братья: Дима высокий, сильный, веселый, с такими же красивыми, чуть тяжеловатыми чертами лица, как у отца, но ясные, искрящиеся радостью глаза сообщали ему удивительное обаяние. Надежда Георгиевна ни у кого раньше не видела такого цвета глаз – бледно-бледно-серые, как мартовский лед, с темным ободком вокруг радужки. Кажется, такие глаза бывают у волков. Мийка вышел совсем другим – тоненький, хрупкий, маленького роста, с очень белой кожей и волосами цвета воронова крыла, он походил на белоснежку из диснеевского мультика. Он тоже был красив, как и брат, но его прелесть больше пошла бы девушке, чем молодому человеку.

Как-то Надежда Георгиевна повела Аню в Кировский театр на дневной спектакль по очередной контрамарке, и в антракте выяснилось, что Мийка с матерью тоже пришли. Зоя Федоровна потрясла Надежду Георгиевну тем, что была в настоящем концертном платье. Или бальном, или вечернем, бедная Надежда просто не знала, как его правильно назвать. Нарядная одежда – да, сколько угодно, но так, чтобы человек накрутил на себя двадцать метров шелка, гору бархата и кое-где еще натыкал перьев, чтобы пойти в зрительный зал, а не на сцену, – такого она просто не могла себе вообразить. Подол до земли, так что видны только носочки туфель – разве может так ходить обычная женщина? Жена Павла Дмитриевича была дама внушительных пропорций и напоминала празднично убранную осадную башню, рядом с ней бедный Мийка казался совсем крошечным. Столкнувшись в фойе, дамы вежливо кивнули друг другу и хотели разойтись, но Мийка с Аней кинулись друг другу в объятия и не расставались до конца антракта, а потом упросили поменяться местами, так, чтобы они могли сидеть вместе. Так Надежда Георгиевна первый и единственный раз в жизни побывала в «Царской ложе».

Пришлось вести с Зоей Федоровной светскую беседу, та поддерживала разговор с убийственной снисходительностью, так что Надежда Георгиевна чувствовала себя девкой-чернавкой, поэтому когда после спектакля Шевелева предложила их подвезти, отказалась, наверное, слишком эмоционально.

Зоя Федоровна окатила ее ледяным взглядом, процедила: «Как угодно» и, подобрав свои юбки, скрылась в автомобиле, а Мийка с Аней долго не могли оторваться друг от друга.

После театра дети стали часами болтать по телефону, а потом и устраивать встречи. Теперь, если мать вела дочь в музей или в парк, там очень часто оказывался Мийка, который был достаточно взрослый, чтобы ездить по городу самостоятельно. Деликатный юноша четырнадцати лет от роду сказал, что родителям будет спокойнее, если он с Аней не станет встречаться наедине. Он понимает, что дружба взрослого парня с девятилетней девочкой со стороны выглядит странно, но что поделать, если Аня умная и тонкая натура и с ней ему интереснее, чем с подавляющим большинством людей. По-прежнему Надежда Георгиевна таскалась с ними кем-то вроде дуэньи, а в плохую погоду ребята проводили время у Ани дома.

Надежда Георгиевна привязалась к Мийке за то, что избавил ее от многих материнских тревог, да и просто парнишка нравился ей – добрый, приветливый, он совершенно не унаследовал высокомерия своей мамаши.

Когда Надежда Георгиевна вспоминала Зою Федоровну во всем праздничном убранстве, ее холодный взгляд, она старалась не завидовать, но все же не могла понять, почему этой бабе досталось все, почему она может с презрением смотреть на женщин, которые ничем ее не хуже и явно сделали для общества больше, чем она. Да, удачно вышла замуж, но ее муж не сделал важного научного открытия, не создал великого произведения искусства, он даже не рискнул всем своим состоянием ради выгодной биржевой спекуляции, как пишут в романах про капиталистов. Нет, он просто указывает людям, как надо жить и как надо думать.

Тут Надежда Георгиевна понимала, что подобные размышления могут завести ее на очень скользкий путь, и убеждала себя, что Зоя просто противная тетка, недаром Ариадна Ивановна один раз, будучи в легком подпитии, сказала про нее: «Она такая замороженная, потому что стержня нет. Не дай бог, растает, как Снегурочка, такой вонючей лужей растечется…»

Дружба четырнадцатилетнего парня и девятилетней девочки немного пугала, но Аня действительно была слишком умная для своего возраста. Она прочла все книги в доме и рассуждала о них, как взрослый человек, а не как второклашка. Слава богу, в семье не водилось такой литературы, которая могла бы повредить детскому уму. Никакого Мопассана, Золя и прочих «натуралистов». Но Жюль Верн, Диккенс, Шарлотта Бронте, Марк Твен, Гоголь, Дюма – все это было прочитано и теперь с упоением обсуждалось дочерью и ее великовозрастным другом. Правда, Анька не любила стихи, а Мийка их обожал и, кажется, даже сам пописывал.

В общем, Надежда Георгиевна с удовольствием принимала парнишку у себя в гостях.

Потом вдруг, как гром среди ясного неба, пришла весть о смерти Зои Федоровны. Надежда с трудом могла поверить, что эта молодая, полная сил женщина, к чьим услугам были лучшие врачи, вдруг умерла от инфаркта. Жена Шевелева нисколько не походила на сердечницу.

Надежде Георгиевне стало стыдно за свои завистливые мысли, за то, что она, пусть даже подсознательно, желала Зое нехорошего. Но, простите, «вот клюнет тебя в жопу жареный петух», и «ничего, придется и на твою долю говна пожрать» – это совсем не означает «умри от инфаркта в сорок четыре года».

Чтобы избавиться от чувства вины, она стала особенно ласкова к Мийке, сама просила Аню позвать его в гости и утешала, призвав на помощь весь свой немалый опыт общения с подростками.

Павел Дмитриевич горевал недолго. Меньше чем через год он женился на совсем молодой женщине, так что ж, он и сам не старый. Вот если бы Шевелев развелся с первой супругой – тут да, на карьере был бы поставлен большой и жирный крест, а смерть – это прилично. Это допускается. Конечно, для полного соблюдения принципов коммунистической морали новая избранница могла быть и постарше, ну да ладно уж, простим.

Карьера Шевелева не пострадала, зато дома все разладилось. Димка ушел, порвав с отцом всякую связь. Что ж, он был уже взрослый, окончил арктический факультет «Макаровки» и мог жить самостоятельно. Ариадна Ивановна рассказывала, что он некоторое время прогостил у товарища, а потом сумел поступить в Антарктическую экспедицию.

Дима всегда мечтал о путешествиях и, наверное, отправился бы в Антарктиду и без ссоры с отцом, но все же его отъезд стал для семьи настоящей пощечиной.

Прошло совсем немного времени, и в один прекрасный день Надежда Георгиевна обнаружила у себя дома Мийку с небольшим рюкзаком. Аня умоляла разрешить ему остаться пожить.

Надежда Георгиевна так и села, будучи абсолютно не готовой к подобному повороту. Наконец, прорвавшись сквозь Анькино «ну, мамочка, ну пожалуйста, ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!», удалось выяснить, что Мийка насмерть поссорился с отцом. Причину он назвать отказался, да Надежда Георгиевна и не настаивала: что там может быть, кроме подростковых фанаберий?

Решения, принятые на пике гнева, редко бывают разумными, поэтому стоило переночевать ночь, прежде чем пускаться во все тяжкие, но разве человек в шестнадцать лет способен на такое хладнокровие? Конечно же, нет, Мийка побросал в рюкзак несколько пар сменного белья и отбыл к бабушке, а вслед за ним помчался Шевелев, у которого, видно, долго сдерживаемая боль от потери жены и от ухода старшего сына наконец вырвалась наружу.

Бабушка только усадила внука пить чай и достала из шкафа комплект постельного белья, как к ней ворвался разгневанный Павел Дмитриевич и потребовал ребенка обратно. Ариадна Ивановна пыталась всех успокоить, но только подливала масла в огонь. «Если он сейчас же не поедет домой, ты можешь его у себя прописать!» – орал отец в ответ на ее предложения сегодня разойтись, остыть, а завтра поговорить на свежую голову.

Ариадна Ивановна была женщина добрая, но она любила сына и очень не хотела, чтобы Павел рассорился и со вторым ребенком. В общем, она выдала Мийку отцу, что, естественно, было расценено подростком как предательство.

Мийку отвезли домой, где он переночевал в гробовом молчании, а утром, отправляясь в свое музыкальное училище, не забыл прихватить рюкзак, который с вечера не разбирал, и после занятий сразу поехал к своему единственному другу – Аньке.

Надежда Георгиевна подавила первый и естественный порыв хорошенько наподдать дочери за то, что осмеливается обращаться с подобными просьбами. Заставив себя улыбнуться, она налила Мийке чаю и забрала дочь в свою комнату для серьезного разговора. Она объяснила, что даже если бы вдруг и сошла с ума и оставила у себя чужого ребенка при живом отце, то его элементарно негде разместить. Аня уже большая девочка и не может жить в одной комнате с посторонним юношей, это неприлично. И не надо забывать, что вместе с ней в комнате живет старший брат, который не дружит с Мийкой и не обязан ради него терпеть дополнительные неудобства. Анька закричала, что это дело жизни и смерти, что Мийка погибнет, если вернется домой, и если нельзя выделить ему уголок в детской комнате, то она готова переехать к бабушке, и тогда Яша даже не заметит, что теперь на кровати спит Мийка, а не сестра. «Но бабушка привыкла жить одна в комнате и не захочет потесниться ради чужого мальчика», – возражала Надежда Георгиевна. «А когда к вам с папой гости приезжают, мы же теснимся!» – запальчиво кричала дочь, и мать, уже теряя спокойствие, сказала, что это совершенно другое. «Значит, ради какого-то незнакомого дядьки я могу у бабушки жить, а ради Мийки – нет?»

Действительно, Надежда Георгиевна была радушной хозяйкой и с удовольствием приглашала иногородних друзей и родственников воспользоваться преимуществами трехкомнатной «сталинки». Если гость был мужчина, то Аня шла ночевать к бабушке, если женщина – то Яша отправлялся к родителям. Ну а если целая семья, то страдали оба ребенка.

Гостеприимство было в порядке вещей, поэтому Аня и впала в заблуждение, что Мийку приютят без лишних разговоров.

Надежда Георгиевна сочувствовала парнишке, который действительно оказался в непростом положении. Может быть, отец с молодой женой действительно глубоко его оскорбили, и ему на самом деле лучше было бы жить отдельно, и существовало много способов ему в этом помочь. Мийка учился в музыкальном училище, и достаточно было бы одного звонка Нины Михайловны кому-нибудь из своих именитых учеников, чтобы его перевели в такое же училище, только в другой город, и даже без потери курса. В свою очередь, Надежда Георгиевна, тогда уже директор школы, могла бы поговорить с нужными людьми, чтобы ускорить оформление документов и гарантированно найти парню место в общежитии. Да, можно было постараться, но Надежда Георгиевна испугалась. Если Шевелев чуть не прибил собственную мать за попытку пригреть блудного сына, то церемониться с посторонней теткой он явно не станет. С волчьим билетом вышвырнет ее с поста директора школы, Анька с Яшей никогда не увидят диплома о высшем образовании, а муж… У военных своя иерархия, но Павел Дмитриевич и здесь найдет способ отомстить. Скажет – вы разрушили мою семью, а я уничтожу вашу.

Какую-то секунду Надежда Георгиевна колебалась, но тут пришла спасительная мысль, что если она приютит Мийку, тем самым покажет дурной пример своим собственным детям, даст понять, что идти против родителей и жаловаться на них чужим людям допустимо и как бы это сказать… результативно? эффективно? В общем, дети должны знать, что родители – это самое главное, и бунтовать против них бесполезно, ибо в этой борьбе они союзников не обретут.

То есть как бы не из страха, а из принципа…

Надежда приободрилась, одернула рыдающую Аню, сказала, что с подобными просьбами надо обращаться заранее, а не ставить мать перед фактом. Вот если бы дочь подошла к ней раньше, до того, как обещала своему приятелю гостеприимство, и вежливо просила бы, а не требовала совершенно недопустимым тоном, тогда бы мать еще, может быть, подумала бы, а так, разумеется, никакого Мийки, пока Аня не научится себя вести.

Потом она отправила дочь в свою комнату, закрыла дверь поплотнее, чтобы не слышать истерики, и вернулась в кухню беседовать с парнишкой. Она говорила, что никто не будет любить его так, как отец. Что папа – живой человек и взрослый мужчина, и если женился, это совсем не значит, что он предал память матери. Просто в его возрасте очень тяжело одному, донимают мысли об одинокой старости, Мийке просто еще не понять, насколько это страшные мысли и на какие поступки они способны толкнуть человека. Да, старший брат взбрыкнул и ушел, но очень скоро он поймет свою ошибку и вернется. «Не вернется, – перебил ее Мийка и как-то совсем безнадежно покачал головой, – он точно не вернется. Вы бы мне поверили, если бы знали все». Но Надежда Георгиевна не хотела знать все. Она говорила, что сын должен уважать отца, и в том числе его выбор спутницы жизни, и тоже приложить усилия, чтобы найти с ней общий язык, а не только она обязана перед ним заискивать. Семья есть семья, родственные узы – самые крепкие, нельзя вот так вот просто их рубить.

Если бы отец не любил своего сына, разве он помчался бы за ним к бабушке? Конечно же, нет, он был бы только рад, что ребенок не путается под ногами и не мешает наслаждаться обществом молодой жены. Но Мийка нужен Павлу Дмитриевичу дома, значит, все в порядке, а мелкие шероховатости со временем сгладятся. Отец – хороший и добрый человек и не мог выбрать в жены злую женщину, а недоразумения всегда поначалу неизбежны. Когда сын или дочь приводят в семью супруга, старшее поколение такие скандалы закатывает, что просто ужас, однако же никто никуда не убегает. Живут как-то, притираются друг к другу.

А кроме того, сказала Надежда Георгиевна, надо и о своем будущем подумать. Неразумно отказываться от судьбы успешного музыканта только ради того, чтобы причинить боль своему родителю, потому что, как это ни прискорбно признавать, в нынешнее время талант не так важен, как связи. Готов ли Миша всю жизнь преподавать музыку в каком-нибудь поселке городского типа, одинокий и всеми забытый, или все же предпочтет карьеру успешного музыканта и мир в семье?

Когда Надежда Георгиевна поняла, что парень склоняется в пользу поселка, пришлось сменить тактику. Она напомнила, что папа уже довольно пожилой, а молодая жена – дело ненадежное. Очень может так случиться, что у Павла Дмитриевича не останется никого, кроме младшего сына. Миша уже потерял мать, знает, как это больно, но он был рядом с ней и ничем не огорчал. А если сейчас он уйдет от отца, то потом, когда ничего уже нельзя будет исправить, чувство вины станет преследовать и мучить сына до конца его дней. Впервые за весь разговор поймав какой-то проблеск интереса на понурой Мийкиной физиономии, Надежда Георгиевна поднажала. Она рассказала, как уехала поступать в институт от своей старенькой мамы и как до сих пор корит себя за это. Мама умерла, когда Надя училась на третьем курсе, и как знать, сколько бы еще прожила, останься дочка дома, с нею. Тут Надежда Георгиевна расплакалась, не специально, а совершенно искренне, обняла Мийку и призналась, что хоть мама сама заставила дочку-медалистку ехать в Ленинград, все равно она до сих пор просыпается иногда ночью от острого чувства вины.

Кажется, эти слезы решили дело. Мийка встал, надел свой рюкзачок, а Надежда Георгиевна вытерла глаза и потянулась за плащом. Сказала, что проводит ребенка и проследит, чтобы отец его не ругал. Она действительно тогда повидалась с Павлом Дмитриевичем, но слова застряли в горле. Ей показалось, что если она начнет указывать отцу, как обращаться с сыном, то только хуже его разозлит.

Шевелев хмуро посмотрел, буркнул, что он у нее теперь в долгу. «У вас, Наденька, сын в следующем году поступает? Напомните мне ближе к делу».

Что ж, Павел Дмитриевич действительно устроил Яшу в медицинский.

Только Мийка сильно изменился с тех пор, как вернулся домой. Он стал мрачный, увлекся какой-то чертовщиной, отпустил длинные волосы и из всей одежды предпочитал черные водолазки и штаны.

Он принадлежал к той злополучной категории людей, которые, не обладая ярко выраженным талантом в какой-то одной области, способны ко всему и интересуются всем. Мийка был хороший пианист, неплохо рисовал, тонко чувствовал литературу, но поскольку уделял внимание и музыке, и изобразительному искусству, и художественному слову, не достиг высот ни в одной из этих областей. Он прилично окончил музыкальное училище и поступил в консерваторию, но учился средне. Связался с какими-то подпольными музыкантами, которые сами сочиняли песни весьма сомнительного содержания и исполняли их в компании таких же непризнанных гениев. К сожалению, новые знакомства не заставили Мийку забыть об Ане. Он все так же часто приходил в гости и хоть вел себя так, что у Надежды Георгиевны не возникло ни малейших оснований бояться за честь дочери, все равно она больше не одобряла эти визиты. Мийка приохотил Аню к Булгакову, они оба как сбрендили на «Мастере и Маргарите», чуть ли не наизусть учили. Аня даже целый альбом изрисовала иллюстрациями к этой книге и занималась этим так тщательно и увлеченно, как не делала ничего другого. Надежда Георгиевна кисло улыбалась – да, талантливая книга, но с ума-то сходить зачем? Ей хотелось вернуть те времена, когда дочка зачитывалась «Детьми капитана Гранта» и ее приводили в восторг параллели с меридианами, а не дьявольские штучки.

Мийка ухитрился привить дочери вкус к музыке и к поэзии, только не к нормальной, а к тому мусору, которым увлекался сам. Надежда Георгиевна провела с ним жесткую беседу – сам пусть занимается чем хочет, но упаси бог его впутать Аню в свои делишки!

Он обещал и действительно не брал девочку в свою сомнительную компанию, зато подарил ей кассетный магнитофон.

Аня говорила, что ему плохо живется с отцом и мачехой, но Надежда Георгиевна отмахивалась – сами разберутся. Она бы очень хотела запретить дочери общаться с Мийкой, но какой-то инстинкт не позволял. Она только старалась объяснить, где настоящее искусство, а где вредная подделка, но куда там!

Вообще удивительное дело: учителя, родители, вожатые, бабушки и дедушки, правильные книги, телевизионные передачи стараются, объясняют, что такое хорошо и что такое плохо, и все без толку. Но стоит какому-нибудь маргинальному Мийке мимоходом вякнуть какую-нибудь чушь – все! Принято к сведению и исполнено.

Иногда Надежда Георгиевна смотрела на этого патлатого тощего парня и вспоминала, каким он был прелестным ребенком, и хотелось встряхнуть его, вернуть к нормальной жизни. Порой ей казалось, будто Мийка хочет ей довериться, ждет материнской ласки, но Надежда Георгиевна инстинктивно сторонилась этого.

Потом он все же ушел из дому, поселился у своего приятеля-музыканта, бросил консерваторию и наконец оставил Аньку в покое. А в сентябре вдруг позвонила Ариадна и сообщила, что Миша умер от острой сердечной недостаточности.

Аня плакала так, что Надежда Георгиевна заподозрила неладное. Дочь не виделась со своим приятелем почти год, должна бы уж и забыть… Но что толку спрашивать, правды все равно не скажет.

На похоронах народу было удивительно мало. Семья, несколько школьных товарищей и Надежда Георгиевна с детьми. Консерваторию Мийка бросил, а нынешним его друзьям Павел Дмитриевич запретил прощаться со своим младшим сыном.

Шевелев стоял под руку с женой, Димка, старший, демонстративно держался вдалеке от отца, не говорил с ним и на поминки не поехал. Ариадна Ивановна с Ниной Михайловной, выражая соболезнования, обращались только к Шевелеву и игнорировали его жену, так же поступили родственники по линии Зои, а Надежда Георгиевна вдруг поняла, как тяжело сейчас молодой женщине, расцеловала ее и обняла, и шепнула, что все наладится.

Отступив, она поймала взгляд Ани и вздрогнула – столько в нем было холодного презрения.

Вспомнив сейчас тот взгляд, Надежда Георгиевна снова поежилась. Кажется, в тот день они с дочерью потеряли что-то очень важное…

Валерий вошел, свежий с мороза, и Ирина быстро обняла его, прижалась лицом к воротнику пальто, почти с наслаждением ощущая, как тают снежинки на ее горячей щеке.

– Иринушка моя, – прошептал Валерий.

Он снял пальто и шапку, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Егора, и тут Ирина заметила, что у него с собой ничего нет. Нет даже «дипломата», с которым он каждый день ходит на работу. Как же так?

– А я забежал подбодрить тебя перед процессом, – сказал Валерий и убил последнюю тень надежды, – все же это у тебя первое дело с высшей мерой…

– Как тебя из дому выпустили в такую поздноту? – спросила Ирина хмуро.

Валерий улыбнулся:

– Очень просто. Сказал жене, что завтра начинается очень сложный процесс и мне надо сосредоточиться. А всем известно, что лучше всего мне думается за рулем, так что возразить ей было нечего.

– А, понятно.

Валерий прямо в ботинках прошел на кухню и сел за стол. Ирина автоматически принялась готовить чай. Слова любовника о том, что завтра непременно надо провести распорядительное заседание, поскольку тут преступление, за которое в качестве меры наказания может быть назначена смертная казнь, доносились до нее будто сквозь вату. Будто рядом только что упала и разорвалась бомба, и она, контуженная, но зачем-то выжившая, пытается понять, кто она и что же теперь делать.

– Извини, к чаю ничего интересного нет, – сказала она и поставила перед Валерием дымящуюся кружку.

– Да я не за этим сюда шел, Иринушка, – он игриво улыбнулся и притянул ее к себе, – раз уж я здесь…

– Сын может проснуться.

– Мы тихонечко.

– Нет. Не дай бог, увидит нас и испугается.

– А мы в ванной запремся. Ну пойдем, милая, я так соскучился!

Валерий поцеловал ее в шею, сразу над ключицей. Обычно Ирине эта ласка была очень приятна, но сейчас она ничего не чувствовала. И все же не сопротивлялась, когда любовник повлек ее в ванную, только проверила, что он заложил щеколду. Происходящее сейчас совсем не походило на то спокойное, уже почти супружеское соитие в общей постели, которое предвкушала Ирина. Валерий и раньше овладевал ею в ванной, и на кухне тоже бывало, а один раз они занялись любовью прямо в прихожей, едва успев закрыть за собой дверь. Эта раскованность всегда была Ирине приятна: она считала, раз Валерий не смущается воплощать вместе с ней свои фантазии, значит, любит и доверяет. Стало быть, они близки по-настоящему, и уж всяко Ирина дороже ему, чем пресная и толстая кулема-жена. Если Валерий что-то предлагал любовнице, она с энтузиазмом соглашалась, а как же иначе, ведь они так любят друг друга.

Но сегодня она вдруг, ощутив спиной холод стены, подумала, что в такой позе имеют подзаборных проституток, а не любимых женщин. Что Валерий делает с ней все, что ему хочется, не потому, что сильно любит. Просто он не принимает ее всерьез. Жену бережет, а с любовницей что стесняться? Сделал дело и отвалил.

Ирине вдруг стало так стыдно, что она попыталась высвободиться, но Валерий держал ее крепко и не отпустил, пока не закончил. Наверное, решил, что она просто потеряла равновесие. Что ж, в сущности, так оно и есть.

Одернув платье, она вышла в коридор и без сил опустилась на галошницу. Валерий возился в ванной, приводил себя в порядок, а вернее, проверял, чтобы на нем не осталось никаких компрометирующих следов. «Господи, – Ирина стиснула кулаки, до боли вонзив ногти в ладони, – сделай чудо, пусть он сейчас останется! Вразуми его, господи, пусть он поймет в эту самую секунду, что никто ему не нужен, кроме меня, потому что иначе я погибну! Господи, я правда не могу больше быть одна…»

– Ну все, милая, я побежал, моя ласточка. – Валерий наклонился, поцеловал ее, быстро надел ботинки и взял пальто.

– Побудь еще…

– О, дорогая, да ты же совсем спишь. Ложись скорее, отдыхай, завтра у тебя ответственный день.

Ирина молча закрыла за ним дверь. Меньше часа прошло с тех пор, как она носилась по дому, окрыленная надеждой, и вот снова ударилась о твердую землю. За что, почему судьба так жестока с нею?

Чувствуя, как ее начинает бить самая настоящая дрожь, Ирина быстро прошла на кухню и достала вино. Бокала на привычном месте не было – она спрятала его перед приходом Валерия, чтобы он не понял, как она в одиночку пьет. Сейчас Ирина не могла вспомнить, куда убрала посуду, и выпила прямо из горлышка.

Отчаяние затопило ее сердце жгучей болью, которая с каждым вздохом становилась все острее. «Хорошо бы это был инфаркт, и я бы умерла прямо сейчас». Ирина сползла по стеночке вниз, осев на пол между мойкой и буфетом. Что-то надо делать, но что? Как можно заставить Валерия уйти от постылой жены? Господи, как же тяжело сознавать собственное бессилие!

Ирина стукнула затылком об холодную стену. Потом еще раз, посильнее. Испугалась, что Егор проснется, прибежит в кухню и увидит мать такой – обессиленной, распущенной, сидящей на полу с некрасиво разбросанными ногами и с бутылкой вина в руке.

Она выпила еще. Боль не отпускала, но удалось немного от нее отгородиться. Как бы да, я знаю, что внутри у меня горшок с раскаленной лавой, но если буду осторожна, то лава не станет выплескиваться и обжигать меня.

Отсалютовав бутылкой в пустоту, Ирина сделала большой глоток и засмеялась. Она ясно представила себе этот горшок с толстыми глиняным стенками, греческим орнаментом и маленьким сколом на горлышке, а внутри настоящую лаву, переливающуюся цветами от белого до багрового и иногда подергивающуюся по поверхности легкой угольной пылью.

Да, сегодня он не остался, но зашел, поддержал перед тяжелым процессом! Рискнул недовольством жены, это уже шаг вперед. Раньше Валерий никогда не заглядывал к ней так поздно. И он обещал, что они поженятся. Валерий ясно дал понять, что этот процесс важен для них обоих, он откроет им карьерные перспективы, а значит, и возможность быть вместе. Следовательно, нужно сосредоточиться на деле, а не предаваться отчаянию, наливаясь вином.

Ирина стиснула зубы – с каждым днем верить в счастье становилось все труднее и труднее.

Она покачала бутылку перед глазами – вина там оставалось чуть меньше половины. Впрочем, какая разница, ясно, что она не встанет, пока не допьет до конца.

Итак, процесс. Кирилл Мостовой обвиняется в убийстве шести девушек, и ей, судье Ирине Андреевне Поляковой, предстоит доказать его вину и назначить наказание, смертную казнь. Это будет первый такой опыт, потому что, к счастью, подобные дела почти не попадают в районные суды: серийные убийцы редко ограничиваются одним районом и, к слову, никогда не действуют вблизи своего жилища. Почему то, что места преступлений оказались поблизости от привычных маршрутов Мостового, стало не уликой, конечно, но аргументом в пользу его вины, не очень понятно. Уверенно он, видите ли, чувствует себя в привычной обстановке! А кто ему мешал гулять по городу и изучать непривычную обстановку? Глухие закоулки и безлюдные скверы найдутся в любом районе нашего города, зато меньше вероятность, что из подворотни вдруг вынырнет не совершенно незнакомый человек, а вполне себе такая конкретная баба Маня или лучше бывший десантник, а ныне грузчик дядя Петя, и спросит: «Кирюша, миленький, а чем это ты сейчас занимаешься?» Ирина снова засмеялась: нет, если бы она была маньяком, определенно чувствовала бы себя безопаснее вдали от дома.

– Что ж, Кирилл, – сказала она вслух, – рок, значит, любишь? Рок – значит судьба… Ну и как тебе такой рок, Кирилл, что тебя, скорее всего, расстреляют, хоть и не убеждена я, что ты виноват… Не убеждена…

Ирина в несколько больших глотков осушила бутылку и поднялась на ноги, слегка пошатываясь.

– Что? Не хочешь высшей меры? – усмехнулась она. – Не виноват, говоришь? Понимаю… Я вот тоже не хотела остаться одна и тоже ни в чем не виновата. Только я ничего не могу сделать. И ты не можешь.

Ирина пришла на работу с больной головой. Ее мутило и подташнивало, а когда в туалете посмотрела в зеркало, то в безжалостном сиянии ламп дневного света убедилась, что косметика не скрыла желтых теней под глазами. «Вот и допилась ты до похмелья, матушка моя», – вздохнула Ирина и попыталась укоризненно покачать головой своему отражению, но это сразу отозвалось болью в макушке и новым приступом тошноты.

От мертвого света и гудения люминесцентных ламп Ирина чувствовала себя рыбой, выброшенной на берег. К счастью, распорядительное заседание было после обеда, и она надеялась, что к этому времени похмелье пройдет, не так уж много она вчера и выпила, и, если разобраться, плохое самочувствие у нее больше от огорчения, чем от вина.

Напившись воды прямо из-под крана, Ирина как могла поправила помаду на губах и отправилась в свой кабинет. Там ее ждал сюрприз: вместо симпатичного Николая обнаружилась дама лет сорока с чуть оплывшим, но миловидным лицом.

Ирина нахмурилась и вспомнила, что вчера Валерий предупреждал о замене народного заседателя, только она была в таком отчаянии, что почти его не слушала.

Так получилось, что Ирина вошла в собственный кабинет последней, и новая заседательница приветствовала ее так, будто это она здесь хозяйка. Она представилась и громким бодрым голосом, от которого нахлынула новая волна головной боли, заявила, что готова исполнять свои обязанности. «Да пошла ты…» – мысленно ответила ей Ирина и заметила на правой руке женщины широкое обручальное кольцо. Во рту разлилась горечь, а сердце наполнилось каким-то очень темным и противным чувством, то ли завистью, то ли ненавистью. «Специально такое здоровенное кольцо выбрала. Смотрите все! Я замужем! Счастливая жена и мать! Плевать, что жопу наела и щеки по плечам лежат, на голове больше лака, чем волос, а блузка на мне вообще с жабо! Зато я замужем-замужем-замужем! – бесновались темные силы в душе Ирины, пока она пыталась сложить лицо в приветливую улыбку. – Есть у меня мужик в хозяйстве! Да, его от меня тошнит давно, но он обязан со мной спать, потому что иначе я заявлю на него куда следует. Он сам тоже мне надоел хуже горькой редьки, вообще-то я гораздо больше люблю жрать, чем заниматься любовью, но зато я могу всем тыкать в нос своим обручальным кольцом. Это и называется семейное счастье, если кто не в курсе».

Пришлось открыть первый попавшийся на столе скоросшиватель и сделать вид, будто там написана невероятно важная информация, а тем временем попытаться обуздать душившую злобу. Господи, ну как же так! Почему из трех женщин в этом кабинете она, Ирина, самая несчастная? Новая заседательница уже немолодая, но зато у нее достойная жизнь, крепкий брак, наверняка дети – отличники, радуют мать, вон какая у нее довольная физиономия. И на работе она, судя по повадке, не последний человек. Жизнь удалась, одним словом.

Вторая, наоборот, молодая девчонка. Ну как девчонка… Кажется, ей двадцать шесть, еще пара секунд – и все, старая дева. Но у нее нет за плечами развода, и ребенок от первого брака не идет с ней в комплекте. Зато она так «упакована», что сразу видно – девочка не из простой семьи. Сама за рулем, одежда – сплошная «фирма». И поведение очень уж раскованное. Вроде бы ничего особенного, вежливая, приветливая, доброжелательная, но за этой манерой сразу видно избалованного ребенка, который в жизни получал все, что хочется, и горя не знал.

Не сказать, что прямо красавица, но лицо интересное, живое. Обаятельная девушка, найдет себе прекрасного мужа, а если у самой не получится, то родители подсуетятся.

Вот так… Не сумев сдержать вздох, Ирина захлопнула скоросшиватель. У одной прошлое и настоящее, у другой – настоящее и будущее, а у Ирины – ничего. В прошлом осталось разочарование и предательство, в настоящем – пустота, а будущее, как известно, растет из настоящего. Из ничего получается ничто.

Лучше всего сейчас было бы взять и выброситься в окно, но, во-первых, низкий этаж, насмерть не убьешься, а главное, Егорку одного не оставить. Папашка его уже заделал новенькое, с иголочки, чадо, и старший сын для него стал старой и неинтересной игрушкой.

Так что ради ребенка придется взять себя в руки и работать. Другого пути просто нет.

Стараясь не встречаться взглядами со своими заседательницами, Ирина ознакомила их с предстоящим процессом, еще раз объяснила им права и обязанности, отметила, что в деле предусмотрена исключительная мера наказания, стало быть, на них ложится особая ответственность. Нужно быть крайне внимательными и даже дотошными в рассмотрении этого дела. Сейчас у них предварительная, неофициальная беседа, а после обеда будет распорядительное заседание в присутствии гособвинителя, и адвокат тоже приглашен. Ну а завтра уже начнется собственно процесс.

К обеду похмелье прошло, оставив на память только легкую тупую боль в левом виске, и она снова могла мыслить здраво, даже запомнила, как зовут временных коллег. С мужиками проще, они четче мыслят, не застревают на мелочах и редко вспоминают, что наделены равными правами с судьей. А тут мало того, что дело само по себе будоражит воображение, так еще и женщины… Одна просто любознательная и непосредственная, а вторая активно-правоверная, типичная парт-тетя, без ценных указаний которой людям просто не выжить. Ох, не вовремя заболел симпатичнейший Николай Матвеевич, ох не вовремя!

Бедняга Мостовой! Судить несчастного будут три бесящие друг друга бабы, а с гособвинителем и адвокатом ему вообще несказанно повезло. Бабкин и Полохов, два клоуна-психопата. Всех юристов района перебери, так не найдешь хуже.

При мысли о Бабкине Ирину передернуло, будто она случайно дотронулась до чего-то противного и склизкого. Ничего, кроме гадливости, этот еще молодой человек с величавыми манерами мудрого старца у нее не вызывал. Когда-то Бабкин пытался ухаживать за нею, Ирина, тогда еще замужняя, довольно резко его осадила, и помпрокурора каким-то непостижимым образом, без малейшего участия с ее стороны, превратился из навязчивого поклонника в задушевного приятеля. Бывая в суде, он заходил к ней в кабинет, как к себе домой, требовал кофе, и во время этих визитов бывал откровенен до неприличия, так что Ирине становилось неловко и противно, но в то же время она чувствовала, что нельзя оттолкнуть человека, который настолько тебе доверяет. Бабкин зазывал ее в гости, хвастал, что у него бывают разные интересные люди, похоже, он представлял себя кем-то вроде мадам Рекамье, а свою квартиру мечтал превратить в salon. Потом Ирина развелась, и Бабкин стал ее очень навязчиво утешать. Ирина боялась, что он снова станет к ней клеиться, но нет. Все было настолько платонически, что Бабкин даже решил познакомить ее со своим товарищем. К сожалению, после развода Ирина на некоторое время утратила способность мыслить здраво, поэтому согласилась.

Товарищем оказался адвокат Полохов, который только пришел работать в юридическую консультацию и еще не бывал в суде.

Ирина тогда прибыла на «блестящую», по словам Бабкина, вечеринку нарядная, с прической, накрашенная особенно искусно, и в лучших туфлях – синих австрийских лодочках на шпильках. Впервые после развода она чувствовала себя привлекательной, и что же?

Войдя в квартиру Бабкина, она обнаружила неприбранное, типично холостяцкое жилище, и в нем несколько потертых, чтобы не сказать побитых молью, личностей обоего пола. Угощения на столе, кроме чая, не было никакого – наверное, Бабкин считал, что интеллектуального пиршества вполне достаточно. Крепких напитков он якобы принципиально избегал, но, скорее всего, это его жадность надоумила. Взглянув на серые кружки со следами губ по краям, Ирина подумала, что оно и к лучшему.

Потенциальный кавалер привел ее в ужас. Высокий мужчина с мешковатой фигурой и коротким тупым носом был еще молод, но уже основательно полысел, а те волосы, что остались, сосульками свисали на воротник серого свитера с узором, потерявшим от старости свою четкость. Брюки еще хранили следы когда-то наведенных стрелок, но пузырились на коленках, а внизу были настолько замызганы, что не спасал даже их мышиный цвет. Но это еще можно было бы пережить, хуже другое – от Полохова довольно крепко пахло немытым телом.

Ирина почувствовала себя так, будто ей дали пощечину. Она не была высокомерной и уважала людей – и рабочих, и лимитчиков, и колхозников, и кого угодно. Но когда человек, собираясь знакомиться с девушкой, не считает нужным помыться и погладить брюки, тут уж, простите, какая разница, дворник он или академик? Как мог Бабкин подумать, что она согласится встречаться с подобным убожеством?

Она хотела сразу уйти, но Бабкин втянул ее в профессиональный разговор, пришлось задержаться. Одна радость, избранник не делал никаких попыток к сближению. Минут через двадцать Полохов вдруг попросил у Бабкина церукал, тот, почему-то ухмыляясь, пошел за таблеткой. Ирина поскорее распрощалась и ушла с ощущением, будто вымазалась в грязи.

Через несколько дней Бабкин заглянул к ней в кабинет и стал рассказывать, какой Полохов дурак. Оказывается, церукал понадобился не для медицинских целей, а чтобы таким остроумным образом выразить, что от новой знакомой Полохова тошнит.

«Действительно, дурак», – пожала плечами Ирина, но помпрокурора не унимался, а продолжал расписывать во всех подробностях, как Полохову не понравилась ее «спина гребца», «мефистофелевский подбородок» и «овечьи кудри». При этом Бабкин весело смеялся, мол, идиот адвокат, ничего не понимает в женской красоте. Ирина за свою спину, подбородок и кудри была абсолютно спокойна, поэтому только сочувственно покачала головой. Ясно, что у Бабкина с Полоховым такой лютый комплекс неполноценности, что подавляет даже банальное мужское влечение, вот и все. Грех обижаться.

Ирина попросила Бабкина больше не затруднять себя хлопотами об устройстве ее личной жизни и понадеялась, что он отстанет, но не тут-то было.

Помпрокурора стал в разы дружелюбнее и развязнее с нею. Заходя к Ирине на кофеек, он стал позволять себе игриво хлопать ее по спине и говорить, ухмыляясь: «спина гребца», или «мефистофелевский подбородок», и подмигивал Ирине, мол, ах, какой же идиот этот Полохов.

За внешним дружелюбием и открытостью скрывалось желание унизить ее и лишить веры в себя. Смотри, даже такое чучело, как Полохов, тебя не хочет, а я-то и подавно! Снисходительная дружба с великим мною – это все, на что ты можешь рассчитывать!

Вероятно, таким образом Бабкин мстил, что она сразу не ответила на его ухаживания.

Будь Ирина помоложе или хоть чуточку менее уверенной в своей красоте, тактика, может, и сработала бы, а так она просто сказала Бабкину, что близкие отношения между судьей и обвинителем не приветствуются, поэтому, как она ни дорожит их дружбой, что все же лучше ее оборвать.

У Ирины как раз начался роман с Валерием, и она обо всем забыла, а вот Бабкин, кажется, нет. Поэтому сейчас надо быть готовой, что он будет стремиться не только осудить Мостового, но и нагадить своей бывшей задушевной подруге.

Кирилл Мостовой не признал своей вины и отказался от адвоката, заявив, что «мой защитник – здравый смысл», но когда в качестве меры наказания предусмотрена смертная казнь, участие адвоката обязательно.

Таким образом Кириллу назначили Полохова, худший вариант, который можно только себе представить.

Какое-то время Ирина полагала, что он, может, профессионал приличный, и даже совсем неплохой парень будет, если немного похудеет, примет душ и погладит брюки, но стоило увидеть его в суде, иллюзии рассеялись. Полохов был, что называется, адвокат-49, то есть исполнял функции защитника по назначению государства, а не по приглашению подсудимого или его родственников.

Так начинают многие. Набирают опыта, показывают свои способности, свою преданность интересам клиента и только после этого начинаются гонорары.

Но Полохов рассуждал иначе. Не хочешь платить – получай худшее из возможного. Бесплатно хорошо не бывает. Вот за деньги я уж расстараюсь, а ради всякого отребья нечего знания тратить и извилины загибать.

В суде он просто отбывал номер, сидел с тупым и высокомерным выражением лица, только плаката над головой не хватало: «так будет с каждым, кто отказывается платить своему адвокату», и от него единственного можно было услышать: «Я целиком согласен с позицией обвинения».

Надутая, мертвая фигура, но формально адвокат есть, придраться не к чему. Как бы намекнуть Мостовому, с каким идиотом он связался, и что еще есть возможность это исправить, пригласить кого-нибудь нормального. Кстати, а где друзья Кирилла? Они же рокеры, протестуют против всего и вся, должны, по идее, держаться вместе, плечом к плечу, как солдаты. Почему они не собрали денег на хорошего защитника? Сразу поверили, что Мостовой – убийца? Почему? Были основания?

Ирина нахмурилась, пытаясь представить себя в подобной ситуации. Сейчас у нее почти не осталось приятелей, но в замужестве было много людей, которых она считала близкими друзьями. Допустим, кого-то из них обвинили бы в убийстве, каковы ее действия? Стала бы она перебирать прошлое в поисках настораживающих звоночков или бросилась бы на защиту? Ох, что толку думать: я бы то, я бы это, когда жизнь действительно ставит перед выбором, поступаешь совсем не так, как собирался! Когда-то она была убеждена, что ни при каких обстоятельствах не станет встречаться с женатым мужчиной, и что теперь?

Нет, про Валерия сейчас думать нельзя!

В общем, что товарищи не собрали денег для Кирилла, хоть и отзывались о нем хорошо, – это настораживает. Да, мы благородные, не стали стучать ментам поганым, но лезть из кожи вон, чтобы спасти убийцу, все-таки не будем. Увы, слишком уж активная деятельность по выявлению и искоренению инакомыслия привела к тому, что у большинства серьезно искажено представление о своем гражданском долге. Одни самозабвенно доносят на ближнего, даже если он не в ту сторону чихнул, а другие – наоборот. Для них сообщить любую информацию правоохранительным органам означает совершить предательство. Скорее всего, приятели Кирилла как раз из вторых. Не донесли на товарища, греха на душу не взяли, а дальше менты проклятые пусть сами выкручиваются.

– …Как-то неубедительно, – фыркнула девушка.

Ирина помнила, что зовут ее Наталья, а вот отчество вылетело из головы. Какое-то простое.

– Что вы имеете в виду? – вскинулась Надежда Георгиевна.

– Ну неубедительно это все. Слишком стертая симптоматика для того, чтобы поставить правильный диагноз. Хоть вот эту заколку возьмите – да, нашли под диваном, ну и что? Мало ли таких заколок?

– Представьте, мало, – сказала Ирина, – у нас есть заключение, что данный зажим в Советский Союз не импортировался. И, кстати, изготовлена заколка кустарным способом, а не фабричным, поэтому в мире их немного. Вероятность того, что две одинаковые заколки из партии в сто экземпляров совершенно разными путями попали к жертве и к подозреваемому в ее убийстве – это, извините, такая казуистика, что во сне не приснится.

– И все-таки оно могло произойти, – Наталья с не запомнившимся отчеством азартно улыбнулась, – знаете, у нас в медицине такое, что во сне не приснится, случается минимум через день, то по четным, а то по нечетным! Слушайте, но тут действительно как-то все бледно получается. Ну да, редкая заколка, но не какое-нибудь там Фаберже с личным клеймом мастера и номером изделия. Ну бабка опознала, так, может, этот Мостовой просто мимо шел. Она же не видела, как он нож втыкал в бедную девушку. А все остальное – просто домыслы.

Бабкин поерзал на стуле, принимая величественную позу, и откашлялся:

– До вашего сведения, девушка, несомненно довели, что вы обладаете равными правами с судьей, – процедил он, – но все же не будем забывать quod licet Jovi non licet bovi.

– Я учила латынь в медицинском институте, так что вы меня сейчас вот нисколечко не поразили.

Ирина отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

– И тем не менее помните об этом. Что бы вы сказали, если бы мы с Ириной Андреевной пришли к вам в больницу и начали бы ставить диагнозы, не имея для этого специальной подготовки?

– Да дело-то не в том, у кого какая подготовка, а данных для интерпретации мало! Ни одного патогномоничного симптома. То есть, простите, доказательства.

Ирине стало интересно:

– Простите, как вы сказали?

– Патогномоничный – это симптом, однозначно описывающий определенную болезнь, основание для постановки диагноза. Например, свободный газ в брюшной полости при перфорации или затылочные лимфоузлы при краснухе. У вас это, наверное, когда на одежде подозреваемого находят кровь жертвы или орудие преступления он под кроватью прячет. Одним словом, что-то такое весомое и однозначное.

Тут Надежда Георгиевна расправила складки своего жабо и постучала по столу кончиком шариковой ручки. Ирина с восторгом заметила, что дама положила перед собой тетрадь в сорок восемь листов и даже сделала в ней несколько записей. Вот что значит ответственный подход!

– Вам не кажется, моя дорогая, что вы слишком свободно тут распоряжаетесь? – Голос Надежды Георгиевны был по-учительски тверд. – Мы находимся в суде, а не на кухне, и в первую очередь должны соблюдать регламент.

«Да чтоб ты провалилась, стерва!» – мысленно чертыхнулась Ирина и встала. Позволит она тут кому-то стучать по столу, ага, сейчас, разбежалась!

– Распорядительное заседание, – сказала она громко, – это важная гарантия проверки надлежащей подготовки к всестороннему, полному и объективному исследованию обстоятельств дела. Сегодня никто не спрашивает нас о виновности подсудимого, мы должны решить только одно – готовы ли мы его судить. Мне представляется, что готовы. Да, вы правы, доказательная база довольно скромная, но вам, докторам, тоже приходится ставить диагноз при стертой симптоматике и назначать лечение. Вы же не сидите, не ждете, пока больной умрет и вскрытие все покажет. Так и нам бывает необходимо действовать в сумерках сомнений, а иначе мы предавали бы правосудию только самых тупых, ленивых и беззаботных преступников. Я знаю, что поставить правильный диагноз иногда бывает очень сложно, и даже когда сделаны все анализы, могут оставаться сомнения. Я не призываю вас прямо сейчас эти сомнения разрешить, давайте просто удостоверимся, что у нас есть результаты всех анализов, другими словами, информация по делу собрана вся.

– А как мы поймем, вся или не вся? – спросила Наталья.

Надежда Георгиевна тут же осуждающе покачала головой и одарила Ирину преданным взглядом отличницы.

– Хорошо, давайте пойдем от противного, – Ирина была сама любезность, – доказательств мало, поэтому мы отправляем дело на доследование. Чего мы этим добьемся? Какие вопросы разрешим? Какую соберем новую информацию? Обыски все проведены, возможные свидетели опрошены, доказательства исследованы, обвиняемый допрошен вдоль и поперек. Допустим, он показал бы, что в момент убийства одной из девушек лежал в больнице, а следователь не проверил бы эту информацию, не приобщил к делу справку из стационара, тогда да, был бы прямой резон вернуть дело. Или пресловутая заколка – не провели бы товароведческую экспертизу, так сомневались бы, а вдруг действительно другая девушка потеряла? Вдруг такие заколки в каждом киоске «Союзпечати» продаются? Но благодаря качественно проведенному дознанию мы знаем – это не так. Чем еще может нас порадовать следствие? А, Аркадий Васильевич? Есть у вас идеи, как у помощника прокурора?

Бабкин надулся и ничего не ответил.

– Или вы, Сергей Борисович? – Ирина не удержалась, подмигнула Полохову. – Может, вы порадуете? Что ж, нет так нет. Послушайте, не все так страшно. Сейчас забудьте обо всем, что вам сказали. Есть у нас такой принцип – непосредственность восприятия, поэтому завтра мы с вами начнем сами исследовать все доказательства и улики, будто заново. Если у нас появятся вопросы, мы всегда сможем вызвать новых свидетелей, назначить дополнительные экспертизы, а если так и не придем к единому мнению, то отправим дело на доследование.

С улыбкой заметив, что народные заседатели обладают равными правами с судьей, в том числе и в ее кабинете, Ирина предложила бойкой Наталье приготовить кофе, а сама постучалась к Валерию. Официально – доложить об успешно проведенном заседании, а на самом деле Ирина не видела его сегодня и соскучилась по обещаниям скорой счастливой совместной жизни.

Она подергала дверь – заперто. Странно… Секретарь, с остервенением передернув каретку «Оптимы», бросила, что Валерий Игнатьевич с сегодняшнего дня на больничном, и странно, что Ирина Андреевна до сих пор этого не заметила.

– Вот как? Спасибо.

Мысль, что здоровье Валерия в опасности, пришла к ней только перед зеркалом в туалете. Непонятная какая-то болезнь, вчера вечером он уходил от нее в полном порядке. Что же такое с ним произошло?

Ирина поправила выбившийся из прически локон и внимательно всмотрелась в свое отражение, силясь понять, почему ей совсем не страшно за любовника.

Она же любит его, значит, должна вопреки логике волноваться и впадать в отчаяние. А вот ни капельки, только тупая досада. И горечь от того, что она не жена и не может быть рядом с больным мужем.

Как это несправедливо, что за ним ухаживает та, другая, ненужная и опостылевшая! Ее не любят, с ней не о чем говорить, но именно она подает чай, следит, чтобы муж не забыл принять таблетки, и только ей позволено спросить: «Ну что с ним, доктор?»

Ирина скрипнула зубами. Вообще-то Валерий мог бы ей в кабинет позвонить, даже в присутствии жены, все равно телефон запараллелен. Два слова сказать, мол, как вы там готовитесь к важнейшему процессу без меня, дорогая Ирина Андреевна? Я тут немного прихворнул, но все под контролем.

Он же должен понимать, что она сходит с ума от беспокойства!

– Только вот не сходится что-то, – вздохнула Ирина. Если бы что-то серьезное случилось, весь суд стоял бы на ушах.

Волноваться за Валерия и всем любящим сердцем желать ему выздоровления мешала одна довольно пакостная мыслишка – возлюбленный, настоящий богатырь, никогда не бравший бюллетень, вдруг свалился именно в день начала процесса над Мостовым, ни раньше, ни позже. Совпадение? Скорее всего. Да, ночью проявились симптомы гриппа или давление подскочило. О других вариантах, например, о том, что больничный лист в день начала сложного процесса – это прекрасное оправдание, если что-то пойдет не так, думать очень не хочется.

Войдя к себе в кабинет, она очутилась в эпицентре свары. Надо же, вода в банке еще холодная, а женщины достигли точки кипения.

– А я вам говорю, надо их всех сажать! – вещала Надежда Георгиевна, словно с трибуны. – За растление или за что похуже! Запрещать и сажать, а лучше публично выпороть с десяточек этих охламонов, остальные мигом заткнутся! Ниже травы, тише воды станут!

– Ну и что хорошего? – фыркнула Наташа.

«Бедный Мостовой», – вздохнула Ирина и с любопытством поглядела на роскошную жестяную банку, которую Наташа держала в руках. Ну и кофе, такого даже в заказах никогда не бывает…

– Что хорошего? – не унималась Надежда Георгиевна. – А то, что у них каждая песня – идеологическая диверсия или что похуже! Говно свое вливают нашим детям в головы, те уши растопырили, а мы бездействуем.

– Идеологическая диверсия – это думать, что люди сами не способны отличить говна от пирога, – засмеялась Наташа. – Кофе будете?

– Нет уж, спасибо, сами пейте, – процедила Надежда Георгиевна, – я педагог и точно знаю, что детский ум надо направлять.

– Допустим. Но ребенок способен отличить плохую песню от хорошей.

Ирина примирительно улыбнулась:

– Да, это верно, у детей обычно хороший вкус, во всяком случае, фальшь они точно чувствуют лучше.

– Ну а я о чем!

Вода наконец забурлила, и Наташа, насыпав в Иринину чашку из удивительной банки странный порошок, похожий не на пыль, а на очень мелкий гравий, ловко налила кипятку. Поблагодарив, Ирина взяла чашку и с наслаждением вдохнула ароматный парок.

– Это даже бесхозяйственность, – продолжала Наташа, – ну смотрите, сейчас столько денег народных тратится на подавление рок-движения, это только расходы, прибыли – ноль. А если бы их выпустили из-под пресса, во-первых, сразу сколько человеческого ресурса в КГБ освободилось бы, а во-вторых – легальные концерты и записи принесут огромную прибыль, деньги рекой потекут. Кому плохо-то от этого?

– То есть вы хотите, чтобы наш эфир наводнили какие-то уроды, исполняющие ужасную музыку с кошмарными стихами опаснейшего содержания?

– Так в этом и суть! Исчезнет обаяние запретного плода, люди послушают, да и скажут: знаешь, друг, голоса у тебя нет, мелодия противная, слова дурацкие, а что мы хреново живем, так это мы и без тебя знаем. Станем мы еще деньги за твои пластинки платить, ага, сейчас. А нет прибыли – нет исполнителя.

– Нельзя же все мерить на деньги! – взвилась Надежда Георгиевна.

– А вот и можно! И даже нужно! Когда все начинают мерить на деньги, только тогда и начинается свобода!

«Когда уже эти спорщицы уметутся, – с тоской подумала Ирина, – господи, как хорошо с работягами, посудили и свалили, а педагоги и прочая интеллигенция всю душу вытрясут. Ну вот ты, директор школы, взрослая баба, дома муж тебя ждет, роскошь по нынешним временам, так мчись скорее к нему, но нет, будешь до упора молодое поколение просвещать!»

– Вы рассуждаете как антисоветчица! – припечатала Надежда Георгиевна.

– Вы зато советчица!

– Не надо мне хамить, девушка!

– А не надо совать свои ценные указания во все места, куда вас не просят! Конечно, нельзя все мерить на деньги, нет! Иначе что ж получится, кто угодно может пролезть и заработать? Какой-нибудь дурачок с улицы, у которого ни мамы, ни папы и который еще тысячу задниц не нацеловал на пути к успеху? А вдруг он мой кусок отберет? О боже, нет!

– Вы передергиваете.

– Да что вы? А вы посмотрите вокруг, возьмите хоть искусство, хоть науку, хоть производство. Допустим, профессор Попов изобрел радио, так сразу ему: а кто ты такой, Попов, чтобы изобретать радио? Тут академики сидят, ничего им в голову не приходит, а тут ты со своей фигней лезешь! Ты, может, лауреат? Или член партии? Нет? Ну так и пошел на хер, без тебя умные люди разберутся.

Пряча улыбку, Ирина отпила глоточек восхитительно вкусного кофе. За это угощение она готова была простить Наташе ее болтливость.

– Вы несете чушь!

– Хотела бы, но нет. Ну вот представьте, вас вдруг посетила гениальная идея. А я – доктор наук, директор института, сын директора института, создал тупую классификацию, которую студенты плачут, а выучить не могут, и придумал марксистско-ленинское обоснование аппендицита. Или я вообще ничего не придумал, но написал пятьсот страниц какого-то бреда, а поскольку женат на дочке академика, то этот мой бред рекомендовали в качестве учебника для всех вузов страны. А я ничего не изобрел, ничей не сын и вообще не женат, но зато член партии с двадцати лет, тесно сотрудничаю с КГБ, разоблачил кучу врагов и вас разоблачу, если не станете меня повышать по карьерной лестнице. Зачем нам ваша идея? Это вас в аспирантуру устраивай, а мы уже место нужным людям обещали, потом ученую степень вам присваивай, а у нас зять до сих пор в кандидатах ходит. Да и вообще… Сейчас мы вас пригреем, а потом вас, не дай бог, еще одна идея посетит, так вы и до академика дорастете и нас от кормушки оттесните. Нет уж, идите-ка вы лесом. А идею, кстати, оставьте. Она потом нам самим в голову придет. У вас она, знаете ли, какая-то вредная, идеологически чуждая, а мы ее в корытце плагиата простирнем, и будет самое то.

– Какие глупости! Вы рассуждаете как обиженный ребенок, которому не дают играть со спичками! Вы хотите, чтобы народные деньги тратились на изучение всяких сомнительных гипотез и утопических проектов и чтобы у нас, как на Западе, порождение больного разума считалось искусством?

Наташа улыбнулась:

– Народные деньги у нас много на что тратятся, но я о другом. На Западе один критерий: а можно ли на этом заработать, и жажда наживы – это более прогрессивная и результативная сила, чем жажда удержаться у корыта. Плохо, когда идеология становится ключом к жизненным благам. Все же богатство должно зависеть только от труда и немножко от удачи, а не от образа мыслей. Как там Маркс говорил: товар – деньги – товар? А у нас идеология – блага – идеология, а товара-то и нету!

Надежда Георгиевна поднялась и, поджав губы, стала надевать каракулевую шубу, больше похожую на шкаф с рукавами. «Наконец-то!» – вздохнула Ирина и тоже хотела встать, но директор школы не удержалась, выпустила парфянскую стрелу:

– Я шокирована, что мне пришлось выслушивать все эти антисоветские гадости, и где? В народном суде! – Надежда Георгиевна развела руками. – Не понимаю, как вам, девушка, доверили роль народного заседателя, с вашими-то взглядами, но того, что судья, которая обязана быть безупречна с точки зрения морали и нравственности, не остановила этот поток клеветы, я тем более не могу понять! Я вижу, что у вас, девушка, душа отравлена западными ценностями, вы мечтаете только о деньгах и успехе и ради этого готовы напропалую чернить нашу действительность. С вами все понятно, но вот ваша, товарищ судья, безучастность для меня просто оскорбительна! Советую вам хорошенько подумать, имеете ли вы право терпеть антисоветские разглагольствования в своем присутствии. – С этими словами директор школы гордо удалилась.

– Атас вообще! – Ирина прижала кончики пальцев к вискам. – Зачем вы, действительно, затеяли этот разговор?

– Простите, но она сказала, что неважно, виноват Мостовой или нет, его все равно надо расстрелять, чтобы другим было неповадно растлевать детские души. Вот я и пыталась как-то переубедить эту мегеру…

– Пока один – ноль в ее пользу, – сухо сказала Ирина, поднимаясь, – спасибо за кофе, очень вкусно.

– Не за что. Вы простите, что не сдержалась и невольно вас подставила, но, ей-богу, накипело! У нас один доктор, знаете, настоящий гений, второй Пирогов, а его прямо за человека не считают!

– Бывает. Но все же не нужно этих провокаций.

Они вышли в опустевший коридор, Ирина достала ключи и секунду помедлила, прежде чем запирать кабинет, вдруг звонок от Валерия раздастся именно сейчас. Но телефон молчал, и они с Наташей пошли к выходу под мерное гудение ламп дневного света.

Пока Надежда Георгиевна ехала в троллейбусе, раздражение схлынуло, уступив место материнской тоске. Вдруг Аня вырастет и станет такой же, как эта девка? Тоже будет, закинув ногу на ногу и попивая импортный кофеек, рассуждать о том, что деньги прежде всего. Но это не так, господи, совсем не так! Она же росла в хорошей крепкой семье, видела, что мать и отец любят друг друга, честно трудятся и поступают по совести. Никогда в их семье нажива не стояла во главе угла! Яша профессию выбирал не потому, что врачи хорошо получают. Он с молоком матери впитал, что главное – это с воодушевлением заниматься любимым делом, приносить пользу людям и своей стране, а зарплата – дело десятое. Кстати, когда Аню отправляли в английскую школу, девочка тоже твердо знала: она оказалась там не потому, что с хорошим знанием языка можно потом уехать работать «в загранку», а просто у нее выдающиеся способности к гуманитарным наукам, которые надо развивать. Вот и доразвивались!

Надежда Георгиевна вздохнула, глядя через маленькую дырочку, продышанную пассажирами в причудливом ледяном узоре оконного стекла, как мимо проплывают кобальтовые ленинградские сумерки.

Эх, дети! Вместе росли, только Яша вышел настоящим человеком, а Анька – как кукушонок. И не достучишься ведь теперь…

Зачем только прихворнул несчастный апологет первого блюда Коля? Прямо как на заказ – не хотел присуждать смертную казнь и заболел аккурат накануне. Посмеяться бы такому совпадению, только теперь придется самой с этими противными женщинами работать и слушать гадости от молодой нахалки. Душат у нас, видите ли, гениальных ученых! Знаем мы цену подобным выскочкам, муж от них натерпелся. Наука требует тщательного, скрупулезного подхода, многократных проверок, а не так, что тебе мыслишка в голову пришла, и ты сразу на ней хочешь в рай въехать! Такие-то самонадеянные как раз и расталкивают всех и топят своих учителей. Наверное, девке показалось, будто она что-то придумала, а ее попросили перепроверить, ну и все! Теперь обида на весь мир.

А судья тоже кошка та еще! Надежда Георгиевна ради нее старалась приструнить нахалку, и где благодарность? Даже не посмотрела в ее сторону, будто она пустое место.

Надежда Георгиевна так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как вышла из троллейбуса, и не сразу услышала, что ее окликают. Обернувшись наконец, она увидела, что к ней, оскальзываясь на ледяном мартовском тротуаре, спешит Василий Иванович с красной повязкой дружинника на рукаве куртки. За ним следовали еще два мужика убедительной наружности.

– Давайте мы вас проводим, – сказал Василий Иванович радушно.

Надежда Георгиевна вдруг с удивлением поняла, что здесь, на улице, он совсем не выглядит таким затхлым мужичонкой, как в школе. Наоборот, излучает бодрость и силу, так что даже захотелось с ним пококетничать.

– О, с таким прекрасным эскортом я буду чувствовать себя в полной безопасности.

– Вот и отлично.

Василий Иванович подал ей руку, а его товарищи шли чуть позади.

– Ой, а вам можно так? – спохватилась Надежда Георгиевна.

– Можно, можно. Мы просто патрулируем район, сегодня никакой конкретной цели. А как ваш суд?

Надежда Георгиевна только поморщилась:

– Тоска зеленая. Слушайте, а я и не знала, что вы – отважный борец с преступностью!

Василий Иванович засмеялся:

– Да, это моя страсть! Я очень хотел пойти в школу милиции, но побоялся маму волновать. Я у нее, знаете ли, один.

Надежда Георгиевна вздохнула с сочувствием. Тема единственных сыновей была ей близка, даже ближе, чем хотелось бы.

– Вот и поступил на физмат, но не смог противиться зову сердца и сразу записался в студенческий оперотряд. С тех пор я в деле!

– Какой вы молодец! Но надо же как-то вас в коллективе отметить, поощрить, я не знаю… Может, стенгазету выпустить, это же какой прекрасный пример для всех!

– Прошу вас, не нужно. Я же не для показухи это делаю. Не хочу хвастаться, – Василий понизил голос, – но я не только шляюсь по району, иногда мне поручают более важные задания, так что сами понимаете, реклама ни к чему.

– Да-да, конечно.

– И я был бы вам очень благодарен, если бы вы на работе никому не рассказывали.

– Безусловно! Можете на меня рассчитывать. Нет, ну какой вы все же молодец! – воскликнула Надежда Георгиевна. – Вы настоящий герой, недаром у вас фамилия такая героическая, Грайворонский. Вы, кстати, не родственник?

– Нет. Никакого отношения не имею.

Рука Василия Ивановича одеревенела, напряглась, и сам он помрачнел.

– Извините, просто фамилия редкая, вот я и подумала. Наверное, вам надоели уже с подобными вопросами?

– Что ж, пока у меня действительно из достоинств только звучная фамилия, но я над этим работаю. – Василий Иванович засмеялся довольно неискренне.

– Ладно, простите мне мою бестактность.

К счастью, они дошли до дома Надежды Георгиевны, и она поспешила проститься. Действительно, сморозила! Ах, фамилия героическая! Ну что поделать, если это все равно что Дзержинский или Ленин. Иван Ильич Грайворонский – герой Гражданской войны. Так же как Пушкин – великий русский поэт. Сразу ассоциация.

Но все же неловко получилось. Можно подумать, если Василий Иванович Петров или Воробьев, то его служба в ДНД уже не такая героическая.

Дом встретил непривычной пустотой. Муж готовится к защите докторской, сын с товарищами, будем думать, тоже готовится к занятиям, а дочь гуляет с подружкой Валькой. Бабушка, слава богу, еще неделю в санатории своем вонючем. Надежда Георгиевна сначала злилась: где это видано – по два раза в год поправлять здоровье. Льготную путевку первый раз еще можно выбить, а второй – крайне проблематично. Сейчас пришлось полную стоимость оплачивать, но, ей-богу, оно стоит этих денег. «В следующий раз захочет, обручальное кольцо продам, а отправлю!» – рассмеялась Надежда Георгиевна и закружилась по комнате, как молодая. Ах, стать бы сейчас легче килограммчиков на десять и надеть юбку солнце-клеш, и завертеться так, чтобы было видно коленки. Боже, какие у нее были коленки… Сейчас, конечно, жиром заплыли, да и ни к чему они сорокалетней матери семейства.

Кстати, о юбках! Надежда Георгиевна достала стремянку и поднялась на антресоли. Так, старые обои, лампа, снова старые обои, связки пожелтевших газет, подписка на «Огонек» за черт знает какой год. И попробуй выброси эти бесценные сокровища! Надежда Георгиевна чихнула и достала чемодан со старыми платьями. Сейчас клетка снова входит в моду, а в чемодане как раз лежит солнце-клеш из шотландки. Ане должно быть хорошо, а если не понравится, расчехлим «Зингер», пока бабка в санатории, и быстренько сострочим что-нибудь интересненькое.

Она аккуратно стерла толстый слой пыли с чемодана и только раскрыла его, как вернулась Аня вместе с подружкой. Вид этой девочки огорчал Надежду Георгиевну и приводил в недоумение: дочь, конечно, не сахар, но она умная и тонко чувствующая личность, что привлекло ее в столь примитивном существе?

Начесом и ярким макияжем Валя отдаленно напоминала североамериканского индейца, а одета была хоть и сплошь в «фирму», но крайне безвкусно. Надежда Георгиевна знала, что ее мамаша – главный бухгалтер в «Интуристе», так что ясно, откуда у девчонки шмотки и почему она со своим интеллектом медузы учится в престижной школе. Только вот почему Анька с ней дружит, непонятно.

– Здрась, теть Надь! – сказала Валя, не прекращая жевать резинку.

Надежде Георгиевне захотелось сначала стукнуть девчонку по затылку, чтобы жвачка ее коровья вылетела у нее изо рта, потом умыть под холодной водой, причесать и только после этого здороваться. Но все это должна проделать родная мать, только она целыми сутками пропадает на работе, приносит дочке в клювике все, что та пожелает, и щебечет «моя куколка», «моя куколка». А из куколки-то черт знает что растет…

– Аня, предложи своей гостье чай, – сказала Надежда Георгиевна сухо. На «теть Надь» она откликаться не собиралась.

– Ой, а что это у вас? – бесцеремонная Валя зашла в комнату и уставилась на раскрытый чемодан.

– Это я хотела вечером сшить Ане юбочку из своей старой юбки, – сказала Надежда Георгиевна. Вдруг не все безнадежно и Валя поймет намек и уберется домой?

– А! Отпад! Не, ну клево! Прямо как из музея.

– Почему из музея? Вещи хорошие, просто мне уже не по возрасту, а Аня может носить. Сейчас юбку подгоним, потом достанем вот эту кофточку бабушкину… Аня, это настоящая Франция и настоящие кружева, нечего кривиться!

– Че, правда? – Валя взяла кофточку и приложила к себе. – Прямо как до войны, я в кино видела!

– Видишь, какого качества были раньше вещи?

– Да уж. А у вас они с какого времени?

– Давно. У нас в семье не принято выбрасывать хорошие и памятные вещи.

– Так, может, у вас и с этими, с кринолинами, платья есть? – Валя засмеялась. – Или эти, как их там, для мужиков? Знаете, такие колготки с круглыми шортиками?

Аня тоже засмеялась, а Надежда Георгиевна вспомнила, как сама была девчонкой, тогда действительно насмешить могло все что угодно.

– Представьте, Яша такой приходит в институт в чулочках, пышных таких штанах и камзоле…

– И шляпе с пером, – хихикнула Аня.

– Ага! А друзья такие: Яша, мы тебя не так поняли! А он такой: все нормально, пацаны, мама просто брюки постирала, пришлось папино одеть!

Девочки почти плакали от смеха, Надежда Георгиевна хотела сказать, что не одеть, а надеть, и смех без причины – признак дурачины, но вместо этого расхохоталась сама, представив, как приходит на работу в платье с кринолином и застревает в дверях.

– Ой, девчонки, ну посмотрите, красивые же вещи! – воскликнула она, выкладывая содержимое чемодана на бабушкин стол. – Налетайте! Сейчас еще достану, если ничего не приглянется, хоть посмотрите прежнее качество.

– Аньк, а вот это вообще супер! – Валя взяла летнюю блузку с оборками из шитья. – Прямо модный прикид.

Аня покосилась на мать.

– Конечно, Валечка, бери, если тебе нравится.

Надежда Георгиевна спустила с антресолей второй чемодан и, чуть поколебавшись, достала из шкафа коробку конфет, которую держала, чтобы подарить кому-нибудь, если возникнет необходимость.

Это очень плохо, непедагогично и безответственно – просто сидеть с девчонками, перебирать тряпочки и хихикать, будто не мать, а подружка, но один беззаботный вечер в жизни она себе позволит!

Как только Надежда Георгиевна открыла коробку конфет, зазвонил телефон.

– Наденька?

Голос она не узнала, но Наденькой ее называл только один человек. Сердце екнуло от неприятного предчувствия.

– Да, Павел Дмитриевич, слушаю вас.

– Вы не хотели бы заехать к нам на чашку чаю? Машину я вышлю.

– Павел Дмитриевич, Алексея еще нет дома…

– Будет даже лучше, если вы приедете одна. Надеюсь, это вас не затруднит?

Когда тебя приглашает второй секретарь обкома, как это может затруднить? Со смертного одра вскочишь.

Надежда Георгиевна быстро переоделась, освежила помаду на губах, разрешила Ане с Валей делать с тряпками все, что они захотят, и собралась вниз, ждать машину у парадной. Шофер Павла Дмитриевича представлялся ей важным человеком, которого нельзя задерживать.

– Аня, если придет папа, а я еще не вернусь, скажи, что меня вызвал на беседу Шевелев.

– И ты пойдешь? После того, что он сделал с Мийкой?

– Слушай, ну нельзя же винить одного только Павла Дмитриевича.

– Если бы ты знала то, что знаю я, то поняла бы, что можно, – сказала дочь высокомерно.

– Ну так скажи, что знаешь, а я сама решу, можно или не можно, – вспылила Надежда Георгиевна, – а то взяла моду рака за камень заводить, тайны какие-то, увертки. Господи, да что ты знать-то можешь!

Аня холодно пожала плечами:

– Знаю, только не скажу тебе, потому что ты так пресмыкаешься перед Шевелевым, что тебя ничего не остановит. Даже если я скажу, что он убил десять человек, ты все равно к нему побежишь, как собачка.

– Да чего мелочиться, говори, что сто, десять маловато будет. Сказать, Анечка, можно любой бред, важно доказать.

– Это вообще не проблема.

– Да? Ну так я тебя слушаю.

– Раз ты мне не веришь, то я и говорить ничего не буду! Иди, целуйся со своим Шевелевым, и его шлюху тоже поцеловать не забудь!

Прежде чем Надежда Георгиевна успела что-то сказать, Аня развернулась и скрылась в комнате.

Только заведя машину и тронувшись с места, Наташа подумала: куда бы поехать? Логичнее всего домой, ужинать и спать, но у Наташи были сильные сомнения, что после того, как узнала, что придется быть судьей в деле со смертной казнью, она заснет спокойно. Родители были бы ей рады, но Наташа в последние годы заставила их сильно поволноваться, поэтому теперь лучше к ним приходить только с приятными новостями.

На работу! Там она или увидится с Глущенко, и остальные мысли улетучатся, или поможет дежурной смене. Любимое дело – лучшее средство от тягостных мыслей, а сегодня дежурит Аркадий Леонидович, он с удовольствием даст ей оперировать, а если не случится вдруг ни одного экстренного случая, то сунет пачку историй – эпикризы писать.

Наташа столкнулась с Альбертом Владимировичем на пороге комнаты дежурного хирурга. Он шел, как всегда, быстро и тормозить перед ненавистной аспиранткой не стал. Наташе даже на секунду показалось, что он хотел захлопнуть дверь перед ее носом, но она все-таки вошла.

– Лицо болит, – сказал Глущенко Аркадию Леонидовичу, энергично потирая лоб.

– Что так?

– Да онколога замещаю, улыбаюсь пациентам, вот лицо с непривычки и болит.

Аркадий Леонидович сочувственно покачал головой:

– Тяжело тебе. О, здравствуй, Наташенька!

Наташа поздоровалась и сказала, что хочет поработать.

– Девочка, а ты песочницу не перепутала? – схамил Глущенко.

Наставник попытался сгладить ситуацию:

– Альберт, ну зачем ты так? Надо быть добрее. Еще Лев Толстой говорил, что мы любим людей не за то добро, что они нам делают, а за то добро, что им делаем мы.

– Не знаю, я вообще не люблю людей, ни за то, ни за это. А цитата не точная. Чтоб не соврать, в библиотеке посмотри.

– Сейчас, разбежался. Наташенька, не обращай внимания на этот гибрид Печорина и Пирогова. Пусть он уматывает в операционную, а мы с тобой сядем уютненько, попишем эпикризики, кофейку попьем…

– Счастливо оставаться, – буркнул Глущенко и был таков.

Писать истории никто не любит, но Наташа понимала, что это необходимо. Кроме того, существовало негласное правило – чем больше писанины взял на себя молодой специалист, тем больше у него шансов встать у операционного стола и тем быстрее ему дадут оперировать самостоятельно. Аспирант или ординатор освобождает своему наставнику время тем, что пишет для него истории, а наставник, в свою очередь, потратит это время на обучение молодого доктора в операционной. Ему значительно проще сделать аппендэктомию за десять минут самому, чем целый час стоять на месте ассистента и терпеливо объяснять, что так пинцет не держат, а в кольца иглодержателя пальцы не суют, и прочие подобные нюансы, которые забывают дать в институте.

Поэтому Наташа без возмущения занималась бумажной работой. Аркадий Леонидович в этот раз подсунул ей пачку типичных историй: поступил с клиникой того-то, диагноз подтвержден так-то, операция такая-то, послеоперационный период без осложнений, выписывается на амбулаторное лечение, данные обследования такие-то. Писать по этой болванке не требовало умственных усилий, и потихоньку Наташины мысли стали возвращаться к сегодняшнему суду. Дорого она дала бы, чтоб больше там не появляться! Во-первых, не хотелось судить беднягу, против которого особо и не было свидетельств, а во-вторых – стыдно за то, что ввязалась в спор с оголтелой коммунисткой. А тут такое дело – если уж эта идеология зашла в голову, то к другим аргументам человек становится невосприимчив, нечего было даже начинать. А она зачем-то ввязалась в спор и судью подставила. Эта жаба в жабо может и кляузу написать. Или гневное письмо возмущенной общественности, или стукануть по-тихому. Все-таки не зря папа советует поступать по совести, но на словах быть как можно скромнее.

Тут размышления ее прервал звонок местного телефона.

– Ого, дела, – сказал Аркадий Леонидович, – Сашеньке что-то поплохело на операции, Глущенко нужен ассистент. Наташ, может, сходишь?

– Я?

– Ну не я же! Я старенький, и не по чину мне.

– Да он же меня терпеть не может.

– Подумаешь! Мне тоже много кто не нравится, так что ж теперь, на работу не ходить? Давай беги скорее.

Наташа помчалась со всех ног. Вбежала в ординаторскую оперблока, переоделась в робу, схватила маску, убрала волосы под колпак и влетела в операционную. Краем глаза зацепила Ярыгина: тот сидел в моечной на низкой скамеечке, красный, и тяжело дышал. Наташа уловила исходящий от него острый запах, его не смогла перебить даже ватка с нашатырным спиртом, которую Саша держал в руке. Ярыгин махнул ей рукой, мол, все в порядке, иди мойся. Наташа схватила брусочек хозяйственного мыла и щетку. У стола, кажется, все нормально, Глущенко потихоньку работает, а операционная медсестра заступила на место ассистента и помогает ему. Есть время обработать руки по инструкции. Закончив мытье и тщательно просушив руки стерильной салфеткой, Наташа перевернула песочные часы и опустила кисти и предплечья до локтей в ведерко с первомуром. Пока шла экспозиция, Наташа снова посмотрела на Сашу. Кажется, он потихоньку приходит в себя. Краснота немного схлынула, и дышать он стал спокойнее. Что ж это такое было с ним? У женщины сразу предположили бы беременность, но тут… Эндокринные какие-то нарушения?

– Пил вчера, – сказал Ярыгин в ответ на ее внимательный взгляд.

– А, извини.

Время экспозиции вышло, и Наташа, держа руки перед собой, подошла к столу. Сестра подала ей салфетку и хищно смотрела, чтобы Наташа, осушив руки, бросила ее в таз, чтобы потом не спутать счет.

Наташа была готова ко всему: что Глущенко пошлет ее подальше и потребует другого ассистента или просто оскорбит, но он, держа тампон на ране, пока сестра подавала халат, смотрел Наташе в лицо странным тоскливым взглядом.

– Да нет, не может быть, – тихо сказал он, – нет, отставить.

Сердце Наташи сжалось – а ведь действительно он первый раз видит ее в маске!

– Бери крючки, – скомандовал Глущенко, – и сейчас меня не бойся. Не обижу.

– Водяное перемирие?

– Рот закрой.

Она растянула края раны, стараясь предугадать каждое движение Альберта Владимировича. Он выполнял тромбэктомию, и ход этой операции был Наташе знаком. Она, безнадежно влюбленная, читала всю литературу по той области хирургии, которой занимался Глущенко.

Работали молча и слаженно и справились быстро.

– Слушай, может, и действительно по наследству тебе передалось, – фыркнул Глущенко, стягивая перчатки, – хорошо помогала.

– Спасибо, Альберт Владимирович.

– Только чтобы я больше в своей операционной тебя не видел, договорились?

– Но…

– Без «но».

– Ладно. Протокол напишем?

Глущенко кивнул. Они в четыре руки записали операцию, в историю и в журнал, Альберт Владимирович откинулся на спинку стула, а Наташа поднялась.

– Слушай, – окликнул он, когда она уже стояла на пороге, – тут не в тебе дело, ты вроде нормальная девчонка оказалась. Но я очень тебя прошу – в операционную ко мне не приходи.

– Да хорошо, договорились уже.

Надежда Георгиевна вернулась, когда в программе «Время» передавали погоду. Валя давно ушла домой, Анька закрылась в комнате, а муж сидел перед телевизором с остывшим чаем, и Надежде Георгиевне стало неловко, будто она вернулась от любовника.

– Ну что тебе сказал наш небожитель?

– Ой, ни за что не угадаешь! – Она принужденно засмеялась.

– Хорошее или плохое, не томи! Связано с моей защитой?

Надежда Георгиевна вздохнула. Чем ближе становилась дата защиты диссертации, тем больше муж нервничал. Кандидатская у него прошла без особых затруднений, а вот докторская… То хорошую тему уводили из-под носа, то не включали в план работы кафедры, то научный консультант вставал на дыбы, в общем, докторская давалась тяжело. Свекровь даже плакалась Нине Михайловне, но та отказалась просить Павла Дмитриевича за Алексея, и отношения между дамами несколько обострились. Но сейчас вроде бы дело двигалось к победному концу, а муж уже просто по привычке боялся, что возникнет какое-нибудь новое неожиданное препятствие.

– Нет, не волнуйся, о тебе речи не было, – Надежда Георгиевна погладила мужа по плечу и поставила чайник кипятиться, – знаешь, я столько передумала, пока ехала, столько разных гипотез перебрала! Может, думаю, он Мийку хочет помянуть, или об Ане решил позаботиться, или вспомнил, что я единственная нормально к его новой жене отнеслась, и теперь решил нас подружить… Всякие безумные варианты перебрала, а оказалось знаешь что?

– Что?

– Он узнал, что я в суде заседаю и мы рассматриваем общественно важное дело. Нет, ну конечно, сначала вежливость проявил, мол, как вы поживаете, как детки, бабушка, ах, Наденька, не забуду, как вы тепло отнеслись к нам после смерти Мишеньки. Я прямо испугалась, но тут-то он меня и огорошил! Вы, говорит, народный заседатель! Я прямо так и села, ничего себе, второй день всего, а Шевелев уже в курсе!

– Да уж, – муж покачал головой, – знаешь, а не исключено, что он интересуется нашими делами, потому что завидует. Мы, конечно, не достигли таких высот, как он, зато у нас в семье все хорошо.

– Тьфу-тьфу, Алеша, разве можно такое вслух говорить! – Для гарантии Надежда Георгиевна постучала по краешку стола. – В общем, он меня вроде как напутствовал, чтобы я проявила мужество.

– В смысле?

– Алешенька, я не знаю, можно ли с тобой говорить о деле, – улыбнулась Надежда Георгиевна, – я спрошу завтра у судьи, и если она разрешит, все тебе расскажу.

Муж кивнул. Он не был особенно любопытен.

– Слушай, – спохватилась Надежда Георгиевна, – а ты помнишь новую жену Шевелева, какая она высокая и худая? В наше время совсем не было таких девушек, правда? Ну, может, одна на весь университет, так это считалось уродство, макарониной дразнили, доской или еще похуже, а теперь, извольте, эталон красоты.

– Тоже мне, эталон, два метра сухостоя, – фыркнул Алексей.

– И такое чувство, что спрос рождает предложение, – продолжала Надежда Георгиевна, которой не хотелось больше вспоминать разговор с Шевелевым, – вокруг становится все больше и больше подобных дылд. В школе у меня в параллели хоть одна да есть такая. И всем плевать, что головка маленькая, как у ящерки, а рожица так просто недоделанная. Главное – ноги тощие и длинные и жопка с кулачок, вот это красотища.

– Ну это все пройдет, – зевнул муж, – а пойдем-ка, моя дорогая, спать.

Ирина не очень любила подготовительную часть судебного разбирательства, главным образом потому, что приходилось очень много говорить. Оглашать сущность дела, разъяснять всем права, предупреждать об ответственности… И все это необходимо не бормотать себе под нос, а декларировать громко и внушительно. У Ирины же был тихий, нежный голосок, скромное самомнение и ни малейшей тяги к актерству, поэтому она сильно утомлялась, олицетворяя советское правосудие. Зато в процессуальных тонкостях Ирина не терялась. За все время работы у нее не было ни одного отмененного приговора, прежде всего потому, что она скрупулезно соблюдала все формальности. Проверка явки в суд, проверка своевременности вручения обвинительного заключения подсудимому, проверка полномочий, разъяснение прав, заявление и разрешение ходатайств – все это Ирина выполняла безукоризненно и осмысленно. У нее мелькнула даже мысль, не заявить ли отвод идиотам Бабкину с Полоховым или, на худой конец, самой себе, но оснований не нашлось.

Чем больше Ирина думала над процессом, тем менее убедительной представлялась ей система аргументов обвинения. Убери заколку – и вся пирамида рассыплется. Ну приставал к малолетке, с кем не бывает, может, она выглядит на двадцать пять, а если накрасится, так и на все сорок. Ну кортик у какого-то растеряхи сперли, пока Мостовой служил. И что с того? Вот если бы кортик нашли при обыске, другое дело, а так не аргумент. Две жертвы из шести были знакомы с творчеством группы «Мутабор» – что ж, в популяции, наверное, как раз около тридцати процентов слышали или знают о существовании этого подпольного коллектива.

Приставал к девушке, имея нож в кармане, ну так в кармане же!

Бабка какая-то видела его около места преступления примерно во время преступления. Уже получше. Вот если бы еще другой свидетель не заболел и был способен опознать Кирилла! Но, с другой стороны, Мостовой мог оказаться там с совершенно невинными целями, он же живет неподалеку.

Все мелочи, мелочи, но одно к одному. Всех подряд в изнасиловании не обвиняют, и редкие заколки кустарного производства, тем более с волосом, по групповой принадлежности совпадающим с жертвой преступления, обнаруживаются под диваном не у каждого мужика в городе.

Мостовой успешно поступил в вуз, и хоть не стал продолжать учебу, все равно занимается умственной деятельностью – пишет музыку и стихи, значит, интеллектуально он стоит довольно высоко. Другими словами, мозгов хватает, чтобы избавляться от улик и хранить орудие преступление там, где искать не станут. Может быть, это какое-нибудь дупло в старой сосне неподалеку от дачи, может, заброшенный дом в деревне, располагающейся вообще не на Карельском перешейке. Может, склеп на кладбище. Если бы наружка подольше походила за Мостовым, он бы вывел сыщиков на свой тайник, но ребята поторопились, и как их за это винить, жизнь человека дороже любых доказательств.

Ирина вздохнула. Гособвинитель, пустой человек, заполняет пустоту пустотой. На суд будет обрушена лавина никому не нужной информации. Вызвана тетка первой жертвы, от которой она ушла навстречу смерти, подружка второй девочки, отец второй девочки вообще непонятно зачем. Сестра третьей жертвы расскажет про заколку, это будет, пожалуй, ключевое свидетельство, по этому же случаю вызвана медсестра, с которой девушка общалась по поводу работы в день своей трагической гибели. Бедная студентка ЛИТМО мало что иногородняя, так еще была такая нелюдимая, что о ней некому даже рассказать в суде, но на всякий случай в качестве свидетеля пригласили научного руководителя. Про участкового терапевта будет говорить муж, а про несчастную последнюю девочку – родители и подружка. Девушка, при попытке пристать к которой взяли Мостового, тоже вызвана. Сначала будут давать показания представители потерпевших, потом спасенная девушка, потом глазастая бабулька, ну а дальше уже люди из окружения Кирилла, эксперты и специалисты. Очень бы хотелось вызвать в суд молодого человека, с которым за несколько дней до гибели поссорилась первая девушка, но Бабкин заявил, что смысла в этом нет, и взглянул очень многозначительно. Ирина сказала, что парня никто ни в чем не обвиняет, но он может знать о своей девушке больше, чем родители, и то, что его не допросили повторно, когда вышли на личность Мостового, является одним из немногих недочетов в целом добросовестно проведенного следствия. «Поверьте, Ирина Андреевна, делать этого было не нужно», – ответил Бабкин с некоторым даже высокомерием.

Приличный адвокат заявил бы ходатайство о вызове молодого человека в суд, но Полохов есть Полохов.

Ирина думала, не пригласить ли малолетку Дементьеву, с подачи которой Мостовой попал в поле зрения правоохранительных органов. Только смысл? Это всего лишь оперативная информация, ничем не подкрепленная, а изнасилование, даже если оно и совершилось, не имеет отношения к тем преступлениям, в которых обвиняют Мостового. Татьяна несовершеннолетняя, мороки с ее показаниями куча, а толку – ноль. Или все же нужно было вызвать?

Сон не шел, она закуталась в платок и отправилась на кухню. Сегодняшнее похмелье напугало Ирину, и она поклялась себе, что больше никогда не станет пить. Бокал-другой по праздникам, а в одиночку – ни при каких обстоятельствах.

Но чего-то хотелось, и Ирина сделала себе чаю. Вдруг увидела на полке с кулинарными книгами первый том «Проклятых королей» и ужаснулась: господи, она начала их читать месяц назад, а потом даже не вспомнила, куда положила. Хваталась за рюмку каждый вечер, какой позор! Ну все, слава богу, очнулась.

Ирина погладила синюю картонную обложку – сколько интересного скрывается под нею! Ох, был бы Валерий сейчас рядом…

Как все же обидно, что он взял больничный именно теперь, когда его помощь и совет так необходимы. Тут до Ирины дошло, что она имеет полное право звонить Валерию домой. Судья, ведущая важнейший процесс, просто обязана информировать своего руководителя.

Кирилл Мостовой оказался совершенно обычным парнем, так что даже если бы Ирина возомнила себя великим физиономистом и человековедом, ничего не прочла бы в этом простом лице.

Предварительное заключение и угроза смертного приговора не оставили на Кирилле своей печати. Он не горбился, не отводил глаз, не заискивал взглядом, но и нарочитой дерзости в нем тоже не было. Нет, пожалуй, для обычного человека он слишком уж спокоен.

Ирина вдруг обратила внимание на его сильно выступающий подбородок с ямочкой и невольно улыбнулась. Если Полохов ее подбородок называл мефистофелевским, что он скажет об этом? И спина гребца, кстати, тоже у Мостового присутствует.

Она быстро погасила улыбку, но, взглянув в спокойные серые глаза Кирилла, подумала, что при других обстоятельствах пошла бы на свидание с этим молодым человеком, если бы он ее пригласил.

Только сейчас нужно решить совсем другой вопрос, и тут ни в коем случае нельзя полагаться на интуицию и личную симпатию. Следователь еще может позволить себе довериться чутью, судья – ни в коем случае. Беспристрастность прежде всего, с каким бы достоинством ни вел себя Мостовой, к доказательству его вины это не имеет ни малейшего отношения.

В первых рядах сидели родные и близкие погибших девушек. Вот пожилая пара, держатся за руки, губы плотно сжаты, вот молодой мужчина с усталым лицом, вот юная красавица… Ирина взглядом выхватила из толпы всего несколько лиц, но знала, что все они сейчас смотрят на нее с надеждой, что она предаст преступника справедливому наказанию, и тогда боль утихнет.

Только вот не утихнет. Легче не станет, и покой не наступит, но родные узнают это после приговора, а сейчас ждут от нее возмездия, как лекарства.

Ирина покосилась на своих заседательниц. Наташа грустная, тихая, а вот Надежда Георгиевна полна энтузиазма. Смотрит на Мостового так, будто уже готова зачитать приговор и самолично привести в исполнение. Вообще очень внушительная дама, наверное, со стороны кажется, будто они перепутали и на месте судьи должна сидеть именно Надежда Георгиевна.

Первая неприятность случилась уже на этапе установления личности подсудимого. После удаления свидетелей из зала Ирина, как положено, спросила у Мостового его анкетные данные и перешла к обстоятельствам, характеризующим личность подсудимого. Она думала, что это пустая формальность, но вдруг на вопрос о правительственных наградах Мостовой ответил, что награжден медалью Ушакова.

– Почему же в деле этого нет? – удивилась Ирина.

– Меня не спрашивали, а я не подумал, что это имеет какое-то значение.

«Полохов, сука, – мысленно чертыхнулась Ирина, – должен был хоть этот момент да прояснить. Ладно, подадим запрос. Признал бы Мостовой сейчас себя виновным, чистосердечное признание и деятельное раскаяние плюс государственная награда равно пятнадцать лет. Любой адвокат, если не полный идиот, этот вариант бы прокачал. Сейчас сделаем перерыв между предварительной частью и судебным следствием, может, Полохов все-таки сообразит».

После оглашения обвинительного заключения Мостовой сказал, что обвинение ему понятно, но виновным он себя не признает. В сторону своего адвоката он даже не посмотрел.

Ирина вздохнула. Что ж, легко не будет. Быстро установив порядок исследования доказательств, приступили к допросу подсудимого.

– Мне нечего вам сказать по существу дела. – Кирилл развел руками, и Ирина невольно заметила, какие они у него длинные. Очень удобно парень сложен для нанесения внезапных ножевых ударов.

– Вы утверждаете, что никогда не видели убитых девушек? – спросил Бабкин, насупив брови. Наверное, ему казалось, что он олицетворяет собой неумолимую силу закона, но выглядел он просто самодовольным дураком, напыщенным больше обычного.

Ирина посмотрела в зал суда. Народу собралось порядочно. Наверное, семьи погибших девушек пришли в полном составе, и друзья тоже. Суд – серьезное испытание для родных, тут необходимо поддерживать друг друга. Остальные – это зеваки и журналисты. Кто из них кто, трудно сказать, да это и не нужно. Нельзя смотреть на родственников жертв и проникаться к ним сочувствием, все, что может помешать беспристрастному и взвешенному суждению, должно быть отброшено.

– Я не был знаком ни с одной из них, – сказал Кирилл спокойно, – только слышал, что в районе действует маньяк, и в тусовке говорили, что одна девушка из наших стала его жертвой, но на этом все. Больше я ничего не знал, пока меня не задержали.

– Расскажите об этом.

– Шел домой, а когда увидел, как девушка сворачивает в глухой двор, предложил проводить.

– И все?

– Ну, может, думал познакомиться.

– Вы сказали ей, что одной ходить опасно, потому что по улицам бродит маньяк?

– Да, сказал.

– Откуда вы владели этой информацией?

Ирина поморщилась. Если уж Бабкин начал говорить изысканно, то не остановишь.

– Я завладел этой информацией от своих соседок по квартире, – сказал Мостовой серьезно.

– То есть вы верите всем слухам и сплетням, на распространение которых столь падки пожилые женщины?

Мостовой пожал плечами:

– Мои соседки – совершенно нормальные люди. А кроме того, был уже поздний вечер, темно, а двор как будто специально спроектирован для преступлений. И без маньяка девушка серьезно рисковала, поэтому я решился.

– А нож у вас зачем был при себе?

– Он всегда при мне, если я не забываю его переложить из одной куртки в другую.

– И часто вам приходится им пользоваться?

Кирилл задумался.

– Знаете, нет, – сказал он после долгой паузы, – почти никогда.

– Так зачем же вы его с собой носите?

– Трудно сказать… Привычка, или, скорее, талисман. Отец говорил, что никогда не знаешь, что ждет за порогом, поэтому мужчина должен быть во всеоружии.

Бабкин надулся, картинно развел руками и выдержал такую долгую театральную паузу, что Ирине стало за него неловко.

– Продолжайте, Аркадий Васильевич, – сказала она.

Бабкин перешел к опознанию. Мостовой ответил, что не помнит, где был в тот день, но вполне допускает, что свидетельница могла видеть именно его. Там как раз пролегает его привычный маршрут на электричку, а идет он обычно на автопилоте, погрузившись в свои мысли. Ну а дни в основном похожи один на другой, и со временем забывается, что когда было.

– Если бы я был внимательнее, возможно, смог бы спасти девушку, – вздохнул Кирилл.

Бабкин отреагировал на удивление быстро:

– Как же вы тогда заметили, что девушка сворачивает в опасную подворотню, и решили проводить ее, если вы такой задумчивый?

– Я задумчивый, но не сумасшедший, – Мостовой усмехнулся, – о чем, кстати, у вас имеется соответствующее заключение.

Бабкин поинтересовался, считает ли Мостовой себя физически сильным человеком, и задал еще несколько таких же беспомощных вопросов. То ли не готовился к заседанию, то ли просто не способен ничего из себя выжать.

Полохов вопросов к подсудимому не имел, чему Ирина не удивилась. Зато включилась Надежда Георгиевна.

– Скажите, Кирилл Вениаминович, – спросила она неожиданно мягко, – а за что вы получили государственную награду?

– За личное мужество при исполнении воинского долга. Боюсь, что больше ничего не могу сказать.

– Почему?

– Не имею права разглашать эти сведения.

После Мостового пригласили отца последней девушки. Ирина слушала и никак не могла понять, зачем Бабкину понадобилось издеваться над человеком.

Он только потерял дочь, еще не оправился от удара, а теперь закон, который должен быть на его стороне, должен поддерживать его и защищать, вытаскивает его на свидетельское место и заставляет публично признавать, что дочь вовсе не была хорошей девочкой, а совсем наоборот.

Он стоял, вцепившись в кафедру обеими руками так, что костяшки пальцев побелели, смотрел в пол и говорил так тихо и медленно, что Ирина почти физически чувствовала боль, которую сейчас испытывает этот человек. Но формальных оснований прервать Бабкина у нее не нашлось.

Наконец пытка закончилась, и свидетелю позволили сесть рядом с женой. Ирина заметила, что он хотел взять ее за руку, но женщина отодвинулась и сжала руки в замок.

Затем в порядке исследования доказательств почему-то оказалась подружка последней убитой девушки. Ирина нахмурилась – как она могла такое пропустить? В первую очередь должны быть опрошены представители потерпевшей стороны, то есть ближайшие родственники, а подружка это всего лишь подружка, даже очень-очень близкая.

Задумалась о государственной награде Мостового, вот и допустила еще не ошибку, но уже ляп. Внимательнее надо быть!

В зал суда вошла девушка, про которую первое, что приходило в голову, – это определение «приличная».

Не полная, но приземистая, коренастая, очень простое круглощекое лицо, русые волосы, заплетенные в косу, – не уродина, а просто никакая. Может быть, гуляя со своей подружкой, свидетельница красилась и одевалась эпатажно, но сейчас она выглядела как настоящая советская девушка, даже комсомольский значок не забыла приколоть к серому сарафану с крылышками.

Странно, что погибшая, судя по фотографиям, бывшая на редкость красивой девушкой, дружила с этой простушкой.

– Да, Аня увлекалась рок-музыкой, – сказала свидетельница, – но дело было не в этом.

– А в чем? – осклабился Бабкин.

– В том, что она еще в школе влюбилась в Мостового, – заявила девушка, – и очень хотела с ним познакомиться.

– И она с этой целью ходила в кафе на углу Невского и Владимирского, так называемый «Сайгон»?

– Ну да.

– А вы тоже с нею ходили?

– Да, но я только чтобы ее подстраховать. Я все время ее отговаривала, переубеждала, что нечего там делать, но Аня меня не слушала. Ну а бросить ее одну я тоже не могла.

– И что ж, удалось вам познакомиться с Мостовым?

– Нет. На нас там никто не обращал внимания. Ну, может, поглядывали, но знакомиться не подходили, а мы с Аней первые стеснялись. Она все мечтала хоть как-то зацепиться в этой тусовке, сначала хоть с каким-нибудь мелким человечком законтачить, ну а дальше уж стать своей. У нее были надежды на свои переводы песен. Аня хорошо воспринимала на слух тексты, записывала и переводила. Еще говорила, что если бы люди у нас знали, какие глупые тексты песен у заграничных групп, то и слушать бы не захотели. Она вообще не такая была, не развязная. Со стороны могло показаться, что она чуждую музыку слушает, бегает по тусовкам, но это все было только ради того, чтобы познакомиться с Кириллом Мостовым. Если бы у нее это получилось и он бы на нее запал, то она бы сидела дома, борщи варила и Зыкину слушала.

Ирина покосилась на Мостового. Он впервые с начала процесса утратил свою невозмутимость. Опустив глаза и сгорбившись, он комкал в руках носовой платок.

– Гражданин Мостовой утверждает, что никогда не был знаком с вашей подругой и даже не подозревал о ее существовании, – сказал Бабкин. – Каким же образом она в него влюбилась? Все же он не киноартист.

– Сначала она услышала кассету с его песнями и прямо как с ума сошла. У нее дома не было магнитофона, так она ко мне приходила слушать, пока родители не подарили. А у нас в классе была девочка, так ее старший брат прямо фанат рока и вхож в тусовку. Ему Аня нравилась, поэтому он один раз взял ее на квартирник группы «Мутабор». Анька после этого вообще пропала. Она надеялась, что Павлик будет ее и дальше водить, но он сказал: или ты моя девушка, или разбежались.

– И?

– И они разбежались. Тем более что у него толком знакомств-то и не было, так, понты одни.

– А вы не думаете, что ваша подруга все же могла познакомиться с гражданином Мостовым?

– Ну что вы, нет, конечно! Я бы знала.

– А если бы они случайно встретились на улице, она могла бы подойти к нему первая?

– Не знаю даже, – свидетельница нахмурилась, – если бы мы с ней были вместе, то подошла бы, наверное. А одна, может быть, и растерялась…

Бабкин кивнул. Взглянул на Мостового, потом в зал, потом зачем-то переложил у себя на столе бумаги и снова посмотрел на подсудимого.

– А как вы думаете, – произнес он наконец, – если бы гражданин Мостовой сам подошел на улице к вашей подруге, она отнеслась бы к нему благосклонно?

– Ну конечно же! Она только об этом и мечтала!

– И она пошла бы с ним в темный двор?

– Да она бы с ним в ад пошла, если бы только он ее позвал!

Тут мать погибшей девушки встала, тонко вскрикнула, пошатнулась и осела на руки мужа. Наташа вскочила, побежала к женщине, а Ирина быстро закрыла заседание.

Надежда Георгиевна вышла из суда в тяжелом настроении. Врач «Скорой» не нашел у несчастной матери ничего серьезного, но все-таки предложил госпитализацию. Та отказалась, и вторая заседательница повезла ее домой на своей машине. Просто удивительно, что эта расфуфыренная девка оказалась столь отзывчивой.

Сегодня, прикоснувшись к чужой боли, Надежда Георгиевна вдруг поняла, что отвечает за справедливость приговора не только перед советским народом, но и перед совершенно конкретными людьми – родными погибших девушек. Эти люди, страдающие от потери самого дорогого, что есть на свете – детей, убитые, раздавленные горем, все же нашли в себе мужество явиться на процесс и дать показания ради торжества справедливости, так что она просто не имеет права не оправдать их надежд.

Уныние и тревогу не хотелось нести домой, поэтому Надежда Георгиевна решила зайти в школу – проверить, как она там стоит без нее, а заодно немного развеяться.

Уроки давно закончились, лишь на первом этаже еще работала продленка, поэтому в гардеробе оставались заполненными вешалки начальной школы, а на стороне старшеклассников висело всего несколько курток.

Надежда Георгиевна заглянула в столовую, где как раз ужинали бедные «продленщики», пожелала детям приятного аппетита и поднялась наверх, к бюсту Кирова. Что ж, слово из трех букв на месте, никуда не делось, и похоже, с тех пор, как она ушла в суд, никто тут ничего не обновлял. То ли не замечают педагоги, то ли делают вид, что не замечают. Да и ладно. И она сделает вид, будто ничего нет.

Подмигнув гипсовому Сергею Мироновичу, Надежда Георгиевна отправилась в учительскую. Она сама не знала, кого хотела бы застать, но уж точно не Ларису Ильиничну, которая сидела за столом завуча и попивала кофеек.

– Надеждочка Георгиевна, дорогая, какой сюрприз, – захлопотала русичка, – а я сижу, к родительскому собранию готовлюсь, скучаю, а тут вы! Давайте я вам сейчас приготовлю, что хотите? Чаю или кофе? Лучше чай, мне тут из Москвы друзья настоящую «Бодрость» привезли.

– Спасибо, не беспокойтесь.

– Ну как же! На улице-то вон какой холод.

– Хорошо, сделайте что-нибудь, если вам не трудно.

Приняв из рук Ларисы Ильиничны чашку чаю, Надежда Георгиевна опустилась на старинный кожаный диванчик, стоящий в простенке.

– Ну как вы там судите? Интересно?

Надежда Георгиевна покачала головой:

– Очень трудно, Лариса Ильинична.

– Да что ж там трудного? Не какой-нибудь там суд присяжных у нас, слава богу, где перед простофилями спектакли разыгрываются. У нас настоящие профессионалы работают, они все досконально изучают, прежде чем отправить дело в суд, поэтому будьте уверены – раз судят, значит виноват!

Надежда Георгиевна молча отпила действительно неплохого чаю. Дело известное – чем глупее человек, тем в большем количестве областей знаний он считает себя компетентным, тем категоричнее его суждения и тем с большей страстью он дает советы. Надежда Георгиевна даже немножко гордилась, что вывела эту закономерность и про себя называла ее «триада дурака».

– Так я что хочу сказать, Надеждочка Георгиевна, вы на это все смотрите как на отпуск. Пусть судьи решают, в конце концов, они за это зарплату получают побольше, чем наша с вами, а ваше присутствие это просто формальность. Сидите, отдыхайте.

– Ну как же, Лариса Ильинична. По закону у народного заседателя равные права с судьей.

– Так то по закону, Надеждочка Георгиевна, а в жизни-то иначе. Так я что хочу сказать, вы просто привыкли руководить нами и сами принимать решения, вот вам по инерции кажется, что всюду так.

– А вы откуда знаете, что мне кажется?

– Так у меня мама была заседателем лет семь назад. Тоже пошла такая вся воодушевленная, но ей быстро объяснили, что к чему. Что она просто стул занимает, а так – пустое место.

– Знаете, Лариса Ильинична, я была бы рада почувствовать себя пустым местом, – вздохнула Надежда Георгиевна.

Русичка встала, взяла косметичку и подошла к зеркалу – наводить красоту перед собранием.

– Я ж и говорю, что вам это нелегко. – Лариса достала пузырек с настоящей французской тушью «Луи Филипп», и зависть кольнула Надежду Георгиевну прямо в сердце. В конце концов, она солидная дама, директор школы, а до сих пор вынуждена плевать на черный брусочек, как школьница перед дискотекой.

А тут достала голубой флакончик, открыла синюю крышечку, в которой вмонтирована изящная круглая щеточка, несколько легких движений вокруг ресниц, и до вечера можно не бояться черных потеков на щеках.

– Вы уж там не напрягайтесь, – продолжала Лариса Ильинична, – смысл зря энергию расходовать, все равно, как судья скажет, так и будет.

– Спасибо.

– Вы лучше отдохните и скорее на работу возвращайтесь, а то плохо без вас, все наперекосяк идет. – Последние слова Лариса произнесла неразборчиво, потому что подкрашивала губы. Помада у нее тоже была фирменная, но почти закончилась, поэтому приходилось наносить ее с помощью спички.

– Что именно идет наперекосяк? – встревожилась Надежда Георгиевна. Она-то считала, что наладила работу школы достаточно хорошо, чтобы та не засбоила на третий день ее отсутствия.

– Пока вроде все в порядке, но я вот прямо чувствую, как не хватает вашей твердой руки. Грайворонский вон совсем распоясался. С детьми он, видите ли, дополнительно занимается. Знаем мы эти занятия!

– Лариса Ильинична, можно только приветствовать, что Василий Иванович занимается с одаренными учениками.

– Ой, я вас умоляю! Он им там запудривает мозги всякой ересью диссидентской! Думаете, эти математические гении все как с цепи сорвались литературу обсуждать, это просто так все? Совпадение? Это Грайворонский их науськивает. Учит мыслить нестандартно и самостоятельно. Вот на черта? Пусть сначала школу закончат и в вуз поступят, а потом уж мыслят хоть нестандартно, хоть как.

Надежда Георгиевна хотела сказать, что кто не мыслит, тот не побеждает на городских олимпиадах и не подтверждает прекрасную репутацию школы, но решила не ввязываться в дискуссию.

– И вот еще что, – продолжала Лариса Ильинична, отступя на несколько шагов от зеркала и любуясь собой, – я вам еще скажу странные вещи.

Она зачем-то выглянула в коридор, прикрыла дверь учительской и подошла к Надежде Георгиевне вплотную:

– Так я что хочу сказать, очень сомнительные эти занятия. Во-первых, с какой стати молодой мужик будет бесплатно все вечера просиживать на работе? Эти часы ему вообще никак не оплачиваются, однако он торчит допоздна, и ребята бегут к нему, как лемминги какие-то. Ну где вы видели детей, которые за дополнительными знаниями, задрав штаны, несутся? А? А вот если он им там всякую антисоветчину вкручивает, совсем другое дело. Это же так здорово: утром слушать, как дура Лариса Ильинична долдонит по учебнику, а вечером вместе с умным Грайворонским над ней издеваться. Она тупая, а мы умные, мы тонко чувствуем и мыслим нестандартно. Будто вступительное сочинение никому писать не надо. А в сочинении для хорошей оценки надо будет изложить то, что я говорила, а не измышления Василия Ивановича. Вы с ним, помните, осудили меня, что я попросила Козельского приструнить?

– Я вас не осуждала.

– Но и не приструнили. А вы подумайте, что будет, если он ту ахинею во вступительном сочинении напишет! А вслед за ним одноклассники, которым тоже захочется быть дерзкими и свободомыслящими. Получат свои двойки и в армию пойдут, вот и вся история. Ну а у меня все четко, все по программе. Записали, запомнили, все! Если орфографических ошибок не делать, пятерка обеспечена. А Василий Иванович зачем-то их с панталыку сбивает, причем в свое свободное неоплачиваемое время.

– Лариса Ильинична, он просто энтузиаст своего дела.

– Ой, Надеждочка Георгиевна, не верю я в такой энтузиазм, он в итоге всегда боком выходит. Это не точно, но есть информация, что он не только в школе с ребятами торчит до ночи, так еще и домой их приглашает. Вообще ни в какие ворота.

– Ну мало ли…

– И вот не хотела говорить, но чувствую, надо. Ладно еще к нему Козельский ходит, Прудов, Кулиш и другие гении, но Катька Сырцова-то зачем? Она ж ни в зуб толкни! Еле-еле на тройки перебивается, а туда же. Все время отирается возле Грайворонского и так смотрит, каждое его слово ловит, будто оно золотое.

– Не спорю, Катя дура полная, – усмехнулась Надежда Георгиевна, – но красоточка по нынешним меркам. В мое время ее бы макарониной дразнили, интересовались, кто ей ноги выдернул и спички вставил, а теперь дистрофия на пике моды. Сырцова у мальчиков нарасхват.

– Так я о чем!

– Я думаю, что у нее роман с кем-то из ребят, вот они и ходят вместе.

– Ой, мне пора, Надеждочка Георгиевна, – подхватилась Лариса, – без одной минуты семь. А так я свое мнение не навязываю, но если что…

Лариса Ильинична многозначительно закатила глаза и унеслась на родительское собрание.

От трескотни русички заболела голова. Вот так общаться с ограниченными людьми: вместо того чтобы облегчить ношу, они тут же навьючивают новую на твою шею. С поклепами Ларисы Ильиничны все понятно: ученики ее не любят, награждают разными обидными кличками типа «Бомбовоз», а к Грайворонскому тянутся. Русичке лишнее внимание в принципе не нужно, она не собирается тратить на детей ни одной секунды своего свободного, то есть неоплачиваемого, времени, но все равно обидно, когда кого-то любят, а тебя – нет. Она завидует, вот и придумывает глупости про Катю Сырцову. Надежда Георгиевна фыркнула. Нет, девочка, конечно, тупая до крика, но не настолько, чтобы увлечься нищим и затертым педагогом в вязаной жилеточке. У юных и прекрасных дев совсем другие кумиры. Василий Иванович тоже не идиот, он прекрасно знает, какое наказание может последовать за связь с несовершеннолетней школьницей, особенно если у нее отец – полковник милиции. Тут надо просто обезуметь, чтобы решиться на роман.

Да не в страхе даже дело! Грайворонский производит впечатление очень порядочного человека, наверное, он специально так убого одевается на работу, чтобы школьницы в него не влюблялись. Да, скорее всего, так, потому что на улице он выглядел вполне симпатичным парнем. Надежда Георгиевна вспомнила, как хотела с ним пококетничать, и улыбнулась. Она бы почувствовала, будь с Грайворонским что-то не так. Сырцова наверняка общается с Василием Ивановичем только потому, что гуляет с Козельским и хочет быть для своего кавалера интересной не только внешне.

Ладно, понаблюдаем за нею на всякий случай, может быть, с Сережей Козельским осторожно побеседуем на тему его романа с Катей и успокоимся. Интуиция подсказывает, что отсюда беды ждать нечего, а вот если математик действительно ведет с детьми неподобающие разговоры – это повод для тревоги, особенно если вспомнить, что именно за диссидентские настроения он вылетел с кафедры. Надежда Георгиевна не интересовалась сутью конфликта, из-за которого Грайворонский лишился престижной работы, вполне хватило указания Шевелева, который позвонил ей домой и легким светским тоном полюбопытствовал, не найдется ли у нее местечка для «талантливого мальчика», к сожалению, оказавшегося слишком одаренным для своего нынешнего коллектива. Надежда Георгиевна тогда пребывала в затяжной эйфории от поступления сына в медицинский, поэтому не задала ни одного вопроса. Павел Дмитриевич уж сам в качестве жеста доброй воли сообщил, что «мальчик» слегка вольнодумен и дерзок, увольнение, хочется верить, научило его держать язык за зубами, но все же первое время за ним стоит понаблюдать. Чего она, кстати говоря, не сделала.

Вдруг Василий Иванович взялся за старое?

Надежда Георгиевна дошла до его класса: за дверью горел свет, слышались голоса, но разобрать слов было нельзя. Она распахнула дверь и остановилась на пороге, внимательно глядя на застигнутую врасплох группу. Василий Иванович стоял у доски, по своему обыкновению, измазавшись мелом, а старшеклассники расположились вокруг него на стульях, держа тетрадки на коленках. Почему не сидеть за партами? – подумала Надежда Георгиевна, взглянула в лицо Кате Сырцовой и опешила. Девочка смотрела на Грайворонского, как на бога, с таким самоотрешением, что у Надежды Георгиевны заныло сердце.

– Здравствуйте, Василий Иванович, добрый вечер, ребята! – Она с усилием растянула губы в улыбке.

Василий Иванович отряхнул руки и шагнул к своей начальнице:

– Решили немножко поднажать к олимпиаде, Надежда Георгиевна. Надеюсь, вы не против?

– Ну что вы! Для директора нет ничего приятнее, чем смотреть, как учитель учит, а ученики учатся, – улыбка держалась, как приклеенная, – вы все такие молодцы! Только слишком не увлекайтесь, не сидите допоздна.

Так всегда бывает – работаешь себе спокойно, решаешь вопросы, и все идет своим чередом, но стоит на секунду отвернуться, как вылезают новые неожиданные проблемы. Грайворонский не только способный математик, но и талантливый педагог, что встречается гораздо реже. Он умеет не только доступно объяснить материал, но и приохотить детей к учебе, снять у них страх перед точными науками и опровергнуть стереотип, что математика – это всегда сложно, скучно и мучительно. До сегодняшнего дня Надежда Георгиевна была очень довольна Василием Ивановичем. Больше того, он был единственным учителем, с которым ей нравилось просто общаться, обсуждать книги и фильмы, реже – театральные постановки. Суждения Грайворонского были оригинальны, это да, но никакого особого диссидентства Надежда Георгиевна в них не замечала. Когда она обмолвилась, что «Гамлет» Театра на Таганке ей совершенно не понравился, сплошной надрыв, Василий Иванович не стал с пеной у рта доказывать, насколько все это на самом деле гениально и смело, а просто сказал, что в конце жизни Высоцкий шел на сцену, когда ему нужно было идти в больницу, и ощущение «через не могу» невольно пронизывало весь спектакль.

Нет, в учительской Грайворонский никаких сомнительных бесед не вел, по крайней мере, в ее присутствии.

Надежда Георгиевна вздохнула: даже если Василий Иванович размножит «Архипелаг ГУЛАГ» и раздаст копии всем ученикам, это его деяние померкнет, когда Катя Сырцова от него забеременеет. Тут никто не сносит головы, начиная с самой Кати. Папа у нее дядька резкий, не станет разбираться, знала директриса или не знала. Если не пристрелит из табельного оружия в первом порыве отчаяния, то с должности сместит точно, и, в общем, грех будет на него за это обижаться.

Шевелев ни разу не наводил справок о своем протеже с тех пор, как попросил взять его на работу. Общаются они нечасто, но вот на днях Павел Дмитриевич вызывал ее к себе. Тема беседы у них была совсем другая, но если бы Василий хоть что-то значил для Шевелева, тот обязательно бы спросил что-то типа «а как там мой парнишка?». Поинтересовался же он, как поживают домочадцы Надежды Георгиевны, прежде чем перейти к суду над Мостовым.

Вероятно, Шевелев вообще не знаком с Василием Ивановичем. После увольнения подключились родные и близкие, ткнулись туда-сюда, а потом по цепочке вышли на Павла Дмитриевича. Ну а он уж вспомнил про бедную родственницу – директора школы. Позвонил и забыл.

Шевелев говорил с ней о процессе как об очень серьезном и ответственном деле. «Вы не представляете себе, Наденька, как я обрадовался, узнав, что вы являетесь народным заседателем! – восклицал он. – Я знаю вас много лет как исключительно порядочную, ответственную, умную и справедливую женщину, настоящую коммунистку. Если бы я сам назначал состав суда, то не смог бы выбрать лучшей кандидатуры». Надежде Георгиевне было приятно и немного страшно слушать панегирики в свой адрес от такого человека, она смутилась и даже, кажется, чуть покраснела и с трудом воспринимала слова Шевелева, что этот процесс очень важен в плане идеологической борьбы, что на плечах судей лежит огромная ответственность не только за Мостового, но, главное, за судьбы целого поколения, которое готово пойти не по правильной дороге, а по мрачному и тупиковому пути вслед за серийным убийцей.

Он много еще говорил подобных слов, и Надежда Георгиевна была со всем согласна. Она так и сказала, что думает абсолютно точно так же, и почти этими же самыми словами уже высказала свою позицию судье.

«Я потерял Мишеньку из-за таких вот уродов, как этот Мостовой, – тихо сказал Павел Дмитриевич, – и теперь мой долг сделать так, чтобы ни одному родителю в нашем городе не пришлось пережить того, что пережил я».

Он нахмурился, отвел взгляд, и Надежда Георгиевна осторожно прикоснулась к его руке.

Было что-то очень грустное в том, что Мийка после смерти превратился для отца в безликого Мишеньку…

Прощаясь, Шевелев дал ей карточку со своим домашним номером и со служебным: «Пожалуйста, Наденька, звоните в любое время, по любым вопросам. И особенно если вас что-то смутит на процессе, звоните сразу. Вы – человек ответственный и очень разумный, я в вас верю. Вы сразу поймете, когда необходимо будет дать сигнал».

Вспомнив об этом, Надежда Георгиевна остановилась под уличным фонарем и принялась рыться в недрах сумки, пока не извлекла картонный прямоугольник со строгими черными буквами. Слава богу, не потерялась!

На всякий случай она затвердила домашний телефон наизусть.

Когда она вернулась домой, все уже поужинали и разошлись по комнатам. Аня читала, Яша у себя зубрил биохимию, а муж лежал на кровати с голубой книжечкой «Нового мира».

Надежда Георгиевна переоделась в любимый фланелевый халат аляповатого, но милого цветастого рисунка и остановилась посреди кухни, думая, чем бы перекусить. Сегодня она не ходила в столовую на обед, попила чаю у судьи (кстати, надо взять заварки, сахару и каких-нибудь карамелек, чтобы не быть нахлебницей), потом был еще глоток чаю из рук Ларисы Ильиничны, и на этом все, причем есть не так уж и хочется. Может, похудеть?

Она открыла судок с ленивыми голубцами: черт, как раз порция! Завтра уже никто есть не станет, а выбрасывать жалко.

Надежда Георгиевна немного подогрела голубцы, положила на тарелку и полила сметаной.

Обычно она приходила домой раньше мужа и всегда ждала его, чтобы поужинать вместе, а ее вот никто ждать не стал. Обидно как-то. А голубцы вкусные.

Мысли вернулись к делам. Может, набраться смелости и позвонить Шевелеву, поинтересоваться насчет Грайворонского, – чем парень дышит и кто за него вступается. Если Павел Дмитриевич будет в настроении, то поделится своими опасениями.

Только про Катю Сырцову говорить нехорошо, слишком серьезное обвинение. Покамест нет никаких оснований предполагать связь Василия Ивановича с ученицей, кроме Катиных влюбленных глаз.

Старшеклассницы влюбляются сильно и отчаянно и порой борются за свою любовь гораздо яростнее, чем взрослые женщины, так что объект их страсти порой бывает ни в чем не виноват, это тоже надо учитывать.

Да что там далеко ходить за примером, возьмем сегодняшний суд. Девушка влюбилась в рок-музыканта и ради него забыла все – родителей, учебу, друзей и подружек. Даже мировоззрение поменяла, а парень о ней ни сном ни духом. Так оно и бывает в юности…

Надежда Георгиевна принялась мыть посуду, но мысли ее были далеко от кухонных забот. Суп на завтра придется сварить, деваться некуда, а на второе пусть пельмени поедят, как раз место в морозилке освободится. Когда-то она умела и любила готовить, но если талант зажимают, он атрофируется.

Она была абсолютно уверена в виновности Мостового, пока не увидела его и не узнала про государственную награду. Парнишка показался ей интеллигентным и умным, а правительственные награды вручают только смелым людям. За трусость их не дают. Надежда Георгиевна разделяла убеждение Монтеня, что трусость – мать жестокости, соответственно, смелый человек великодушен и добр, разве может такой быть серийным убийцей?

Убрав чистую посуду, Надежда Георгиевна тряхнула головой. Нужно так сделать, чтобы судьи не видели подсудимых. Максимум по телефону с ними общались, а лучше заочно. Пока она не посмотрела в глаза Кириллу Мостовому, никакие сомнения в голову не приходили, а потом… Главное, ведь не узнала НИЧЕГО, что говорило бы в пользу невиновности, даже наоборот, а все равно заколебалась.

Надежда Георгиевна быстро почистила луковицу, морковь, картошку и свеклу. Многое ушло за невостребованностью, но кое-какие секреты мастерства все же не забылись. Например, суп: надо поджарить лук с морковкой и томатную пасту, если есть, прямо в кастрюле, а потом сверху налить кипящей воды. Во-первых, меньше посуды, а главное, никто не догадается, что суп без мяса.

В кухню вошел муж. Надежда Георгиевна мимолетом подумала, какой он стройный, подтянутый и моложавый. Чуть полысел со лба, но это только делает лицо умнее. И дома он не распускается, ходит в старых летних брюках и футболке или рубашке, а не в трениках с пузырями везде, где только можно, как другие мужики.

– Ты уже покушала? – Алексей приобнял жену. – Давай тогда хоть чайку вместе попьем.

– Давай. Сейчас, только свеклу закину.

Она поставила чайник и покрошила овощи в кастрюлю. Муж попросил «бедных рыцарей», и Надежда Георгиевна принялась за дело.

Вымочив кусок булки в смеси молока, яйца и сахара, она бросила его на горячую сковороду и спросила:

– А за что в мирное время дают медали?

– По-разному. А почему ты спрашиваешь?

– Да вот странная история, Алеша, – она перевернула гренки, – мы судим убийцу, а он, оказывается, награжден медалью Ушакова.

– Это хорошая медаль.

– Он сказал, что дали за личное мужество, а разве мужественный человек может быть убийцей?

– Ну, знаешь, в жизни всякое бывает. Чайник поспел.

Из носика действительно валила энергичная струя пара, и крышка нетерпеливо побрякивала. Надежда Георгиевна насыпала свежей заварки в фарфоровый чайник и налила кипяток – пусть настоится пару минут.

– Допустим, из самозащиты еще может, но так, чтобы лишать жизни беззащитных девушек просто для своего удовольствия, – тут у меня не вяжется, Леша.

Муж засмеялся:

– Птичка моя наивная, к чему этот психологический анализ, если он сто процентов свою медаль по блату получил?

– Думаешь?

– Да точно тебе говорю! Вот кто у него родители?

– Отец вроде ученый был, на оборонку работал.

– Ну так и все! Мальчик получился дурак дураком или разгильдяй космический, так что отмазать от армии ну никак не удалось, но все же из своих, не посторонний. Не от сохи. Армия у нас рабоче-крестьянская, и служат в ней дети рабочих и крестьян, а тут вдруг отпрыск ученого затесался, неудобно как-то. Давайте хоть медальку ему дадим в утешение.

Надежда Георгиевна поставила тарелку с «бедными рыцарями» на стол и помахала ладонью, чтобы быстрее остыли. Надо бы детей позвать на чай с гренками, но не хочется прерывать разговор.

– Считаешь, так было? Я думала, что ордена и медали у нас единственное осталось, что по блату не дают.

– Ага, сейчас! – муж рассмеялся. – Ты хоть собственную семью возьми. У тебя отец и оба брата погибли в боях, хоть одну награду дали им, хоть посмертно? А они ведь смертью храбрых пали, а не пропали без вести. Мама твоя – вдова павшего воина, солдатская мать, сельская учительница. Сколько она детей в люди вывела, сколько воспитала родине?

– Ой, не сосчитать.

– Ну и где у нее хоть одна награда? Хоть звание заслуженного учителя? Ничего она не получила, а какая-нибудь тварь возле нужных людей потрется, и пожалуйста, у нее все это есть! Поэтому не сомневайся, медаль твоему подсудимому досталась за что угодно, только не за личное мужество и героизм.

– Не хочется так думать, Алеша. А как же Еременко?

Алексей поморщился:

– Вадька еще с первого курса умел подлизаться ко всему, что дышит. Знаешь, другой вылечит человека и забудет, а Еременко вцепится как клещ.

Надежда Георгиевна кивнула и улыбнулась про себя. Вадим Еременко когда-то ухаживал за нею, но он был маленький, страшненький и из-за сельских манер казался глуповатым, поэтому она выбрала статного и симпатичного Алексея. Еременко вскоре женился на Надиной подружке Алене, и они стали дружить семьями. Потом Вадима отправили служить на Курильские острова, там он неожиданно не спился, а развернул лечебную и организационную работу, и хоть головокружительной карьеры не сделал, но был награжден орденом и несколькими медалями.

– Если бы я поехал служить в какую-нибудь дыру, тоже получил бы государственные награды, – пожал плечами муж, – как говорится, служи, дурачок, получишь значок. Только оно мне надо – похерить жизнь ради куска железа? Зато ты вон у меня карьеру сделала, дети выросли в культурной обстановке, мать под присмотром…

Надежда Георгиевна кивнула.

– Конечно, Шевелев мог бы и получше меня устроить, – продолжал Алексей с усмешкой, – эту мощность можно было использовать полнее, но только мама не слишком хорошо ладит с тетей Ниной.

«Интересно, почему?» Надежде Георгиевне стоило больших усилий не произнести это вслух.

– А все из-за платья. Если бы бабушка только знала, к чему приведет ее маленькая месть, так никогда бы не села за машинку!

– В смысле?

– Неужели ты не знаешь эту леденящую кровь историю? – засмеялся Алексей. – Ты же вроде дружила с Ниной Михайловной, я думал, она тебе давно рассказала.

– Нет.

– Это было сто лет назад, когда папа с мамой только поженились. Бабушка, мамина мама, очень хорошо шила, как профессиональная портниха, они в эвакуации выжили только благодаря ее таланту и «Зингеру». В общем, тетя Нина достала какой-то там невероятный крепдешин и попросила бабушку сшить ей платье, только маме так понравился материал, что она захотела его себе. Стали умолять тетю Нину уступить, мол, мама – новобрачная, ей нужно выглядеть, а Нине уже вроде как бы и не нужно. Тетка не уступила, что ж, ее право. Бабушка улыбнулась и сшила платье, которое выглядело и красиво, и аккуратно, но имело единственный недостаток – тетя Нина не могла его надеть. Потом бабушка извинялась, каялась, говорила, что не понимает, как такое могло произойти и где вкралась ошибка, демонстрировала безупречные расчеты и выкройки, плакала, предлагала компенсировать стоимость материала, но все бесполезно. Тетя Нина так и не подружилась с мамой.

«Господи, что ж мне перед свадьбой никто эту историю не рассказал! – с досадой подумала Надежда Георгиевна. – А теперь-то уже что… Теперь я сама знаю».

– А если бы не этот проклятый материал, они бы дружили втроем: тетя Нина, Ариадна Ивановна и мама, и тогда, конечно, Шевелев был бы более заинтересован в моей судьбе. Я не говорю, что надо меня тащить волоком, как тащат многих наших деток, но одно словечко тут, другое там, и я бы воспользовался шансом. Ну ничего, зато, может, он в наших детях примет участие, если ты все сделаешь, как он тебе говорит. Ты же сделаешь?

– Ну конечно, Леша, как же иначе!

– Тетя Нина мне высказывала претензии, что ты с его новой женой обнималась на похоронах. Прямо проклинала тебя, а видишь, ты все правильно сделала. С бабульками отношения разладились, зато появился прямой выход на Шевелева.

Надежда Георгиевна поморщилась. Вроде бы Алексей просто вслух произнес то, что она сама думает, но почему такое чувство, будто ненароком съела какую-то тухлятину?

«Просто в нашей жизни многовато «бы» и «зато», – подумала она, – слишком много».

Родители девушки жили далеко, на Юго-Западе, но Наташу это не смущало. Она любила водить машину.

В начале дороги у женщины еще кружилась голова, и Наташа предложила отвезти ее в приемный покой академии, но муж открыл окно, растер жене руки, успокоил, и недомогание прошло.

Усадив супружескую чету на заднее сиденье, Наташа попросила не обсуждать ход судебного заседания ни при ней, ни с ней, чтобы оставаться такой, как должно – беспристрастной, хотя ей очень хотелось сказать, что она думает об обвинителе, унизившем и измучившем отца не относящимися к делу вопросами.

«Почему надо было заставлять человека говорить плохо о собственной дочери, – размышляла она, проезжая по Литейному. По обочинам лежали грязные, неопрятные кучи снега, с отблесками от светящихся вывесок кафе и магазинов, в каждой из которых не горела минимум одна буква. – Или это уже рефлекс? Если человек хочет что-то получить от государства, обязательно надо заставить его отрекаться от близких, а лучше всего – от себя самого? Причем в идеале так, чтобы он и не понял, что отрекается».

На светофоре Наташа обернулась к своим пассажирам и спросила о самочувствии.

– Спасибо, мне гораздо лучше, – сказала женщина тихо. – А вы доктор?

– Да. Недавно закончила учебу.

– Я так хотела, чтобы Анечка пошла на доктора учиться, прямо радовалась, когда она провалилась в театральный. Что это за профессия для девочки, верно? Поэтому я специально устроила Анечку на кафедру в медицинский институт лаборанткой, пусть, думаю, посмотрит, вдруг понравится. Правда, она согласилась только на иностранные языки, но все равно…

Наташа пробормотала что-то сочувствующее. Если бы только она могла найти правильные слова утешения, если бы вообще существовали такие слова! Она до боли в сердце сочувствовала родителям, скорбела о девочке, влюбившейся в рок-музыканта, чья жизнь на самом взлете оборвалась из-за болезненной прихоти какого-то чудовища, но кроме этих знакомых чувств поднимало голову еще одно, доселе Наташе неизвестное. Она даже не знала, как его правильно называть. Жажда возмездия?

Она впервые подумала, что тварь, совершившая эти преступления, должна быть наказана. И не просто наказана, а уничтожена. Не существует слов, которые могли бы успокоить боль родителей, но если они будут знать, что виновный наказан, им станет немного легче.

Вернувшись домой, Наташа открыла холодильник, зачем-то заглянула туда, хоть и знала, что он пуст. В магазин идти поздно, поэтому или варить кашу, или чай с батоном «Ленинградский». Каша полезнее, зато крупа не испортится, а батон тоскует в хлебнице уже три дня, того и гляди пропадет.

Наташа достала булку и постучала по столу. Даже сахарная пудра не осыпалась, ну ничего, размочим в чае и сожрем. Интересно, зачем она сохнет по Глущенко, как этот батон, раз совершенно не любит домашнюю работу, причем с детства. Что она может дать Альберту Владимировичу, если он вдруг скажет: «Наташа, я тебя люблю и хочу на тебе жениться»? А вдруг она потому и влюбилась заведомо безнадежно, что боится всякой семейной рутины? Мечтать и страдать-то проще, чем вести дом! И перспектива завести детей тоже не сильно вдохновляет, если найти смелость признаться в этом хотя бы самой себе.

Она налила себе огромную кружку чаю, положила на тарелку кое-как раскромсанный батон и отправилась в «гостиную». Когда папа устроил ей двухкомнатную кооперативную квартиру, он рассчитывал на то, что дочка выйдет замуж и родит ему внуков, а не станет сибаритствовать: там у нее гостиная, тут спальня, а на лоджии кабинет.

От мыслей о неоправдавшихся родительских надеждах Наташу отвлек телефонный звонок. Она вздрогнула, чуть не расплескав чай, – вечерние звонки редко приносят хорошие новости.

– Наташа? Это Глущенко.

– Альберт Владимирович?

– Так точно.

Ноги подкосились, так что Наташа вынуждена была опуститься на полочку для обуви, возле которой стоял телефон.

– Я чего звоню-то, – сказал Глущенко и замялся. На заднем плане Наташа услышала детский хохот, такой радостный и заливистый, что улыбнулась.

– Так чего звоните-то?

– Хочу извиниться, что втравил тебя в дурное дело. Когда я выдвигал твою кандидатуру в народные заседатели, думал, что вы там будете алкашей на пятнадцать суток сажать, не больше, а что тебе придется с моей подачи человека к смертной казни приговаривать, я даже предположить не мог.

– Откуда вы знаете?

– Сашенька рассказал.

Наташа поморщилась. Она отвезла Ярыгина домой после того, как ему стало плохо на операции, и по секрету поделилась, чем приходится заниматься в суде. Что ж, видимо, от наставника у Саши секретов нет, даже чужих.

– Представляю, как тебе трудно, поэтому прости. Я бы не смог так – решать, жить человеку или умирать.

– Альберт Владимирович, вы же хирург. Вы каждый день решаете, жить человеку или умирать.

– Да, но я всегда могу разделить свою ответственность с природой, – фыркнул Глущенко, – в общем, держись там. Спасибо, кстати, что Сашку отвезла, что-то он совсем расклеился.

– Не за что.

– А меня отвезешь в случае чего?

– Конечно, но лучше не болейте.

– Спасибо.

Помолчали. Наверное, Глущенко просто не знает правило, что кто звонит, тот первый и прощается, и нужно сказать «до свидания», но так хорошо сидеть в сумерках в прихожей и слушать дыхание человека, которого ты любишь, и смех детей на заднем плане, и уютное потрескивание телефонной трубки.

– Слушай, Наташ, ты на меня не обижайся. Ты умная, и руки у тебя откуда надо растут, но простым ребятам тоже надо шанс дать. Знаешь как трудно самому пробиваться?

– Ну что вы, откуда? У меня же папа – академик.

– Вот именно. Ты не пропадешь ни при каких обстоятельствах, а для кого-то работа в моем отделении – единственный шанс. Понимаешь? Я еще студентом свою методику разработал, ну на основании зарубежных работ, конечно, не без этого. Но я не ленился язык учить, в отличие от своих товарищей, и читал журналы. С первого курса на дежурствах, аппендэктомия первая у меня была после первой сессии, на третьем курсе первая самостоятельная резекция желудка.

– Круто.

– Я не хвастаюсь. К выпуску у меня было двадцать научных работ и операция, которую никто не выполнял, кроме меня. Но я пролетел мимо адъюнктуры со всеми своими достижениями и пошел служить.

– Но в итоге вам же удалось вернуться.

Глущенко помедлил:

– Я такую цену заплатил за это, что лучше бы не возвращался.

Наташа стиснула кулачки, чтобы не сказать, что она все знает. Не телефонный это разговор…

– В общем, я поклялся, что буду бороться против кумовства, сколько могу.

– И выбор пал на меня как на самого достойного противника! – засмеялась она. – Спасибо, Альберт Владимирович.

– Ладно, Наташа, не серчай.

– Хорошо, не буду. Спокойной ночи.

– И тебе.

Оставив Наташу и Надежду Георгиевну пить чай, Ирина отправилась в кабинет председателя суда.

– Вызывали, Валерий Игнатьевич? – громко сказала она в дверях, чтобы слышала секретарша.

– Прошу, Ирина Андреевна. – Валерий галантно встал, помог ей сесть и сам прикрыл дверь кабинета. – Соскучился, – произнес он одними губами, – боже мой, Ирина Андреевна, как же я соскучился.

Она улыбнулась:

– Как вы чувствуете себя? Поправились?

– Готов приступить к работе.

– Серьезно, Валер, что было? – шепнула Ирина. – Я очень волновалась за тебя. Не сердце?

– Грипп. Вдруг среди ночи проснулся – температура сорок, голова раскалывается, и трясет так, будто я отбойный молоток.

– Бедный мой. – Ирина привстала, погладила его по щеке и быстро села на место.

– Я знал, что нужен тебе, и очень хотел пойти на работу, но не не смог.

– Понимаю.

– Но как только немножко очухался, сразу побежал в поликлинику выписываться, – Валерий улыбнулся, – участковая хотела меня еще на больничном подержать, но я настоял.

– Милый, ну зачем? Я справляюсь тут пока, а грипп – штука коварная.

– Ладно, нас спасет от бед наш иммунитет. Не волнуйся за меня, Иринушка, лучше расскажи, – Валерий засмеялся и повысил голос, – лучше расскажите, Ирина Андреевна, как движется процесс?

– Да пока никак. Опрашиваем родных, которым совершенно нечего сказать по существу. Бабкин пытается выехать на театральных эффектах, выцепил девчонку, которая утверждает, что жертва была влюблена в Мостового, ну и что? В суде присяжных эта дешевка могла бы сработать, но в реальности кумиры редко убивают своих поклонниц, скорее уж бывает наоборот. Все вот как-то неубедительно, Валерий Игнатьевич, дешево как-то.

Улыбка исчезла с лица Валерия. Он встал из-за стола, прошелся по кабинету и открыл форточку. Рама у него была старая, рассохшаяся и такая тугая, что окно даже не приходилось заклеивать на зиму. На подоконнике стояло комнатное растение – хилый зеленый ствол и три поникших листочка в белую крапинку. Сколько Ирина помнила, цветок всегда имел вид, будто вот-вот умрет, но так и не засох окончательно.

Валерий закурил кисленькую «Родопи», взял пепельницу и сел рядом с Ириной, свободной рукой крепко сжав ее колено:

– Ир, это очень важный процесс, – сказал он почти ей на ухо, – он стоит на контроле в самом верху.

– Я понимаю, Валерий Игнатьевич.

– Это дело политической значимости, – Валерий еще сильнее стиснул ей коленку, – и я даже не могу тебе сказать, Ира, какие люди за нами наблюдают и, соответственно, ждут от нас правильного решения.

– Я добросовестно выполняю свои обязанности.

– Да это понятно! – Валерий глубоко затянулся. – Только от этого суда зависит слишком многое, в том числе и наша с тобой судьба, Иринушка. Такой шанс выпадает раз в жизни, и то не каждому, имей в виду.

Она пожала плечами.

– Ирка, ты у меня скептик? Недоверчивый мой друг?

– Ну что ты, просто я всегда стараюсь работать с полной отдачей, независимо от того, кто за мной наблюдает. Если мой труд оценят на высоком уровне – что ж, буду рада.

– Ну что ты как неродная? – Валерий энергичным движением потушил сигарету. – Слушай, я сегодня загляну? Соскучился ужасно.

Странно, вроде все хорошо: Валерий поправился, соскучился, хочет приехать и, главное, прозрачно намекнул, что после процесса они смогут наконец быть вместе. Надо радоваться, а у нее на душе кошки скребут.

Пока Валерий сидел на больничном, Ирина скучала по любовнику, но настроение у нее было бодрое, боевое, а увиделись, и навалилась тоска. Почему так?

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и вошла в свой кабинет. Оставленные без присмотра заседательницы сцепились снова, кажется, даже чаю себе не приготовили.

– Вы просто слишком искренняя и не понимаете, что убеждения имеют ценность, только когда это осознанный выбор личности, а не мимикрия амебы! – горячилась Наташа.

– Я знаю одно – общество не может существовать без идеологии! – Надежда Георгиевна наставительно подняла палец. – Правильная идеология и здоровая мораль превыше вашей свободы слова, которая ничего не дает, кроме растления душ.

Ирина поморщилась. Противная баба эта директриса, беспардонная, твердолобая, однако замужем. В счастливом браке живет, в полном соответствии с моральным кодексом строителя коммунизма.

Наташа положила ногу на ногу и развязно откинулась на спинку стула, кажется, специально, чтобы взбесить свою собеседницу:

– Ага, ваша идеология всем хороша, только она вытесняет личность. Фокус-покус: мораль есть, а человека нет, одни строители коммунизма кругом. Вот не хотела я с вами спорить, так что вы говорите, это просто слушать невозможно! Ах, Мостовой пропагандирует всякую ересь, допустим, но он вроде доказал любовь к родине честной службой, а какими подвигами могут похвастаться ваши идеальные коммунисты, кроме оголтелого вранья?

Ирина молча включила кипятильник.

– Вы, девушка, не клевещите! Врет как раз ваш Мостовой, а руководители нашей партии честно трудятся на благо народа, – внушительно произнесла Надежда Георгиевна.

– Да ладно, пусть трудятся, я не против. Только Мостовой не врет. Знаете, когда человека придавило бетонной плитой, он кричит что угодно, но точно делает это искренне.

– Да что вы вообще несете?

– Идеология у нас, может, и правильная, только она ужасно давит. Ребенок не успел родиться, а уже знает, как ему надо думать и как жить, хотя не это даже страшно. Ужас в том, что надо все время переступать через себя, убеждать себя в том, чего нет, и не видеть, что есть, и просто врать. Может, ты не хочешь быть пионером, но если посмеешь в этом признаться – все, ты изгой, зачумленный. В комсомол не вступил – все, никакого высшего образования, пусть у тебя семь пядей во лбу. А когда ребенок живет в атмосфере лжи и страха, личность его просто отмирает и он превращается в послушное ничто.

– Вы передергиваете! – Надежда Георгиевна поднялась и сложила руки на груди, сразу став такой внушительной, что Ирина немножко оробела. – Не знаю, где вы живете, в каком мирке и кто вас науськивает, но лично я живу в хорошем и светлом мире, в свободном обществе. Вам, моя дорогая, надо не злобой давиться, а снять ваши диссидентские очки и посмотреть вокруг открытыми глазами. И только после этого вы будете иметь право что-то там высказывать по поводу мироустройства, а пока придержите свои философские заключения при себе. Скромнее надо быть, девушка. Да-да, и нечего фыркать. Это я вам сейчас искренне советую.

– Естественно, у нас же страна советов. Все знают, кому что надо делать, и никто ничего не делает.

– В подобном тоне я отказываюсь с вами разговаривать.

Надежда Георгиевна демонстративно подошла к окну и стала внимательно рассматривать черноватый мартовский снег.

«А ведь и правда, – вздохнула Ирина, – так и есть. Каждая собака четко и уверенно скажет, что тебе надо делать, ни на секунду не задумается. От широты души может еще сообщить, что тебе надо было делать, чтобы не попасть в трудную ситуацию, но как дело доходит до реальной помощи, тут по нулям. Может, действительно потому, что мы ни в себе не видим человека, ни в окружающих, так, болванки с простенькой и универсальной инструкцией. Даже в семье, приходишь с какой-то бедой, а тебе говорят – будь таким, будь сяким. Ты слишком такой-то, выбиваешься из лекал. Тут обрежь, там подтяни, соответствуй стандарту, и все наладится. Главное, не будь самим собой. А потом – странно, а чего это у нас люди столько пьют? Да потому и пьют, что нет навыков решения проблем, все либо безнадежно, либо невозможно».

Она взглянула на Наташу и покачала головой, мол, просила же тебя не провоцировать. Наташа сделала большие глаза, покосилась на Надежду Георгиевну и, пользуясь тем, что та стоит спиной, покрутила пальцем у виска. Ирина развела руками, что за детский сад.

– А теперь послушайте меня обе, – Ирина встала и откашлялась, – вы не на кухне, а в суде и ведите себя соответственно. Мы здесь собрались с одной целью – осудить или оправдать гражданина Мостового. Это все, что от нас требуется. Поэтому отложите на время ваши политические убеждения, здоровую и нездоровую мораль и сосредоточьтесь на процессе. Если вы не можете провести вместе десяти минут, не ввязавшись в идеологический диспут, составьте график пользования моим кабинетом. Во внутреннем дворе у нас есть столовая, на углу – кафетерий. Вы можете по очереди посещать названные пункты, чтобы не оставаться вместе в одном помещении, или курите во дворе, или делайте что хотите, но скандалить вы больше не будете.

Надежда Георгиевна с Наташей переглянулись и фыркнули. На женском языке это значит: «ага, сейчас! Запретишь ты нам скандалить!»

– Вы, Наташа, сказали, что у нас никто ничего не делает, так, пожалуйста, докажите обратное. Исполните добросовестно свой гражданский долг. У нас очень сложная и ответственная задача, и мы не имеем права распылять силы на пустые дрязги.

– Тем более что от вашего гавканья, Наташа, все равно ничего не изменится, – встряла Надежда Георгиевна.

Ирина повысила голос:

– Товарищ Красина, позволю себе напомнить, что вы призваны судить гражданина Мостового. На этом ваши полномочия исчерпываются.

– Простите?

– Вам не нужно вести воспитательную работу среди состава суда. И, кстати, оценивать творчество гражданина Мостового и его влияние на неокрепшие умы вам тоже не нужно.

Тут как раз забулькала в банке вода, Ирина улыбнулась:

– Давайте пить чай. Я вчера испекла мазурек с орехами. Пусть это будет наше печенье мира.

Наташа не думала, что будет так тяжело. Работа в медицине заставляет близко почувствовать смерть, страдания, боль от потери любимого человека, и как бы ты ни строил защитные барьеры, как бы ни отгораживался маской цинизма, все равно чужое горе проникает в тебя и потихоньку разъедает душу. Ты стараешься, борешься, но если ничего не выходит, мысль, что ты сделал все, что мог, не приносит утешения. Всегда кажется, что можно бы больше, лучше и быстрее. Врач платит за знания и опыт своим душевным покоем, которого ему никогда не знать после начала самостоятельной работы. Почему-то она считала, что сможет выдержать вид чужого горя, но ошиблась. Сердце саднило, и часто она с огромным трудом сдерживала слезы, готовые пролиться прямо на казенный бледно-желтый стол. Наташа никогда раньше не брала носовой платок, а теперь каждое утро засовывала его за ремешок часов.

Приходилось все время напоминать себе о беспристрастности и хладнокровии, потому что родные девушек представлялись Наташе страдающими пациентами, которым нужно срочно дать лекарство, чтобы хоть немного облегчить их состояние. А единственным лекарством для них является возмездие.

Она смотрела на подсудимого, пытаясь прочесть правду на его спокойном лице, почувствовать хоть что-нибудь, что помогло бы ей понять, виновен он или нет.

Да, улик мало, и все они косвенные, но разве должен человек избежать наказания только потому, что он умный и предусмотрительный?

Единственное, что ясно видно в Мостовом, – это его самообладание, стало быть, он и во время преступлений своих не терял головы, поэтому его столько времени не могли поймать.

Если они его оправдают, то не только выпустят на волю опасного убийцу, но и нанесут страшный удар семьям жертв.

Наташа переводила взгляд в зал. Первые дни она боялась встречаться взглядами с родственниками, смотрела то в стол, то в окно, то на люстру, а теперь поборола смущение, открыто глядела в глаза людям, сидящим в первых рядах, пытаясь передать им: «я с вами, мы все с вами и за вас».

Одного человека, отца первой убитой девушки, Наташа выделяла особо. Этот худощавый рыжеволосый мужчина средних лет все время носил водолазки. Сначала Наташа думала, что это стиль, но как-то в перерыве он попросил прикурить, и когда склонился над огоньком зажигалки, она увидела на шее характерный шрам – явно работа Глущенко. У Наташи потеплело на сердце, будто встретила старого друга, и теперь она смотрела на этого человека с особым чувством.

С Надеждой Георгиевной она старалась не ругаться, хотя эта коммунистическая матрона оказалась еще противнее, чем при знакомстве. Директриса вела себя очень высокомерно, а на заседаниях принимала такой напыщенный вид, что противно было смотреть. Неуместное поведение, особенно когда показания дают родственники жертв. Надо им сочувствовать, во всяком случае, не годится поджимать губы и всей своей внушительной фигурой изображать презрение, когда муж погибшей участковой рассказывал о своих музыкальных пристрастиях, в частности, о любви к группе «Мутабор».

Судья, красавица Ирина Андреевна, казалась Наташе равнодушной. Ее не трогала участь жертв и их семей, не волновала судьба Кирилла Мостового, главное – соблюсти бюрократическую процедуру. Она несколько раз подчеркнула, что процесс сложный и требует от всех максимальных усилий, но пеклась не о том, чтобы установить истину и вынести правильное решение, а чтобы потом никто не мог к ней придраться и в чем-то упрекнуть. Похоже было, что она возлагает на этот суд какие-то карьерные надежды и собственная судьба волнует ее больше судьбы Кирилла.

Но она хотя бы нормальная живая женщина, а прокурор и адвокат – просто какие-то недочеловеки. Обвинитель, худощавый брюнет с густыми усами и тусклым взглядом, выглядел почему-то так, будто никогда в жизни не умывался, но при этом страшно гордился собой и считал свои дешевые эффекты верхом мастерства. К сожалению, он очень много курил, поэтому когда бы Наташа ни захотела выйти подымить, она встречала на лестнице Бабкина с отчаянно воняющей кубинской сигаретой. В первый же день прокурор обратил на Наташу свое мужское внимание. После распорядительного заседания он смерил ее мрачным, но оценивающим взглядом и произнес: «Не так просто тут разобраться, как вам кажется. Если хотите, могу вам дать несколько уроков по юриспруденции за чашечкой кофе». Наташа отказалась, и с тех пор Бабкин ее недолюбливал и подчеркивал это, как только мог. Сталкиваясь с Наташей, он поджимал губы, как женщина, и так же по-женски отпускал в ее адрес разные колкие замечания, но так, что возмутиться, не выставив себя дурой, было сложновато. Например, отказавшись от юридического ликбеза в исполнении Бабкина, Наташа вышла покурить. Прокурор потащился за нею, стрельнул сигарету (Наташа не была жадной, но конкретно для него «Мальборо» было жаль), с наслаждением затянулся и заявил, что сам да, грешен, а в дамах очень не одобряет пристрастие к никотину. «Поцеловать курящую женщину – все равно что облизать пепельницу», – наставительно произнес Бабкин и осклабился. «Ну раз все равно, то оближите, и можете считать, что мы с вами целовались», – засмеялась Наташа. Больше прокурор напрямую к ней не обращался, но на перекурах, общаясь с другом-адвокатом, громко провозглашал, что «очень раздражает, когда народные заседатели, не имея ни знаний, ни соответствующего опыта, берутся судить наравне с профессионалами, путая гражданскую активность с беспардонностью». Или начинал рассуждать, что женщинам в принципе не идут брюки, кроме того, это одежда для загородных прогулок, а не для официальных мест, но для отдельных несчастных с некрасивыми ногами штаны – просто спасение. «Когда у женщины то, что я называю икристость, – Бабкин засмеялся и внимательно взглянул на мирно курящую Наташу, – можно простить ей брюки, потому что мускулистые икры – зрелище поистине невыносимое». «Я тоже терпеть не могу, когда у женщины ноги, как камбала», – поддакнул Полохов. «Мне кажется, что и женщины, и камбалы это переживут», – не утерпела Наташа и добавила, что мышца, вид которой причиняет молодым людям столь ужасные страдания, так и называется «камбаловидная», так что с образным мышлением у них все в порядке.

В общем-то, Наташу не волновали злопыхательства Бабкина, но во время заседаний его враждебность ей мешала. Порой она хотела что-нибудь спросить у свидетеля, но представляла, как обвинитель извратит ее слова, тем самым причинив боль родственникам жертв. Когда выступал муж участковой, Наташа хотела спросить о привычках жены – ходила она быстро или медленно, мерзлячка была или наоборот.

Какой бы сильный ни был человек, трудно нанести единственный смертельный удар сквозь верхнюю одежду. В принципе, это возможно, но один раз. Так, чтобы шесть случаев подряд, и таких точных ударов, что судебные медики установили их идентичность… Крайне маловероятно. Где-то клинок должен был соскользнуть, а жертва, соответственно, понять, что происходит, и начать сопротивляться, и картина преступления была бы тогда другой, и раны другие. А кому-то, может, удалось бы бежать. Может, кстати, кому-то и удалось, как знать, только в милицию никто не обратился.

Наташа поделилась своими сомнениями с судьей, та заинтересовалась, посмотрела дело, и оказалось, что у четырех из шести девушек пальто было расстегнуто, а две из-за оттепели надели легкую верхнюю одежду, которая не создала препятствия на пути ножа.

У терапевта пальто было расстегнуто. Почему? Молодая женщина разгорячилась от беготни по вызовам? Любила, когда прохладно? Хотела, чтобы все прохожие видели, что она в белом халате? Зачем? В булочную заскочила по дороге, мол, смотрите, я врач, пропустите без очереди? Но никто бы ее не пропустил, только обгавкали бы, давала клятву советского врача, так и стой со всеми вместе, да и не нашли при ней никакого хлеба…

Так зачем она расстегнула пальто?

Наташа хотела спросить об этом у мужа, теперь вдовца, но постеснялась. Судья, кажется, забыла про это странное обстоятельство, а защитник сидел совершенно безучастно, как мешок с мукой, случайно забытый кем-то на месте адвоката.

На свидетельском месте оказалась тетя первой погибшей девушки, женщина лет пятидесяти, очень ухоженная и одетая с большим вкусом. Наташа обратила внимание, что ее невероятно короткая стрижка, почти под новобранца, выглядит чрезвычайно стильно и привлекательно. «Постригусь так же, – решила Наташа, – мне должно пойти, а Глущенко пусть видит, что для дела я ничего не жалею».

Тетя рассказала, что племянница ушла от нее в десятом часу вечера, одна, собираясь ехать прямо домой. Никаких встреч в тот день она больше не планировала, роком не увлекалась, в андеграунд совершенно не стремилась.

Непонятно, зачем женщину вызвали в суд, потому что на виновность Мостового ее показания свет никак не проливали.

– Простите, что заставляю вас вспоминать этот день, – мягко сказала Ирина Андреевна, – но, насколько я знаю район, сквер, где нашли Светлану, не находится на пути от вашего дома до метро. Простите еще раз, но вас не удивило, что она там оказалась?

– Нет, не удивило. Светочка как раз поссорилась с мальчиком и очень страдала. Она ко мне только поэтому и приехала. Знаете, есть вещи, в которых трудно признаваться родителям, а с кем-то хочется обсудить, поплакаться, вот я и была для нее такой жилеткой. – Свидетельница замолчала и быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Простите…

– Может быть, воды? – спросила Ирина.

– Нет-нет, все в порядке. Наоборот, знаете, когда говоришь, оно как-то полегче. Света пользовалась большим успехом у молодых людей, так что я подумать не могла, что она будет так сильно переживать из-за какого-то дурачка, но девочка стала просто сама не своя. Вдруг мне позвонила, попросилась в гости, ну я, конечно, сказала «приходи». Ох, если бы я только знала, чем это кончится, то приказала бы ей ехать домой!

– Домой? Но где она тогда была?

– Навещала отца в больнице. Он как раз поправлялся после операции, и расстраивать его было нельзя, вот Света и держалась, а выплакаться-то надо! И позвонила мне из гардероба, там автомат стоит. Ох, хоть бы у нее тогда двушки не нашлось или меня дома не было…

Свидетельница наморщилась, снова вытерла глаза ладонью и прерывисто вздохнула.

– Вы не объяснили, почему она оказалась в сквере, – грубо перебил Бабкин.

– Мне не удалось ее успокоить. Чем можно утешить брошенную девушку, особенно если она красавица и раньше всегда сама отказывала поклонникам? Ну сказала, что вы обязательно помиритесь, он тебя не стоит, что встретишь еще… Перечислила все банальности, только толку от них? Подарила ей пингвинчика…

– Что? – хором произнесли Ирина и Бабкин.

– Фарфорового пингвина. – Свидетельница грустно улыбнулась, – Ломоносовский фарфоровый завод, авторская работа. Сейчас таких уже не делают. Светочке он всегда нравился, еще в детстве, приходя ко мне, она просила пингвинчика поиграть, а я не разрешала. Ну а тут… Она плакала, что мальчик очень уж хороший, настоящий мужчина, не то что нынешние все. Моряк, полярник, в Антарктиду ходил, одним словом, герой. Конечно, обидно с таким расставаться. Я не знала, как ее утешить, и тут мне на глаза пингвин попался, я и отдала. С одной стороны, Света давно на него глаз положила, а с другой – как бы тематический жест. Пингвин, Антарктида, понимаете? Говорю, хочешь, разбей об его голову, хочешь – просто о стенку, а хочешь – сохрани как талисман. Пусть лежит до лучших времен, а через год ты достанешь статуэтку и посмеешься, из-за какой ерунды переживала…

Женщина расплакалась, и Наташа поспешила к ней со стаканом воды.

– Простите, что не отпускаю вас, – сказала Ирина мягко, – но вы сообщили очень важную информацию. Почему вы не рассказали о пингвине следователю?

Женщина всхлипнула, выпила воду и растерянно развела руками:

– Как-то вылетело из головы. Меня спрашивали, в чем была одета Светочка, а что у нее было в сумочке, не спросили, а я и не вспомнила. Наверное, включился какой-то защитный механизм. Я только недавно сообразила, что этот несчастный пингвин у меня вообще в принципе был.

Наташа понимала, о чем говорит женщина.

– Вы можете описать статуэтку? – спросила Ирина.

– Да, конечно. Если вы мне дадите лист бумаги и карандаш, я вам ее нарисую.

– Словами опишите, пожалуйста.

– Статуэтка сантиметров десять высотой, довольно реалистичное изображение пингвина. Крылья раскрыты, на клюве был небольшой скол.

– Вы ее упаковали во что-нибудь?

– Нет, Света просто сунула в сумочку, и все.

Свидетельнице задали еще несколько вопросов про статуэтку, потом она рассказала свою версию, почему Света оказалась в сквере. Девочка ушла расстроенная и захотела подымить, а сквер подходит для этого лучше всего. Официально в семье считалось, что Света не курит, поэтому она не могла достать сигареты у тетки, и дома мама дала бы хороший нагоняй, если бы застукала. Вот она и пошла в сквер на свою беду.

К концу допроса свидетельница еле стояла на ногах, и Наташа думала только о том, что надо скорее заканчивать, пока она не упала в обморок. Бабкин был деморализован информацией о таком мощном упущении следствия и молчал, инертный адвокат в принципе не задавал свидетелям вопросов и в этот раз не сделал исключения, но неожиданно подключилась Надежда Георгиевна.

– А почему ваша племянница рассталась с молодым человеком? – поинтересовалась она.

«Вот стерва безжалостная!» – подумала Наташа и легонько толкнула судью коленом, чтобы уняла излишне любопытную директрису.

Свидетельница нахмурилась и энергично потерла лоб:

– Думаю, они помирились бы, если бы Света не умерла, – сказала она резко.

– Простите, я хотела сказать: поссорились.

– Светочка позволила себе бестактность, – вздохнула свидетельница, – решила, что у них настоящая любовь, и вроде бы парень даже хотел познакомиться с родителями, поэтому она тоже захотела представиться той семье. Ну и началось…

– Выяснилось, что молодой человек не имел серьезных намерений?

«Господи, ну зачем ты лезешь со своей гнилой моралью, – подумала Наташа и за спиной Ирины протянула руку, чтобы ткнуть Надежду Георгиевну, но не дотянулась, – не видишь, женщина и так еле дышит, а тебе надо еще нож в ране провернуть».

– Нет, он просто не общался с отцом, а Света решила, что сможет их помирить. Она была очень хорошая и добрая девочка, только наивная. Почему-то ей казалось, что все люди могут жить в мире и добре, если только поговорят хорошенько. Она себе нарисовала такую идиллическую картинку, как она приводит сына за ручку к отцу, садится между ними и потихоньку улаживает все разногласия. А парнишка от этих планов прямо взбеленился.

Надежда Георгиевна больше ни о чем не спрашивала. Кажется, директриса все-таки сообразила, как бестактно вела себя со свидетельницей, и стушевалась.

– …Долбаный пингвин! – выругалась судья, когда они вернулись к ней в кабинет. – Теперь придется осмотр организовывать, даже три, в комнате, на даче и в гараже. Где он там робко прячет тело жирное, в каких утесах…

– Зачем?

– Затем, Наташа, что никакой статуэтки в сумочке жертвы не было. Значит, либо она сразу разбила пингвина, либо его взял убийца, и если мы найдем у Мостового такую замечательную улику, как уникальный авторский фарфор, то дело в шляпе.

– Но у него же был обыск.

– Да, но то, что не ищется, редко находится. У людей в домах полно всякой дребедени, но кого она волнует, если нет указаний, что это улика. Хотя нужно изучить протокол, вдруг там описали статуэтку. Всякое бывает, не только плохие случайности, но и хорошие.

Надежда Георгиевна сидела молча, непривычно тихая. Не дожидаясь, пока закипит вода для чаю, она вежливо попросила у Наташи сигарету и выскользнула на лестницу.

– Ох, Наташа, если мы найдем пингвина, это будет прямо здорово, – продолжала Ирина, роясь в сумке, – во-первых, с чистым сердцем осудим человека, а заодно прокуратуру прижучим. Пусть учатся работать со свидетелями на предварительном следствии, хотя эта курица могла бы и пораньше сообразить.

Наташа покачала головой:

– Так бывает, Ирина Андреевна. Знаете, я один раз так… В общем, попала в гущу событий, неважно, каких. Само событие помню, а как попала на свою койку – нет, хотя я была не пьяная, по голове не получала и вела себя совершенно нормально. Что-то делала, ехала, разговаривала с людьми, в общем, нормально добралась, но абсолютно этого не помню.

Ирина сочувственно улыбнулась:

– Да, я слышала про такие случаи. Но тетка-то вспомнила! И кто ей помешал следаку позвонить? Взрослая женщина, интеллигентная, неужели не понимала, что для поимки убийцы важна каждая мелочь? Только зачем себя утруждать, когда можно страдать и требовать, а потом на суде всех огорошить.

– Не судите ее…

Ирина засмеялась:

– Не-не, она по делу свидетель. Ладно, давайте лучше отдохнем немножко перед следующим заседанием, попьем чайку. Вот, держите, сегодня коржики.

– Вы сами пекли?

– Да, как раз сметана оставалась. Попробуйте, пожалуйста.

Наташа откусила и зажмурилась – так было вкусно.

– Вы нас балуете, Ирина Андреевна. А я вот ничего не принесу, потому что не умею готовить.

– Да не может быть!

– Просто я живу одна и, кажется, потихоньку превращаюсь в старого холостяка, – улыбнулась Наташа.

Судья вздохнула:

– А я вдвоем с сыном. И во что превращаюсь, пока непонятно.

…Ирина хотела встать, но Валерий не выпустил ее из объятий.

– Полежи еще минуточку.

– А как же садик?

– Время есть.

Ирина взглянула на часы: времени достаточно, но сегодня пятница, все стараются забрать детей пораньше. Опять Егор останется последним, воспитательница будет сердиться, и придется ехать на «Галеру», покупать ей французскую тушь, чтобы задобрить.

– Полежи, полежи, – Валерий провел губами по ее шее и поцеловал в ямочку между ключицами, – завтра суббота, это значит, что мы не увидимся целых два дня, так что давай насладимся друг другом.

Ирина вздохнула: она и забыла за этим процессом, что впереди долгие одинокие выходные. Снова просыпаться с пугающим чувством, что нечего ждать и некуда идти, вставать через силу и мечтать, чтобы поскорее наступил понедельник.

– Я так скучаю по тебе, – Валерий обнял ее так крепко, что ребра заболели, – если бы ты знала, как я иногда мечтаю просто вдохнуть аромат твоих волос…

Ирина молча отвела его руку и стала одеваться. Красивые слова, но, господи, сколько она их уже слышала! Ах, скучаю, ах, мечтаю! Ну так и воплощай свою мечту, кто тебя за руки-то держит?

На сарафане сзади была длинная молния, и обычно она просила Валерия ее застегнуть, но сегодня справилась сама. Заметив, что Валерий достает сигареты, Ирина распахнула форточку и сунула ему пепельницу довольно-таки резким движением, но он ничего не заметил.

Она осторожно натянула колготки. Утром на работе с бедра пошла тоненькая «стрелка», пришлось замазать лаком для ногтей, чтобы не спускалась ниже, где ее уже видно из-под юбки. Пока лаковый заслон держится, но вечером обязательно надо зашить.

– Ира, сядь на секундочку, – вдруг окликнул ее Валерий.

– Что?

– Мне кажется, ты не совсем понимаешь, насколько важным делом занимаешься сейчас.

Ирина подошла к любовнику, взяла за руку, но садиться не стала, чтобы стрелка не поползла.

– Милый, не волнуйся. Как говорит моя мама, все будет в абажуре.

– Очень на это надеюсь. До сегодняшнего дня все шло безупречно, и вдруг такой ляп!

– Какой?

– С этим фарфором, будь он неладен. Ну неужели нельзя было обойти этот момент?

– Как?

– Надо работать со свидетелями. Если она не сказала про пингвина на следствии, то и дальше пусть бы молчала в тряпочку!

Ирина засмеялась:

– Слушай, но если грамотно все оформить, то это нам будет только в плюс! Следствие прощелкало, а судья оказалась внимательным и добросовестным работником.

Валерий нахмурился и сделал глубокую затяжку:

– Только если пингвин найдется, что маловероятно. Наверняка Мостовой заныкал его вместе со своим кортиком или чем он там пользовался.

– Да, скорее всего.

– Так что если найдем, это будет просто огромное везение, а если нет, то ситуация получается довольно скользкая. Мы-то с тобой понимаем, что, отрицательный результат не имеет в данном случае ценности, это нельзя будет трактовать в пользу невиновности Мостового, но в обывательских умах могут зародиться разные сомнения… Главное, если бы ты не начала задавать вопросы, информация так и не всплыла бы!

Ирина удивилась. С каких это пор стремление судьи получить полную информацию вызывает у руководителя раздражение?

– Что ты смотришь? – продолжал Валерий, уже не скрывая досады. – Зачем эта самодеятельность? Почему у тебя заседатели рот открывают? За каким чертом вам понадобилось полдня выяснять, с кем и почему поссорилась девчонка, если доказано, что ее убил маньяк?

– Но…

– Давай без «но»! – Валерий с силой раздавил окурок в пепельнице, поставил ее на пол и сел в постели. – Ты не можешь унять эту дуру-директоршу, чтобы не лезла, куда не просят? Наверное, нет, если ты даже с собственным любопытством не в состоянии справиться! У вас там что вообще, суд или кумушки на лавке?

– У нас идет судебное следствие, Валерий Игнатьевич.

– Ладно, Ирочка, прости меня за резкость, – он улыбнулся и приложил ее ладонь к своей щеке, – только от этого процесса действительно многое зависит.

– Ну да, жизнь человека.

– Ира! Ты хочешь, чтобы мы могли быть вместе?

– Да, что за вопрос.

– Так вот, если хочешь, то ты все сделаешь правильно.

Наскоро поцеловавшись в темной и душной, несмотря на холодный март, парадной, они разошлись, выйдя на улицу с интервалом в минуту. Большого риска встретить общего знакомого в Иринином дворе не было, но Валерий предпочитал перестраховаться.

Садик Егора располагался в двух кварталах от дома, и сегодня Ирина была этому рада. Есть время на ходу немного развеять тоску и поразмыслить. Получается, надо осудить человека на смерть, чтобы соединиться с любовником, и не в том даже дело, виновен Кирилл Мостовой или нет, но получается, что она должна совершать подвиги, а Валерий будет сидеть, как принцесса в башне. Он ничем не рискует, все падет на голову Ирины, начиная с угрызений совести и заканчивая увольнением по несоответствию, все будет ее. А он, похоже, даже больничный специально брал для перестраховки. Если Мостового расстреляют, а потом найдут настоящего маньяка, Валерий тут же вытащит свой бюллетень: «чик-чик, я в домике, распорядительное проводили без меня, начали слушание без меня, а потом что я мог?»

Очень легко раздавать указания, когда за последствия отвечать не тебе!

Ирина поймала себя на том, что почти бежит, и замедлила шаг. Когда они только познакомились, Валерий казался таким хорошим, настоящим мужиком!

Она усмехнулась, вспоминая себя тогдашнюю, контуженную разводом. От удара судьбы в ней развилась какая-то болезненная наивность и вернулось детское восприятие мира, когда видишь то, что хочешь, а на остальное закрываешь глаза. После того как муж ушел к другой женщине, так необходимо было чувствовать себя желанной, узнать вкус той самой настоящей любви, ради которой можно пожертвовать всем, даже семьей.

Ирина чуть не застонала: господи, все ведь было так банально и даже немножко пошло, а ей в этих тайных свиданиях, в возвышенных речах и высокопарных клятвах мерещилась великая любовь и романтика. А про жену она ничего не хотела знать, будто ее и нет. Валерий первый заговорил о том, что хочет жениться на своей любовнице, только придется немного подождать, пока он укрепится в должности, обрастет нужными связями, в общем, надо сделать так, чтобы развод не сказался на карьере.

Ирина верила, ждала, намечала себе какие-то сроки, потом они наступали, ничего не происходило, она намечала новые… Иногда разочарование становилось таким мучительным, что Ирина хотела порвать с любовником и перейти на работу в другой суд, лишь бы только прекратить пытку бесплодным ожиданием, но потом наступал новый день, Валерий опять любил ее, и Ирина понимала, что одиночество еще хуже.

Сейчас есть надежда, а без Валерия ничего не останется, только пустота и одиночество. Ирина сама не знала, осталась ли в сердце любовь или истлела на горячих углях обманутых ожиданий, но теперь это уже неважно. Она слишком много потратила сил и времени на эти отношения, слишком много вложила в них, чтобы теперь просто взять и выбросить на помойку. Тридцатилетней женщине с ребенком найти мужа – задача почти невыполнимая, реальность такова, что или Валерий, или никто. Поэтому надо забыть обо всем, стиснуть зубы и провести процесс как надо. Черт с ним, пусть это будет главным подвигом по завоеванию принцессы Валерия, раз без этого никак. Русским женщинам не привыкать. Зато он женится, она быстренько родит ему дочку… А, нет, дочка у него есть, пусть теперь сын, а для гарантии лучше сначала мальчика, а потом девочку.

И тогда посмотрим, кто принцесса!

Ирина усмехнулась, хотя ей было совсем невесело.

Взгляд упал на вывеску. Зеленоватая неоновая трубочка изгибалась в виде рюмки с тремя пузырями сверху. Очевидно, они символизировали гроздь винограда, должен быть еще лист, но он не горел. Удивительное дело, но возле входа не терлись алкоголики, и внутри, насколько видно сквозь витрину, совсем мало народу. Поколебавшись немного, Ирина вошла внутрь. Магазин совсем рядом с домом, но раньше она тут никогда не покупала, поэтому ничего страшного, если сегодня возьмет бутылочку. Мало ли зачем ей надо, может, в подарок кому-нибудь. Или гости придут, ничего стыдного.

Впрочем, судя по одутловатому лицу, продавщица сама не чуждается своего ассортимента, ей, наверное, плевать.

Запихивая в сумку бутылку рислинга, Ирина вспомнила, что дала зарок не пить, и продержалась два дня. Потом подумала, что вместо вина нужно было приобрести новые колготки, а дырявые просто выкинуть в мусор, как поступают шикарные заграничные женщины.

Но кассирша уже пробила чек и возврат делать ни за что не станет.

Сейчас она в страшном нервном напряжении из-за процесса, и бокал вина вечером просто необходим, чтобы немного расслабиться, даже врачи рекомендуют небольшую порцию алкоголя. Скоро все закончится, Валерий женится, она станет счастлива и тогда уж точно не притронется больше к вину.

Надежда Георгиевна села перебирать гречневую крупу, надеясь, что это монотонное занятие поможет ей отвлечься. Она пробовала читать, но буквы прыгали перед глазами и не хотели складываться в слова, в телевизоре ей везде мерещился Шевелев, и в голову начинали лезть разные мысли.

Хотела позвать мужа прогуляться, но Алексей сидел за письменным столом, плотно обложившись бумагами, – готовился к защите. Надежда Георгиевна вздохнула – сколько они уже живут, но никогда раньше она не видела, чтобы муж о чем-то так переживал, как о своей диссертации. Что ж, если вспомнить, с каким трудом она ему досталась… Все время находились выскочки и блатные, пролезавшие вперед. Муж – серьезный ученый, вдумчивый, добросовестный, он не стал бы мухлевать и подтасовывать результаты, как все эти скороспелые таланты, только, конечно, обидно, когда твои сокурсники многие уже генералы, а ты даже еще не полковник, и хочется сказать: «а зато я доктор наук». Господи, опять это «зато»!

Ох, надо было засунуть гордость подальше и поговорить с Ниной Михайловной, поумолять, поунижаться. Да, наверное, и не пришлось бы, достаточно было рассказать несколько фактиков о свекрови, и тетушка растаяла бы как миленькая. Так, теперь «бы»! Действительно, две эти частицы, или междометия, надо у Ларисы Ильиничны уточнить, пронизывают и определяют всю жизнь…

Надежда Георгиевна тряхнула головой. И все же надо было попросить. Для Шевелева – пять минут легкого разговора, а у них судьба в гору пошла.

Мысли вернулись к сегодняшнему заседанию. Нет, конечно, она себя накручивает. Надо вспомнить, что она – директор школы, а не Шерлок Холмс, и не заниматься дедукций, которая в ее случае не что иное, как паранойя. Мало ли мужчин, побывавших в Антарктиде? Нет, мало, конечно, но все же Димка не один на весь Ленинград, кто посетил этот суровый материк. Случаи, когда молодые люди не общаются со своими отцами, тоже нередки. Так что если парень плавал в Антарктиду и разругался с семьей, то это не обязательно Дима Шевелев. Но тогда интерес Павла Дмитриевича к делу становится более понятен… Сто лет ему «Наденька» была не нужна, а как стала народной заседательницей, так сразу удостоилась приглашения в дом. Да ну, бред какой-то! Просто Шевелев – государственный человек и хорошо представляет вред, который рок-музыка может нанести молодым умам, поэтому люди должны знать, что собой представляют их любимые исполнители.

Высоцкий тоже был, конечно, сомнительный товарищ, но пел о хороших, важных вещах. Его любили в основном взрослые, но и детей ничему плохому его творчество научить не могло, даже наоборот. Искренность, любовь, смелость – все это было в его песнях.

Ну а рокеры – это уже совсем другое дело. Они пропагандируют разврат, блуд, безделье, и Надежда Георгиевна где-то слышала, что рок-музыка способствует депрессии и подталкивает к самоубийству. Естественно, с таким явлением надо бороться всеми возможными способами, Павел Дмитриевич это понимает, и сын его тут совершенно ни при чем.

Тем более они не общаются уже очень долгое время. Стал бы Шевелев помогать Димке после того, как тот послал его ко всем чертям? Сомнительно…

Тут размышления Надежды Георгиевны прервала Аня. Заглянув в кухню, она увидела, как мать перебирает гречку, и без приглашения села напротив и стала помогать. Надежда Георгиевна молчала: дочь еще не попросила прощения за свою вспышку гнева перед поездкой к Шевелеву. Что ж, если она думает отделаться просто помощью, без извинений, то очень ошибается. Проступок надо осознать.

Ну а если это был и Дима, что с того? Раз следователи его не подозревали, значит, точно установили, что он не виновен, а встречаться с девушкой и ссориться с ней – не преступление. Не нужно быть святее папы римского и изобретать сложные теории, основываясь на простых совпадениях.

В кухню вошел Яша, растрепанный и встревоженный.

– Аня, скажи, пожалуйста, – произнес он громко, – а почему я у тебя в ящике нашел кассету Denon?

Аня взвилась:

– А какого черта ты рылся в моем ящике?

– Я не рылся, просто мне понадобилась бумага.

– Ты должен был спросить у меня, а не лезть в мой ящик! Это мой ящик, понял?

– Так, дай сюда кассету, – вмешалась Надежда Георгиевна.

Яша протянул ей коробочку, еще запечатанную в специальную пленку с золотистой ленточкой, наподобие тех, что делают в хороших коробках конфет или пачках сигарет.

– Аня, это твое?

– Да. Отдай.

– Откуда она у тебя? Магнитофонная кассета стоит немало.

– Девять рублей, – подсказал Яша.

– Откуда у тебя такие деньги?

– Накопила.

– Как ты ухитрилась накопить девять рублей? – Несмотря на остроту момента, Надежде Георгиевне стало действительно интересно как. Лично у нее вся зарплата разлеталась без остатка.

– Три рубля мне подарили на день рождения, а потом я откладывала, что ты мне на обеды даешь. Все честно.

– Это не честно, – Надежда Георгиевна повысила голос, – считай, что ты у меня украла эти деньги.

– Здрасте!

– Не хами! Я тебе их давала с конкретной целью – чтобы ты нормально питалась. А раз ты тратила на другое, это называется воровство. Ты воровка!

– А ты что тут уши греешь? – огрызнулась Аня на брата. – Сделал дело, настучал, так и вали.

– Аня, я не стучал, просто сильно испугался, что нашел у тебя такую дорогую вещь. И, кстати, настучать можно врагу, а мама нам не враг.

– Тебе, может, и не враг!

– Анна! Как ты смеешь?

Надежда Георгиевна выпрямилась. Момент к тому был явно неподходящий, но почему-то главной эмоцией сейчас была досада, что они с Аней не успели перебрать гречку. Так хорошо сидели, хоть и молча…

– Я говорю, что ты воровка, потому что если ты не осознаешь всю мерзость своего поведения, то не сможешь исправиться! Если деньги тебе даны с конкретной целью, значит, ты не имеешь права тратить их на другое. Три рубля, которые тебе подарили, – пожалуйста, расходуй куда хочешь, но остальное – извини.

– Да тебе какая разница, съела я обед или нет?

– Такая, что я была за тебя спокойна, я знала, что моя дочь сыта и гастрит ей не угрожает. А теперь что мне прикажешь думать? Что у тебя уже язва из-за этой поганой кассеты? Господи, я так и знала, когда Мийка дарил тебе магнитофон, что ничем хорошим это не кончится! Вот и дожили до воровства.

– Да не воровка я! Это сын твой вор, лазает по чужим столам!

Аня выскочила из кухни и скрылась в комнате, хлопнув дверью. Надежда Георгиевна двинулась за ней.

– Не смей уходить, когда мать с тобой разговаривает, – прикрикнула она.

…Анька сидела на стуле, скрестив руки на груди, и смотрела в окно.

– Аня, я тебе серьезно говорю, эти увлечения до добра не доведут. – Надежда Георгиевна попыталсь довести разговор до конца. – Рок – это страшно, разрушительно. Вон Мийка увлекся и пропал, ты так же хочешь? На дно опуститься к этому отребью? Среди них нет не только хороших людей, но и просто здоровых, поверь мне, доченька!

– Мийка был хороший человек!

– Да, не спорю, но как только он попал в эту среду, психика его начала разрушаться.

– Ты ничего не знаешь.

– Я знаю одно – если бы он остался с отцом, то не умер бы.

Аня фыркнула и еще пристальнее вгляделась в вечернее небо.

– Мы сейчас судим одного рокера, и он, представь себе, жестокий убийца.

– Какого?

– Не могу тебе сказать, не имею права. Просто чтобы ты знала, что это за публика. Наркоманы, воры, фашисты и убийцы, а ты слушаешь их разинув рот и сама не понимаешь, какие мысли они укореняют в твоей голове. А когда поймешь, поздно будет.

Аня вдруг расхохоталась и посмотрела на мать с таким презрением, что Надежде Георгиевне стало страшно.

– Мама, а не ты ли говорила мне, что чем глупее человек, тем безапелляционнее он судит о том, чего не знает? Твои слова? А сама-то сейчас чем занимаешься?

– Я знаю побольше твоего, можешь не беспокоиться! Это ты дура, что голодаешь ради того, чтобы записать идиотское тявканье! В общем, кассету я забираю, и магнитофон тоже.

– Нет! Отдай! – Аня вскочила, хотела вырвать кассету у матери, но Надежда Георгиевна была начеку и завела руку за спину.

– Ты драться с матерью будешь?

– Отдай, я тебе сказала! Это мое!

– Нет, дорогуша, это мое. Три рубля я тебе, так и быть, верну по справедливости, а остальное – мое.

Аня метнулась к двери и встала в проеме:

– А я тебя не выпущу, пока не отдашь. Драться с дочерью будешь?

– Да без проблем.

– А я пойду в милицию и напишу заявление, что ты меня избила. И в школе завтра всем покажу синяки и скажу, откуда. То-то директриса порадуется. Хочешь войны – будет тебе война!

– Последний раз говорю – дай магнитофон и выпусти меня из комнаты.

– Нет.

– Да что ж это за музыка такая, что ради нее ты готова мать предать?

Анька сжала губы и вцепилась руками в косяки, а ступнями уперлась в края порога.

– Провоцируешь мать?

– Нет. Оставь кассету и иди куда хочешь.

«Как жаль, что бабушка в санатории, – вздохнула Надежда Георгиевна, – сейчас она уже разыгрывала бы полновесный сердечный приступ, и напуганная Анька звонила бы в «Скорую», забыв обо всем. А как сейчас выпутаться, не потеряв родительского авторитета, – пес его знает. Не бить же ее, в самом деле. Совсем стала бешеная, еще действительно в милицию пойдет, и тогда конец всему».

Она опустилась на диван, мимоходом отметив, что он совсем продавленный, как только Аня на нем спит.

– Ладно, посижу.

– А я постою.

Надежда Георгиевна откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Господи, на кой черт Яше понадобилось лезть в Анькин ящик! И, строго говоря, он действительно настучал на сестру. Наверняка нашел кассету не сразу перед своим драматическим выходом, был миллион возможностей зайти к Ане в комнату и спросить, откуда кассета, но нет, он дождался, пока она присоединится к матери! Молчал бы в тряпочку, и мирно вечер прошел… Ох, опять это «бы»!

Что ж, ясно, откуда ноги растут у этого разоблачения. После первой сессии Яша стал намекать, что обитать в одной комнате с сестрой ему становится непросто. Надежда Георгиевна и сама думала, что девочка-подросток не должна жить вместе со взрослым мужчиной, даже если это ее родной брат. Пробовали перегородить комнату шкафом, но в плане уединения это мало что дало, зато вид стал на удивление тоскливый и неуютный, и письменный стол уже не помещался у окна.

Яше надо было много заниматься, а Ане – соблюдать режим. Надежда Георгиевна неукоснительно требовала, чтобы дочь отправлялась спать сразу после программы «Время», разрешала только немного почитать в кровати перед сном. Редко-редко, если после «Времени» шел очень хороший художественный фильм, Надежда Георгиевна позволяла дочери задержаться у телевизора.

Но студент-медик не может уходить на покой в половине десятого вечера. Объемы знаний там таковы, что нужно засиживаться ночами, а Анька не в состоянии уснуть при свете.

Потом, студенческая жизнь – это не только учеба, это компании, друзья, и хоть страшновато об этом думать, но и девушки. Гораздо спокойнее, когда все это происходит у родителей на глазах, они видят, с кем общается ребенок, и могут предостеречь или, наоборот, поощрить его выбор. Только как пригласить девушку, если в комнате торчит младшая сестра?

Переселение Ани к бабушке оказалось сложнейшей операцией, сравнимой с высадкой в Нормандии.

Сначала пришлось уламывать бабушку. Впрочем, та довольно быстро согласилась, но выдала полную порцию «я старая дохлятина, давно пора мне было умереть и освободить комнату, а я вот все скриплю» и «для детей и внуков я готова пойти на любые подвиги и лишения. Мои чувства и мой комфорт не имеют никакого значения, лишь бы вам было хорошо».

Дальше начались проблемы с Анькой, убежденной, что отдельная комната для брата – это слишком жирно, поэтому она никуда не переедет из принципа. Это что ж, у папы с мамой нет своей комнаты, у бабушки теперь не будет, у нее не будет, а Яшка станет один шиковать? Доля справедливости в ее речах присутствовала, поэтому Надежда Георгиевна предложила компромисс: Аня живет у бабушки, но сохраняет за собой половину письменного стола в детской и имеет право делать на нем уроки.

Дочка согласилась, но тут появился следующий камень преткновения. У бабушки в комнате возле кровати стоял на комоде огромный будильник, который тикал так оглушительно, что слышно было из коридора. Бабушка привыкла, а Аня не могла заснуть под эти звуки и потребовала часы убрать. Бабушка уперлась, она, видите ли, часто просыпается по ночам, и ей необходимо знать точное время. Надежда Георгиевна не стала спрашивать, с какой целью это необходимо мирной пенсионерке, просто купила электронные часы, работавшие беззвучно.

После этого Аня наконец вселилась. Надежда Георгиевна вдруг вспомнила, как дочь, развешивая свои платья в бабушкином шкафу, обернулась к ней и тихо сказала: «Когда мне это было нужно ради Мийки, ты не захотела, а для Яши – пожалуйста». Но Надежда Георгиевна была так рада, что все утрясла, что не обратила на дочкины слова внимания, а теперь вот всплыло в памяти…

Когда Мийка подарил Ане магнитофон, Яша пытался его обобществить. Сказал, что единоличное владение магнитофоном для девочки – это слишком жирно, Аня ожидаемо ответила, что не так жирно, как отдельная комната, а если Яша такой взрослый, что должен жить один, пусть сам себе заработает на «мафон».

Надежда Георгиевна увещевала дочь, говорила, что жадность к вещам почти такое же плохое чувство, как жадность к деньгам, но безуспешно. Что ж, тут она ничего не могла сделать, подарок есть подарок. Волю дарителя приходится уважать. Яша смирился, но обиду затаил, и вот вышел случай отомстить сестре. Заложил девчонку матери и скрылся в своей комнате с чувством выполненного долга, ай да молодец.

А диван-то какой продавленный, господи! Ребенок спит, как в гамаке, и молчит, не жалуется. Знает, что бабушка ни за что не позволит выкинуть сей раритет, потому что на нем изволил спать ее любимый супруг.

– Аня, скажи, что такую за музыку ты хочешь записать, что ради этого не остановишься сдать родную мать в милицию?

– Не передергивай, – дочь покрепче уцепилась в дверном проеме, – я сдам тебя не ради музыки, а если ты применишь насилие. Ты же знаешь, что за побои предусмотрена уголовная ответственность, независимо от того, кого ты избиваешь, родную дочь или постороннего человека.

– Аня, я тебя пока пальцем не тронула!

– Ну так я и в милицию пока не заявила, – фыркнула дочь, – отдавай кассету, и разошлись.

– Как ты разговариваешь! Я тебе подружка, что ли?

Аня засмеялась:

– Что нет, то нет.

Надежда Георгиевна вдруг почувствовала себя будто стоящей на краю пропасти. Будто ее уже толкнули, и она всеми силами пытается удержать равновесие и не свалиться, хотя понятно, что ничего не получится. Анька выросла и ненавидит мать, теперь до нее никак не достучаться. Ей больше не нужна материнская любовь, и она не станет стараться, чтобы заслужить ее, как раньше. Не станет просить прощения, даже если поймет, что виновата.

– Подавись своей кассетой, дрянь неблагодарная!

Надежда Георгиевна отшвырнула коробочку на диван, Аня посторонилась, и она вышла из комнаты.

На глаза наворачивались слезы, она понимала, что сейчас разрыдается самым банальным образом, но спрятаться было негде. Надежда Георгиевна надела сапожки, накинула шубу прямо на домашний халат, благо подол не выглядывал, схватила первый попавшийся беретик и выскочила на улицу. Слезы текли ручьем, к счастью, в кармане обнаружился носовой платок и рубль мелочью. В киоске «Союзпечати» Надежда Георгиевна купила сигареты со спичками и через арку прошла в темный и пустой двор-колодец, в котором почти всегда было пусто.

«Вот так и становятся жертвами маньяка, – подумала она, глубоко затянувшись и кашлянув от непривычно крепкого табака, – девочка, наверное, вышла от тетки в полной истерике, пингвин только хуже ей душу разбередил, и помчалась скорее курить. Как раненый зверек, забилась в укромное местечко и чувствовала себя в безопасности, раз никто не видит… Эта наглая Наташка удивлялась, почему все жертвы в расстегнутых пальто. Ничего особенного, когда плачешь, тебе жарко, я бы тоже расстегнулась, если бы под шубой был не халат. Схоронилась в темном углу, ничего не видишь вокруг, полностью сосредоточилась на своем горе – идеальная жертва».

Надежда Георгиевна снова затянулась. Упустила дочь, теперь это уже ясно. Девчонка готова растоптать мать, лишь бы настоять на своем, что может быть хуже и оскорбительнее?

И теперь никак не исправишь, рычагов воздействия больше нет. Вот если бы муж подключился к воспитанию – другое дело, но он предпочитает роль добренького папочки.

Тут Надежда Георгиевна вдруг подумала, что добренький папочка мог бы и вступиться за дочь, но он никогда этого не делал. Когда жена говорила ему, что кто-то из детей провинился и надо перестать с ним разговаривать, пока не попросит прощения, муж покорно включался в бойкот. Яша тоже, а вот Анька – нет. Сама ругалась с братом до изнеможения, но в его ссорах с родителями никогда не принимала сторону мамы с папой.

Ну сын – ладно, а вот отец почему не защищал свою любимицу? Почему никогда не вникал, кто прав, кто виноват, а слепо доверял жене?

Она прикурила новую сигарету. Нет, хорошо, конечно, что муж ей доверяет, но другой раз мог бы и заступиться. Бабушка же заступается, хоть старая и больная, и делает это исключительно назло невестке. В бойкот включается, чтобы не подрывать авторитет матери, спасибо ей за это, но такие дискуссии устраивает, по сравнению с которыми заседание суда – детская шалость.

Ноги промокли, и Надежда Георгиевна вернулась домой. От двух сигарет немножко поташнивало и кружилась голова. Никто не вышел ей навстречу, не помог снять шубу и не спросил, зачем она уходила.

Муж даже головы не поднял от своих бумаг.

Она вошла в кухню и обнаружила, что Аня сидит за столом, доделывает гречку. Дочь посмотрела тяжелым взглядом, Надежда Георгиевна отвела глаза, но села напротив и занялась крупой, перебирая ее нарочно ловко и быстро. Пусть Аня видит!

– Мам, извини меня.

– За что?

– Мне просто очень нужна эта кассета. Вопрос жизни и смерти.

– Как это возможно, Аня? Ты посмотри сама, до чего тебя довело увлечение этим ужасным роком! Ты утаиваешь деньги, оскорбляешь мать, что дальше?

– Да почему рок ужасный?

– Потому что люди, которые любят классическую музыку или даже нормальную эстраду, не совершают аморальные поступки и не скатываются на дно ради своих любимых песен. Мне говорили, что проводились научные исследования, которые выяснили, что в роке сам музыкальный строй пагубно воздействует на психику человека, лишает его воли и, по сути, превращает в дикаря.

– Кто это тебе говорил?

– Умные и авторитетные люди.

Надежда Георгиевна не стала признаваться, что это рассказал Павел Дмитриевич, когда она пила у него чай, зная, что Аня примет в штыки любую информацию из уст Шевелева. Не стала говорить, что он показал ей на видеомагнитофоне кусочек фильма, где был заснят рок-концерт, в частности, поведение так называемых фанатов. Кадры эти подействовали на Надежду Георгиевну удручающе. Молодые ребята, одетые самым неподобающим образом, в татуировках, с какими-то ужасными украшениями, мерно двигались в такт музыке, глядя перед собой совершенно бессмысленными глазами, будто первобытные люди, зачарованные шаманским бубном. Нет, никак нельзя допустить, чтобы подобное безобразие укоренилось у нас!

– Успокойся, мне кассета нужна не для музыки. Надо Мийку записать.

– То есть?

– У меня есть его запись, но наша пленка сыплется, поэтому надо продублировать на импортной, вот и все.

Надежда Георгиевна встала и взяла десять рублей из коробки, где держала деньги на хозяйство.

– Вот, возьми, – Надежда Георгиевна протянула дочери розовую бумажку, – купи еще одну кассету и запиши Мийку.

– В смысле?

– Пусть будет два запасных экземпляра. Один оставишь у себя, а другой отдай мне на хранение. Мало ли что…

– Тебе нельзя слушать его записи! – отрезала дочь.

– Хорошо. Отдай мне в запечатанном конверте, и я его спрячу в своем рабочем сейфе. Просто если к нам вдруг залезут воры, импортные кассеты они точно украдут.

Темные и тяжелые тучи, которые натянуло на город вчера вечером, за ночь просыпались снегом, и наступил удивительно ясный день. Солнце сияло в пронзительно-голубом небе, щедрыми пригоршнями рассыпая повсюду зайчиков, и припекало совсем по-весеннему. Снег лежал чистый и белый, и деревья в академическом скверике, украсившиеся за ночь пышными белыми эполетами, отбрасывали необыкновенно четкие лиловые тени.

Выйдя из машины, Наташа потянулась, полюбовалась на голубей, деловито склевывающих рассыпанное кем-то пшено, и вдруг подумала, что на работу не пойдет. Официально ей там делать нечего, и, нужно быть честной самой с собой, она приперлась сюда ради Глущенко, а не для того, чтобы оттачивать мастерство, помогая дежурным хирургам.

Альберт Владимирович всегда приходит на службу в выходные, только если они вдруг увидятся сегодня, нарушится хрупкое хорошее что-то, возникшее между ними после его телефонного звонка.

Вдруг Глущенко жалеет о своем дружеском жесте, и если так, то не преминет сообщить ей об этом, а день сегодня слишком уж хорош, такой ясный, как не бывало. Жаль будет страдать в такой день.

Наташа подошла к садовой скамейке. Сиденье за зиму покрылось толстой ледяной подушкой, Наташа сняла снег со спинки и уселась на нее. Немножко некультурно, ну да ладно. Она закурила, поглядывая на дверь клиники, вдруг Глущенко уже закончил свои дела и собрался домой? Вместо Альберта Владимировича на крыльце появился Ярыгин. Наташа затаилась, но Саша оказался зорким и устремился к ней.

– Глущ заставил на работу тащиться, – сказал он, поздоровавшись, – а я вообще-то хотел с семьей побыть.

Наташа кивнула, попытавшись изобразить максимальное сочувствие.

– Конечно, он один как сыч, ни бабы, ни детей, только вкалывать и остается, – продолжал Ярыгин, очень ловко стрельнув у Наташи сигаретку, – а нормальный человек не будет себя без остатка посвящать больным, правда же?

– Ну да…

– Вот именно! Почему я должен бросать свою семью в законный выходной ради не пойми кого? Глущ вообще очень странный.

Наташа пожала плечами.

– Да точно тебе говорю! Разве это нормально, когда мужику за тридцать, а он один? Даже подруги нету.

– Может, есть.

– Да не, мы бы знали.

Через минуту Сашенька оказался на пассажирском сиденье, и Наташа везла его домой. Как она согласилась поработать его личным шофером, непонятно, но есть такое – оказанная раз любезность вдруг превращается в твой долг. Не подвезла бы она его после обморока, сейчас бы не залез к ней в машину, как к себе домой.

– И с каждым днем все хуже, – разливался Ярыгин, – вообще бешеный стал, все ему не нравится.

– Так ты работай так, чтобы нравилось.

– Я нормально работаю, это Глущ – конченый псих. Ты сама не замечала за ним странностей?

– Нет.

– А то, что он бегает как подорванный? Не настораживает тебя? Ну ладно, спорт – дело святое, но он же никогда не моется.

– В смысле? – Наташа так удивилась, что чуть не проехала на красный.

– Никогда не принимает душ после операции, это нормально, по-твоему?

Наташа пожала плечами и поморщилась. Душ – дело хорошее, но почему-то все ее знакомые, пропагандировавшие водные процедуры и бичевавшие грязнуль, оказывались жуткими сволочами. Воспитанные люди соблюдают чистоту молча.

– Один раз мы с ним анаэробку вскрывали, – продолжал Ярыгин, – а там, оказывается, по правилам после операции нужно снять всю грязную одежду прямо в моечной, в коридор нельзя выходить. Ну я человек простой, робу сбросил и в одних трусах побежал в душ, думал, Глущ помчится следом, а ни фига! Он сестру чуть до слез не довел, сначала наорал, что она его заранее не предупредила, потом стал торговаться, что не такая уж у него роба и грязная. И ты понимаешь, отказался вперед сестры выходить, а потом еще потребовал у нее халат. Говорит, иди первая, я отвернусь. Неужели непонятно, что женщине неловко в присутствии мужика переодеваться? Сестра вышла вся в слезах, а Глущ так в душе и не появился. Нормально это – после газовой гангрены грязным ходить? Волосы провоняли, а ему горя мало. Прямо водобоязнь какая-то у него.

– Саша, ну мало ли… Может, татуировка на спине, память об ушедшей юности, – улыбнулась Наташа.

– Ой, я тебя умоляю! Он чокнутый, вот и все. Знаешь Таньку из экстренной, лупоглазая такая, с косой?

– Конечно. С ней хорошо работается.

– Ну вот ей Глущ сильно нравился.

У Наташи похолодело в животе, и день слегка потускнел.

– В общем, она девка резкая, долго вздыхать не стала, а решила действовать. Улыбочки там, глазки, все дела, а Глущ будто не врубается, что происходит. Она тогда напролом, застала в ординаторской наедине, прижалась, так он ее так откинул, что Танька чуть не грохнулась.

– А ты откуда знаешь?

– Она мне рассказывала. Как раз я принес операционный журнал, а она сидит, плачет, ну и поделилась. Главное, если бы он еще извинился, так нет. Только наорал, как она смела к нему прикоснуться, будто не мужик, а старая дева! Ну не нравится тебе баба, бывает, так переведи в шутку, чего беситься-то?

Наташа повернула налево и с облегчением подумала, что до дома Сашеньки осталось совсем немного.

– Альберт Владимирович тебе мастерство передает, если что, – буркнула она, – делает из тебя уникального специалиста, а ты его поносишь. Разве так можно?

– Между прочим, он твоего отца ненавидит, – невпопад заявил Ярыгин, – так что ты не больно-то его защищай.

– Не хочу слушать.

– Как знаешь, конечно, но это твой отец своего кандидата пропихнул на кафедру вместо Глуща, только поэтому он в Афган и загремел.

Наташа вздохнула. Этого она не знала.

– Он потому над тобой и издевается. Сейчас пока по мелочи, но если в силу войдет, то так отомстит!..

Наташа промолчала.

– Ну ладно, я свой долг выполнил, предупредил тебя, дальше сама думай. Ты мне лучше расскажи, как там у вас в суде?

– Не могу.

– Да ладно тебе! Осудили маньяка?

– Нет еще.

– Но осудите?

– Саша, я действительно не имею права это обсуждать с тобой.

– Ой, ладно! Неужели самой не хочется поделиться? Все-таки не каждый день бывает такое приключение…

– Это не приключение, а судьба человека решается.

Ярыгин засмеялся, мол, знаем мы эти секреты Полишинеля, поблагодарил за то, что подвезла, и вылез из машины, оставив Наташе ощущение чего-то липкого. А ведь считается милейшим человеком! Добрый, отзывчивый, идеальная жилетка, чтобы поплакаться.

Да он и сам себя таким считает! Саша никаких особых тайн ей не рассказал, кроме папиной роли в судьбе Альберта Владимировича, а так вся академия считает Глущенко слегка ненормальным. Уже хотя бы то обстоятельство, что он никогда не участвует в коллективных пьянках, и вообще никто не видел, чтобы Альберт Владимирович употреблял алкоголь, вызывает серьезные подозрения у любого нормального советского человека. Не пьешь, значит, или больной, или стукач. А что хирургу нужна верная рука для выполнения тончайших операций, об этом никто не думает. Мы ж русские, богатыри! Умеем нажраться до беспамятства и в этом состоянии горы своротить! Мастерство не пропьешь!

Наташа усмехнулась, остановилась возле гастронома и вышла купить сигарет. Откуда-то наползли жирные белесые тучи, и день померк, а выпавший за ночь белый снег превратился на обочинах в грязные сугробы.

Пол в гастрономе был весь покрыт бурой снеговой кашей, и в продаже не оказалось болгарских сигарет. Наташа купила «Лайку», потому что понравилось изображение собаки на пачке, вернулась в машину и закурила, открыв окно. Вот уж действительно, что курить, что лаять, горло саднит одинаково.

Конечно, Глущенко мог быть с людьми и помягче. Не орать на операциях всем ассистентам: «Мовчи та дышь!», даже если один из них состоит в звании полковника и возглавляет кафедру, а помогать встал для того, чтобы оценить потенциал сотрудника. Мог бы посещать если не пьянки, то хоть приличные коллективные мероприятия, например, ежегодный кросс сотрудников и другие спортивные соревнования. Он бегает каждый день по десять километров, так все медали бы взял! За город кафедра выбирается – свежий воздух, шашлыки, песни под гитару, – почему нет? Все едут, а Глущенко сидит дома, как наказанный.

Он нелюдимый, странный, хамоватый, злой – может быть, и так. Но она знает, какой он настоящий. Поэтому любит.

Тут она заметила Ярыгина. Он шел в сторону гастронома, держа под руку блеклую унылую женщину. Наверное, жена, хотя Наташа по рассказам Сашеньки представляла ее совсем иначе. Тут она спохватилась, что если Ярыгин заметит ее машину, то в своей непосредственности может снова превратить в личного шофера, поэтому выкинула до половины докуренную душную «Лайку» в окно, быстро закрыла его и стартовала.

Надежда Георгиевна проснулась со странным чувством, будто она прогульщица. Суббота – рабочий день у директора школы, но в суде заседаний нет, так что она имеет право отдыхать. Можно валяться в кровати с книжечкой, благо дети на учебе, муж поехал к своему оппоненту, а бабушка еще в санатории. Можно даже сделать себе кофе в постель и кайфовать, как какая-нибудь капиталистическая домохозяйка. Надежда Георгиевна улыбнулась, потянулась, но уже через секунду почувствовала себя, как на горячей сковородке, и вскочила.

Все при деле, а она будет тут валяться нечесаная, с опухшей рожей, фу!

Она оделась и, наскоро выпив чаю из вчерашней заварки, побежала в школу – узнать, как там идут дела без руководителя.

Войдя в раздевалку, Надежда сразу увидела огромное объявление на листе ватмана, и сердце екнуло. Боже, какое счастье, что совесть заставила ее выйти на работу, со всеми этими судебными штучками она и забыла, что пригласила на встречу со старшеклассниками известного журналиста. Вот бы он обиделся, если бы директриса лично его не встретила!

Журналист оказался дородным мужчиной в отличном костюме, явно шитом в ателье, и в импортных туфлях с толстой подошвой типа «манки». Манера поведения у него была снисходительно-доброжелательная, а улыбка – маслянистая.

Надежда Георгиевна провела его в актовый зал, убедилась, что старшеклассники на месте, вода для выступающего тоже на месте, а Василий Иванович держит приличный букет гвоздик, чтобы подарить журналисту после выступления.

Улыбаясь детям, она прошла сквозь ряды и села сзади. Никаких особых сенсаций от выступления Надежда Георгиевна не ждала, а в последнем ряду будет не так заметно, что она занята своими мыслями.

Под гладкие речи о том, как важно достойно представлять нашу великую родину, Надежда Георгиевна задумалась об Аньке, которая, бедная девочка, больше месяца голодала, чтобы сохранить голос умершего друга. Что там, интересно? Песни, стихи или просто разговоры? Надежда Георгиевна твердо знала, что нельзя читать чужие письма, и никогда не совала нос в личные бумаги детей. А чужие кассеты – то же самое, что и чужие письма, так что если Анька не даст послушать, то тайна останется тайной.

От Мийки мысли плавно перетекли к Димке. Все-таки он ухаживал за бедной Светочкой или это простое совпадение? Но в любом случае странно, что поклонника, кем бы он там ни был, не вызвали в суд. Надо набраться смелости и спросить у судьи.

Надежда Георгиевна вздохнула. Она хотела сделать это сразу после заседания, но испугалась, что услышит фамилию «Шевелев». И что тогда делать?

С другой стороны, Дима много лет назад отрекся от отца…

«Боже, Надя, какая дрянь лезет тебе в голову, – спохватилась Надежда Георгиевна, – ну пусть Дима ухаживал за Светой, к остальным девушкам он точно не имеет отношения! Всех их убил этот Мостовой, вот и все. Может, Павел Дмитриевич и не знает, что Диму краешком зацепило это дело. А вернее всего, и не зацепило. В понедельник выяснится, что это совсем другой молодой человек».

Чтобы отвлечься от бесплодных умствований, Надежда Георгиевна прислушалась к журналисту:

– Знаете, ребята, зарубежные коллеги как-то пытались убедить меня в том, что советские люди плохо живут. Представляете? – Журналист засмеялся мягким, хорошо поставленным смехом. – Якобы у них на Западе обычная рабочая семья может позволить себе провести уик-энд на море. А у нас якобы нет!

«Ну конечно, – ухмыльнулась про себя Надежда Георгиевна, – у меня вот муж – военный, научный работник, я – директор школы, и мы вполне в состоянии прокатиться на трамвае до залива. И в субботу, и в воскресенье, и даже в будний день. Ничего не стоит».

– Ну я им ответил прямо, – журналист улыбнулся и наставительно поднял палец, – говорю, вы посмотрите, какая у вас территория и какая у нас! У вас до любого побережья час езды на автомобиле, а у нас – тысячи километров! Естественно, семья из Новосибирска не может на выходные съездить на Черное море, но это не потому, что она плохо живет, просто расстояния большие. К сожалению, наш идеологический противник ничем не гнушается, чтобы исказить и очернить наш советский образ жизни!

«На себя посмотри, – скривилась Надежда Георгиевна. – Ладно, ты пытался уесть иностранных журналистов, это молодец, но нашим детям-то зачем баки забивать? Они видят мужчину в прекрасном костюме, добротной импортной обуви, в меру упитанного, со здоровым румянцем, который приобретается явно не от употребления продуктов из обычного магазина. Преуспевающий человек, а чем добился благополучия? Тем, что наводит иллюзии, убеждая поверить в то, чего нет. Ладно, хорошо, нужно держать марку перед иностранцами, но детям зачем эта фальшивая риторика? Зачем их с младых ногтей учить передергивать и подменять понятия? Мол, давайте, ребята, осваивайте науку убедительного вранья, тоже будете хорошо жить, носить хорошую обувь и ездить за границу!»

Надежда Георгиевна сама удивилась, откуда взялись эти странные мысли, но остановиться уже не могла. Вопрос не в том, сколько километров, а в том, что угнетаемые капиталистами рабочие могут полноценно отдохнуть, а наши – нет. Ну скажи ты своим иностранным коллегам, что наши люди интересно проводят досуг – катаются на лыжах зимой, летом гуляют в парках, которых, слава богу, полно в городской черте, посещают музеи, театры, филармонию, ходят в кино, и эти полезные развлечения никак не сказываются на семейном бюджете. У нас есть дворцы культуры, библиотеки, оплачиваемые отпуска, пансионаты и санатории. Наши люди обладают развитым художественным вкусом и здоровой моралью, им не нужны всякие низкопробные удовольствия, вроде того, чтобы напиться в баре на побережье и всю ночь купаться голышом. Вот так надо было ответить, а не демагогией заниматься!

Как много вранья кругом… Недавно Надежда Георгиевна посетила открытый урок истории, посвященный коллективизации. Объясняя ученикам необходимость коллективизации, историчка привела интересный аргумент: якобы механизация сельского труда была возможна только на коллективных землях, трактору, мол, на индивидуальных наделах даже не развернуться.

Оно конечно, трудно объяснить людям, почему коллективизация – это хорошо не только для потребителей сельхозпродукции, но и для самих крестьян, которым сначала обещали землю, а потом отобрали, поэтому в ход идут всякие нелепые аргументы, только это уж слишком. Городские дети еще могут это проглотить, они знают только участки в шесть соток и не видели никогда крестьянских наделов. Там не то что древний «Фордзон-путиловец», там гигантский «Кировец» три раза может развернуться.

Трактор не может развернуться, только когда тракторист пьян.

Что ж, уговорили детей, что коллективизация – это отлично, и подсознательно внушили, что сам по себе человек хозяйничать не может. Ни работать он сам на земле не в состоянии без вышестоящих указаний, ни с соседом договориться вместе земли распахать.

Вранье – вот что страшно. Что живем бедно – это ничего. Надежда Георгиевна вспомнила маму: всю жизнь прожила в нужде, сначала с мужем двоих сыновей поднимали, потом война отняла всю семью, оставила только маленькое утешение в виде поздней дочери. Туговато бывало, но мама не унывала никогда! Грустила по мужу и сыновьям, даже в церковь ходила за них молиться, но из-за бедности ни разу не расстроилась. Наоборот, умела даже неприятности в радость превратить. Например, когда у Нади протирались чулочки, мама штопала их разноцветными нитками, выходило очень красиво, будто цветы, и потом все девчонки просили своих мам, чтобы они так же штопали.

И Надя никогда не боялась бедности и не стремилась к богатству, зачем, если жить и так интересно? Любимые люди, любимое дело – вот настоящие сокровища, а остальное – пыль.

Меньше сорока лет назад закончилась Великая Отечественная война, и страшные раны, нанесенные нашей Родине и всему советскому народу, не успели не только зажить, но даже затянуться. Мы победили, но восстанавливать разрушения, которые нам причинили фашисты, придется еще очень долго, поэтому нет ничего стыдного в том, что мы живем небогато и не можем поехать к морю на уик-энд. Наша страна в кольце врагов, и нужно сделать все, что только возможно, чтобы не развязать новую войну, которая может стать последней для человечества из-за изобретения ядерного оружия. На это тоже требуются деньги, а знать, что ты участвуешь в такой великой миссии, как сохранение мира на земле, гораздо важнее и приятнее, чем набивать собственный карман. Нет, тяжелый труд и скромный быт – это не страшно. Это достойно советского человека, и Надежда Георгиевна была твердо убеждена, что, заканчивая свою жизнь, она никогда не пожалеет о том, что не имела много материальных благ.

Да, все так, но что-то мешает, словно камешек в ботинке. Что же? Надежда Георгиевна нахмурилась и вдруг поймала ускользающую мысль: мешает отсутствие выбора. Человеку навязывают самоотверженность и аскетизм как единственную форму существования, и самое противное, что те, кто навязывает, как раз имеют те самые материальные блага, от которых призывают отказаться.

Родина – это наша мать, суровая, но добрая и справедливая, а из-за всех этих закрытых распределителей, привилегий и прочего начинает казаться, что это вздорная, выжившая из ума старуха, одаривающая за фальшивые признания в любви и притворные ласки.

Надежда Георгиевна тряхнула головой, ужаснувшись этой крамольной мысли, невесть как возникшей в голове. Нет, напрасно она слушала в суде шебутную Наташку! Нужно было заткнуть ее сразу, хотя… Она ведь ясно дала Наташке понять, что не потерпит антисоветских разговоров, но девчонка продолжает их как ни в чем не бывало. Сытая, противная, разряженная в импортные шмотки, да еще и на собственной машине раскатывает! Ясное дело, чья-то доченька, росла, как в теплице, жизни не знала, все ей на золотом блюдечке с поклоном подносили, вот она и философствует. То не так, это не этак. А вот если бы пришлось самой пробиваться, в школу бегать за десять километров по распутице, до часа ночи уроки учить, а в пять уже вставать на утреннюю дойку, так не перебирала бы харчами. Что легко достается, то не ценится. А главное, эта доченька может нести все что угодно, любую ахинею, родители защитят, прикроют. Из безопасной будки чего не потявкать? А простым людям подобные речи могут очень дорого обойтись…

– Так что, ребятушки, помните, – журналист сделал эффектную паузу, – Советский Союз – великая держава, занимающая одну шестую часть суши! У нас огромные расстояния, гигантские масштабы, и люди у нас мыслят соответствующим образом!

Он сделал еще одну театральную паузу, и тут вдруг поднялась Катя Сырцова и громко сказала:

– Отсюда хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь!

Первый раз за всю встречу Надежда Георгиевна увидела на лице журналиста искреннее человеческое выражение. Она быстро поднялась:

– Молодец, Катюша, привела цитату из «Ревизора», и совершенно точно! – произнесла Надежда Георгиевна так внушительно, как только могла. – Видите, Юрий Михайлович, у нас школа физико-математическая, но дети хорошо знают литературу и могут к месту процитировать великих. Только, Катя, перебивать докладчика не очень вежливо.

Журналист спрятал негодование за масленой улыбочкой и продолжил свою демагогию.

Проводив журналиста, Надежда Георгиевна открыла свой кабинет. Всего неделю не была на работе, а кажется, что прошла целая вечность. Она села за пустой письменный стол, провела по листу оргстекла, которым была прикрыта столешница. Под ним Надежда Георгиевна держала фотографии семьи, а ближе к краю – расписание, табель-календарь и разные сиюминутные бумажки. Оргстекло было уже старое, пошло мелкими трещинками, и от этого казалось, будто она смотрит на мужа и детей сквозь паутину. Вот Анька в третьем классе – первый раз школа сделала цветные фотографии, но от неестественных красок дочь кажется чужой, ненастоящей. Серьезный ребенок с еще по-младенчески круглыми щеками, гордый от того, что на шею только что повязали галстук, только этого уже почти не видно под сетью царапинок на плексигласе. Стекло и дальше будет мутнеть, и увидеть фотографии станет все труднее и труднее, пока не придет новый директор и не заменит тут все своими вещами.

– Можно? – Грайворонский заглянул в чуть приоткрытую дверь и прервал ее грустные мысли.

Надежда Георгиевна кивнула и глазами показала ему на стул.

– Спасибо, что так быстро отреагировали с Сырцовой.

Она махнула рукой:

– Когда тебя по брови напичкали пафосом, совершенно необходима щепотка иронии. Катька молодец, ответила сравнительно интеллигентно, а вы представляете, как беднягу приняли бы в каком-нибудь ПТУ?

Василий Иванович заметил, что птицы такого полета, как этот журналист, в ПТУ не залетают. На кой черт бисер перед свиньями метать? Надежду Георгиевну это слегка покоробило. Во-первых, в путягах учатся не свиньи, а нормальные дети, избравшие рабочую профессию, и выбор этот заслуживает уважения. Если человек трезво оценивает свои способности и понимает, что лучше он будет трудиться на заводе, чем всю жизнь бездельничать в каком-нибудь КБ или НИИ, это достойный выбор, а что в ПТУ уровень образования оставляет желать лучшего – так это претензии не к детям. Ну и потом, нельзя сказать, что этот журналист наметал тут прямо-таки бисера.

– Я к вам с деликатным вопросом, – сказал Грайворонский, слегка помявшись.

– Слушаю.

Василий Иванович потупился, взял лежащий на столе толстый красно-синий карандаш и принялся крутить его в пальцах.

– Вы себе не можете представить, Надежда Георгиевна, как я рад, что вы пришли сегодня в школу! Мне ведь не с кем посоветоваться, кроме вас, а вы в суде… Я уж думал вас там подкараулить.

– Переходите к делу.

– Понимаете, мне кажется, что Катя Сырцова ко мне неравнодушна.

«Ффуууу!» Надежда Георгиевна внезапно поняла, что значит выражение «гора с плеч свалилась». Ну не вся гора, но огромный кусок отвалился от утеса. Раз сам пришел советоваться, то все в порядке, никакой предосудительной связи ученицы и учителя нет.

– Я не знаю, так ли это, или мне кажется, все же я недавно работаю в школе, – продолжал Василий Иванович, слегка запинаясь, – да и вообще у меня не слишком большой опыт в подобных делах. Никогда не пользовался успехом у девушек…

– А что вас подтолкнуло сделать такой вывод?

– Понимаете, Катя звезд с неба не хватает.

– М-да, это еще мягко говоря, – улыбнулась Надежда Георгиевна.

– И вдруг она стала ходить на мои дополнительные занятия, задерживаться после уроков… Сначала я думал, что девочка просто хочет подтянуть знания, но потом она начала задавать мне вопросы, не связанные с математикой. Ну и без слов тоже, понимаете? Мне просто неловко с вами это обсуждать.

– Раз уж подняли тему, то говорите все.

– Ну кокетство.

– Василий Иванович, девочки все кокетничают. Красятся как сумасшедшие и кокетничают. Это нормально. Когда человек получает вдруг в руки оружие, естественно, что он пробует его мощность, так сказать, потенциал, на всяком биологическом материале, который попадается на глаза.

Василий Иванович покачал головой и, кажется, слегка покраснел:

– Но Катя позволяет себе чуть больше. Юбку приподнимает так, будто случайно… Смотрит… Боюсь, что ее сегодняшний выпад тоже был сделан с целью обратить на себя мое внимание. И вот я думаю, что делать дальше. Не реагировать? Вести себя, будто ничего не происходит?

– Это лучшая тактика для взрослой женщины, но не для девочки-подростка, – вздохнула Надежда Георгиевна, – дети в этом возрасте одновременно и ранимы, и агрессивны, и трудно сказать, что выкинет Сырцова, если пустить все на самотек. Покамест держите с ней максимально возможную дистанцию, чтобы, если она вдруг вас обвинит в чем-то нехорошем, не обнаружилось абсолютно никаких фактов, которые могли бы свидетельствовать в пользу этой гипотезы.

Грайворонский впервые за весь разговор взглянул ей в глаза и слегка улыбнулся:

– Слушайте, а вы, кажется, втянулись в судебные дела. Простите мою вольность, но вы сейчас заговорили, как настоящий крючкотвор.

Надежда Георгиевна покачала головой – да, есть маленько.

– Как там у вас, кстати, дела? Я знаю, что вы заседаете в деле Мостового…

– Откуда?

– Как говорится, я давно в этом бизнесе, – хмыкнул Василий Иванович, – не хочу хвастаться, но я принимал посильное участие в поимке убийцы, поэтому мне, естественно, любопытно. Если бы я знал, что намечается суд над маньяком, то обязательно попросился бы заседателем вместо вас.

– Так, кажется, нельзя делать. Следствие и суд не должны осуществляться одним человеком, поэтому вас бы не допустили, наверное, – Надежда Георгиевна нахмурилась, вспоминая первое заседание, когда судья разъясняла права и обязанности всем участникам процесса, – вам пришлось бы заявить отвод.

– Ну ладно тогда. Только знаете что?

– Что?

– Я, конечно, был в следственной бригаде не то что последняя спица в колеснице, а просто песок под колесами, никто и звать никак, но с товарищами-операми мы это дело, естественно, обсуждали. И не один раз слышал я от них в кулуарах такое мнение, что Мостовой не виноват.

– Зачем же они его тогда арестовали?

Грайворонский многозначительно скосил глаза. Что ж, ясно. Или понадобилось срочно отчитаться наверх, что маньяк пойман, или… Нет, об этом даже думать не хочется. Схватили первого попавшегося мужика, чтобы отвести подозрения от истинного виновника, например, сына высокопоставленного партийного работника? Нет, нет и нет! Не станет она впадать в паранойю из-за дурацких гримас Василия Ивановича. Мало ли что он там в кулуарах обсуждает! Наверное, его друзья-оперативники просто недовольны, что не они вычислили Мостового, вот и говорят глупости.

Она быстро перевела разговор на Катю Сырцову и предложила вызвать в школу мать, естественно, не сообщать ей о влюбленности дочери в учителя, потому что тут последствия непредсказуемы, а просто побеседовать втроем – мамаша, Грайворонский и сама Надежда Георгиевна. Может, решение придет в процессе.

Выходные прошли, грустные, одинокие и чуть более пьяные, чем обычно. В субботу у Ирины началось женское недомогание, и тоска усилилась стократ. Каждый раз она одновременно боялась и надеялась, что месячные не придут и она окажется беременной, и тут уж откладывать дальше станет нельзя. Ирина мечтала, с необычайной ясностью представляя, как Валерий собирает детскую кроватку, пока она сама подрубает пеленки. Видения бывали такими яркими, будто наяву, и Ирина уговаривала себя: раз она так четко видит это мысленным взором, то оно обязательно сбудется. Вот Валерий переступает порог, держа на руках новорожденного сына, Ирина даже знала, что малыш будет завернут в одеяльце из верблюжьей шерсти, заправленное в конверт с шитьем, передающийся в семье из поколения в поколение, и прихваченное непременно атласной, а не капроновой голубой лентой.

Потом наплывали, как чернила, пролитые на бумагу, совсем другие мысли – про требование аборта, потому что сейчас все еще не время, про разрыв отношений и унизительную процедуру признания отцовства через суд. Про злосчастную долю дважды матери-одиночки. Нет, лучше не испытывать судьбу и забеременеть после того, как Валерий женится.

Так что Ирина всякий месяц замирала от страха, а потом, когда он оказывался напрасным, вместо радости испытывала горькое разочарование.

Первый бокал она выпила в субботу после обеда, когда Егорка, пробегавший все утро в сквере, отправился спать, даже не дождавшись шоколадки.

Просто с вином становилось чуть легче верить в будущего новорожденного сына…

В эти дни Ирина всегда выглядела неважно, а тут еще выпила за выходные целую бутылку, поэтому утром понедельника она не понравилась себе совсем. Лицо припухло, волосы, хоть и вымытые накануне, висели безжизненно. Косметика только повредила делу, подчеркнула мучнистый цвет лица и тусклый взгляд. Боже, всегда глаза у нее сияли, даже сверкали, муж в лучшие времена называл их лучистыми, а сейчас что? Как у дохлой рыбы…

Разве можно в таком виде показаться Валерию? Ирина быстро встала под прохладный душ, потом энергично растерлась махровым полотенцем и в завершение протерла лицо замороженной куриной ножкой. Стало чуть получше, но все равно нехорошо.

Ирина сгребла всю косметику в сумку. Осталась одна надежда – на мартовское утро. Может быть, ветерок, пахнущий корюшкой и несущий на своих крыльях весну, вернет лицу привычный вид, и после этого она спокойно накрасится в служебном туалете.

Закинув Егорку в сад, Ирина с ужасом посмотрела на переполненный автобус и решила идти пешком, несмотря на снежную кашу под ногами. Когда-то она, глупая девица, выбрала работу по принципу «ближе к дому». Варианты у нее, отличницы, были разные, но Ирина рассудила, что тратить в день по три часа на дорогу очень глупо, лучше посвятить это время семье. Вот странность, она всегда хотела одного – счастливую семью, а судьба подсовывает ей работу…

Ирина взглянула на часы и ускорила шаг. Надежда Георгиевна и Наташка – противные бабы, но все же не годится заставлять их ждать под дверью кабинета.

Сестра девушки, которая погибла третьей, рассказала в суде все то же, что и на предварительном следствии. Родственник, вернувшийся из Польши, привез девушкам зажим для волос, и в свое последнее утро девушка его надела. Сестра хорошо это запомнила, потому что выяснение, кто именно будет сегодня владеть заколкой, состоялось на повышенных тонах.

Ирина вздохнула. Что ж, есть еще показания однокурсниц убитой, которые видели зажим в прическе девушки в последний ее день, есть опознание заколки родителями… Информация по заколке была получена и запротоколирована задолго до того, как злосчастная вещица обнаружилась под диваном Мостового. Все четко, не придерешься. Свидетельницу можно отпускать. И только Ирина хотела это сделать, как встряла Надежда Георгиевна.

– Простите мое любопытство, – многозначительно откашлялась директриса, – но скажите, пожалуйста, у вашего дяди нет детей?

Девушка изумленно взглянула на судью, а Ирина не смогла найти подходящий аргумент, чтобы заткнуть не в меру ретивую заседательницу.

– Или у него только один ребенок? – настаивала тем временем Надежда Георгиевна.

– Нет, у него двое сыновей, – растерянно сказала свидетельница.

– Тогда непонятно, – директриса вдруг улыбнулась почти по-человечески, – почему он привез вам одну заколку на двоих? Он всегда так делал? Я спрашиваю, потому что обычно родители двоих детей знают, что споры из-за любой престижной вещицы могут посеять смертельную вражду между братьями и сестрами.

– Да-да, вы знаете, он всегда раньше привозил нам все одинаковое из своих поездок! Когда мы были маленькие, то пупсиков, потом канцелярию разную, ручки, стирательные резинки с утенком Дональдом… Все такое по мелочи, но обязательно одинаковое.

– А вас не удивило, почему в тот раз он привез вам одну заколку?

Девушка пожала плечами:

– Может быть, немножко. Только, сами знаете, дареному коню в зубы не смотрят. Наверное, он решил, что мы уже взрослые и сумеем поделить одну пустяковую вещицу.

– Безусловно, – милостиво произнесла Надежда Георгиевна, и Ирине страшно захотелось дать ей подзатыльник. Распоряжается, как у себя дома, еще немножко, и судейское кресло попросит уступить. Надо срочно приструнить ее, только сейчас допрос вышел на такую линию, что оборвать его нельзя.

– А еще мы подумали, что у дяди не хватило денег, он тогда своим мальчишкам привез куртки. Одинаковые, кстати, – свидетельница улыбнулась, – естественно, мы не стали его спрашивать, почему только одна заколка, это было бы неприлично.

– Разумеется.

Повисла пауза. Мостовой сидел совершенно спокойно, почти не шевелясь, Полохов мечтательно глядел в стену, а Бабкин насупился. Все же он соображал побыстрее своего приятеля. Ну ладно, ребятки.

– Адвокат не хочет заявить ходатайство? – поинтересовалась Ирина елейным тоном.

– Какое? – встрепенулся Полохов.

– Ходатайство о допросе гражданина… Человека, который привез заколку из Польши. Вдруг он вез две, или три, или вместе с ним такую же заколку приобрел товарищ из делегации? Скажите, свидетель, на заколке были особые приметы – сколы, повреждения или что-то такое, что позволяло бы сказать, что это именно ваша заколка, а не точно такая же. Или?

– Нет, мы берегли общие вещи, – девушка грустно улыбнулась, – если бы одна из нас что-то повредила, то вторая бы ее пришибла. Поэтому заколка у нас была как новенькая.

– …Надо же, – вздохнула Ирина, когда они вернулись в кабинет на перерыв, – у нас со следователем по одному ребенку, поэтому мы не подумали, что поведение дяди слегка странное.

– И я одна в семье, – засмеялась Наташа, взяла с подоконника банку и побежала за водой.

– А я и забыла, как мы с сестрой дрались из-за каждой мелочи. – Ирина откинулась на спинку стула и взглянула на Надежду Георгиевну. Кольнула зависть, что у директрисы счастливая семья и двое детей… Кольнула и отпустила. Скоро у нее, Ирины, тоже будет счастье, надо думать об этом, а не завидовать.

– Да, это уж так водится. Каждый по отдельности – прекрасные дети, но как начнут что-нибудь делить, хоть святых выноси.

– Помню, мы с сестрой чуть друг друга не убили из-за трусов «неделька». О, это был ужас! – улыбнулась Ирина и подумала, что надо позвонить сестре. – Сначала она заявила, что все семь штук себе возьмет, потому что ей хочется, чтобы был комплект. Я сказала, что она хочет, никого не волнует, будем делить по справедливости. Она – нет, комплект гораздо круче, чем разрозненные трусы, поэтому она заберет весь, а потом мне что-нибудь другое отдаст. Я говорю, да, комплект круче, поэтому его заберу я. В общем, как соломонов суд, только без настоящей матери младенца. Сутки скандалили, потом решили поделить, но семь – нечетное число. Кому три, кому четыре… Потом там вторник был с самой красивой картинкой, так три часа решали, кому вторник.

– У меня тоже такие были, – невпопад сказала Наташа, вернувшись с полной банкой воды, – и весь комплект для меня одной.

– Не сомневаюсь, – процедила Надежда Георгиевна, – а мне мама трусы шила.

– Ну это большое достижение, конечно, – фыркнула Наташа и включила кипятильник, – а вместо сменки лапти, наверное, плела?

– Что вы себе позволяете?

– А вы?

Тут ожил местный телефон: Валерий вызывал Ирину к себе. Она быстро встала. Пусть спорщицы сами разбираются. Надоели, вечно орут, хуже, чем они с сестрой, когда трусы делили.

На пороге кабинета Валерия она столкнулась с Бабкиным. Тот смерил ее тяжелым взглядом и надул губы – видимо, это символизировало праведное негодование. И отшатнулся он от нее слишком театрально, чтобы можно было всерьез об этом переживать.

– Слушаю вас, Валерий Игнатьевич, – улыбнулась Ирина, войдя.

К счастью, за утро одутловатость лица прошла, в туалете был сделан легкий макияж, и сейчас Ирина выглядела вполне прилично, даже, можно сказать, хорошо.

– Что вы себе позволяете, Ирина Андреевна? – выкрикнул Валерий, а Ирина невольно улыбнулась, подумав, что второй раз за десять минут слышит этот риторический вопрос.

Валерий рывком поднялся и принялся быстро расхаживать по кабинету, что всегда делал в сильном гневе.

– Я вас не понимаю…

Ирина старалась говорить спокойно, но Валерий вдруг запер дверь изнутри, резко схватил ее за плечи и развернул к себе:

– Ира! Ты хочешь, чтобы мы были вместе, или нет?

– Конечно, хочу…

– Да что ты! Тогда какого хрена ты разваливаешь дело?

– Ничего я не разваливаю!

– Я тебе ясно сказал, – Валерий перешел на злой свистящий шепот, – от этого процесса зависит наше будущее, а ты хочешь пустить все псу под хвост! Почему? Может, ты специально?

Ирина попыталась обнять его, хотя знала, что, когда любовник разгневан, все бесполезно. Валерий с досадой оттолкнул ее руку.

– Решается моя судьба, а ты позволяешь всяким дурам играть в Перри Мейсона! Разве я не говорил тебе приструнить своих заседателей?

Она опустила глаза:

– Говорил.

– Ты не выполнила мое указание, и пожалуйста! Мы получили очередной идиотский эксцесс, который еще неизвестно во что выльется. Хотя бы сейчас опомнись и начинай делать то, что тебе говорят!

– Хорошо, только я не знаю, как их заткнуть, после того, как сама им разъяснила, что они имеют равные права с судьей.

– Ну, милая моя, ты уж придумай что-нибудь! Почему-то у всех заседатели сидят как шелковые, пикнуть боятся, а у тебя вечно распоясываются!

Чувствуя, как на глазах накипают слезы, Ирина села и закрыла лицо ладонью.

– Зато мы пробьем все слабые места, – сказала она глухо, – что толку в моем приговоре, если его отменит вышестоящая инстанция? Наоборот, нам минус будет. Представь, сейчас бы эта кобыла промолчала, а на кассации попался бы какой-нибудь многодетный судья, который знает, что дети готовы насмерть драться, лишь бы другому не досталось больше, чем ему. Судья бы и задумался: а почему это товароведческую экспертизу провели, а человека, который привез заколку, не опросили. Может, он оптом сто штук купил в этой лавочке и на «Галере» потом толкнул.

– Иринушка, но он же научный работник, а не идиот, – улыбнулся Валерий и погладил ее по плечу, – станет он признаваться, сам на себя статью вешать.

Ирина поймала его руку и прижала к своей щеке. Валерий бурно гневался, но, к счастью, быстро остывал.

– Лучше мы сейчас выявим все слабые места и укрепим, чем потом краснеть, – вздохнула она, – вызовем этого дядьку, он скажет, что пожадничал, и все. Лишнее подтверждение уникальности заколки нам не повредит, как-никак она наша единственная полновесная улика.

– Ну ладно, – кисло сказал Валерий, вздохнул и наконец-то обнял ее, – прости меня, Иринушка, что срываюсь, но на карту поставлено наше счастье, потому что если все пройдет как надо, я заручусь поддержкой таких людей, что мне сам черт будет не брат!

– А если нет?

– Ирочка, лучше бы да. Вот я тебе серьезно говорю, этот вариант лучше в уме даже не держать. Ну! – Он опустился перед ней на корточки и заглянул в глаза. – Ну что ты, солнышко мое, не грусти, все у нас получится! Мы же так мечтали о том, как будем вместе, и осталось совсем чуть-чуть, поверь мне, а ты берешь и все спускаешь в унитаз буквально в миллиметре от цели. Разве так делают, родная моя?

Она прильнула к Валерию, уткнулась носом в его шею, как раз там, где заканчивался воротничок рубашки, и с наслаждением почувствовала, как крепко он прижимает ее к себе. Сильный, теплый, родной… На секунду перед глазами промелькнула самодовольная рожа Надежды Георгиевны и ее рука с чрезмерно массивным обручальным кольцом. Директриса поиграет в дедукцию и пойдет домой, к любимому мужу и образцовой семье, а Ирине что, так и сидеть всю жизнь у разбитого корыта?

Валерий искал ее губы, и Ирина ответила на поцелуй.

«Никто, – вдруг прозвучало в голове четко, как метроном, – никто и никогда не делал того, что нужно мне. Всегда я должна была понимать, входить в положение, уступать и прощать. Хватит».

Наташе не хотелось домой. Там в прихожей стоит на тумбочке телефон, который будет упорно молчать весь вечер, а пока она на улице, можно помечтать, что Глущенко названивает ей каждые пять минут.

На кафедру она тоже боялась ехать, хотя уже соскучилась по работе и боялась, что от долгого безделья пропадут еще незрелые навыки. Но столкнуться с Альбертом Владимировичем и снова нарваться на его презрительный взгляд и колкое замечание, будто и не было между ними никакого разговора, – нет, это пока было выше Наташиных сил.

Снег растаял необычайно быстро: вчера еще лежала на дорожках заледеневшая каша, а под деревьями высились сугробы, а сейчас открылся асфальт, на газонах показалась земля с клочками прошлогодней травы, снежный покров не то чтобы совсем исчез, а съежился, сократился, и по обочинам, возле бордюра, бежали потоки грязной воды. Стены домов потемнели от влаги, тяжелые серые тучи закрыли небо, но зимняя чернота ушла совсем, и становилось понятно, что белые ночи наступят уже скоро.

Наташа так не хотела домой, что заглянула в пышечную и, устроившись за круглым стоячим столиком, выпила какао. В граненом стакане был очень хорошо виден густой темный осадок на дне, но Наташа все равно пила маленькими глотками, представляя, что находится в каком-нибудь кафе на Монмартре, среди богемы. Тут ее посетила идея – не сходить ли в Сайгон? А что, потолкаться там, послушать, что говорят о Кирилле коллеги и друзья. Только одета она неподобающе – прямая юбка, классическое пальто «в елочку», а под ним строгая блузка. Шарф еще куда ни шло, длинный и объемный, но он не умаляет, а скорее подчеркивает респектабельность образа. В таком виде ее на порог кафе не пустят, а ехать домой переодеваться уже поздно.

Тут Наташа сквозь широкое окно заметила Надежду Георгиевну. Бедная директриса выходила из гастронома через дорогу и, видно, попала на дефицит, потому что вышла с набитой до отказа болоньевой сумкой, из которой торчали желтые куриные лапы. Она еще и в шубе в такую теплынь…

Ладно, советские врачи помогают всем людям, а не только тем, кто им нравится.

Наташа выскочила из пышечной и окликнула Надежду Георгиевну:

– Давайте подвезу!

– Нет, благодарю вас, я как-нибудь сама.

– Ну ясно, наши люди в булочную на такси не ездят, – засмеялась Наташа, – давайте, мне все равно надо покататься, чтобы аккумулятор зарядить.

Поджав губы, Надежда Георгиевна села на переднее сиденье, поставив сумку на носки своих сапог.

– Спасибо, – процедила она, назвала адрес и уставилась в окно.

В молчании проехали перекресток.

– Нет, это возмутительно! – воскликнула вдруг Надежда Георгиевна. – Так нас отчитать, будто мы девки крепостные!

– Вот именно, – поддакнула Наташа, – я просто в шоке.

Судья казалась спокойным человеком, но вдруг после утреннего заседания устроила им настоящую выволочку. Она сурово отчитала Надежду Георгиевну, что вмешивается в судебное следствие, свободно задает вопросы, как только они придут ей в голову, не думая о последствиях, и вообще, кажется, озабочена не торжеством справедливости, а удовлетворением своего пустого любопытства. Обе заседательницы ведут себя развязно, не понимают своей роли в процессе, вместо того чтобы слушать и воспринимать картину в целом, распыляются на всякие мелкие вопросы и в перерывах почему-то решают глобальные философские проблемы, точнее, думают, что решают, а на самом деле тупо лаются, как соседки по коммунальной кухне. Поэтому если они не хотят иметь неприятности на работе, которые вполне могут наступить, если из суда придет бумага о ненадлежащем исполнении обязанностей народного заседателя, то лучше им взяться за ум. То есть молча сидеть и слушать специалистов своего дела.

– Казалась такой умной, интеллигентной женщиной, – вздохнула Надежда Георгиевна, – а на самом деле…

– Мегера.

– Да уж! Хуже торговки базарной. Сами в элементарных вещах путаются, а мы слова не скажи!

Наташа кивнула. Внезапная отповедь Ирины Андреевны сначала сильно удивила, а потом огорчила. Она не то чтобы считала судью своей союзницей, но все же думала, что они на одной стороне. Обе молодые разумные женщины с адекватным восприятием реальности, не зашоренные коммунистической моралью, но и не угорелые от диссидентства, Наташа думала, они легко найдут общий язык, но оказалось, Ирина видит в них с Надеждой Георгиевной просто болванчиков и хочет низвести до формальных, мертвых фигур, таких, как защитник подсудимого, который, кажется, с начала процесса ни разу рта не раскрыл. И, черт возьми, так и тянет поддаться соблазну! Согласиться: «да, я никто и звать никак», молча досидеть до конца процесса и принять решение судьи, каким бы оно ни было. Это же золотое правило – не лезть, когда не спрашивают, а когда по губам бьют, так сам бог велел заткнуться. Зато совесть и сомнения потом не будут мучить, запретили лезть, я и не лезла. Пусть, как говорят, Мойша ворочается.

Наташа засмеялась:

– А представляете, в какой восторг придут ученики, когда узнают, что их любимая директриса хулиганила в суде? Вы же сразу такой авторитет завоюете, что Макаренко в гробу перевернется.

Вдруг Наташа услышала, как пассажирка хихикает, и, несмотря на ситуацию на дороге, оглянулась: уж не показалось ли. Нет, Надежда Георгиевна действительно смеялась, отчего сразу помолодела лет на десять.

– Слушайте, если серьезно, давайте я теперь буду встревать, – продолжала Наташа, – я всего лишь аспирантка, а главное, папа меня в любом случае отмажет, даже если судья накатает сто бумаг, а у вас совсем другая ситуация.

– Да, – согласилась директриса, – неполное служебное могут влепить, и вообще, нервы помотают. Было бы правильно защитить себя и первыми написать кляузу на судью, что она зажимает наши полномочия, только я совершенно не умею этого делать.

– Ой, правда?

– Представь себе! В жизни не накатала ни одной телеги, нечего тут ухмыляться и думать, что ты всех насквозь видишь.

Наташа кивнула и закусила губу. Тут был сложный поворот налево, и она всегда напрягалась, проезжая его, а сейчас за разговором забыла взволноваться, так и выехала на перекресток. Теперь надо как можно скорее с него смотаться. Пропустив встречных, она встала в крайний левый ряд:

– А мы перешли на «ты»?

– Простите, вырвалось.

– И вы простите, что я про лапти сказала. Это я напрасно, признаю.

– Да что уж там, дело прошлое. Сейчас, Наташа, я о другом волнуюсь. Вы меня извините, но нет у меня пока стопроцентной уверенности в том, что этот придурок виноват.

Наташа от удивления вильнула на дороге и порадовалась, что директриса приберегла свои откровения до того момента, когда она покинула сложный перекресток.

– А кто с пеной у рта доказывал обратное? – фыркнула она.

– Кто-кто? Конь в пальто. – Директриса поправила свою сумку, и на периферии Наташиного зрения махнули две желтые когтистые лапы. – А вы что думаете?

– Не знаю, честно. Вы слышали, что я говорила на распорядительном заседании, а потом меня насторожила удивительная выдержка Мостового. Он сидит, будто происходящее его не касается. Конечно, самообладание – это хорошо, но когда тебе грозит смертная казнь, а адвокат вообще не чешется… Лично я бы занервничала, – Наташа повернула в переулок, – здесь куда?

Надежда Георгиевна показала дорогу и вдруг пригласила в гости, просто поужинать. Наташа понимала, что сделано это нехотя, из вежливости, и ничего хорошего от визита не ждала, но домой не хотелось так сильно, что она согласилась.

У директрисы оказалась просторная трехкомнатная квартира в «сталинском» доме. Почему-то Наташа думала, что жилище Надежды Георгиевны представляет собой апофеоз безвкусицы, дерзкое сочетание ковров, хрусталя, полированной мебели и позолоты, но ошиблась.

Всюду было немножко старенько, чуть бедненько, где-то запущено, но чистенько и уютно. Вместо ковра в широком коридоре висела огромная карта мира со слегка обтрепавшимися краями, а сквозь приоткрытую дверь Наташа увидела, что одна стена в комнате полностью, до потолка заставлена стеллажами с книгами.

Встречать их вышла высокая стройная девочка с очень миловидным лицом и аккуратным носиком. Глаза у нее были грустные. Вежливо поздоровавшись, она сказала, что дома одна, Яша еще на занятиях.

– А папа где?

– Поехал к оппоненту.

– Ох, он столько работает над этой своей диссертацией, – поморщилась директриса.

Наташа промолчала. Она знала, что визит к оппоненту в неурочное время редко бывает связан непосредственно с научной работой, но не стала разочаровывать Надежду Георгиевну.

Они устроились в просторной кухне, хозяйка захлопотала у плиты и через несколько минут поставила перед Наташей тарелку с гречневой кашей с подливкой. Наташа не ожидала, что будет настолько вкусно: она думала, что эта основательная правильная тетя готовит такие же основательные питательные и противные блюда, а оказался просто восторг.

– Вкусно так, что умереть – не встать!

– Вы еще не пробовали, как моя мама готовила.

Оказывается, обе сильно проголодались, поэтому ели быстро и молча. Только когда хозяйка налила чай и поставила на стол соломенную вазочку с сухарями, вернулись к делам, причем Надежда Георгиевна выглянула в коридор и прикрыла кухонную дверь. Оказывается, дочь очень уважает Мостового, и будет нехорошо, если она узнает, что мать его судит.

– Если мы будем и дальше выпендриваться, судья заявит нам отвод, – сказала Надежда Георгиевна.

– Логично.

– И тогда процесс придется заново начинать, с другими заседателями.

– Ага, и родственникам по новой переживать весь этот ужас.

– А заседателей возьмут каких-нибудь бессловесных, которые не то что говорить, даже слушать ничего не станут. Раз есть установка – осудить Мостового, значит, осудим.

– Вроде дяди Коли?

– Э, нет. Дядя Коля имел четкую позицию и выступал против смертной казни. Если бы он не заболел, так судья бы об него все зубы обломала. Кстати…

Надежда Георгиевна вдруг замолчала. Наташа размешала чай и украдкой помочила в нем сухарик, чтобы размяк.

– Какое все же странное совпадение, – протянула директриса, – с утра дядя Коля был жив-здоров, питался супом, а потом высказал в столовке свои взгляды на смертную казнь и сразу заболел.

Наташа улыбнулась. Все-таки любят такие тети впадать в крайность. То коммунизм без конца и без края, а то заговоры мерещатся.

– Надежда Георгиевна, март на дворе, простудиться легче легкого, это я вам как врач говорю.

Тут взгляд Наташи упал на подоконник. Там лежала заколка такой же системы, как вещественное доказательство в их деле.

Надежда Георгиевна проследила, куда она смотрит, и вспыхнула:

– Ах, Анька, зараза, сколько можно повторять! Бросает вещи где ни попадя!

– Ничего страшного, я сама такая. Если вы ко мне придете в гости, то ужаснетесь, – Наташа засмеялась, – во всяком случае, в кастрюле для борща вы скорее найдете у меня колготки, чем собственно борщ.

Надежда Георгиевна взяла зажим для волос и покрутила его в руках:

– Так грустно… Вроде и там безделушка, и тут, но польская является вожделенным предметом для девушки, а нашу в руки взять не хочется. Та – аккуратная, легкая, надежная, красивая, а эта… Посмотрите сами, Наташа. Страшная пластмассовая планка отвратительного ржавого цвета, замок такой тугой, что надо его вдавить в череп до самого мозга, чтобы застегнуть, что не мешает ему потом отстреливаться в самый неподходящий момент. Волосы цепляются, одним словом – ужас.

– Все так. Знаете загадку: что такое, жужжит, а в жопу не лезет?

– Фу, Наташа, в этом доме подобных слов не произносят.

– В общем, ответ: машинка для жужжания в жопе советского производства. Извините.

Надежда Георгиевна горько улыбнулась:

– К сожалению, вы правы. Но, ей-богу, прямо иногда зло берет, вот что нам мешает наделать таких же красивых и удобных заколок, как поляки? Почему все, что мы производим, в руки взять противно?

– Кроме вооружения, – улыбнулась Наташа, – оружие у нас что надо.

Надежда Георгиевна приосанилась.

– Я люблю свою родину, – произнесла она веско, – и готова переносить трудности на благо советского народа. Не роптала и роптать не собираюсь, но ради бога, скажите мне, Наташа, раз уж мы все равно производим заколки, почему бы не делать это хорошо, чтобы какая-то копеечная дрянь не становилась главной уликой по делу о смертной казни.

– Да потому, что светлое будущее видно из мрака настоящего.

– В смысле?

– Если в настоящем светло, то никто никуда не всматривается и ничего не ждет. Живет себе полной жизнью, да и все. У нас не то. Мы стремимся в будущее, гордимся прошлым, а настоящего не знаем. Мечтаем, что вот когда наступит коммунизм, тогда и заживем, если не сами, то уж дети и внуки наши точно. То же и в бытовом плане. Десятилетиями ютимся в коммуналках или в одной комнате с родителями, ждем, когда дадут квартиру, и вот тогда-то уж заживем, тогда-то уж счастье. Через пять лет подойдет очередь на машину, радость будет. Запишемся в очередь на стенку, на холодильник, на телевизор и будем ждать, ждать, ждать, и так привыкнем это делать, что когда ожидания ненароком исполняются, мы не умеем радоваться, а сразу начинаем ждать чего-то другого.

Директриса нахмурилась, но Наташа не дала себя перебить. Ей вдруг показалось очень важным достучаться до настоящей Надежды Георгиевны, той милой и ироничной женщины, которая на миг показалась из-под маски настоящего советского человека:

– Наш гражданин живет либо мечтами, либо воспоминаниями, а в настоящем, в том единственном моменте, где он может быть самим собой, что-то делать и принимать решения, он просто не бывает.

– При чем тут это?

– При том, что государству абсолютно не нужно, чтобы человек был самим собой. Личность – враг государства, и делается все, чтобы ее уничтожить, причем начинают с самого рождения, когда не дают ребенка матери, а сразу помещают его к другим новорожденным, в ряд одинаковых кроваток. Это первый шаг, а дальше понеслась… Конвейер винтиков, зомби, кого угодно, только не самостоятельных индивидуумов, отвечающих за себя и свои решения.

Надежда Георгиевна с силой отодвинула чашку:

– Ну знаете, Наташа, я вас пригласила в дом, а вы ведете такие речи!

– Извините, – Наташе действительно стало стыдно, будто она напилась в гостях, – просто вы спросили, и я попыталась вам объяснить.

– Вообще-то это был риторический вопрос!

– А…

– А вы устроили мне лекцию о подавлении личности, но при чем тут заколка, я так и не поняла.

– Я ж говорю, чем невыносимее настоящее, тем светлее будущее. Вот и надо, чтобы заколки не застегивались, ботинки разваливались, одежда натирала везде, где только это возможно, и нагоняла на окружающих тоску и страх.

– Это тоже был риторический вопрос.

Наташа покачала головой. Надо бы встать, проститься и уйти, но почему-то приятно сидеть в этой кухне, чувствовать сытость от непривычно вкусной и горячей еды и пить чай из кружки с изображением парусника.

– А я могу ответить на ваши инсинуации. – Надежда Георгиевна встала, заново поставила чайник, и, дожидаясь, пока закипит, стала по-лекторски прохаживаться по просторной кухне. – Свобода личности тут абсолютно ни при чем, просто у нас еще много несознательных людей с мещанским мировоззрением.

«Давай, вали с больной головы на здоровую». Наташа сдержалась и не сказала это вслух.

– Недаром формирование коммунистического сознания, воспитание настоящих строителей коммунизма является важнейшей нашей задачей, – Надежда Георгиевна наставительно подняла палец. – Таких людей пока немного, большинство живет своими узкими мещанскими интересами, не понимает и не хочет понимать, в каком сложном положении находится наша Родина. Мы окружены врагами, которые только и ждут, чтобы Советский Союз развалился, просто в нашей сытой и безопасной жизни мы невольно об этом забываем и не понимаем, сколько средств приходится тратить государству на мирное небо над нашей головой, и начинается: ох, я тружусь так много, а имею так мало! А на мой взгляд, когда нет войны – это очень немало.

– Да. Это все, что нужно.

– Слава богу, вы хоть это понимаете! А многие – нет. Ах, государство недоплачивает, значит, буду делать свою работу настолько плохо, насколько это возможно, чтобы было не обидно. Не могу купить нормальные сапоги – что ж, научу ваших детей так, что они корова через «а» будут писать и к Достоевскому в жизни не притронутся. Ах, моему ребенку в школе знаний не дают, ладно, я вам так укол поставлю, что задницу разорвет.

– А раз учительницы моих детей не учат, а в поликлинике врачиха с медсестрой чуть не убили, так зачем я буду этим свиньям красивые платья шить? Принцип понятен. Круговорот халтуры в отдельно взятой стране.

– Государство у нас хорошее, Наташа, – сказала Надежда Георгиевна убежденно, – очень хорошее. Люди только пока еще говно.

Тут вскипел чайник, и директриса занялась заваркой. Наташа хотела крикнуть, чтобы просто залила старую, но не успела. Вот тоже, сколько сил тратится на такую ерунду, как заваривание чая, когда есть прекрасное изобретение – пакетики! Бросил в кружку, залил кипятком, и готово. Куча времени освобождается для строительства коммунизма, однако в магазинах их почему-то нет.

– Вы курить, наверное, хотите? – Директриса заглянула в нижнюю секцию очень простого буфета с белыми пластиковыми дверцами и маленькими ручками, которые выглядели как глаза белого медведя в тундре, и достала блюдечко со стершимся золотым ободком. – Вот, пожалуйста, я форточку открою.

Наташа достала сигареты, взяла сама и угостила хозяйку. Зажигалку она не нашла, поэтому прикурили от горящей конфорки, причем директриса предусмотрительно встала за мойкой, чтобы сразу сбросить компромат, если вдруг войдет дочь.

Упертая женщина, но есть зерно истины в том, что она говорит, а самое главное, что говорит искренне.

Сильно и глубоко затянувшись, Наташа выдохнула в открытую форточку:

– Слушайте, Надежда Георгиевна, мы ведь с вами во взглядах не сойдемся?

– Боюсь, что так.

– Ну так и смысл тогда спорить?

Директриса пожала плечами:

– Нам с вами детей не крестить, в конце концов. Судьба свела нас только для того, чтобы определить, виновен Мостовой или нет, давайте этим и займемся.

Надежда Георгиевна никогда не страдала бессонницей, но сегодня не могла заснуть. Она считала овец, подлаживалась под мерное дыхание мужа, закутывалась в одеяло с головой, потом, наоборот, раскрывалась, словом, перепробовала все, а сон не шел. Возник даже соблазн порыться в бабушкином комоде с лекарствами, там хранятся средства от любой хвори, но не хотелось будить Аню. Завтра девочке в школу, а главное, она испугается, что мать плохо себя чувствует.

Надежда Георгиевна еще полежала, поворочалась и вроде бы начала задремывать, но дальше дело не пошло, а на границе сна и яви в голову полезли странные, нелепые и такие пугающие мысли, что она поскорее вскочила и отправилась в кухню.

Все спали, и Надежда Георгиевна старалась ступать очень тихо. В кухне она налила себе вместо чаю молока из бутылки и взяла половину рогалика. Есть не хотелось, зато сытость поможет уснуть.

Фонари не горели, но внизу стояла чья-то машина с включенными фарами, отбрасывая на окно кухни немного тусклого белого света. В нем по стеклу раскачивались тени голых ветвей, будто мрачный театр призраков.

Пришлось напомнить себе, что это всего лишь сильный ветер. Забыв про молоко и рогалик, Надежда Георгиевна по-детски села на стул с ногами, закутавшись в пуховый платок и обхватив колени, и уставилась на танец теней словно завороженная.

Миновала вторая неделя заседательства. Если бы она осталась с гражданской судьей, то завтра уже пошла бы на работу, а теперь придется довести процесс до конца. Только вот до какого?

После отповеди судьи Надежда Георгиевна объявила ей бойкот, что ж, в этом бизнесе она за годы воспитания детей поднаторела. Общалась с Ириной Андреевной сугубо по делу, строго, не глядя в глаза и цедя слова, а если та предлагала выпить чаю, то не удостаивала ответом. Наташа брала с нее пример, и тут, можно сказать, ученик превзошел учителя. Надежда Георгиевна с удовольствием вспоминала, как Ирина хотела обсудить с ними свидетельские показания, а Наташа сказала: «Вы ясно дали нам понять, что наше мнение не играет для вас никакой роли, поэтому не трудитесь изображать видимость дискуссии».

Умеет девчонка загнуть, ничего не скажешь!

В перерывах они теперь ходили в столовку или в кафетерий, кабинет судьи использовали только как гардероб.

На заседаниях сидели молча, не потому, что боялись гнева судьи, просто показания родственников и свидетелей не несли в себе никаких противоречий. На первый взгляд, все чистенько, а спрашивать больше было слишком страшно. Надежда Георгиевна не могла себя преодолеть.

Два дня было потрачено на осмотр помещений. Суд в полном составе выезжал на квартиру Мостового и в его гараж, а на следующий день отправились на дачу. Добросовестно все перерыли, но никаких следов пингвина не нашли. «Зато свежим воздухом подышали», – улыбнулась судья, а Наташа с Надеждой Георгиевной сделали вид, будто не слышат.

В городе уже все растаяло, а в пригородном Васкелове еще держалась сказочная белая зима с пушистым снегом и огромными мохнатыми елками. Надежда Георгиевна сказала, что хорошо бы приехать сюда через месяцок, когда снег сойдет, земля оттает, но травой еще не порастет. Если Мостовой что-то зарыл на участке, то это будет легко обнаружить. Теперь уже Ирина Андреевна притворилась глухой.

Еще два дня прошли впустую для всех, кроме Надежды Георгиевны. Выступали родственники и подружки погибших девушек, потом пригласили мастера Кирилла из объединения «Реставратор», который охарактеризовал Мостового как своего лучшего работника. «Ответственный, обязательный, исполнительный, инициативный» – похвальные эпитеты так и сыпались из уст этого крепкого жилистого дядьки с блестящей лысиной и карикатурно огромными усами. Только обвинение интересовало совсем другое. Прокурор спросил, является ли Мостовой физически сильным человеком, и мастер с воодушевлением ответил, что это у него самый могучий кузнец в цеху. Специфика профессии молотобойца такова, что трое слабых не заменяют одного сильного, поэтому он очень дорожит Кириллом и с нетерпением ждет, когда все выяснится и парень вернется на работу.

Прокурор улыбнулся так самодовольно, что Надежду Георгиевну едва не стошнило, и поинтересовался, занимается ли Мостовой тонкими работами. Мастер с не меньшим воодушевлением поведал, что у Кирилла необычайно острый глаз и верная рука.

Надежда Георгиевна заметила, как подсудимый при этих словах поймал взгляд своего руководителя и скорчил гримасу «эх ты и простофиля». В данной ситуации эти ценные качества свидетельствовали не в пользу Кирилла. Но мастер то ли не заметил, то ли не понял и с энтузиазмом принялся рассказывать, что самые сложные элементы всегда поручает Мостовому, особенно если нужно сделать под пару подлиннику. Потом и не отличишь, где исходник, а где работа Кирилла. «Поначалу-то мы его в штыки приняли, – вещал мастер простодушно, – видим, интеллигентный хлопчик, что он забыл в горячем цеху? Наркоман или диссидент, не иначе. Потом уж поняли – нет, наш, рабочая косточка».

Мастер рассказал, как не хотел отпускать лучшего кузнеца в армию, как уговаривал Кирилла не губить свой уникальный талант и поступать в Мухинку, потом стал сравнивать Мостового с Левшой, в общем, его пришлось чуть ли не силой уводить со свидетельского места.

Бедняга хотел помочь товарищу, но из его показаний существенным оказалось только одно: подсудимый обладает достаточной физической силой, глазомером и координацией, чтобы наносить точные смертельные удары.

Только не это тревожило Надежду Георгиевну. Совсем другие факты не давали ей уснуть, и хуже всего то, что она ни с кем не могла поделиться своими подозрениями, даже с Наташей.

Началось все с того, как она выяснила, что поклонником первой убитой девочки мог оказаться не кто иной, как Дима Шевелев. Пока Надежда Георгиевна набиралась духу спросить у судьи, так это или нет, отношения приняли вид холодной войны, и запросто интересоваться обстоятельствами дела стало неудобно.

Она почти убедила себя, что Димино участие – не более чем плод разгулявшейся фантазии, как вдруг подружка второй жертвы поведала, что за той одно время ухаживал какой-то морячок. Девушка, студентка педучилища, была скромной и тихой, не сознавала своей красоты и не умела ею пользоваться, поэтому почти не имела поклонников среди ровесников, но за пару месяцев до смерти встречалась с парнем постарше себя, моряком. Они познакомились в метро, волею случая оказавшись на соседних ступенях эскалатора, и девушка приняла мудрое решение не представлять такого перспективного ухажера подругам, чтобы не увели, так что личность парня установить не удалось. В записной книжке содержались номера только подружек и нескольких преподавателей – то ли у поклонника не было телефона, то ли девушка сразу запомнила его наизусть. Свидетельница показала, что подружка была влюблена в молодого человека, но настроилась на романтические отношения, а ему было нужно совсем другое, то, что девушка не собиралась раздавать до свадьбы. Некоторое время пара продержалась на туманных обещаниях и надеждах, но потом все же рассталась, и девушка тяжело переживала разрыв.

Мало ли молодых моряков, мечтающих о плотской любви без брака, пожала плечами Надежда Георгиевна, и только пообещала себе не впадать в паранойю, как научный руководитель четвертой жертвы сообщил, что она делала какую-то «халтурку» для то ли биолога, то ли географа, словом, ученого, вернувшегося недавно из экспедиции и нуждающегося в помощи для грамотной математической обработки данных. Девушка была умна на грани гениальности, но очень нелюдимая, не заводила друзей даже среди одногруппников, а записной книжки и вообще личных бумаг у нее не было, потому что она все запоминала с первого раза и держала в голове. Личность ученого так и не установили.

Надежда Георгиевна вспомнила, как сестра третьей девушки, той, что с заколкой, упоминала в своих показаниях, что та была очень разборчива в женихах, ей важно было, чтобы претендент имел престижную профессию с «выездом в загранку» и хорошо зарабатывал. Как раз такой вроде бы показался на горизонте, именно для его соблазнения девушке и понадобилась заколка. Сестра понятия не имела, что это за человек и где девушка собиралась с ним повидаться, и даже не знала, был ли он с нею знаком.

Только вот перспективный с выездом – это очень похоже на Диму Шевелева.

Четыре из двух… Что касается участкового терапевта, то здесь зацепиться не за что, но последняя погибшая девочка работала лаборантом в медицинском институте, а Надежда Георгиевна, будучи по специальности химиком, знала, что именно в библиотеке этого института собрана лучшая подборка литературы по ионным жидкостям, которые входят в сферу профессиональных интересов Димы.

Глупые подозрения, нелепые умозаключения, раздувание из мухи слона – да, все так, только почему Шевелев-старший так рьяно ввязался в это дело? Стал бы он хлопотать из одной только ненависти к рокерам!

Надежда Георгиевна сосредоточилась и попыталась представить себя на месте убийцы. Легко ли подойти к совершенно незнакомой девушке и ударить ее ножом? Пусть даже ты очень сильный и ловкий, все равно огромный риск, что жертва насторожится, побежит, начнет кричать и привлечет к себе внимание даже в пустом сквере и глухом дворе. А вот если ты знаком со своей жертвой, то это уже совсем другое дело. Заодно расстегнутые пальто, на которые обратила внимание Наташа, получают логичное объяснение. Встретились вроде как случайно, поговорили, отошли в укромное место, чтобы никто не мешал, стали целоваться… И девушка не удивляется, что ты расстегиваешь ей верхнюю одежду, думает, что ты охвачен чувством. Может, ты вонзаешь нож в момент поцелуя, и бедняжка даже не успевает понять, что произошло.

Надежда Георгиевна энергично тряхнула головой, чтобы избавиться от этих гадких и темных мыслей, но так или иначе, а знакомому совершить эти преступления значительно проще, чем незнакомцу.

Машина, стоявшая внизу, уехала, чихая мотором, и за окном воцарилась темнота. Виднелся лишь желтый комок лампочки над парадной соседнего дома, и на третьем этаже в одном окне горел свет. Почувствовав, как затекли ноги от непривычной позы, Надежда Георгиевна встала, тихонько прокралась в коридор и вытащила сигаретную заначку. Плотно прикрыв кухонную дверь, она растворила форточку и выдохнула дым в темную ночь.

Еще одно общее есть между этими молодыми людьми – никого из них не подозревали, даже личность установили только у первого. Почему так? Неужели следователь не насторожился, что везде так или иначе фигурирует море и «загранка»? Разве так уж невозможно было установить личности всех парней и крепко задуматься, если бы это оказался один и тот же человек, например, Дима Шевелев?

А вдруг то, что никого из них не обнаружили, и есть аргумент, подтверждающий ее отчаянную гипотезу? Следователю шепнули не копать, он и не копал, а Шевелев является одним из немногих людей в этом городе, к чьему шепоту прислушиваются все.

Надежда Георгиевна стряхнула пепел прямо в раковину. Сегодня вечером Павел Дмитриевич изволил лично позвонить «Наденьке». В гости больше не звал, но удостоил долгим и в высшей степени любезным разговором. Добродушно смеясь, Шевелев рассказал, что до него дошли слухи об активной гражданской позиции Надежды Георгиевны, как она вникает в суть дела, чтобы установить истину. «Это просто разбазаривание кадров, – весело говорил он, – что такой умный, ответственный и добросовестный человек прозябает на посту директора школы. Вам в гороно надо или в Министерство образования, в общем, расти!»

Одно про Павла Дмитриевича можно было сказать точно – он никогда не давал пустых обещаний. Если сказал, что устроит повышение, – все, можно готовиться к новой работе. Только с чего такая щедрость? Двадцать лет ему было плевать, где там Наденька прикладывает свои недюжинные силы, а сейчас внезапно озаботился…

Дима давно порвал с отцом, но вдруг угроза разоблачения заставила его просить о помощи? И тут уж неважно, кто кого простил: как бы ни был Шевелев велик, сын – серийный убийца означает позор и конец карьеры.

Все это зыбко, глупо, ни о чем, но, положа руку на сердце, обвинения против Мостового намного ли убедительнее?

Тут Надежда Георгиевна сообразила, что никто не просит ее найти истинного преступника, ей нужно ответить всего лишь на вопрос – виновен Кирилл или невиновен. Вот и все. Что ж, если до конца процесса не будут предоставлены более убедительные доказательства причастности Мостового, чем было до сих пор, она проголосует за второй вариант и станет твердо его держаться.

Родители уехали на две недели в Крым, и вдруг оказалось, что Наташе не с кем провести выходные. Задушевных подруг у нее не было, а приятельницы школьных и студенческих лет отошли, сосредоточившись на собственных заботах. Все вышли замуж, родили детей и волновались совсем о других вещах, чем те, что интересовали Наташу.

Проснувшись субботним утром, она полежала немножко в кровати, потом включила на качественном советском видеомагнитофоне кассету аэробики и энергично попрыгала и помахала ногами вместе с Джейн Фондой.

«Не стану думать про этот чертов суд, – решила она, – до понедельника ни-ни».

Выпив кофе, Наташа поехала в парикмахерскую, где мастер сделала ей ультракороткую стрижку, а заодно по старой дружбе нанесла легкий макияж.

В результате Наташа обомлела от радости, увидев свое отражение – никогда в жизни она так не нравилась себе. Оставлять такую красоту втуне было бы преступлением, и она поехала на работу.

В ординаторской сидел один Ярыгин, окруженный целым бастионом из старых историй.

– Ты видишь, что творится? – воскликнул он вместо приветствия. – В свой законный выходной сижу, потому что Глущу приспичило статью писать!

– Саша, ну это уж судьба такая у нас, – улыбнулась Наташа, – аспирантская. Ничего, защитишься, тогда и отыграешься.

– Да?

– Ну конечно. – Она повесила куртку в шкаф и посмотрелась в зеркало, проверяя, не потерялась ли красота по дороге. Немного жаль, что Ярыгин в трудах и обидах не заметил, как она преобразилась.

Шикарная стрижка, с лицом тоже все в порядке, и попа в черных вельветовых джинсах выглядит очень даже ничего. Любезный Сашенька мог бы и восхититься, хотя бы из вежливости.

– Это тебе прежде всего надо, – позлорадствовала Наташа, – у Альберта публикаций выше крыши, а тебе для защиты еще набирать и набирать. Так что радуйся.

– Я радуюсь, только у меня еще и семья есть, – буркнул Саша, – поздно подвижником становиться, и тебе, кстати, тоже не советую. Состаришься одна, кто тебе чайку нальет, благодарные пациенты, что ли?

– Ой, не каркай.

– Годы-то идут.

– Идут, – согласилась Наташа.

– Слушай, раз уж ты здесь, может, пособишь? А то я до утра не управлюсь.

Наташа поморщилась. Становиться палочкой-выручалочкой для Ярыгина не входило в ее планы, но раз это нужно Альберту…

Театрально вздохнув, она притянула стул и села напротив Сашеньки. Работа предстояла чисто канцелярская: взять из каждой истории пол, возраст, заболевание, операцию, исход и осложнения и занести в специальную таблицу. Наташа диктовала, Ярыгин записывал, и какое-то время дело спорилось, но потом хитрый Саша спохватился, что ему срочно необходимо посмотреть тяжелых больных, и Наташа осталась наедине с пыльными бумагами.

Что-то подсказывало, что Саша не станет торопиться обратно, она чуть позлилась, но неожиданно увлеклась работой, занося данные, одновременно пыталась уловить какие-нибудь закономерности в еще сырой таблице.

Таблица была расчерчена на листе ватмана, и для удобства Наташа встала, перенесла истории на соседний стол, чтобы не ютиться, и в прыжках от одного стола к другому процесс пошел веселее.

Внезапно ей на глаза попалась знакомая фамилия. Наташа вздохнула: наверное, это история отца погибшей девушки, которого она видела в суде и заметила характерный шрам на шее. Ну да, он, имя и отчество тоже совпадают. Она нашла дату операции – за неделю до гибели дочери. Вот, значит, почему она навещала его в больнице. Господи, какая ирония судьбы… Семья радовалась, что операция прошла успешно, опасность миновала, наверное, строили планы на лето, потому что отцу уже сказали, что он может жить полноценной жизнью, как здоровый. Были счастливы, что отразили удар судьбы, не подозревая, что совсем скоро будет новый, куда более страшный… Как там говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло? А тут в точности наоборот. Если бы отец умер после операции, дочке стало бы не до молодых людей, она не поехала бы к тетке плакаться и осталась бы жива.

– О, Наташ!

Сердце екнуло, и Наташа замерла возле таблицы, не в силах поднять глаза. От неожиданности данные, которые она хотела записать, вылетели из головы.

– Вроде ж ты судишь, а не тебя!

– Ну да…

– За что ж обрили? – Глущенко рассмеялся своей незамысловатой шутке и уселся на диван.

– Очень смешно.

– А ты что это нашу работу делаешь? Что за тимуровское движение?

Наташа наконец подняла глаза и увидела, что Альберт Владимирович в уличной одежде. Наверное, только что пришел, поэтому Сашенька так смело его хаял и перекинул на нее обработку историй. Думал, руководителя сегодня не будет. Будто не знает, что Глущ – фанат труда.

Она промямлила, что Ярыгин просто попросил немножко помочь. Альберт Владимирович поднялся, подошел к столу и уставился на таблицу, где уже довольно много строк было заполнено ее рукой.

– Угу. Ясно. Придется тебя в список авторов включать.

– Да ладно, там уже и без меня наверняка народу хватает.

– Так точно. Длиннее самой статьи.

Сбросив куртку, он зашел за шкаф и принялся возиться, заваривая чай.

– Тебе сделать?

– Нет, спасибо, – буркнула Наташа и стала заполнять новую строчку. От волнения у нее плохо получалось, она не понимала смысла написанного в истории, и не только из-за врачебного почерка Альберта Владимировича.

Глущенко подошел к ней и поставил дымящуюся кружку на стол с таблицей, но Наташа так цыкнула, что он быстро подхватился и отсел на диван.

– Да что?

– А если кружка опрокинется? Это ж сколько историй заново лопатить!

– Наташа, а хочешь со мной ходить на операции? – вдруг спросил Глущенко.

– То есть?

– Что неясно? Будешь мне ассистировать?

– А Саша?

– Ну и Саша тоже, куда без него.

Наташа хотела сказать, что это величайшая радость и честь для нее, но слова застряли в горле. Соглашаться нельзя ни в коем случае!

– Так что?

– Нет, Альберт Владимирович. Спасибо за доверие, но нет.

– Почему?

Наташа улыбнулась:

– Понимаете, я не хочу зависеть от вашей милости. Сегодня я хорошая, иду на ассистенцию, завтра Сашеньке приз. А через месяц вы скажете, что я избалованная дочка и пошла вон.

Глущенко отрицательно покачал головой.

– Альберт Владимирович, ваше предложение для меня большая честь, и вообще мне очень приятно, и я не считаю вас самодуром, но все-таки нет. Не хочу оказаться в положении собачонки, вилять хвостом и выслуживаться ради сахарка.

– Я понял. Просто, понимаешь, когда я тебя увидел в маске, то понял, что твои глаза очень похожи на глаза одной девушки…

– Только глаза?

– Не знаю, я ее без маски не видел. Но глаза – один в один.

Наташа собралась, как перед прыжком в воду. Настало время признаться!

Но только она протянула руку к Альберту, как открылась дверь и вошел Ярыгин.

– Ой! – сказал он.

«Вот именно», – мрачно подумала Наташа.

– А я больных смотрел, – Сашенька быстро встал к столу с таблицей, – у Смирнова агония началась, надо было помочь…

– Любишь ты людей на тот свет провожать, – фыркнул Глущенко, – сколько раз говорил тебе – если ничего не можешь сделать, то нечего суетиться возле умирающего.

Наташа отвела взгляд. Наверняка Саша врет, про агонию услышал краем уха, а сам все это время ходил курил или трепался с сестрами.

– Наташ, а как твои успехи на ниве юриспруденции? – спросил Ярыгин, деликатно оттирая ее от столов и с глубокомысленным видом открывая историю болезни. – Закончила ты свое сидение?

Она покачала головой:

– Буду там торчать до конца процесса. Народного заседателя менять нельзя.

– Хорошенькое дело! А если вы еще год не сможете принять решение, ты год будешь сидеть?

– Похоже на то. Я почти уверена, что этот парень невиновен, но судья, кажется, считает иначе, несмотря на то, что все улики попросту смехотворны. Если у обвинения не припрятан козырь в рукаве, то я буду настаивать на невиновности.

– А так можно?

– Мне сказали, что у нас с судьей равные права, значит, и ответственность нам придется делить пополам, ну а мне что-то не хочется до конца жизни мучиться угрызениями совести, что отправила на смерть невинного человека.

Ярыгин заметил, что у нас милиция кого попало не хватает и просто так людей под суд не отдает, так что пусть Наташа еще хорошенько подумает и все взвесит.

– Чем я и занимаюсь уже две недели, – фыркнула она.

Тут в ординаторскую заглянула худощавая женщина, в которой Наташа узнала Сашину жену. Вместе с ней были две девочки лет пяти или около того, наверное, погодки.

Детям надоело играть в скверике академии, и они поднялись узнать, скоро ли освободится супруг и повелитель.

Наташа всмотрелась в румяные детские лица и подумала, что Ярыгин старше ее всего на пару лет, а у него уже семья и такие большие дочери, а она все одна. Все чего-то ищет, бунтует, а годы-то действительно идут…

Что с того, что жена Саши выглядит усталой, даже изможденной, что на ней старые стоптанные сапоги и шерстяные рейтузы, надетые наверняка не для тепла, а чтобы скрыть дырки на колготках? Зато у нее муж, человек, конечно, мелкий, но отличный семьянин, и такие две замечательные девчонки.

Ярыгин все время ходит в форме, но по жене и детям сразу видно, что семья живет небогато. Адъюнкт получает немного, жена – медсестра, не пошикуешь, а раньше, наверное, совсем туго было, когда девочки только родились. Но ничего, выдержали, молодцы.

Наташа вздохнула. Легко ей презирать Сашеньку, когда она понятия «нужда» и «нищета» знает только из книг. Сколько Наташа себя помнила, перед ней всегда простиралась широкая дорога в будущее, она считала это само собой разумеющимся и не задумывалась, что для большинства все совершенно иначе. Им самим приходится пробивать ту брешь в стене, которую для нее пробили родители, и одними знаниями и трудолюбием не справишься. Подумаешь, Саша подхалим, а как иначе, если у него нет папы-академика? Неизвестно еще, какой бы она выросла, если бы не чувствовала мощной защиты отца, поэтому нет у нее морального права презирать и осуждать людей. И хоть Наташа ни разу не позволила себе обидеть Ярыгина, все равно захотелось как-то исправиться.

– Ладно, Саша, идите, я сам все сделаю, – сказал Глущенко, подмигнув девочкам, которые робко стояли на пороге рядом с матерью.

– Я помогу.

– Нет, спасибо, Наташа, отдыхай, мне тоже милостей не надо.

После таких слов оставаться, конечно, было нельзя, а не предложить Ярыгину подвезти семейство – невежливо и неудобно.

Устроившись на заднем сиденье рядом с матерью, дети осмелели, захихикали, и Наташа, которой не хотелось проводить субботу в одиночестве, вдруг вспомнила про свою коллекцию пупсиков. Смешно вспомнить, но когда-то она любила играть в куклы. Большие гэдээровские младенцы в натуральную величину и красивые куклы с открывающимися глазами были забыты, когда Наташа пошла в первый класс, но в кармашке ранца лежал пупс Андрюшка, и соседка по парте тоже пришла не с пустыми руками. В общем, всю начальную школу Наташа проиграла в пупсов, которых у нее благодаря папе и его зарубежным поездкам скопилось штук сто самых разных, а к ним еще серьезный приклад в виде мебели, одежды и посудки. Коллекция пробуждала в ней приятные воспоминания, поэтому Наташа, съезжая от родителей, взяла ее с собой.

Бог знает, будут у меня дети или нет, вздохнула Наташа и предложила Ярыгиным заехать к ней в гости. Девочки поиграют и выберут себе несколько куколок в подарок, а взрослые попьют чайку с чем-нибудь, что найдется в ближайшей булочной.

Надежде Георгиевне все же удалось поспать, и наступившее серенькое утро развеяло ночные страхи. За утренним кофе она посмеялась над своими ночными подозрениями. Вспомнила, как столкнулась с Димой у Нины Михайловны – он тогда только пришел из Антарктиды, не снял еще бороду и выглядел как настоящий морской волк. Прозрачные льдистые глаза лучились силой и радостью, и он за пять минут очень споро и ловко повесил Нине Михайловне шкафчик на кухне, а заодно рассказал, что на станции мыли посуду сухой горчицей.

Разве может такой быть маньяком? Да ну нет, конечно! В конце концов, в Антарктиду идут люди не робкого десятка, и если аргумент, что смелый человек не может быть жестоким, справедлив для Кирилла Мостового, то годится и для Дмитрия Павловича Шевелева.

И все же смутная мысль, которая никак не могла оформиться в слова, бродила в голове, и на сердце висела непонятная тревога, легкая, чуть уловимая, как запах выкуренной вчера ночью сигареты.

Надежде Георгиевне казалось – если чуть напрячься, вспомнить что-то совсем незначительное, она поймет, что ее томит, но пока от усилий становилось только хуже.

Если бы только можно было поделиться с Наташкой! Надежда Георгиевна улыбнулась. Заключив перемирие против судьи, они всю неделю не ругались между собой, и почему-то стало не хватать этих жарких перепалок. Придавали они бодрости и наводили ясность в мыслях, но раз договорились сосредоточиться на деле, то все. Не скажешь же: «Наташа, поругайте советскую власть, повеселите меня антисоветскими разговорами».

В сущности, чем плоха свобода слова? Всю первую неделю она слушала от избалованной девицы, что СССР – империя зла, причем девица – не сумасшедшая злобствующая диссидентка, а умный человек с развитой логикой, она не просто извергала хулу, а преподносила аргументированную концепцию. Так что ж, разве Надежда Георгиевна поддалась ей? Разве прониклась ее идеями? Наоборот, только лишний раз убедилась в том, что советская власть – самая лучшая. Действительно, разрешили бы всякой швали гавкать из всех щелей, никто бы их не стал слушать, максимум – тапкой по морде: «Заткнись, мешаешь отдыхать после трудового дня», а сейчас любая антисоветская чушь подается под соусом героизма – надо же, человек не испугался репрессий, высказал наболевшее. Только это одно и привлекает, потому что правды у диссидентов нет.

Преследование за инакомыслие опасно тем, что утрачивается разница между мыслью, словом и делом. Эта идея пришла Надежде Георгиевне, когда она застегивала молнию на сапоге, и показалась такой важной, что она застыла со вторым сапогом в руках.

Действительно, если ты, сидя на своей замызганной кухне в растянутых трениках, шепотом высказываешься, что Брежнев – дурак, это уже гражданский подвиг. Есть чем гордиться. На производстве можно не надрываться, ты уже молодец, попер против КГБ. Героем труда становиться не обязательно.

Пошушукались ночью за бутылкой – все, красавцы, болеем за страну. Можно проспаться и утром идти на завод, дрожащими с похмелья руками кривые гайки точить. А что слова никуда не упали и всходов не дали, так какая разница.

И не обязательно гайки. Можно создавать невыносимо скучные фильмы, писать тяжелые и неудобоваримые, как плохой студень, романы, восхваляющие советскую власть, продвигать заведомо ложные научные гипотезы ради материальных благ, а для морального удовлетворения тявкнуть разок в узком кругу про империю зла и до конца жизни гордиться собой.

Только это называется не гражданская смелость, а двурушничество.

Неужели Наташа была права, когда говорила, что надо разрешить людям петь, о чем они хотят?

Надежда Георгиевна поспешно натянула второй сапог и отправилась в школу. Сегодня она обещала Василию Ивановичу присутствовать при разговоре с Катиной мамой.

На улице резко потеплело, в шубе жарко, поэтому пришлось доставать демисезонное пальто. Надежда Георгиевна поморщилась – в каракуле она нравилась себе гораздо больше: солидная, представительная дама, типичная жена военнослужащего, а в пальтугане пятилетней давности выглядит как уборщица. Надо что-то доставать, но где и на что? В магазинах иногда можно поймать приличную ткань на пальто, надо искать, охотиться, только денег все равно нет. Что не грохнули на бабушкин санаторий, то лежит для банкета по случаю защиты докторской. Придется быть скромнее, распустить пару свитеров из чемодана, пока их моль не сожрала, и связать объемный шарф. Он скроет потрепанный воротник, уже кое-что.

Подойдя к входу в школу, Надежда Георгиевна быстро расстегнулась и распахнула пальто, чтобы все видели не старую тряпку, а приличный костюм. Вот, кстати, еще одно объяснение распахнутой верхней одежде у погибших девушек. В юности сквозняк – понятие абстрактное, воспаление легких и прострел представляются уделом глубоких старичков, главное – это красиво выглядеть. Возможно, девушки расстегнулись, чтобы красота блузочек и юбочек не пропадала зря под невзрачной верхней одеждой, вот и все. А убийца просто воспользовался удобным обстоятельством.

Она поднялась на третий этаж. Почему-то кирпично-рыжая краска на поручнях перил и по краям ступеней лестницы вдруг стала Надежде Георгиевне противна, и вообще, она почувствовала себя так, будто оказалась тут впервые, и непонятно, зачем она здесь и что надо делать. Наваждение длилось всего секунду, Надежда Георгиевна тряхнула головой, и оно прошло.

Под дверью учительской уже ждали Катя с мамой, и, взглянув на девочку, Надежда Георгиевна подумала, как же сильно она изменилась за последнее время. Катя расцвела совсем недавно, из тощей невзрачной девчонки как-то вдруг, буквально в одну ночь, превратившись в замечательную красавицу. Откуда-то взялись пышные локоны и сияющие глаза, а бесконечные ноги остались тощими, но приняли такую форму, что язык больше не поворачивался назвать их макаронинами. Осознав свое чудесное превращение, Сырцова стала наслаждаться им и новым статусом первой красавицы школы. В «макулатурном» издании трилогии про мушкетеров Дюма Надежда Георгиевна прочитала «она была кокетлива, как демон», и это выражение на сто процентов подходило Кате. Она обращалась с поклонниками, то приближая, то отталкивая их, а Лариса Ильинична сетовала, что мальчики не усваивают предмет, потому что знать не желают никаких женских образов, кроме Катькиного образа в мини-юбке, но при этом Сырцова не злоупотребляла своим могуществом, не сталкивала парней лбами и не унижала, за что весь педагогический коллектив был ей благодарен.

До недавнего времени девчонка выглядела совершенно счастливой, носилась по школе с радостной улыбкой и видом победительницы, а сейчас… Тихая, сутулится, глаза потухли – у Надежды Георгиевны даже сердце заболело на нее смотреть. Неужели безответная любовь? Но чувство, даже безнадежное, должно возвышать душу, а не унижать и обескураживать человека. Надежда Георгиевна и сама когда-то была влюблена в своего преподавателя неорганической химии, а он даже имени ее не помнил. Да, она страдала, но такого пришибленного вида не имела даже в самые трудные дни. А тут девчонку будто к позорному столбу привязали.

Скорее всего, они ошибаются, и дело тут не во влюбленности в Грайворонского. Катя окружена толпой поклонников, среди них такие красавцы, как Сережа Козельский, а она вдруг отдает сердце невзрачному педагогу! Влюбилась бы еще в артиста или хоть в рокера типа Мостового, тут механизм понятен, но Василий Иванович…

Что-то здесь не то.

Надежда Георгиевна открыла кабинет, поправила перед зеркалом прическу, села за свой стол и сказала Василию Ивановичу, дожидавшемуся в учительской, чтобы пригласил мамашу.

Умышленно или нет, но сегодня Грайворонский выглядел особенно сереньким и пыльным. Рубашка не глажена, голова не мыта, мел на лацкане – просто хрестоматийный образ неудачника.

Катина мама, наверное, была в юности красавицей, но с годами сильно расплылась, и слой пудры не смог скрыть нездорового оттенка кожи, какой бывает от слишком хорошего питания. Одета она была тоже слишком хорошо и от этого выглядела вульгарно.

– Что там моя девка опять натворила? – спросила она с порога и уселась напротив Надежды Георгиевны, не дожидаясь приглашения.

– Опять? Насколько я помню, мы раньше вас не вызывали.

– Да вечно что-то отчебучит, никакого сладу с ней нет.

Надежда Георгиевна солидно кашлянула и поправила шариковую ручку, лежащую на пустом листе бумаги.

– Катя не сделала ничего плохого.

– Ой, правда? Что-то с трудом в это верится. Вы уж будьте с ней построже, мать ей не указ, так, может, хоть учителей послушает.

– Но нам не за что ее ругать, – улыбнулась Надежда Георгиевна через силу, чувствуя, что теряет контроль над разговором.

– Как это не за что? Лентяйка, свиристелка, учиться не желает, одни гулянки на уме. Я давно ей обещала – вот пойду в школу и всю правду там про тебя расскажу, какая ты на самом деле. Ты перед учителями и друзьями притворяешься хорошей, а дома волю себе даешь, ну ничего, я все расскажу!

– Простите, но мы вас вызвали не для того, чтобы вы разоблачили перед нами собственную дочь, – промямлила Надежда Георгиевна. Ею вдруг овладело головокружительное чувство узнавания – она совершенно ясно увидела в этой бабище саму себя.

– Но вы уж будьте с ней построже, научите эту дрянь хотя бы мать уважать!

«Теми же самыми словами, что и я, – устало подумала Надежда Георгиевна, – теми же самыми». Она вдруг вспомнила, как биологичка в учительской распространялась о добродетелях своей ненаглядной Розочки, как та не только успевает учиться на одни пятерки, но еще и по дому помогает. Надежда Георгиевна послушала, да и рубанула: «А моя-то ни черта не делает. На мать плевать хотела, одни глупости на уме». А если сравнить, так наверняка Анька делает не меньше, чем идеальная Розочка, разница в восприятии.

Стало так мучительно стыдно, что Надежда Георгиевна скрипнула зубами.

– Послушайте, ваша девочка очень хорошая, – сказала она, – звезд с неба не хватает, это да, но только на фоне наших юных гениев. Школа у нас все же математическая, мы даем углубленные знания по алгебре, геометрии и физике. С восприятием дополнительного материала у Кати трудновато, но обычную программу девочка знает на «отлично».

– Просто ей желательно выбрать профессию, не связанную с точными науками, и все будет прекрасно, – улыбнулся Василий Иванович, – например, она могла бы пойти на юридический, и по стопам отца, кстати, и сама специальность ей бы очень подошла. Логику мы ей развили, способность к запоминанию тоже.

Надежда Георгиевна кивнула:

– Или любая другая гуманитарная или естественно-научная профессия. Понимаете, девочка старается изо всех сил, и, видя ее усилия, мы с тяжелым сердцем ставим ей посредственные оценки, но, с другой стороны, если мы за откровенно слабую работу будем ставить ей пятерки, мы оскорбим детей, которые действительно заслужили отличные оценки.

– И что?

– Просто вы должны знать, что тройки у девочки крепкие, добросовестные, поэтому не ругайте ее за них. Наоборот, будьте с нею поласковее.

– Чего это?

– Сейчас у нее трудный возраст. Вскоре ей предстоит выбор профессии, а потом и выбор спутника жизни.

– Рано еще об этом думать!

– Безусловно, сейчас рано, но через пару лет этот вопрос встанет во всей остроте, – улыбнулась Надежда Георгиевна, – девочка сейчас нуждается в помощи и поддержке взрослых больше, чем нуждалась раньше, и больше, чем будет во взрослой жизни.

– Если ей так нужна помощь, пусть сначала заслужит! – отрезала тетка. – А то хорошо устроилась: она будет матери хамить, а я подтирай за ней.

– Этого никто вас не просит делать…

– Не знаю уж, какие тут у вас порядки, – мамаша поднялась, – а я своей дочери не прислуга. Вы, чем меня отрывать от дел, лучше бы с Катей побеседовали, чтобы на учебу налегала.

– …Ффуу!!! – выдохнула Надежда Георгиевна, когда мадам Сырцова покинула кабинет, театрально хлопнув дверью. – Ну и лошадь! Вот как с такой разговаривать?

Василий Иванович развел руками.

Выглядел он настолько обескураженным, что Надежда Георгиевна поспешила заварить чайку. «Нет, я не такая, – горько думала она, наблюдая, как на спирали кипятильника в банке возникают маленькие пузырьки и всплывают на поверхность, – не такая. Если бы мне сказали, что надо быть с дочерью добрее, я бы прислушалась. Нет, вру. Говорили сто раз, и Анька говорила, и бабушка, но дочь же глупая, не понимает своей пользы, а бабушка просто задолбала. Больно надо слушать стерву старую. Боже мой, они пытались достучаться до меня, а я считала, что Анька свою выгоду хочет отгрызть, а бабке просто нравится мотать мне нервы».

Она бросила щепотку заварки в фарфоровый чайник и, взяв банку за горлышко через носовой платок, быстро залила кипятком.

– Меня она не шокировала, потому что таких родителей – большинство, – вдруг сказал Грайворонский, и Надежда Георгиевна от неожиданности выпустила банку из рук. Стекло разбилось, но банка была пустая, и никого не ошпарило.

– Жалко, восьмисотграммовая, – вздохнула она, – из-под компота. И горлышко было удобное наливать.

Василий Иванович опустился на колени и стал собирать осколки.

– Мы ведь только предков хулиганов в школу вызываем, – говорил он, не отрываясь от своего занятия, – просим, чтобы ребенок прекратил. Они обещают, что прекратит, и мы расстаемся, довольные друг другом. А если просто поговорить, тут такая пена и лезет, как сейчас.

– Бедная девочка, боюсь, как бы мы хуже ей не сделали, – вздохнула Надежда Георгиевна.

– Знаете, я недавно преподаю в школе, – Василий Иванович сложил собранные осколки в подставленный директором кулек, скрученный из черновика расписания, – и для вас не секрет, что я готовился к другой деятельности, поэтому мое педагогическое образование оставляет желать лучшего.

– Ну что вы, Василий Иванович, вы быстро учитесь.

Он отмахнулся от комплимента и продолжал:

– В университете я в этот курс особенно не вникал, самонадеянно считая, что уж куда-куда, а в школу я точно не попаду, детей у меня нет, равно как младших братьев и сестер, где мне учиться? Теорию я, конечно, проштудировал, но этого мало, и я стал делать единственное, что оставалось, – читал детские книжки.

– Правда? Остроумно.

– И когда я перешел к современным авторам, то обнаружил, что они вкладывают в детские уста основную претензию «взрослые забывают, как сами были детьми».

Надежда Георгиевна развела руками:

– Есть такое дело…

Грайворонский вдруг воодушевился, даже забыл, что на полу остались еще осколки:

– В том-то и дело, что нет, Надежда Георгиевна, – воскликнул он, – в том-то и дело, что проблема совсем в другом!

– В чем же? – спросила она, думая, что делать дальше. С одной стороны, директрисе неприлично подметать пол, а с другой – техничка придет убирать, не зная, что на полу битое стекло, и порежет руки. Ай, ладно! Надежда Георгиевна выскочила в туалет, расположенный почти напротив учительской, и взяла веник с совком. Пусть видят, что у нас всякий труд почетен!

Василий Иванович поднял стулья, чтобы она смогла подмести все осколки, а потом продолжал:

– Понимаете, Надежда Георгиевна, все обстоит в точности наоборот: взрослые у нас не взрослеют, а на всю жизнь так детьми и остаются.

– Да ну, бросьте…

– Это так, – вздохнул Василий Иванович, – откровенно говоря, я давно хотел поделиться с вами своими мыслями, и раз уж выпал такой случай…

– Но почему именно со мной? – Надежда Георгиевна выбросила мусор в корзину для бумаг и отряхнула руки.

Грайворонский улыбнулся чуть смущенно и разлил чай в кружки, заранее приготовленные Надеждой Георгиевной.

– Боюсь показаться льстецом, но вы такая умная, такая думающая женщина… Мне почему-то кажется, что вы меня поймете.

«Надо перед уходом не забыть с бюста Кирова мат стереть, – пронеслось в голове у Надежды Георгиевны. Она села напротив Грайворонского и пригубила остывшего чаю. – Что-то все в последнее время со мной душеспасительные беседы ведут, не к добру…»

– Понимаете, у нас родина кто? Мать! – заявил Василий Иванович. – И партия тоже мать родная: и правду скажет, и к счастью путь укажет. Сталин – отец народов.

– Василий Иванович!

– Ладно. А Ленин – дедушка, – засмеялся Грайворонский, – ну не в словах суть. Главное, что мы живем с управляющей и контролирующей ролью партии, с пеленок понимая, что государство лучше знает, как нам не просто жить, но и думать. Всегда над нами есть кто-то, кто решает, как надо, как будет лучше для нас же самих, а мы должны этой силе не только покоряться, но и любить ее. Это роль ребенка, Надежда Георгиевна, поэтому мы и не взрослеем.

– Вы передергиваете. Партия выражает интересы народа.

– Народа, но не человека.

– Вы меня простите, конечно, но народ состоит из людей. У нас население двести семьдесят миллионов, невозможно под каждого подлаживаться.

– Согласен, но я не об этом. Просто, на мой взгляд, взрослый человек – это самостоятельная единица, которая принимает самостоятельные решения, понимает, что никто ему ничего априори не должен, а он должен только по взятым на себя обязательствам, несет ответственность за свои действия и знает, что его окружают такие же самостоятельные единицы, как он сам.

Выслушав Василия Ивановича, Надежда Георгиевна поджала губы:

– Какое развернутое определение.

– Все-таки я математик, – усмехнулся Василий Иванович, – только если все решают за тебя, как тебе мыслить, что делать, кому и что ты должен и что тебе дать, и если ты видишь сплошь и рядом, как люди добровольно отказываются от права самостоятельно мыслить, лишь бы примкнуть к большинству, как тут повзрослеть?

– Скорее уж то мешает, что дети до старости живут с родителями, – усмехнулась Надежда Георгиевна и взяла из вазочки барбариску.

– И это тоже, – подхватил Грайворонский, – почему меньше всего разводов у военных? Не только же потому, что их за это ругают, верно? Просто посылают ребят после училища в тмутаракань, они там с женами и детьми выживают, сами себя кормят, сами обеспечивают крышу над головой. Принимают самостоятельные решения и взрослеют.

Надежда Георгиевна поморщилась, как от зубной боли. Тяжко слушать про свою вымечтанную судьбу, которая не состоялась.

– Но это исключение, а подавляющее большинство до старости – дети! А какие могут быть дети у детей? – лекторским тоном продолжал Василий Иванович. – У детей – игрушки, и отношение к ним соответствующее. С игрушкой можно делать все что хочется, как угодно ломать, назначать любую роль в игре и хвастаться ею перед другими ребятами, а когда не получается, то сорвать на ней злость. Так что детство и юность человек проводит в качестве игрушки, потом, если повезет, превращается в ребенка, а взрослым не становится никогда.

Стало очень тоскливо на душе, и хотелось прервать этот странный разговор, но Надежда Георгиевна чувствовала – если она хочет что-то изменить в отношениях с дочерью, надо довести его до конца.

Грайворонский тем временем попил чайку и продолжил, не смущаясь молчанием собеседницы:

– Извращены три важных чувства: вины, долга и личной ответственности, от этого все так криво и идет.

– Говорите за себя. У меня с этим все в порядке.

Василий Иванович вскочил:

– Надежда Георгиевна, ну неужели я бы подошел к вам с этим разговором, если бы не знал, что это так! – Он прошелся по кабинету. – Просто я переживаю за детей, оказавшихся в роли игрушек собственных родителей, а чем помочь – не знаю. Дети же крайне уязвимые существа, с очень пластичным и ранимым подсознанием, а ставить барьеры или как-то иначе защищаться они совсем не умеют. Родитель сказал и тут же забыл, а у ребенка остался неизгладимый след. Да что слово, настроение даже они улавливают.

– Вы преувеличиваете.

– Ничуть. Это написано в монографиях по психологии, а если вы хотите спросить мое мнение, то я считаю, что вертикальные отношения в семье во многом повторяют отношения между государством и индивидуумом.

– Что такое вертикальные?

– Позволил себе математический термин, извините. Вертикальные – это родители – дети, а горизонтальные – муж с женой, брат с сестрой, только мы по инерции стремимся перевести горизонталь в вертикаль. Дети, сами знаете, плохо способны к партнерским отношениям. Когда государство нас тотально контролирует, идеализирует себя и вообще ставит интересы государства выше интересов индивидуума, не следует удивляться, когда родители ведут себя так же. Партия говорит нам, что она руководящая и направляющая сила, а мы говорим ребенку «я лучше знаю». Ну и так далее… Возьмем мадам Сырцову. Она привыкла жить по принципу: партия сказала – надо, комсомол ответил – есть, поэтому искренне убеждена, что надо просто усилить давление, и все получится, а когда Катя пыталась что-то объяснить, получала только оплеухи – как смеешь ты меня не любить и не слушаться?

– Ужас какой…

– Для взрослого человека – да, но для того, кто с пеленок обязан любить коммунизм и партию, точнее, изображать любовь, ибо что он на самом деле чувствует, никого не волнует, подобная реакция в порядке вещей.

Надежде Георгиевне стало так грустно, что она поднялась, подошла к окну и посмотрела вниз. Катя с матерью как раз выходили из школы: оплывшая баба в норковой шубе и рядом с ней девочка, стройная, как березка. Внезапно подумалось, что фигурой Катя очень похожа на молодую жену Шевелева: такая же невероятно тонкая кость, маленькая изящная головка на длинной лебединой шее, узкое все – таз, запястья, щиколотки. Во времена Надежды Георгиевны таких экзотических девушек просто не было, откуда же теперь они взялись, диковинные существа… Еще та свидетельница в суде, что рассказала про заколку… Она нахмурилась, чувствуя, что мысль, второй день крутящаяся в голове, бродит где-то очень близко, но так и не смогла ее поймать.

Поблагодарив Грайворонского за интересную беседу и заручившись его обещанием принести книги по психологии, Надежда Георгиевна отправилась домой.

На душе скребли кошки – не хотелось признавать этого, но Василий Иванович, кажется, прав, и прав во всем.

Можно припечатать его клеймом антисоветчика и выбросить странные идеи из головы. А еще лучше возмутиться и поставить вопрос ребром – достоин ли человек с подобными взглядами носить гордое звание учителя? Доложить куда следует, и через неделю в школе от Грайворонского духу не останется, пойдет он улицы мести или кочегарить, там его примут как родного. С такими-то взглядами!

А она, слава богу, коммунистка с двадцатилетним стажем, быстро найдет аргументы, которые докажут, что Василий Иванович порет чушь, но только это не изменит того факта, что она плохая мать и искалечила психику Аньки.

Правильно он говорил – в детстве каждое слово, каждый жест проникают в самую душу, а мы об этом не думаем и детей не бережем. Если родитель случайно калечит ребенка физически, то он чувствует вину до конца дней, а когда морально – ничего. Оторвал кусок души у человека, выбросил и не заметил, да ребенок сам еще и виноват.

Фигуры прохожих и голые деревья по обочине вдруг стали расплываться перед глазами, и Надежда Георгиевна поняла, что плачет.

Она поскорее отступила в первый попавшийся двор, села на низкую детскую скамейку возле песочницы, и тут же об этом пожалела, потому что доска оказалась такой холодной и мокрой, что это чувствовалось даже через пальто. Но вставать не стала.

И ведь с Яшей было не так. Родив первенца, она просто радовалась наступившему материнству, любила своего малыша таким, как есть, играла с ним и баловала. А когда появилась Аня, Надежда Георгиевна решила, что из юной девочки-мамочки выросла в настоящую ответственную мать, призванную воспитать для общества настоящего человека, чем и занималась полтора десятка лет. Только в действительности все было наоборот – с Яшей она тратила небольшой запас взрослости, полученный за время студенчества, а Аню родила, когда деградировала обратно в ребенка и стала воспринимать свою девочку как игрушку. Думала, что ответственно подходит к воспитанию, а на самом деле просто играла в куклы, назначая Ане разные роли, выкручивая руки-ноги, чтобы надеть чужой наряд, пыталась сделать ее самой красивой, чтобы хвастаться перед другими детьми, а когда не получалось – швыряла об стену.

Господи…

Надежда Георгиевна закрыла лицо руками и разрыдалась, как не плакала с юности.

Что же теперь делать? Просить прощения у Ани? Но смерти лучшего друга дочь никогда ей не простит. Девочка уверена, что если бы тогда мама позволила Мийке остаться, с ним все было бы хорошо, и разубедить ее никак невозможно, Надежда Георгиевна уже пыталась.

Достав из кармана носовой платок, Надежда Георгиевна промокнула глаза от слез и сильно, со вкусом высморкалась. Всхлипнула последний раз и стала глубоко дышать, чтобы успокоиться.

Много она сделала Ане плохого, и многое из этого плохого необратимо. Проще всего сейчас пасть ей в ноги, разрыдаться, вымолить прощение, то есть снова переложить с себя ответственность. Я осознала, покаялась, значит, я хорошая, а раз ты не хочешь все забыть, и жить так, как я хочу, то это ты плохая.

Нет уж!

Тут размышления Надежды Георгиевны прервали самым неожиданным образом. К ней подошел Сережа Козельский и спросил, хорошо ли она себя чувствует. Взглянув по сторонам, она увидела в тридцати метрах старую деревянную беседку, полную старшеклассников, с любопытством на нее глядящих. К ужасу своему, Надежда Георгиевна поняла, что в состоянии аффекта случайно забрела в тайный двор, где дети собираются покурить, выпить, а то и что похуже.

Она встала, расправила плечи и внушительно откашлялась:

– Сергей, у меня все хорошо.

– Давайте я вас провожу.

– Ну что ты, не стоит. И, кстати, почему ты не на занятиях? Насколько я помню, у вас сейчас математика должна быть.

– Я прогуливаю.

Она покачала головой и медленно направилась к арке, ведущей на улицу:

– Ты очень способный мальчик, но без дисциплины талант ничего не стоит… А впрочем, дело твое.

– Угу. – Козельский нахмурился.

Тут Надежда Георгиевна оступилась на раскисшем участке дороги и чуть не упала, но Козельский успел подхватить ее под руку:

– До остановки провожу вас все-таки.

– Спасибо.

– Это вам спасибо, что за Катьку заступились!

– Так я ж директор как-никак. Положение обязывает. Слушай, Сережа, не в службу, а в дружбу, скажи своим приятелям, что…

Она замялась. Вот что? Какую достойную причину можно придумать для истерики посреди улицы?

– Может, вам сосулька в глаза попала?

– Угу. В один глаз сосулька, а в другой голубь накакал. Ладно, пусть будет сосулька. В небо я смотрела, ввысь и вдаль. И вот еще что: скажи Кате, чтобы больше не выступала, потому что я застряла в этом суде неизвестно на сколько еще…

– Так две недели же срок! – вдруг перебил Сергей.

Они как раз подошли к пешеходному переходу, и он крепко взял Надежду Георгиевну под руку, совсем как взрослый.

– А ты откуда знаешь?

– У меня батя должен был заседать вместе с вами, поэтому я в курсе. Он так волновался, но всего один день успел сходить, а вечером на него какие-то гопники напали.

– Господи! И как он?

– Сотрясение мозга. Но уже ничего, вчера из больницы выписался.

– Погоди-ка, твоего папу зовут дядя Коля? – вдруг осенило Надежду Георгиевну. – И он любит суп?

– Да-да! Он мне рассказывал, как с вами обедал. Только он думал, что вы его узнали.

– Прости, – вздохнула Надежда Георгиевна, – специфика работы. Вот станешь хулиганить, тогда уж я твоего отца запомню, будь уверен. Передай ему, пожалуйста, привет.

– Передам.

– Но он точно поправляется? Может быть, помощь нужна?

Сережа сказал, что врачи рекомендовали покой, положительные эмоции и больше ничего. Первое время боялись, что разовьется гематома, но теперь опасность миновала.

Тут подошел автобус, она села, а Козельский вернулся к товарищам. Надежда Георгиевна смотрела в окно, как он идет, сутулясь, не глядя по сторонам и наступая прямо в лужи. Полы школьного пиджака смешно выглядывают из-под короткой куртки, а угол сумки, дерматинового параллелепипеда с олимпийской символикой, продран, и из него выглядывает уголок толстой тетрадки.

Гопники, значит, на батю напали. Очень уж вовремя…

Ничто так не объединяет людей, как общий враг. Даже такие непримиримые идеологические противники, как Наташа и Надежда Георгиевна, забыли разногласия, когда Ирина указала их истинное место в этом спектакле, и прибегли к извечному женскому оружию – презрению. Они здоровались сквозь зубы, не преломляли с судьей хлеба, словом, из кожи вон лезли, чтобы показать свою обиду.

Избрали проверенную тактику русской интеллигенции – оскорбиться и устраниться. Что ж, главная цель достигнута – в процессе они больше не мешают, а дуются пусть сколько хотят.

Ирина понимала, что, если стремишься к цели, обязательно кому-то перейдешь дорогу, всем нравиться невозможно, и что-что, а бабский остракизм переносила очень легко.

Гораздо тяжелее было встречаться взглядом с подсудимым и сквозь напускное спокойствие видеть там свет надежды. Бедняга Кирилл, неужели не понимает, что обречен?

Ирина старалась смотреть поверх голов или в проход, или изучала герб, в общем, использовала разные ухищрения, чтобы не смотреть в глаза ни подсудимому, ни родственникам. Она повторяла как заклинание, что нужно думать только о скором своем счастье. Раз наверху решено, что Мостовой – серийный убийца, то так оно и будет, и сопротивляться глупо. Ну вынесет она оправдательный приговор, подумаешь, большое дело его пересмотреть! Ради торжества коммунистической идеологии и здоровой морали расстрелять одного жалкого рокера ничего не стоит. И не такие жертвы приносили.

Упрямством она не только разрушит собственную жизнь, но и продлит бедняге агонию. Сейчас он вроде бы смирился с неизбежным, а когда Ирина его оправдает, будет вне себя от радости, и только немного успокоится, освоится на свободе, как его снова заберут. Лучше уж сразу…

В воскресенье они с Валерием провели чудесный день вместе. Утром Ирина отвезла Егорку к бабушке, а вернувшись, приготовила изысканный обед. Валерий пришел около полудня с цветами и бутылкой муската. Ирине стало неприятно от того, как она обрадовалась перспективе выпить и как захотелось спрятать вино, чтобы спокойно насладиться алкоголем в одиночестве.

Она стала подыскивать предлог не откупоривать бутылку, но как только сели за стол, Валерий сразу попросил штопор. Пришлось делать вид, что она не помнит, где у нее этот совершенно бесполезный в хозяйстве одинокой женщины предмет.

– Ну, любимая, за нас, – Валерий поднял бокал, когда штопор пришлось все-таки отыскать, – мы уже любим друг друга, теперь давай друг к другу привыкать…

Сердце екнуло от предвкушения счастья, и Ирина едва пригубила – не дай бог, Валерий заподозрит, что она выпивает…

Положив на тарелки оливье и шпроты, они переглянулись, оставили вилки и через секунду уже были в постели. Кажется, первый раз в жизни они занимались любовью, никуда не торопясь и ни на что не оглядываясь, но Ирина так была поглощена грезами о скором счастье, что ласки Валерия не вызывали в теле никакого отклика. Теперь, когда до исполнения мечты остаются считаные дни, когда цель почти достигнута, Ирина страшно боялась допустить какую-нибудь оплошность и все испортить. Одно слово, один неловкий жест в постели, одно неряшество на кухне, и все! Валерий решит, что она недостойна быть его женой.

Внутренне замирая от страха, Ирина все силы бросила, чтобы показать, как беззаботна и счастлива, поэтому любовник остался очень доволен. Они немного полежали обнявшись, Валерий выкурил традиционную сигарету, и тогда можно было вновь вернуться к столу.

Любовник ел с аппетитом, а Ирине от напряжения кусок в горло не шел, но Валерий заговорил о том, где положить плитку, а где лучше специальные моющиеся обои, как в прихожей освободить побольше места, и эти слова бальзамом пролились на душу Ирины.

Пока она мыла посуду, он сидел рядом, запивал сигаретку крепким кофе, и это было так уютно, так по-домашнему, что Ирина расслабилась.

Убрав со стола, она приготовила ванну с пеной. Вдвоем туда влезть не получилось, поэтому Валерий погрузился, а она села на бортик. Потягивали вино, болтали о разных пустяках, так что у Ирины появилось странное чувство, будто она провалилась в какую-то параллельную вселенную, где они с Валерием поженились много лет назад, и живут, и у них общие дети, которых раз в кои-то веки удалось сплавить бабушке, и теперь они наслаждаются редкими минутами отдыха от работы и семейных хлопот.

После ванной вернулись в постель и снова занимались любовью, в этот раз больше нежно, чем страстно, потом включили телевизор и стали смотреть «Международную панораму», не обсуждая, но подмигивая друг другу, когда ведущий, особенно усердствуя в обличении западного образа жизни, терял всякую связь с реальностью.

Тут Ирина и совершила тот непростительный промах, которого так боялась. Крепко прижавшись к Валерию, она сказала:

– Оставайся прямо сейчас.

– Что?

– Просто останься, и все. Раз мы все равно будем вместе, то почему не сегодня?

Валерий сел и озадаченно потер лоб ладонью:

– Ирочка, солнышко, но мы сто раз говорили, что пока рано.

– Послушай, но мы провели сегодня такой хороший день, что жалко портить его расставанием.

– У нас с тобой впереди еще много таких хороших дней, Иринушка.

Она улыбнулась:

– Так почему бы не начать их прямо сейчас?

Валерий встал, надел брюки с рубашкой и принялся застегивать манжеты. Пуговица никак не попадала в тугую петельку, и он бросил свое занятие, резко повернулся к Ирине и навис над ней, уперев ладони в бедра.

– Это ты портишь, а не я, – произнес он сквозь зубы, – я целое воскресенье для тебя высвободил, но тебе мало! Тебе всегда мало!

Ирине будто грязную тряпку в лицо бросили. Она встала и закуталась в халат, настоящее кружевное облачко, приобретенное у спекулянтов специально для услаждения глаз Валерия.

– Да, мне мало, – она очень старалась, чтобы голос звучал спокойно, – мне просто нужно другое.

– Ирочка, все будет.

– Почему не сейчас? – Она уже не могла остановиться.

– Да потому что я тысячу раз тебе объяснял: заканчиваем процесс, я получаю должность и покровительство очень важного человека…

– Какую должность и покровительство какого человека?

– Что?

– Ты мне не говорил, что за место тебе обещали.

– Зайчик, боюсь сглазить. Главное, оттуда меня не смогут сковырнуть, если разведусь.

– А что за человек?

– Ну Иринушка…

Она пожала плечами:

– Мне просто интересно, кто настолько заинтересован потопить жалкого молотобойца.

– Дорогая, не надо дедукции, просто знай, что Мостовой виновен, и все.

Валерий успокоился, улыбнулся и, легко застегнув манжеты на рубашке, притянул ее к себе. Ирина вдохнула его родной запах, растаяла и хотела извиниться за настырность, потому что Валерий прав. Если он сейчас уйдет от жены, то неизвестному покровителю придется двигать наверх не образец коммунистической нравственности, а морально неустойчивого субъекта. К таким усилиям он, кто бы ни был, вряд ли готов. Поможет сохранить ту должность, которая есть, и все. И будь доволен, что живешь с любимой женщиной. Ах, если бы их брак зависел от Ирины! Она не стала бы думать ни о карьере, ни о чем, развелась бы и вышла за Валерия, и будь что будет. Улицы мести пошла бы, воспитательницей в сад и была бы счастлива! С другой стороны, если бы она была замужем, то изменять ни за что не стала бы. Нет страсти такой силы, что заставила бы ее бегать налево, врать в семье и придумывать нелепые оправдания, чтобы смыться из дому в выходной. Поженились, так надо жить, а если чего не хватает, то ищи это в своем сердце, а не в гениталиях постороннего человека.

Ирина осторожно высвободилась из объятий и села на краешек кресла. Мысль эту надо было обдумать, но не получалось, что-то вязкое и склизкое, как медуза, упало на сердце, вот и все.

– Как я его признаю виновным, если в деле дыра на дыре?

– Милая, не думай об этом. Просто вынеси тот приговор, которого от тебя ждут. Не только, между прочим, я, но и такие люди!..

Валерий многозначительно закатил глаза.

– Я ж человека убью.

– Да ну брось ты! Подаст апелляцию, да и все. Если там доказательная база действительно такая жалкая, то приговор отменят, и совесть твоя чиста, а если не отменят, значит, нормальная база, ты все правильно решила и снова спи спокойно.

– Но это такое пятно будет на моей репутации…

– Ирочка, поверь, по сравнению с теми возможностями, которые откроются перед нами, это будет никакое не пятно, а просто микроскопическая точечка. Ну, милая, радость моя, что за упадническое настроение? Соберись и помни, что подводные лодки гибнут на подходе к базе.

– К чему это ты?

– Перед концом трудного дела всегда наступает упадок сил, поэтому надо собраться, стиснуть зубы и преодолеть самое последнее препятствие.

Ирина растянула губы в улыбке, хотя ей было совсем невесело:

– Кстати, подводные лодки… Надо пригласить командира экипажа, в котором Мостовой проходил службу.

– Господи, это еще зачем?

– Может, там, в условиях постоянной опасности, его маньяческие наклонности хоть как-то проявлялись, – буркнула она, – а то за что ни возьмись, везде пшик.

– Так потому что браться надо правильно, – засмеялся Валерий, – а не как ты. Вот лично у меня нет ни малейших сомнений, что Мостовой виновен. Ты посмотри, как он сидит! Не шелохнется.

– И?

– Ира, скажи, пожалуйста, если бы решалось, жить тебе или умереть, ты бы сидела с непроницаемой физиономией, будто смотришь очень скучный фильм? Стала бы терпеть такой куль с говном на адвокатском месте? Это же в чистом виде иллюзорное участие, а подсудимый терпит! Почему?

– Почему?

– Да потому что ему это выгодно, больше шансов выиграть апелляцию.

– Логично.

– Ну а я тебе что говорю? Если бы эта квашня Полохов хоть как-то шевелился, вякал бы хоть через два на третье, Мостового еще можно было бы понять. От добра добра не ищут, лучше плохой адвокат, чем никакого. Но Полохов и так никакой, что он есть, что его нету.

Ирина кивнула. Сейчас ей было все равно. Счастье кончилось, утекло в песок, и неизвестно, когда вернется. Валерий уже оделся, ему осталось только внимательно осмотреть себя в зеркале на предмет улик любовной связи, а потом он уйдет, оставит свою «Иринушку» наедине с тоской.

– Если бы твой подсудимый был ни в чем не виноват, он бы у тебя блажил на весь суд, требуя замены адвоката, – продолжал Валерий, вертясь перед зеркалом, как девушка, – но он понимает, что хороший защитник посоветует ему признаться и сохранить жизнь, поэтому он бережет своего плохого как козырь для апелляции. Почему-то он думает, что качество защиты кого-то волнует в этой жизни. Психопатическая логика, кстати, тоже симптом.

Валерий надел куртку, повязал шарф и крепко взял ее за плечи:

– Ира, Мостовой виновен.

– Сомневаюсь, – буркнула она.

– Ладно. Тогда подумай о том, что этот процесс имеет колоссальное общественно-политическое значение. Что важнее – жизнь одного серийного убийцы или судьбы миллионов детей, которые пойдут по ложному пути и погибнут?

– Валерий, ты пьян?

– Не остри. Мостовой – рокер, представитель движения, глубоко чуждого нашему народу…

– Если оно глубоко чуждо, что ж так хорошо приживается?

– Потому что это зараза, Ира, а она всегда хорошо приживается. Как грипп: один кашлянул – весь коллектив заболел, но не весь выздоровел. Осуждение Мостового станет хорошей прививкой против этой заразы.

Оставшись одна, Ирина так захотела выпить, что стало страшно. Она открыла холодильник, достала мускат – там еще оставалась почти половина. Пожалуй, этого будет мало, потому что напиться тянет до отключки, так, чтобы не помнить, что счастье опять откладывается. Нужно забыть, смыть вином это мерзкое чувство Каштанки, которой дали проглотить кусок мяса на веревочке и тут же выдернули его назад.

Одевшись наспех, сдернув с вешалки старую куртку, в которой ездила с сыном кататься на лыжах, Ирина побежала в винный – до закрытия оставалось совсем немного. И наплевать, что магазин рядом с домом и она уже один раз покупала тут вино, главное – успеть, потому что боль невыносима.

Перед прилавком была небольшая очередь из разномастных мужиков: один в плаще и порыжелой шляпе, видно, бывший интеллигент, другой в вязаной шапочке с узором, и еще один был в пальто и нутриевой шапке. Разные люди, но с трогательным единодушием брали портвейн, известный в народе как «Три топора». Продавщица, та самая, что и в прошлый раз, двигалась быстро, расторопно, кокетничала с покупателями, шутила и смеялась клокочущим смехом курильщицы. Когда подошла очередь Ирины, она кивнула ей и улыбнулась заговорщицки, будто подружке.

Ирина вдруг увидела грязный мраморный пол, липкий прилавок, ощутила тяжелый запах алкогольных паров и, самое страшное, представила себя саму: неприбранную, опухшую от боли разочарования, в старой болоньевой куртке и лыжной шапочке.

– Что вам? – переспросила продавщица с раздражением.

– Пачку сигарет дайте.

– Какие?

– «Родопи».

– Закончились.

– Извините. – Ирина улыбнулась и вышла на улицу. Загазованный ленинградский воздух после спертой атмосферы магазина показался необыкновенно свежим.

Вернувшись домой, она вылила в раковину остатки муската.

Всю ночь она не сомкнула глаз, то ложилась, то вскакивала и ходила по квартире, плакала без слез, – отчаяние не давало им пролиться. Около шести утра Ирина сообразила, что надо тщательно накраситься и продуманно одеться: после дня, проведенного вместе, Валерий должен увидеть ее красивой и неприступной. Она долго стояла под душем, потом укладывала волосы и наносила легкий макияж – после бессонной ночи руки слушались плоховато. В последний момент обнаружилось, что юбку надо отпарить, пришлось доставать утюг и марлю, а потом возвращаться с первого этажа проверить, не забыла ли она этот утюг выключить. Каждый раз Ирина выключала и каждый раз боялась, что забыла, поэтому не любила гладить.

К счастью, автобус как раз подходил к остановке, и оказался он, везение так везение, желтым «Икарусом» с «гармошкой». Все же в нем посвободнее, хоть можно дышать.

Ирина почти бежала к зданию суда, радуясь, что до начала заседания остается еще несколько минут поговорить с Валерием: извиниться за вчерашнюю вспышку, а главное, услышать, что он ее любит и очень скоро на ней женится. «Осталась пара дней, – подумала она весело, – ладно, чуть побольше. Заслушаем экспертов, дядю с заколкой, потом судебные прения, последнее слово подсудимого, и все. Удалюсь для постановления приговора. Сделаю все как надо, а дальше? Станем ждать, когда неизвестный покровитель выполнит обещание и повысит Валерия?»

Что-то очень грустное и тягостное должно было сейчас прийти в голову, но не успело, потому что во внутреннем дворике Ирину поджидала группа родственников погибших девушек.

– Ирина Андреевна, можно вас на одну минуту? – спросил худощавый человек в массивных роговых очках, отец первой жертвы.

Ирина постаралась улыбнуться, но в глубине души встревожилась.

– Мы стараемся держаться вместе, – сказал отец смущенно, поправив очки, – как-то сблизились во время процесса, ну сами понимаете…

– Да, конечно.

– Нам очень тяжело, – он снял очки и, близоруко щурясь, стал тщательно протирать их носовым платком, – и мы ходим на суд для того, чтобы увидеть, как убийца наших детей будет наказан. Но нам не станет легче, если расстреляют невиновного человека.

– Простите?

– Может, вы щадите наши чувства, или я не знаю, как там у вас заведено, но если хороший парень погибнет из-за ложного обвинения, это станет для нас не утешением, а новым ударом.

Ирина завороженно смотрела, как он с яростью протирает стекла, рискуя выдавить их из оправы.

– Мы не хотим, чтобы вы думали о нас, – сказала женщина с короткой стрижкой, вспомнившая о фарфоровой статуэтке, – что мы жаждем возмездия и всякое такое. Когда будете принимать решение, считайте, что нас нет, не учитывайте наших чувств.

– Спасибо, – с трудом произнесла Ирина.

Наташа с Надеждой Георгиевной уже ждали под дверью ее кабинета. Они не сочли нужным поздороваться, но директриса, поджав губы, взглянула на часы с таким видом, будто Ирина была записной двоечницей и прогульщицей.

Ирина молча открыла дверь. После разговора с родителями ей стало не до бабских выкидонов.

Заседательницы вошли, не забыв окинуть судью высокомерными взглядами. «Этими лучами ненависти по дереву можно выжигать», – усмехнулась Ирина.

С утра заслушали показания старшей медсестры отделения, куда хотела устроиться одна из жертв. Женщина сообщила, что студентка произвела на нее хорошее впечатление, умная, серьезная, но для работы медсестрой слишком хрупкая. «Высокая и тонкая, как тростинка, кажется, от порыва ветра может сломаться, а у нас надо тяжелых больных ворочать, – пояснила медсестра, – бывают весом под сто двадцать килограмм, а в ночную смену у нас две сестры, и все. Хорошо, если дежурный врач мужчина, а если нет? Я объяснила ей специфику работы и предложила подумать, но если бы она согласилась, то я бы ее взяла». Девушка посмотрела отделение, познакомилась с будущими коллегами, ее угостили чайком и проводили до ворот. Красивую заколку в волосах соискательницы медсестра запомнила очень хорошо, потому что там было написано Lancome, а она как раз недавно узнала о существовании этой фирмы.

Больше ничего полезного у медсестры выяснить не удалось, кроме того, что девушка уходила спокойная, в хорошем и ровном настроении.

После медсестры свидетельское место заняла востроглазая старушка, якобы видевшая Мостового убегающим с места преступления.

Это оказалась небольшого роста женщина, сохранившая, несмотря на преклонный возраст, осанку и фигуру, с аккуратной стрижечкой и легким макияжем, одетая в старомодный трикотажный костюм. Чувствовалось, что бабка далеко не всю жизненную энергию израсходовала на рабочем месте и теперь, выйдя на пенсию, активно участвует в жизни общества.

Она гладко, как по писаному, рассказала, как, возвращаясь от сына, увидела высокого широкоплечего молодого человека, выходящего из арки, ведущей во двор, где позже нашли убитую девушку. Сын провожал ее и тоже мог бы быть свидетелем, но, как назло, в этот самый момент отошел к телефону-автомату, расположенному за углом.

Старушка обратила внимание на этого молодого человека потому, что он двигался быстрее обычного прохожего, озирался по сторонам и вообще имел подозрительный вид, но о плохом она, конечно, не думала. Сын проводил ее до дома, обстоятельно выпил чаю с маминым печеньем и отправился домой. На обратном пути заметил оживление возле подворотни, спросил, в чем дело, и из того же автомата позвонил матери.

Ирина улыбнулась свидетельнице. Кажется, дело потихоньку налаживается. Очень может быть, что быстрый шаг и подозрительный вид – это художественное преувеличение, но все равно старушка назвала верные признаки – высокий и широкоплечий – задолго до того, как на горизонте следствия появился Мостовой, который бесспорно высокий и настолько широкоплечий, что это можно считать его особой приметой.

Все время, пока давала показания, бабка не забывала сверлить подсудимого испепеляющим взглядом и затем с пафосом заявила, что на скамье подсудимых сидит не кто иной, как человек, которого она видела на месте преступления, а потом опознала.

«Это уже на что-то похоже, – Ирина снова улыбнулась, – прямо аллегория торжествующего правосудия. Попробуем развить успех».

– Скажите, свидетель, а вы не заметили на человеке, выбежавшем из арки, следов крови, грязи или просто беспорядка в одежде? – спросила она.

– Так темно было, – простодушно ответила свидетельница, – до фонаря пока он дошел, мне только спину стало видно.

Ирина кивнула и перевела взгляд на Полохова. Тот сидел на своем месте, сложив руки в замок и безмятежно улыбаясь. «Да ты дурак, – подумала Ирина весело, – в медицинском смысле этого слова. Ладно, наблюдай, как судья твою работу делает».

– Хорошо, Клавдия Семеновна, тогда скажите нам, по каким признакам вы опознали гражданина Мостового?

– Так я ж сказала… – Старушка переступила с ноги на ногу и взглянула на Бабкина, будто ища поддержки.

– Вы сказали, что видели высокого и широкоплечего человека, а чуть позже добавили, что было темно, так?

Старушка кивнула.

– Я спрашиваю, каким образом вы выбрали именно гражданина Мостового во время опознания? Что именно позволило вам узнать его?

– Ну как…

– Это простой вопрос, Клавдия Семеновна. Было темно, вы стояли на противоположной стороне улицы, человек шел быстро… Не думаю, что в подобных условиях вы смогли хорошо рассмотреть его лицо и тем более запомнить. Вот я и спрашиваю вас, каким образом вы опознали подсудимого среди троих высоких и широкоплечих мужчин?

Свидетельница фыркнула:

– Так он там такой один был!

– То есть? – Ирина даже привстала от удивления. – Вы хотите сказать, что вам просто показали одного гражданина Мостового?

– Да нет! – старушка засмеялась. – Только остальные двое совсем плюгавые были, не в обиду им будь сказано. А этот – косая сажень в плечах, конечно, я его сразу узнала!

– Спасибо, свидетель.

Ирина выдержала долгую паузу, внимательно глядя на Бабкина. Он сидел, глядя в сторону, с физиономией, надутой больше обычного, а когда пауза затянулась, вздернул подбородок и сложил руки на груди.

– Адвокат, жду от вас ходатайства о заслушивании понятых. Мы должны получить объективную информацию о том, как проводилось опознание, – процедила Ирина.

Она посмотрела на подсудимого. Мало кто на его месте сейчас удержался бы от соблазна выкрикнуть что-нибудь обидное в адрес свидетельницы, или хотя бы «я же говорил, что меня там не было!», но Мостовой молчал, лишь побелевшие костяшки на сжатых кулаках выдавали его волнение.

«Может, ты и виноват, – мысленно обратилась к нему Ирина, – и творчество твое плохо влияет на детские умы, это очень может быть. А я страшно хочу замуж, так, что кости выворачивает, но осудить тебя только ради этого не смогу. Дождусь, когда буду внутренне убеждена в твоей виновности. Понимаешь, просто я всегда была хорошая, жила по совести, никогда не предавала никого, держала обещания и старалась, чтобы моя семья была счастлива. А потом меня вдруг предали. Муж, как сорока, улетел из гнезда ради новенькой блестящей любви, и моя жизнь обрушилась, а вот с ним ничего плохого не случилось, живет себе припеваючи, и никакого возмездия. Вот я и подумала, что подлость – это можно. Это не такая уж большая цена за то, чтобы быть счастливой, все ее платят, почему не я? И так свыклась, что меня снова предают, а я не вижу».

Следующим выступал тот самый дядя-биолог, вызванный в суд по ходатайству адвоката. Это оказался небольшого роста щуплый человек с непропорционально массивной нижней челюстью и хитрыми веселыми глазами. Несмотря на частые поездки за границу на научные конференции, одет он был незамысловато: старые кеды, джинсы «Салют» прямиком из шестидесятых, полосатая футболка с воротником и пуговицами (от фарцовщиков с «Галеры» Ирина знала, что этот фасон называется «поло»), а сверху потрепанный пиджак a-la председатель колхоза. Словом, типичный ученый.

Немного смущаясь, ученый рассказал, что действительно привез девочкам две одинаковые заколки, как всегда. В этот раз он по заданию супруги приобрел своим детям куртки почти на все командировочные, а на ту малость, что осталась, продавщица предложила ему два зажима для волос.

Дядя, довольный, вернулся домой, получил от жены взбучку, ибо куртки оказались слишком на вырост, настроение испортилось, поэтому он не пошел в гости к семье брата сразу по приезде, а отложил до выходных. Тем временем понадобилось срочно напечатать статью на английском языке для публикации в международном журнале. С русской клавиатурой дядя обращался сносно, но латинскую раскладку совсем не знал. Пока бы он натюкал статью одним пальцем, срок приема рукописей истек, поэтому он обратился к знакомой машинистке. Заваленная работой по брови, та отнекивалась, но дядя, не теряя хладнокровия, соблазнил ее заколкой. Решил, что племянницы выросли и научились договариваться, и поклялся себе, что из следующей поездки привезет им что-нибудь посущественнее и в двух экземплярах.

– Вот так, – вздохнул свидетель, – знаете, мне было так неловко, что я не повидался с девочками. К брату на работу заехал, передал сувенир, и все. Думаю, в следующий раз уж приду с нормальными подарками, а…

Он махнул рукой.

Подождав немного, пока он успокоится, Ирина выяснила данные машинистки и хотела отпускать биолога со свидетельского места, но тут вдруг попросил слово Бабкин.

– У вас сохранился кассовый чек? – спросил он напористо.

Биолог в изумлении уставился на помпрокурора.

– Отвечайте, свидетель.

– А зачем он мне? Деньги мои, а не государственные, не под отчет, и возвращать товар я не собирался…

– То есть чека у вас нет?

Бабкин торжествующе осклабился, а биолог вдруг совершенно киношным жестом почесал темя, взлохматил волосы и протянул:

– А вы знаете, может быть, и есть. Не уверен, но такое возможно. На кассе я расплатился сразу за все, и чек сунули мне в пакет с детскими куртками. Как я уже докладывал, куртки детям оказались страшно велики, и супруга убрала их на антресоли. Куртки, естественно, не детей, – улыбнулся биолог, – есть вероятность, что чек тоже там лежит, если жена вдруг его не выбросила. Только, насколько мне помнится, там пропечатаны одни цифры, наименования товара нет.

– Тогда как доказать, что вы купили именно две заколки, а не одну?

Биолог вцепился в край свидетельской кафедры:

– Вы, товарищ, хотите сказать, что я плету всякие небылицы ради того, чтобы выгородить убийцу родной племянницы? Вы сумасшедший?

– Свидетель, чуть-чуть сдержаннее ведите себя, пожалуйста, – мягко сказала Ирина.

– Если чек не найдется, то вместе со мной ходил коллега, он сможет подтвердить, что я две заколки покупал!

Бабкин, кажется, хотел что-то сказать, уже открыл рот, но передумал и заткнулся. Ирина с удивлением заметила, что он нервничает так, что не может этого скрыть. Глаза бегают, руки бестолково теребят бумаги… Неужели только сейчас сообразил, что дело разваливается на глазах?

И защитник что-то не радуется, хотя должен бы. Как Конфуций, просидел в нирване на берегу реки, и вот, пожалуйста, на горизонте показался труп врага. Когда с Мостового придется снять обвинения, формально Полохов выиграет дело, никто не будет знать, что он за весь процесс слова не сказал, нет, адвокат превратится в престижного защитника, благодаря которому был оправдан честный человек, или серийный убийца избежал наказания. Тут кто как поймет, но в любом случае народ повалит к Полохову, а стало быть, и деньги заведутся. Он сиять от счастья должен, но толстая апатичная физиономия выражает почему-то тревогу.

Ирина объявила перерыв и, проходя мимо Бабкина, вдруг почувствовала острый запах пота, пробившийся даже сквозь тяжелый форменный китель и застарелый табачный дух. Значит, действительно сильно испугался помпрокурора, до вегетативной реакции. Только что вызвало в нем такой страх, непонятно.

Она не смогла удержаться и, минуя Бабкина, демонстративно прикрыла нос ладонью.

Наташа с Надеждой Георгиевной сразу пошли на лестницу курить, а Ирина остановилась посреди кабинета, прикидывая, где преклонить голову и чуть-чуть вздремнуть, бессонная ночь давала о себе знать. Поставить стул в уголок за шкафом и прикорнуть…

Но тут дверь распахнулась, и в кабинет влетели Валерий с благоухающим потом Бабкиным, так быстро, что Ирину едва не сбило с ног. Вслед за ними подтянулся Полохов.

Валерий прислонился к двери, чтобы никто не вошел, а Бабкин завизжал, что Ирина позволяет себе черт знает что.

– Я не могу допустить, чтобы вы дискредитировали следствие! – напыщенно заявил он, прооравшись.

– Если все так, как сказала свидетельница, то следствие дискредитирует само себя, – усмехнулась Ирина и, сморщив нос, открыла форточку, – оно бы еще карликов к Мостовому подсадило. Или женщин.

– Нет, дорогая Ирина Андреевна! – вступил Валерий. – Дело все в том, что таких богатырей, как наш подсудимый, найти действительно непросто. Следователь честно взял ребят, что покрупнее, но по сравнению с Мостовым они показались старушке плюгавыми, вот и все. Нужно было вам это сообразить и не фиксировать в протоколе данное несущественное обстоятельство.

Она вздохнула и развела руками: действительно…

– Что ж, ничего катастрофического я пока не вижу, – милостиво произнес Валерий, – вы совершенно правильно сделали, что вызвали понятых, они расскажут, как проходило опознание, и показания Клавдии Семеновны вновь обретут ценность, которой вы хотели их лишить.

– Что ж, замечательно.

– Да, если бы это не вело к затягиванию процесса. Вы уж меня простите, Ирина Андреевна, но со стороны создается впечатление, будто вы хватаетесь за каждую соломинку, чтобы развалить или, на худой конец, затянуть дело. Зачем вам понадобилась машинистка? Ну есть у нее такая же заколка, что дальше?

– Вот мы у нее и спросим, что. Вдруг она – любовница Мостового?

– Если бы это было так, он бы орал об этом, пока не охрип, – буркнул Бабкин.

Ирина улыбнулась:

– Так он же музыкант, богема. Не помнит, как даму зовут, а в лицо узнает.

– Конечно, узнает! Черта узнает, лишь бы от вышки ускользнуть! Ирина Андреевна, я обязан напомнить вам вашу процессуальную роль. Вы судья, а не адвокат.

– Ну поскольку настоящий адвокат не справляется со своими обязанностями, то мне приходится его где-то заменять. – Ирина встала и оперлась ладонями о стол. – Полохов, почему вы не работаете с клиентом? Сидите, как мебель! Хотите, чтобы я сообщила в коллегию, что вы за весь процесс не произнесли ни слова?

– Ну знаете…

– Валерий Игнатьевич, пусть адвокат работает с клиентом и убедит его признать вину.

– Сейчас?

– Да, сейчас, чтобы сознаться, надо быть полным идиотом, – фыркнула Ирина, – но если он признает вину и покается, я дам пятнадцать лет. Идите, Полохов, работайте, и после перерыва положите мне на стол как минимум ходатайство о вызове в суд командира лодки, где служил Мостовой.

Бабкин с Полоховым пытались возмутиться, мол, неизвестно, где теперь искать этого командира, но Ирина сказала, пусть не волнуются. Найдется – отлично, а нет – рассмотрим, можно ли продолжать в отсутствие свидетеля.

Наконец они ушли, а Валерий задержался.

– Простудишься, – сказал он ласково и захлопнул форточку. – Иринушка моя, ну что ты все в дебри какие-то лезешь? Зачем?

Она молча развела руками.

– Тебе страшно впервые приговаривать к высшей мере? Милая, не бойся, я с тобой. Все будет хорошо, только не надо больше этих детских разоблачений, которые хороши в книгах про Перри Мейсона, а не в реальной жизни.

Ирина растрогалась, быстро закрыла задвижку и обняла Валерия, ей всегда становилось легче и спокойнее в кольце его рук, но любовник отстранил ее и отпер дверь.

– Милая, не надо, вдруг кто-нибудь войдет, – сказал он тихо, – и прости, но я еще немножко злой на тебя.

– За что?

– Я тысячу раз говорил, как важно, чтобы ты приняла правильное решение, а ты будто специально делаешь наоборот.

– Верь мне, Валера!

– Но…

– Валера, верь! Я верю, что ты на мне женишься, а ты верь, что я все сделаю как надо.

Надежда Георгиевна заметила, что Наташа расстроилась после заседания. Утром она явилась в суд веселая и бодрая, как обычно, и Надежда Георгиевна предвкушала, как в перерыве обсудит с нею постулаты Василия Ивановича. Ей казалось, что они придутся Наташе по вкусу. Только девушка вышла из зала суда задумчивая и тихая, Надежде Георгиевне показалось, что она даже немного побледнела. Пока они курили на лестнице, а потом ели плюшки с компотом в столовой, Наташа не произнесла ни одного крамольного слова, а самой начинать антисоветский разговор Надежде Георгиевне было неловко. Она порылась в сумочке, нашла таблетку цитрамона и протянула Наташе, но та отказалась. «Наверное, эти дни, – вздохнула Надежда Георгиевна, – ладно, успеем еще наговориться».

Когда они вернулись в суд, секретарь вдруг выскочила навстречу с криком: «Ну где вы ходите! Вам с работы звонят, уже третий раз!»

Все оборвалось внутри у Надежды Георгиевны, и про Наташу она думать тут же перестала.

– Алло! – крикнула она в трубку, еле держась на подгибающихся ногах. – Что случилось?

– Надеждочка Георгиевна, вы только не волнуйтесь!

– Что?

– Грайворонский влепил Козельскому трояк за итоговую контрольную!

– Это все?

– Да.

– Ффууу! – Она отерла лоб и без сил опустилась на стул, который ей подставила предусмотрительная Наташа. – Вы понимаете, что меня чуть кондрашка не хватила? Третий раз, говорят, звонят с работы! Тут школа сгорела как минимум!

– Так я что хочу сказать, трояк за итоговую контрольную.

– И?

– Надеждочка Георгиевна, соберитесь, пожалуйста, – проворковала Лариса Ильинична. – Трояк. За. Итоговую. Контрольную. Козельскому!

– Это значит – прощай, медаль.

– Ну а я о чем? Главное, я что хочу сказать, история мутная. Говорю, не ставь в журнал, пусть перепишет, а Грайворонский уперся. Звездная болезнь, видите ли, у Сережи развивается. Так ты парня до медали сначала доведи, а потом уже лечи звездную болезнь, астроном несчастный!

Надежда Георгиевна пожала плечами. Она старалась, чтобы медалисты честно заслуживали медали, без натяжек и вторых попыток, и до сих пор Сережа Козельский был именно таким. Но сейчас у него болен отец, бедняга волнуется, и ничего удивительного, что это отразилось на успеваемости. Минуточку, когда она встретила парня во дворе, он сказал, что прогуливает математику. Ну все ясно: решил контрольную за десять минут, сдал и отправился на волю. Ничего удивительного, что Василий Иванович увидел в этом эффектном жесте симптом звездной болезни.

– Лариса Ильинична, вы же сами жаловались мне на Козельского.

– Так да! Но я хотела угомонить его, а не аттестат портить.

– Хорошо, но, в отличие от литературы, алгебра – наука точная. Задача либо решена, либо нет, субъективность учителя роли не играет. Это вы можете фантазировать – тема раскрыта, тема не раскрыта, а у математиков все четко.

– Ой, там вообще непонятно, целый детектив. Сережа сказал, что он ошибок не делал, это ему кто-то похожей ручкой подписал неправильные ответы. Я сначала отмахнулась, мало ли что дети соврут, но он показал мне черновик, на котором все верно решено. С какой стати ему в черновике писать правильно, а в чистовик – всякую ересь?

– Позовите мне Грайворонского, – вздохнула Надежда Георгиевна.

– Ой, не могу! Из автомата звоню, чтоб он не подслушал. Так я что хочу сказать, если Сергей правильно решил, то вряд ли это одноклассники подгадили. Васенька завидует, что Козельский умнее его, вот и устроил подлянку.

– Идите на рабочее место, Лариса Ильинична.

Разъединившись, Надежда Георгиевна набрала номер учительской:

– Василий Иванович, директор беспокоит. У вас спорный вопрос по оценке Козельского.

– Но…

– Слушайте меня, Василий Иванович. Сейчас вы дадите Козельскому заново решить контрольную работу. Я понимаю, что два варианта, и оба он видел, но вы опытный педагог и блестящий математик, найдите аналогичные задачи. Кроме Сергея, пригласите в класс Ларису Ильиничну и проверьте работу в ее присутствии. У меня все. Выполняйте.

– Но зачем?

– Затем, что если есть сомнения, нужно их устранять хотя бы экспериментальным путем, если не получается никаким другим.

Грайворонский засмеялся:

– Вы стали прямо настоящий юриспрудент, Надежда Георгиевна. Не волнуйтесь, все сделаю, как вы сказали.

Надежду Георгиевну чуть покоробила его фамильярность. Не надо было все же вести с ним сомнительных бесед под чаек. Хотя ради того откровения, что она пережила, можно простить… Она будто рюкзак с камнями сбросила: путь остался таким же трудным, но идти гораздо легче.

После пережитого стресса срочно потребовалось выкурить еще по сигаретке. С этим процессом Надежда Георгиевна курила каждый день, но пока еще надеялась, что не пристрастится. Только они с Наташей вышли на лестницу, встали подальше от воняющего потом прокурора, нервно высаживающего по полсигареты с каждой затяжки, как на площадке появилась судья.

Смерив их суровым взглядом, она бросила: «Ко мне в кабинет», и таким тоном, что Наташа с Надеждой Георгиевной покорно вложили сигареты в пачку и последовали за судьей.

– Итак, я поняла, что вы благородные дамы с тонкой душевной организацией, – холодно произнесла Ирина Андреевна, – вопрос в том, что дальше. Играйте в бойкот и выливайте мне на голову все запасы презрения, дело ваше. Продолжайте молчать в зале суда и вне его, потом распишетесь, где я вам укажу, за любой приговор, который я вынесу, и разойдемся. Положительная сторона этого варианта состоит в том, что вы, поскольку не принимали решения вместе со мной, не будете испытывать потом сомнений и угрызений совести. Или мы отставляем обиды и работаем вдумчиво, конструктивно и доброжелательно. Волнует вас судьба парня – давайте рассуждать, нет – обижайтесь дальше.

Надежда Георгиевна взглянула на Наташу. Та кивнула.

– Мы хотим работать.

– Хорошо, – судья улыбнулась, – тогда сейчас заслушаем судмедэксперта, а после немножко посидим и подумаем.

Выступление эксперта произвело на Надежду Георгиевну крайне тягостное впечатление. Слава богу, что родные потерпевших не присутствовали, иначе ей ни за что не удалось бы сосредоточиться. И все же сердце ныло, болело от простой, в общем-то, мысли, что когда твои дети живы и здоровы – это уже огромное счастье. Наверное, родители погибших девушек тоже ругали их за то, что они увлекаются неподобающей литературой, одеваются не так и не хотят мыть посуду, злились и сердились, а теперь что…

Почему каждая минута радости должна быть отравлена страхом, что твой ребенок не такой, как надо, или пока еще такой, но вдруг вырастет не таким? И от этого страха ломать, корежить его душу, а заодно и свою. Бичуя гнилые нравы угнетателей, школьникам приводят в том числе пример с бинтованием ног китаянок, когда их затягивают с детства так, что ступня деформируется и женщина едва может ходить. Что ж, мы пошли дальше. Мы с младенчества бинтуем души.

Надежда Георгиевна кинула взгляд на ужасную фотографию и отвернулась. За эту часть пусть будет ответственна Наташа, все же хирург, ей не привыкать.

Девочки, такие молодые, все красавицы… Да, все. И все похожи друг на друга, внезапно осенило Надежду Георгиевну. Вот та самая мысль, которая никак не могла оформиться в голове.

Один типаж – высокие, очень стройные и тонкокостные девочки, экзотические птички. Лица разные, от замечательной красоты, как у Светланы, до простой миловидности, но фигуры очень похожи. Такая же фигура у жены Шевелева. Надежда Георгиевна поморщилась – наверное, поэтому мысль так долго и не хотела формулироваться в слова. Дима в самом уязвимом возрасте потерял мать, для мальчика это страшный удар, но папаша не помогает ему перенести горе, а вместо этого почти до неприличия быстро утешается в объятиях юной красотки. Надежда Георгиевна напрягла память: нет, остальные родственники тоже не поддерживали осиротевших детей. Ариадна Ивановна так сильно недолюбливала Зою Федоровну, что не трудилась изображать горе. Они с Ниной Михайловной как раз ставили студенческий спектакль, были все в радостных трудах и предвкушении грандиозной премьеры, и бабушка не собиралась все бросать ради страдающих внуков.

Только Аня утешала и поддерживала ребят, но она тогда была слишком маленькая, чтобы оказать настоящую помощь.

Вдруг Дима сошел с ума и стал убивать девушек, похожих на мачеху? До самой жены отца ему не добраться, вот он и выискивает похожих, и вымещает на них свою ненависть и злость…

Только нельзя ни с кем делиться своими подозрениями, которые хоть и стройны, но зыбки и беспочвенны. Шевелев-старший всегда казался Надежде Георгиевне порядочным человеком, и ничего, кроме добра, она от него не видела, что ж теперь, взять и донести на его сына только на основании, что жертвы похожи на новую жену отца, а Дима плавал в Антарктиду? Павел Дмитриевич – лицо, конечно, неприкосновенное, но занимает такую лакомую должность, которую мечтают занять многие в этом городе. Если появится на Шевелева компромат, хоть тень подозрения, что сын его серийный убийца, слетит с должности, пикнуть не успеет. Еще и Мийку ему припомнят, раскопают, что парень якшался со всяким отребьем и не жил дома. Потом выяснится, что Димка ни в чем не виноват, а папаша уже все, сбитый летчик.

Нет, надо молчать, в конце концов, задача стоит оправдать Мостового, а не вычислить убийцу. Потом, после процесса, спросим Василия Ивановича: он – дружинник, знает хороших следователей, с которыми можно поговорить и ненавязчиво поделиться.

Наташа с трудом дождалась вечера. Ирина с Надеждой Георгиевной назначили ее как хирурга ответственной за показания судебного медика, чтобы она все внимательно изучила и нашла какие-нибудь несостыковки. Увы, медик, солидный дядя с черной окладистой бородой, был логичен и убедителен. Он аргументированно доказал идентичность смертельных ран, нанесенных девушкам, а больше ничего по существу сказать не мог. Да, проводились исследования на предмет постороннего биологического материала, но они не дали никакого результата.

Одного только не сказал судебный эксперт: чтобы наносить такие точные удары, необходимо знание анатомии человека. Наверняка он подумал об этом, просто решил не бросать тень на профессию врача. Что ж, Наташа не стала его спрашивать, как кузнец с незаконченным гуманитарным образованием приноровился четко убивать с первого раза. Нужно спланировать, где будет входное отверстие, как пойдет раневой канал, учесть сопротивляемость тканей… Просто полистав атлас по анатомии, не приобретешь этот навык. Наташа вспомнила, как ей впервые доверили плевральную пункцию. Она прекрасно знала теорию, как и что надо делать, но игла в руке ходила ходуном. Зато потом, когда поняла принцип, стала очень быстро приобретать новые навыки и умения.

Очень хотелось думать, что она ошибается и маньяк – просто умный человек с хорошим пространственным воображением и твердой рукой, потому что иначе все становилось очень плохо.

После заседания они собрались в кабинете Ирины. Судья приготовила всем растворимый кофе и разрешила курить возле открытой форточки.

– Постарайтесь подняться над ситуацией, – сказала Ирина мягко, – нельзя, чтобы нас кидало из стороны в сторону – то виновен, то нет. Нам следует занимать положение в центре и чуть выше. Сейчас, согласна, все факты говорят за невиновность нашего подсудимого, поэтому наша задача – сосредоточиться на доказательствах его вины.

– Так дайте нам хоть одно из них, – вздохнула Надежда Георгиевна и достала сигареты. До сих пор она стреляла у Наташи, а сегодня решила покончить с ролью халявщицы и принесла пачку «Стюардессы». У Наташи было «БТ», но не обижать же человека.

Затянулись и выпустили дым в лиловое мартовское небо.

– Завтра послушаем экспертов, а на среду вызвана машинистка. Если она придет со своей заколкой на голове, то будет уже кое-что. Причастность Мостового станет неоспоримой.

– Или кого-то из его патлатых дружков, – вздохнула Надежда Георгиевна, – дача ведь не является местом преступления, верно? Заколка не могла укатиться под диван во время борьбы, нет, следствие считало, что Мостовой взял ее в качестве трофея, так?

– Совершенно верно.

– Так почему он положил ее не к другим трофеям, а под диван? И почему следствие не выяснило, что за трофеи он взял с других девушек, раз уж есть у него такая привычка? Про пингвина мы узнали непосредственно на суде и потратили впустую два дня, но должно быть еще четыре вещицы.

– Надежда Георгиевна, это могло быть что-то очень тривиальное. Носовой платок, мелочь из кармана, что угодно, на что близкие не обращают внимания. Девушки любят всякие копеечные украшения, покупают колечки и браслетики на карманные деньги, так что родители и не знают, что там у них есть.

– Ладно. И все равно. Согласитесь, задерживаться возле тела только что убитой тобой девушки опасно, даже на несколько секунд. Но Мостовой рискует ради того, чтобы взять заколку, а потом бросает ее пылиться под диван. Смысл? Скорее я поверю в то, что убийца приехал в гости с трофеем в кармане, напился и выронил его.

– Это мог сделать и сам Кирилл.

– Да, но Мостовой рано или поздно нашел бы заколку! – воскликнула Надежда Георгиевна. – Это же его дача. Допустим, я – наш подсудимый. Убила девушку, потом приехала на дачу, напилась с друзьями или без, выключилась, утром просыпаюсь – хвать! – нет заколки. Что я делаю?

– Пьете водичку из носика чайника, – улыбнулась Наташа, – и спрашиваете себя, зачем надо было так нажраться.

– Допустим. Но потом я начинаю искать свой трофей, без особого труда нахожу и помещаю в тайник. Вот и все. А вот если я убийца, но не Мостовой, как раз складывается. Убиваю, еду к другу, напиваюсь, теряю заколку, пьяная еду домой, вырубаюсь, просыпаюсь утром, пью водичку, спрашиваю себя, сую руку в карман, заколки нет, я в шоке, но делать нечего.

Наташа захотела поделиться с Надеждой Георгиевной своими опасениями. Директриса мыслит четко и логично, вдруг найдет аргумент, который развеет в пух и прах Наташины страхи? А если нет? Если наоборот?

Нет, определенно, то, что она думает, – полный бред! Надо прекращать паранойю.

– Нечего делать, если вы пьяница и не просыхаете, – возразила Ирина, – а если вы относительно нормальны, то поедете к Мостовому на дачу и найдете там свой трофей. Вы же понимаете, что это не только приятный сувенир, но и улика.

– Слушайте, – вступила Наташа, с удивлением услышав в собственном голосе раздражение, – смысл переливать из пустого в порожнее, если послезавтра машинистка покажет, что она спит с Кириллом двадцать лет?

– Это будут просто слова.

– А волос на заколке?

Судья нахмурилась и стала барабанить пальцами по столу. Наташа узнала мелодию с заставки «Кинопанорамы» и подумала, что Ирина, должно быть, очень музыкальная. Вообще интересная женщина, как переливной календарик: так посмотришь – одна картинка, под другим углом – другая. То она строгая красавица, то домовитая и радушная, а иногда – волевая и сильная. Какие же они были дуры с Надеждой Георгиевной, что объявили ей бойкот! Слава богу, вовремя опомнились, и то это заслуга Ирины, а не их. Словно базарные бабы вели себя, вспомнить стыдно. Зато теперь стыдно, что она не может поделиться своими идеями. Они вместе работают, пытаются узнать правду, а Наташа утаивает информацию, которая могла бы все прояснить.

– Господи, это если она не предъявит свой экземпляр, то придется дополнительную экспертизу назначать, – простонала Ирина, – чей волос, жертвы или машинистки, и начнется такая волокита… Ничего, будем заседать до упора.

– Школу мою до этого упора точно сожгут. Нет, я знаю, что хороший руководитель – это тот, у которого дело ладится в его отсутствие, но все же… Дело ладится, а какая-то драма назревает, пятой точкой чувствую.

– Я тоже уже к станку хочу.

– В смысле, Наташа? Вы же хирург.

– Операционный стол мы так называем. Что, может, по-быстренькому расстреляем тогда Мостового и вернемся к основной работе?

Она думала разозлить Надежду Георгиевну, но та только улыбнулась, и заметила, как странно, что у нас вроде бы презумпция невиновности, но при этом осудить человека значительно легче, чем оправдать его.

Несмотря на подавленное настроение, Наташа заметила, что Надежда Георгиевна в одночасье изменилась, причем вся целиком, так, будто в пятницу это была еще мраморная статуя, а после выходных пришла женщина с теми же чертами, но уже живая, из плоти и крови. «По крайней мере, будто кто-то выдернул лом у нее из позвоночника, – фыркнула Наташа, – обычно такие перемены от великой любви, но тут… Загадка».

– Надо идти от яйца! – провозгласила Надежда Георгиевна, наставительно подняв указательный палец.

– От какого еще яйца?

– Ab ovo!

– Ах вон что…

– Как этот Мостовой вообще попал в поле зрения правоохранительных органов?

Ирина усмехнулась:

– Малолетка одна на него пожаловалась, что он якобы ее изнасиловал, вот его и взяли в разработку, а там потянулась ниточка. Косвенные улики, но все одно к одному.

– А почему его за изнасилование не судят?

– Потому что мамаша не дала дочке развернуться. Забрала из милиции, и все. Ни экспертизы не было, ни заявления, как тут дело заводить? Но оперативная информация проскочила.

– Так надо эту девушку вызвать и поговорить с ней.

Ирина покачала головой и сказала, что смысла в этом нет. Изнасилование было или не было, но к серии убийств не имеет отношения, и что бы ни городила малолетка в суде, Мостовому это на пользу не пойдет.

Надежда Георгиевна не отступилась:

– Так давайте хоть неофициально с ней поговорим.

Ирина заметила, что это очень сомнительное предприятие с точки зрения закона. Потом подумала и сказала, что девушка не фигурирует в числе участников процесса, а Надежда Георгиевна и Наташа не являются сотрудниками суда и, в принципе, никто не мешает им навестить Татьяну Дементьеву в качестве частных лиц. Лучше всего пообщаться с ней где-нибудь на нейтральной территории, причем сделать это в качестве спонтанной личной инициативы, не ставя в известность судью.

Получив координаты девушки, целеустремленная директриса предложила сразу «рвануть» к ней и все выяснить. Наташа покорно села за руль и «рванула», по пути завезя судью домой.

«Откуда только взялся этот азарт?» – недоумевала Наташа, глядя на свою попутчицу. Она не очень верила в успех предприятия: зачем девочке говорить правду двум посторонним теткам?

Таня жила в огромном панельном доме-муравейнике. Выстроен он был совсем недавно, но парадоксальным образом разруха и запустение ощущались сильнее, чем во многих старых домах. Разбухшая парадная дверь, темная лестница с сырым и затхлым запахом из подвала, хлипкие перила и непременная оплавленная кнопка лифта. Когда входишь в такие парадные, в успешное строительство коммунизма как-то сразу совсем не верится. К счастью, квартира Тани находилась на третьем этаже, и воспользоваться лифтом не пришлось.

Встретила их небольшого роста женщина в красивом халатике, как оказалось, Танина мама. Наташа стушевалась, предоставила действовать Надежде Георгиевне, которая лучше умела общаться с детьми и родителями, а главное, была сильно настроена на победу.

Директриса представилась и только хотела объяснить, в чем состоит их интерес, как хозяйка немедленно пригласила войти, и гостьи не успели оглянуться, как очутились в маленькой, но уютной кухоньке, за столом, покрытым чистой льняной скатертью, и мама Тани сноровисто подавала чай.

– Никакого сладу с ней нет! – тараторила мама. – Живет как хочет! Вот как на нее повлиять, товарищ директор? Скажите, вы же педагог!

Наташа уже настроилась на целую лекцию по воспитанию молодежи в исполнении Надежды Георгиевны, но та только улыбнулась и тихо сказала:

– Я не знаю.

– Как это?

– Правда не знаю. Мы к вам, собственно, по очень щекотливому делу, и вы имеете полное право выставить нас вон, если не хотите разговаривать. Просто решается судьба человека, поэтому мы позволили себе пренебречь некоторыми формальностями и обратиться за помощью к Татьяне.

– Да в чем дело, может, я и сама скажу.

Только Надежда Георгиевна заикнулась про Мостового, Танина мама азартно шлепнула ладонью по бедру и заявила, что сейчас прольет свет на всю эту идиотскую историю. Некоторое время назад Таня с подружкой решили стать рокерами, зря, что ли, все детство протосковали в музыкальной школе. Подружка шикарно играла на фортепиано, Таня обладала хорошим голосом, обе освоили гитару, а молодой человек подружки готов был влиться в коллектив в качестве ударника. Мама благосклонно смотрела на это увлечение, позволяла ребятам играть дома, несмотря на недовольство соседей, и думала, не отправить ли дочку к репетиторам и замахнуться на консерваторию, а если не получится, то хотя бы в театральный институт или эстрадно-цирковое училище.

Троица спелась и сыгралась так, что начала выступать в школе на разных мероприятиях, но тут проявилась ключевая проблема. Как исполнители ребята были очень хороши, но как творцы – ноль. Беспомощные стихи, примитивнейшая музыка, такое не стали бы слушать даже дети.

Петь песни про родину, труд и комсомол ребята посчитали ниже своего достоинства. Им хотелось чего-то серьезного, с глубоким подтекстом и обязательно бунтарского. Они мечтали стать своими среди серьезных рокеров, войти в «тусовку», попивать кофеек или что покрепче в «Сайгоне» и обсуждать творческие планы с такими мэтрами, как Кирилл Мостовой.

Мальчик-ударник был с ним шапочно знаком. Бывает иногда, что дядя почти ровесник племяннику, и у мальчика оказался как раз такой случай. Брат матери был молодой, но признанный бас-гитарист, иногда играл в группе Кирилла и брал племянника с собой на сейшны. Поскольку Мостовой иногда здоровался с парнишкой, а один раз отобрал у него стакан вина и прочел короткую лекцию о вреде пьянства, группа юных музыкантов решила, что теперь он их лучший друг и по-родственному обязан дать им свои песни для исполнения.

Кирилл отказался, объяснив, что неизвестно, будут ли песни «Мутабора» звучать хорошо в исполнении группы «Рагнарек» (просто Таня в детстве до дыр зачитала книжку «Скандинавские сказания»).

Ребята выпрашивали, Мостовой не соглашался, и даже Танин сильный голос его не убедил. Но детям очень хотелось стать настоящей рок-группой, и у девчонок созрел остроумный план. Таня подаст заявление на Кирилла об изнасиловании и согласится забрать, если он отдаст ей несколько новых песен, которые сам еще не исполнял. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Таня была в восторге от того, что Кирилл высоко оценил ее голос и предрек ей большое будущее, которое, как известно, начинается сегодня. Сейчас вытрясут из Мостового песни, заявят о себе как о серьезном музыкальном коллективе, а там уж поэты и композиторы выстроятся в очередь. Подумаешь, немножко потреплют парню нервы! Вон он какой взрослый и красивый, наверняка разбил сердце не одной девушке, вот Таня за всех и отомстит заодно.

План казался прекрасным, но в последний момент у подружки проснулась совесть. Она нажаловалась Таниной маме, которой удалось выдернуть дочку из милиции в самую последнюю секунду до того, как та должна была подвергнуться унизительной процедуре освидетельствования.

Таня, кажется, и сама была уже рада ретироваться, но все равно поссорилась с подружкой, а скандал с матерью бушевал целую неделю. Та пыталась объяснить, насколько подло хотела поступить девочка, но, кажется, так и не преуспела в этом.

Женщина тяжело вздохнула и сняла с чайника бабу, чтобы налить гостьям еще. Наташа огляделась – домовитость буквально сочилась отовсюду. Баба на чайник явно сделана своими руками из старой дочкиной куклы, на окне оригинальные занавесочки, цветочки, неизменное алоэ, листья которого, вероятно, запихивают в Танин нос при простуде… Ясное дело, мама мечтала, чтобы дочка у нее выросла под стать интерьеру, такая же сдобная, в цветочек и рюшечку, а получилось черт знает что. Интересно, о чем мечтали ее собственные родители? Наташа этого никогда не знала. «Кем бы ты ни хотела стать, главное – старайся, и все получится», – вот и все, что она слышала от папы и мамы по поводу профориентации. Интересно, что бы они сказали, если бы дочь взяла гитару и ушла в подполье? «Наташа, не пей, а если пьешь, то не понижай градус»? «Пользуйся презервативом»?

Да что гадать, в свое время она выкинула фортель похлеще и не услышала ни слова упрека. Только благословение, и все.

Надежда Георгиевна спросила, где сейчас Таня и скоро ли придет. Мама неопределенно пожала плечами. Оказалось, группа не развалилась, а даже наоборот. Отвергнутая подружка от обиды сдружилась со школьной отщепенкой – странной толстой девочкой, всю жизнь просидевшей в одиночестве на последней парте. Выяснилось, что девочка пишет замечательные стихи, которые легко превращаются в песни. Состоялось примирение, толстая девочка влилась в коллектив и от неожиданности даже немного похудела, группа «Рагнарек» стала пользоваться спросом. Таня – девочка не только целеустремленная и волевая, но и разумная, понимает, что если расслабиться, то качество исполнения упадет и группа канет в забвение, поэтому ребята целыми вечерами репетируют в школе.

Надежда Георгиевна вдруг попросила фотографии девочки последнего времени, а когда мать принесла альбом, молча посмотрела и вернула с дежурным «симпатичная девочка и на вас похожа».

– Знаете что? – сказала директриса, поднимаясь из-за стола. – Вы расскажите Тане, к чему привел ее поклеп. Сообщите дочери, что благодаря ей человека могут расстрелять по надуманному обвинению.

Мать подобралась:

– Ну вы уж не обобщайте! Следствие на то и есть, чтобы разбираться в этих делах, и Таня моя ни в каких убийствах его не обвиняла.

– Пусть так, но она запустила этот снежный ком лжи и фатальных совпадений. Я не прошу вас ругать ее, ни в коем случае, просто скажите, как все обернулось.

Мать задумчиво покачала головой и молча закрыла за ними дверь.

Наташа тронулась в обратный путь: сначала доставить Надежду Георгиевну, потом домой. Выходил крюк, но это даже к лучшему. Оттянется момент, когда она окажется наедине с невеселыми мыслями.

– Приятная женщина, – заметила Надежда Георгиевна.

Наташа усмехнулась:

– А девчонка зато какая стерва! Далеко пойдет.

Директриса пожала плечами:

– Вдруг одумается? Это же чисто детское – жаловаться старшим, чтобы наказали обидчика.

– Так у нас полстраны тогда дети.

– Так и есть, Наташенька, так и есть, – воскликнула Надежда Георгиевна с воодушевлением, – мне один умный человек сказал, что мы не взрослеем. Я сначала скептически отнеслась, а потом огляделась по сторонам – господи, а и правда!

Наташа молча кивнула, потому что стало немного обидно: сколько раз она пыталась донести до Надежды Георгиевны эту простую мысль, но директриса только обзывалась, зато с каким-то умным человеком побеседовала и прозрела.

– И знаете, Наташа, – продолжала пассажирка, – вы же во многом были правы, когда спорили со мной.

Наташа улыбнулась. Похоже, Надежда Георгиевна умеет читать мысли.

– Да ну прямо! Ладно, что воду в ступе толочь, лучше обсудим наш партизанский визит. Что вы теперь думаете?

Надежда Георгиевна поерзала на сиденье:

– Теперь что думать? Ясно, что Кирилл – невинная жертва детских интриг, жаль только, что эту информацию нельзя использовать на суде.

Наташа кивнула:

– Жаль. Эх, знал бы он, как все обернется, так отдал бы этой дурехе все свои песни до единой. Слушайте, а зачем вам фотографии Танины понадобились?

Надежда Георгиевна замялась, а потом сказала, что просто интересно. Хобби у нее такое, сравнивать маму с дочкой и размышлять о гримасах генетики.

Объяснение показалось Наташе странным, но не пытать же человека.

Директриса предложила зайти, но Наташа отказалась, мол, поздно уже, неприлично приходить в семейный дом.

Тогда Надежда Георгиевна попросила высадить ее возле гастронома. До дома далековато, но магазин через несколько минут закроется.

Наташа повиновалась и покатила домой одна, посочувствовав счастливой семейной женщине. Вот у нее в кухне шаром покати, и разве она мчится сломя голову за продуктами? Конечно же, нет! Придет, спокойно вытянется на диване, а если уж голод одолеет, то найдет в недрах буфета пару макаронин или горсточку крупы.

Свобода имеет свои преимущества.

Наташа бодрилась, пыталась развлечь себя глупыми шутками, но от реальности не отвертеться. Сегодня утром, увидав на свидетельском месте знакомое лицо, Наташа похолодела от ужаса. Она не была близко знакома со старшей сестрой отделения реанимации, но знала, что это очень ответственная и въедливая дама, имеет среди сотрудников кличку «Рыбонька» и является едва ли не единственной женщиной, к которой хорошо относится Альберт Владимирович Глущенко.

Наташа так задумалась, что, когда красный светофор сменился на зеленый, забыла тронуться с места. Стоящий сзади грузовик нетерпеливо прогудел, и это немного привело ее в чувство.

Все, что она напридумывала, – это глупость и фантазии. Точка. Это даже ненормально – подозревать человека, которого ты любишь, на основании скудных и убогих фактов.

Да, раны, нанесенные девушкам и ставшие причиной смерти, почти наверняка нанесены человеком, имеющим медицинское образование, ну и что? У нас, слава богу, самое большое число медработников на душу населения, почему сразу Глущенко? А он странный. Да, он реально странный. Мрачный, угрюмый, избегает женщин и водных процедур. Да, это странно, что бы там она ни пыталась придумать ему в оправдание. В тридцать с лишним лет он не женат и не имеет детей – для военного хирурга это ненормально.

То, что он к ней подобрел в последнее время, ничего не значит. Или значит? Наташа припарковалась на обочине и достала сигарету. Действительно… ненавидел, хамил, обзывался, но как только Сашенька насплетничал, что Наташа судит маньяка, сразу стал втираться в доверие. Может, он с ней и переспит, чтобы точно узнать, как дела в суде?

Господи, какая чушь…

Но то, что Альберт Владимирович оперировал отца погибшей Светланы, не чушь, а документально подтвержденный факт. Про вторую жертву ничего не известно, а третья перед смертью общалась с Рыбонькой, это тоже факт.

Четвертая девушка подрабатывала статистическим анализом данных, а у Глущенко данных как раз полно, и кто-то должен их анализировать.

Профессиональные дороги участкового терапевта и ведущего хирурга академии редко пересекаются, но Альберт Владимирович на заре карьеры разъезжал по поликлиникам, уговаривал врачей направлять к нему пациентов с нужной патологией.

С девочкой – лаборантом медицинского института он был знаком наверняка. Глущенко хвастался, что посещает там двухгодичные курсы немецкого. Наташа сама хотела записаться, чтобы быть к нему поближе, но набор давно закончился.

Наташа так задумалась, что забыла, где находится, только с шумом проехавший мимо «КамАЗ» заставил ее очнуться. Она потихоньку тронулась.

Что ж, с незнакомым мужиком ты вряд ли пойдешь в глухой двор и не подпустишь его близко, сидя в безлюдном сквере. Но доктор, который спас жизнь твоему отцу, – совсем другое дело. И врач, которого тебе представила работодательница, сказав, что это лучший в мире хирург, тоже не сделает тебе ничего плохого. И старый приятель: «О, привет, сто лет не виделись, что ж ты ко мне пациентов не направляешь?» – не вызовет подозрений, и ты охотно откликнешься на предложение проводить тебя домой и срезать дорогу.

Ну а уж если ты вчерашняя школьница, то конечно, разумеется, неоспоримо ты возьмешь под ручку красивого взрослого мужчину, знакомого тебе по работе!

Пальто, может быть, расстегнешь сама или позволишь ему, когда вы станете целоваться, – внезапный романтический порыв, что может быть прекраснее? И не заметишь, как умрешь, прижавшись губами к его губам и думая, что жизнь только начинается.

Кстати, о пальто. Четыре жертвы были в расстегнутой верхней одежде, и как раз те, что почти наверняка общались с Альбертом Владимировичем.

Две жертвы, студентка педагогического училища и замкнутая девушка-математик, вряд ли были с ним знакомы, ну так они были одеты в легкие куртки, через которые орудие убийства прошло, не встретив сопротивления.

Все сходится, будь оно неладно.

И бег! Альберт Владимирович бегает каждый вечер, невзирая на погоду, даже зимой по скользким улицам. Идеальный способ найти укромные уголки для убийства, и спортсмен вызывает меньше опасений, чем просто одинокий мужчина.

Когда мы видим человека в форме, неважно, спортивной, медицинской, военной или еще какой, нам сразу ясны его цели и задачи. Мы успокаиваемся: бегун, ага, ну пусть бежит себе мимо.

Наташа энергично тряхнула головой: нет, нет и еще раз нет! Это предательство – думать такое о человеке, которого любишь и которого знаешь лучше всех тех, кто орет, что Глущенко странный.

«Я же видела его настоящим, в такой момент, когда не врут и не притворяются. Насколько ж надо быть циничной сволочью, чтобы теперь подозревать его из-за каких-то совпадений!»

Она въехала во двор и поставила машину на маленьком асфальтовом пятачке. Надо не таиться, не фантазировать, а откровенно поговорить с Альбертом Владимировичем и все выяснить. Просто сказать, так, мол, и так. Да, это единственный способ: мучиться подозрениями невыносимо, а следить и вынюхивать – вообще не ее профиль.

Наташа решила завтра же поехать на работу и вызвать Глущенко на разговор.

Заглушив двигатель, она вышла из машины. Периферическим зрением успела поймать какое-то движение и понять, что оно неправильно, и сразу вдруг наступила темнота.

Надежда Георгиевна соврала Наташе: еды дома хватало, просто хотелось немного прогуляться и подумать.

Девочки никогда не говорят мамам всей правды, как знать, может, у Тани с Кириллом что и было, но вряд ли это имеет отношение к убийствам. Таня мало того, что жива-здорова, так у нее совершенно другой тип внешности, чем у жертв. Маленькая, пухленькая, коротконогая, никак она не походит на погибших красавиц.

Ничего тут не выжмешь…

Теория Грайворонского не шла у нее из головы, больше того, она работала, когда Надежда Георгиевна прикладывала ее к житейским ситуациям.

Девка эта, Таня, оторва та еще, тут без вопросов. А мама хорошая, любит дочку, уют создает, до какого Надежде Георгиевне еще расти и расти, и все же первое, что она сделала, – это пожаловалась на «сладу нет», точно так же, как мама Кати Сырцовой, как сама Надежда Георгиевна и как миллионы других мамаш. Но лад вообще-то обозначает взаимопонимание, дружба, любовь и согласие, а мы вкладываем совсем другой смысл. Для нас это послушание и покорность, а в идеале – забитость. Мы – родители, мы – идеальны для своих детей, как для нас идеальны партия и государство, и как партия не спрашивает нас, чего мы хотим, так и нам нечего приспосабливаться к своим детям. Зачем вникать, менять что-то в себе, когда можно заставить, и точка.

Телега впереди лошади.

Надежда Георгиевна покачала головой. Из-за этого ложного идеала стирается грань между мыслью, словом и поступком, и дети чувствуют себя плохими, когда ничего еще не сделали, и у них не появляется умение контролировать себя. Зачем бороться со страхом, когда ты уже трус, и делиться конфетой, если ты давно жадина?

Она шла не спеша, глядя под ноги, думая, сколько трудностей было бы преодолено легко и безболезненно, если бы людям просто дали быть самими собой. И хоть чуть-чуть повзрослеть.

Надежде Георгиевне посчастливилось в юности узнать вкус взрослой жизни. Поступив в университет, она поселилась в общежитии вместе с еще тремя девочками и существовала только на стипендию. Брать деньги у старенькой мамы казалось ей стыдным.

Отправляя дочь на учебу, мама справила ей шикарное «приданое», сшила несколько платьев, кофточек и юбочек и дала денег на ботиночки и пальто, так что среди однокурсниц Надя выглядела очень даже ничего. И все равно хотелось чего-то модного, яркого, так что она питалась скудно, предпочитая купить новые чулочки или платочек, чем еду.

Соблазны большого города, о которых с ужасом говорили дома соседки, предрекая, что дочь «учителки» мгновенно сопьется и пойдет на панель, миновали Надю. С детства наблюдая широкие деревенские праздники, она знала, что ни к чему хорошему скопления пьяных людей не приводят, неважно, пастухи это или студенты, и не сторонилась вечеринок, но всегда уходила до того, как ребята теряли над собой контроль.

Учебный процесс был интересен, понятен, она занималась с удовольствием и прогуливала только самые скучные лекции. В общем, прекрасно справлялась с самостоятельной жизнью, даже посещала студенческое научное общество. Преподаватели ее хвалили и говорили, что у Нади научный склад ума, а она не верила. Ученые – это небожители, гении, у них каждый день в голове рождаются новые теории, а она простая девчонка с хорошей памятью, вот и все.

На третьем курсе она познакомилась с Алексеем Красиным, и через два месяца ухаживаний он предложил ей стать его женой. Надя не испытывала к нему той страстной любви, о которой пишут в романах, даже такой, как в индийских фильмах, пожалуй, не было. Парень ей нравился, хорош собой, курсант Военно-медицинской академии, с серьезными намерениями – прекрасный жених. Одни девчонки с курса завидовали, говорили, что она «убила бобра», другие предрекали скитания по необъятным просторам нашей родины и неизбежный среди военных алкоголизм, то есть тоже завидовали, но Надя не слушала ни тех ни других. За три года самостоятельной жизни она привыкла принимать самостоятельные решения.

Если бы мама была жива, Надя посоветовалась бы с нею, но она умерла.

Подумав немного, Надя решила, что жить не с любовью, а с человеком, и согласилась. Хороший парень, надежный, порядочный, серьезный – не найдешь лучше. Только перспектива знакомства с родителями сильно беспокоила Надю, все же она – обычная деревенская девчонка, а Алексей – из семьи коренных ленинградцев. Папа – полковник, мама – домашняя хозяйка, наверное, они мечтали совсем о другой невестке.

Надя очень боялась. За время студенчества она немножко пообтесалась в культурной столице, но на интеллигентную девушку не тянула. Каково же было ее удивление, когда родители встретили сельскую невесту тепло и с радушием! Папа-полковник был человек сдержанный и большей частью молчал, но смотрел на Надю в целом одобрительно, а мама была сама любезность. Весь вечер она ворковала, как рада, что Алешенька выбрал такую серьезную девушку, золотую медалистку и отличницу. Когда Надя рассказала, что мама у нее дворянского происхождения, поэтому и оказалась в двадцатых годах в глухой деревне, будущая свекровь просто расцвела. Когда она немного позже обмолвилась, что зов крови – великое дело, и недаром Алешенька полюбил девушку, у которой мать происходит из хорошей семьи, Надю слегка покоробило. Черт возьми, она и сама из хорошей семьи! У нее отец пал смертью храбрых на войне, и она им гордится, хоть он и из крестьян.

Но это была маленькая шероховатость, о которой Надя вскоре забыла и ушла из гостей совершенно очарованная. Просто не верилось, что она так легко входит в дом. Наде было хорошо известно, как ленинградские семьи принимают в штыки иногородних женихов и невест. Считается, что им нужна только прописка, и старшее поколение делает все, чтобы не допустить мезальянса.

Так что Надя понимала, как ей повезло, и чувствовала такую благодарность к родителям жениха, что готова была ради них на любые подвиги.

Свекровь радушно приняла «молодую хозяюшку» и как будто обрадовалась, когда Надя сказала, что хочет делать всю домашнюю работу, а Анастасия Глебовна пусть только руководит.

Несколько дней она летала как на крыльях. По сравнению с деревенским домом обслуживание квартиры, даже трехкомнатной, – сущая легкотня, а готовить мама научила дочь прекрасно.

Когда Надя сварила первый борщ, все пришли в восторг, даже свекор нарушил обычное молчание, заявив, что с невесткой ему, кажется, повезло.

Надя была в экстазе, но на следующий день Анастасия Глебовна объявила, что «борщ определенно прокис». Надя нюхала, пробовала совершенно нормальный суп, недоумевала, как еда в холодильнике за неполные сутки может испортиться, но все бесполезно. «Я крайне чувствительна к подобным вещам, моя дорогая». Борщ отправился в унитаз, а свекровь спасла положение, на скорую руку сварив молочный суп. Весь обед она рассуждала, что борщ прокис из-за какой-то нелепой случайности, а Надюша ни в чем не виновата.

Потом был винегрет на ужин, который свекровь не ела, потому что овощи «буквально чуть-чуть не доварены». Потом, наоборот, оказалась переварена цветная капуста, а «я не могу есть кашу из овощей». Потом следовало обжарить картофель, прежде чем добавлять к тушившемуся мясу, и «вот тогда получилось бы настоящее жаркое». Потом еще, еще и еще…

Вообще, таких зацикленных на еде людей Надя никогда раньше не встречала. В этой семье могли обсуждать за ужином, что завтра будут на обед и как его лучше приготовить. Иногда Надя пугалась: ей начинало казаться, что семейство оживляется, исключительно когда планирует свои трапезы, и искры интереса в глазах загораются только в предвкушении будущей еды. По крайней мере, она не видела, чтобы тут о чем-то другом говорили с таким же воодушевлением. Они даже называли пищу уважительно, не просто гороховый суп, а «гороховый суп с копченостями», не картошка, а «печеный картофель ломтиками».

Свекровь могла часами рассуждать о том, почему у нее заболел живот, и всегда выходило, что это Надя нарушила какую-то кулинарную заповедь. Всегда что-то надо было «предварительно обжарить», или «заранее замочить», или «растопить», или положить чуть меньше чеснока.

Надя вспоминала, что ее, сельскую девку, без единого упрека приняли в интеллигентный ленинградский дом, и молча предварительно обжаривала, заранее замачивала и клала чуть меньше чеснока, но следующий день готовил новые открытия. В шарлотку нельзя класть изюм, от него изжога, бобовые на третий день несъедобны, и «больше всего на свете я сейчас хочу яблочный мусс». Надя неслась в магазин за яблоками, делала мусс, получала кучу благодарностей и пожелание держать фрукты в духовке чуть-чуть подольше, высказанное с всегдашней благосклонной улыбкой.

Надюша всегда была молодец, всегда умница, только обязательно находилось «чуть-чуть», из-за которого Анастасия Глебовна испытывала страдания.

В день рождения свекра Надя приготовила заварные пирожные по старинному рецепту, как научила мама. Гости пришли в неистовый восторг, все женщины записали рецепт, а свекровь с улыбкой говорила, как гордится своей чудесной невесткой.

На следующий прием, посвященный Дню пограничника, Надя решила повторить свой триумф.

Она специально пришла из университета пораньше. Ожидалось много гостей, и Надя приготовила двойную порцию. Пирожные получились на удивление хороши – ровненькие, кругленькие, аппетитные, а крем просто таял во рту. Когда свекровь вернулась из парикмахерской с новой прической, Надя радостно показала ей блюдо с аккуратной горкой пирожных.

Анастасия Глебовна восхитилась, послала невестке воздушный поцелуй, чтобы, не дай бог, не нарушить прическу и макияж, поблагодарила, а потом попробовала и заявила, что у пирожных какой-то странный привкус.

«Я совершенно точно чувствую привкус затхлости. Надюша, милая, ты ни в чем не виновата, моя дорогая, просто тебе попалось старое яйцо, или мука слегка прогоркла, что ж, такое бывает. Деточка, ты старалась, но на стол это подавать нельзя».

Надя откусила кусочек – пирожное как пирожное, очень вкусно, и робко заметила, что это Анастасии Глебовне показалось.

«Что ты, нет! Поверь, мне хотелось порадовать гостей ничуть не меньше, чем тебе, но разве можем мы допустить, чтобы наши близкие друзья отравились? Мы с тобой хозяйки и должны подавать пищу не только вкусную, но и совершенно безопасную для здоровья, не так ли?»

Пришлось согласиться. Надежда Георгиевна тяжело вздохнула. Прошло много лет, многое забылось, но ей до сих пор было нестерпимо жаль, что те пирожные отправились в помойку.

Наконец настал момент истины.

«У меня очень капризное пищеварение, – произнесла свекровь с гордостью, – поэтому я вынуждена внимательно относиться к своему питанию. Разумеется, Надюша, я ценю твои старания, но ты, к сожалению, не можешь готовить так, чтобы не страдало мое здоровье. Чтобы его сохранить, я буду вынуждена готовить себе отдельно. Мне кажется, это создаст массу неудобств, поэтому я предлагаю взять на себя готовку, а тебе, дорогая, только чтобы ты не чувствовала себя ущемленной, передать некоторые другие обязанности».

Надя понимала, что в глазах мужчины хозяйка та, что подает еду, но согласилась, потому что у нее уже начал развиваться страх плиты и кастрюль.

Теперь она убирала всю квартиру, в том числе комнату родителей, стирала и гладила тоже абсолютно все, но это было не страшно. Хуже, что она не могла сама решать, когда и что делать.

Если свекровь говорила помыть окно, следовало немедленно приступать, иначе потом начинались жалобы на першение в горле, Надюша пропустила замечательный день и мыла окна, когда ветер, естественно, слабую женщину продуло. Когда Надя принималась стирать без соизволения, Анастасия Глебовна немедленно заявляла, что плохо себя чувствует и как раз хотела принять ванну. Ей совершенно необходимо это сделать. Да и Надюше не мешало бы отдохнуть, а то она такая трудолюбивая пчелка… Свекровь была такая любезная дама, что не договаривала «что никому покоя не дает». Заинтересованные лица могли прочитать эти слова в ее сладкой улыбке.

Вскоре начались советы, что дома надо ходить в специальном домашнем платьице, а не в брюках, душиться следует с крайней осторожностью, короткие стрижки ужасны, а челка превращает человека в обезьяну.

Еще до замужества Надя стала немножко подрабатывать репетиторством. Она умела объяснить материал, брала недорого, так что постепенно клиентура расширилась. Заработанные деньги, естественно, уходили в общий котел вместе со стипендией. Надя не жалела, но думала, что средствами можно бы распорядиться иначе. Было дико видеть, как львиная доля уходит на еду. Пищеварение свекрови никогда не капризничало от хорошего рыночного мяса, сыра, ветчины, копченой колбаски, ленинградского зефира, шоколада и прочих деликатесов. На столе все время что-то такое было, и на обычных продуктах тоже не экономили, если что не понравится – бестрепетно выливали в унитаз. К этому Надя так и не смогла привыкнуть.

Надя прикидывала, что если отказаться от хорошей колбасы, можно побелить потолки и поклеить обои, а если от конфет – поменять в кухне старую раковину, но вслух нельзя было это сказать.

Без разрешения родителей они с мужем не могли купить себе кровать, так и спали на его полуторке.

Что ж, обижаться грех, семья мужа действительно приняла ее как родную, только не как жену сына, а как малолетнюю дочь строгих родителей.

Надя терпела, с улыбкой выполняя все указания, испрашивая разрешение буквально на каждый вздох, потому что надеялась: как только Алексей закончит академию, они уедут и заживут самостоятельно, а полтора года можно потерпеть ради хороших отношений в семье. Она ведь сирота, после смерти мамы никого не осталось, кроме мужа и его родителей.

Свекор умер, когда она была беременна.

Анастасия Глебовна тяжело переносила утрату, Надя, как могла, утешала ее, а свекровь поглаживала растущий живот невестки и говорила, что там прячется счастье и спасение, обожаемый внучок. «Теперь я буду жить только ради него!» – восклицала свекровь, а беременной невестке оставалось только надеяться, что это просто необдуманные клятвы, вызванные горем.

В положенный срок Надя родила Яшу. Имя ей не нравилось, но его выбрала свекровь. Новоиспеченная бабушка диктовала, как кормить, когда купать и вообще фонтанировала ценными указаниями, но практической помощи от нее было маловато.

Иногда Надя чувствовала, что готова воспламениться от бесцеремонности Анастасии Глебовны, но успокаивала себя: «Мы скоро уедем». Мужу она не жаловалась, не хотела, чтобы он ссорился с матерью. Все равно скоро они покинут этот дом. Да и на что жаловаться? Свекровь голоса на нее ни разу не повысила, ни в чем не упрекнула и хочет только добра любимому внуку.

После смерти мужа Анастасия Глебовна резко сдала. Капризное пищеварение обрело четкие благородные формы холецистита и панкреатита, появилась гипертония и, конечно же, «сердце». Что там было в этом сердце, бог его знает, но в нужный момент свекровь замирала, картинно приложив руку к левой стороне груди. «Скорая помощь» стала частой гостьей в доме. Наде было неловко перед врачами, что их отрывают от настоящей работы ради театральной постановки, но отказать Анастасии Глебовне в вызове бригады было невозможно.

Определив, что приступы случаются ровно тогда, когда свекровь опасается не получить желаемого, Надя пыталась свести к минимуму подобные ситуации, но все предвосхитить было невозможно. Например, муж с женой хотят купить двуспальную кровать, что может быть невиннее? А вот и нет! Это же придется выкинуть старое ложе обожаемого сына, приобретенное в свое время вместе с обожаемым мужем, отправить на помойку целую эпоху! А если Надя не может выспаться, то на антресолях есть прекрасная раскладушка.

Надя заикнулась, что муж и жена должны спать вместе, получила в ответ умиротворяющую сладкую улыбку и сердечный приступ, разыгранный как по нотам.

«Действительно, зачем кровать, когда мы скоро уедем?» – сообразила Надя и, закрыв дверь за врачами «Скорой», достала с антресолей раскладушку.

И тут патетически прозвучало: «Я тебя от себя никуда не отпущу!» Сначала Надя только плечами пожала. Алексей – человек военный, пошлют, куда надо, мать не спросят. Но запустились дополнительные мощности в виде Шевелева, и перспектива остаться дома стала вполне реальной.

Надя запаниковала. Они с мужем жили очень хорошо и дружно, поэтому она понадеялась, что Алексей прислушается к ней и они все-таки поедут служить. Но всегда уступчивый и внимательный муж неожиданно отказался, разгорелся единственный за всю совместную жизнь скандал. Надя кричала, что они комсомольцы и должны служить своей стране там, где больше всего могут принести пользы, а не прятаться трусливо под мамину юбку. Родина вырастила их, воспитала, выучила, теперь надо отдать долг. Надя действительно искренне в это верила и действительно хотела жить на благо Советского Союза и гордиться мужем и собой, не только и не столько желание избавиться от ига Анастасии Глебовны руководило ею. Поэтому ответ Алексея просто поразил.

Всегда спокойный и ласковый, муж вдруг ударил кулаком по столу и заорал, что государство давно отобрало все у его семьи, поэтому лично он никому ничего не должен. С какой радости он, коренной ленинградец, представитель древнего дворянского рода, должен бросать мать, родной город и тащиться неизвестно куда, обрекая себя, молодую жену и ребенка неизвестно на что. Он уедет, а место займет какой-то поганый лимитчик без роду-племени, очень хорошо, просто замечательно!

Надя оторопела. Она была согласна с Пушкиным, что гордиться славою своих предков не только можно, но и должно, только вряд ли Александр Сергеевич имел в виду, что раз предки постарались, самому можно уже ничего не делать.

Предки свою жизнь прожили, теперь наша очередь.

Надя кричала, что Алексей сколько угодно может гордиться своим дворянским происхождением, но раз вступил в комсомол, то должен жить по-комсомольски, смело и свободно, и не бояться трудностей.

Муж повертел пальцем у виска и заорал, что он умный человек и будет полезен стране именно здесь, на ниве науки, и во всякие дыры пусть едут плебеи и быдло, убогий гегемон, невесть почему возомнивший, что он может получать высшее образование наравне с интеллигентными людьми.

Надежда Георгиевна редко вспоминала этот ужасный разговор, поэтому теперь взволновалась так, что остановилась возле лавочки, стоящей во дворе. Видимо, совсем недавно на ней выходила посидеть какая-нибудь старушка, потому что на мокрых досках лежала почти сухая картонка. Что ж, Надежда Георгиевна воспользовалась оказией, села и закурила, твердо пообещав себе бросить сразу после окончания процесса.

Она словно заново пережила странное чувство, будто земля уходит из-под ног, возникшее во время того скандала. Надя еще до замужества заметила, что Алексей с родителями немного кичатся своими дворянскими корнями, но совсем чуть-чуть, и только в узком кругу. Ну и что, мама тоже рассказывала Наде о своих аристократических предках и показывала немногие уцелевшие фотографии, но разве происхождение – это повод думать, что тебе позволено больше, чем другим? Эта идея казалась не менее дикой, чем расизм и антисемитизм. А тут выясняется, что собственный муж придерживается столь абсурдного мировоззрения. Нет, невозможно, наверное, она просто неправильно его поняла.

Она пыталась зайти с другой стороны, напоминала, как Алексею нравится клиническая работа, а гигиена – дело полезное, но очень уж скучное и неинтересное. Не лучше ли послужить пять лет, накопить опыта и поступить в адъюнктуру на нормальную кафедру? Время пролетит быстро, зато он потом всю жизнь сможет заниматься любимым делом, а не всякой ерундой.

Все было бесполезно. Муж поступил в адъюнктуру на кафедру гигиены, молодая семья осталась в Ленинграде под крылышком свекрови, которой каким-то непонятным образом стало известно о Надиных порывах.

Нет, Анастасия Глебовна ни разу не упрекнула невестку, напротив, стала с нею еще любезнее и добрее. Сказала, что понимает, как хочется жить своим домом, и обещает, что скоро Надюше предоставится эта возможность, «старая дохлятина» умрет в считаные часы и всех освободит.

Надя бурно и искренне желала свекрови долгой жизни и заставляла себя верить, что болезни реальны. Она так хотела гордиться мужем! Разумеется, он остался в Ленинграде только потому, что нельзя оставить хворую мать в полном одиночестве, а вовсе не от малодушия. Он смелый человек, просто очень добрый и любящий сын.

Врачи «Скорой помощи» превратились почти в родственников, а участковая – в Надину подружку.

В доме постоянно крутилось какое-то колесо Сансары из болезней Анастасии Глебовны: давление переходило в «сердце», которое, в свою очередь, вызывало холецистит, тот запускал панкреатит, отступавший только перед давлением. Иногда в этот круг вклинивалась банальная простуда или мигрень.

Поднимаясь утром, Надя первым делом думала: «Что сегодня?» – и быстро получала ответ. Свекровь говорила «мой панкреатит» или «мое давление» таким тоном, каким уместнее было бы сказать «моя звезда Героя Советского Союза».

Участковая быстро сдалась и оставила попытки убедить пациентку в том, что она здорова, вместо этого выписывала всякие сложные микстуры и порошки, благодаря чему Надя обзавелась полезными знакомствами в рецептурном отделе районной аптеки. Если какого-то компонента вдруг не оказывалось, вся семья металась по городу как угорелая, лишь бы только микстура была готова в срок и в полном составе ингредиентов.

Из-за ребенка Надя закончила университет через год после мужа и была крайне удивлена, когда ей предложили остаться в аспирантуре. Муж убеждал, что такое бывает только по большому блату, просто так туда попасть совершенно невозможно, а тут вдруг ее, совершенно обычную студентку, вчерашнюю деревенскую девочку, раз – и оставляют!

Она примчалась домой как на крыльях и сразу поделилась радостной новостью со свекровью, но в ответ получила лишь поджатые губы и укоризненный взгляд.

Выдержав мощную паузу длиной в полчаса, Анастасия Глебовна ласково улыбнулась и заметила, что предложение, безусловно, лестное, но надо крепко подумать и все взвесить, прежде чем его принять. Все-таки Надя не просто студентка, а замужняя женщина, мать семейства, и на первом месте должны быть интересы семьи, а не личные амбиции. Наука требует полной самоотдачи, а разве может себе позволить такое женщина, на которой дом? Да, сейчас Анастасия Глебовна делает все возможное, чтоб разгрузить невестку, но долго ли продлится подобное положение вещей? Скорее всего, нет, она же не кто иная, как старая дохлятина, и конец ее близок. Далее: семейству пора задуматься о втором ребенке. Сейчас его заводить рановато, но, к счастью, Надя еще молода, время есть, только нельзя забывать, что она по специальности – химик, и бог знает, какой гадостью придется дышать в этой самой аспирантуре. А вдруг из-за этого ребенок родится уродом? Нет, у женщины семья должна быть на первом месте! Яшенька – очень тонкий мальчик, с ранимой психикой, ему нужна материнская забота, ласка. И такой момент, о котором Надя сама должна была подумать: в счастливом браке жена не должна быть успешнее мужа. Надо ей, чтобы у Алексея развивался комплекс неполноценности? Надя уже вытащила одну счастливую карту – фантастически удачно вышла замуж, поэтому следует благодарить судьбу за то, что имеешь, а не гоняться за какими-то химерами. На двух стульях не усидишь, это всем известно, поэтому пусть Надя поступает в аспирантуру, но кончится это тем, что она и в науке не преуспеет, и счастливый брак разрушится.

Слова свекрови показались Наде резонными, она сказала, что посоветуется с Алексеем, но Анастасия Глебовна убедила ее ничего не говорить мужу. Ему будет тягостно знать, что жена ради него пожертвовала научной карьерой, это тоже не пойдет на пользу браку.

Что ж, Надя пошла работать в школу…

Только через много лет, уже став директором, она сообразила, почему свекровь отговорила ее от аспирантуры. Причина самая банальная – деньги. Анастасия Глебовна всю жизнь не работала, и пенсия ей шла только за мужа, адъюнкт получал очень скромно, а если бы и Надя села на стипендию аспиранта, семье пришлось бы затянуть пояса, во всяком случае, отказаться от многих привычек, например, покупать мясо на рынке, потому что от панкреатита может спасти только «супчик из парной телятинки».

Надежда Георгиевна почувствовала жар в пальцах. Оказывается, за воспоминаниями она докурила до самого фильтра. Выбросила хабарик в урну, но вставать со скамейки не стала, хотя влага, кажется, просочилась сквозь картонку и слегка холодила зад.

Так они и живут до сих пор, единственное, что изменилось к лучшему, – бабушка потеснилась на кухне и теперь разрешает невестке готовить. Только это уже перестало быть в радость…

Единственное, чего не отнять, – бабушка любит внуков, много занималась с ними, пока были маленькие, а теперь пустила Аню жить к себе в комнату, тут она молодец, за что ей искренняя благодарность.

Но все остальное становится только хуже. Слава богу, хоть кровать разрешила купить, но на этом все. Ремонт они за двадцать лет так и не сделали, хоть и стали оба получать вполне прилично. Но львиная доля всех денег уходит на хорошее питание для бабушки, на лекарства, которых у нее целый комод, но всегда появляется что-то новенькое, которое непременно надо достать, на консультации профессоров, на санатории и на поездки в Крым. И попробуй хоть в чем-то откажи умирающему человеку!

Вот, кстати, показательнейший пример, который Надежда Георгиевна обязательно бы привела, если бы преподавала теорию Грайворонского: Аня взрослеет, хочет выглядеть красиво и нравиться мальчикам, а ходит в лохмотьях. Все эти восторги насчет былого качества и красоты старых вещей и философские соображения, что все развивается по спирали и сейчас в моду вошла как раз такая одежда, что двадцать лет пролежала на антресолях, – все это наглый самообман и подмена понятий. Сейчас красивая девочка – это девочка в импортных шмотках. Пусть Анина подруга Валя в своем нагромождении дефицита выглядит чудовищно безвкусно, а сама дочь в перешитом старье очень даже миленько, сути это не меняет. Мальчики, может, и заинтересуются Аней, а девочки – нет. Наверняка они жестоко высмеивают дочь. Конечно, ей хочется выглядеть модненько, нравиться самой себе, чувствовать уверенность в своей привлекательности, вот и просит, и имеет право, кстати. Она в жизни не имела новой вещи, кроме нескольких пар обуви и нижнего белья.

Но родители же идеальны! Нельзя признать, что они не достигли в жизни таких высот, чтобы получить доступ к дефициту, не умеют планировать быт и считать деньги. Гораздо проще доказать, что хотеть быть красивой нельзя и вообще думать о своих интересах очень плохо.

А если спуститься с пьедестала, то дело решается на раз-два. Прости, я дура, боюсь свекровь и расфуфыриваю деньги. Вряд ли это изменится, давай ты сама заработаешь немножко на почте, например, а я добавлю. Или подумаем, не перейти ли тебе в другую школу, где учатся не такие упакованные детки?

Но идеал – это святое. В результате ребенок страдает вдвойне – от проблемы, которая не решена и никогда не решится, и от угрызений совести, что у него такие плохие желания.

На проклятом гнилом Западе, если подростки чего-то хотят, им говорят: «Иди заработай», а у нас, между прочим, в стране победившего свободного труда, бросают: «Ты не заслужил».

Надежда Георгиевна покачала головой: а может быть, глупости все эти теории Грайворонского, и все гораздо проще – свекровь давит на нее, а она отыгрывается на дочери.

Это ее сугубо личная ошибка, душевная слабость, и не надо пытаться оправдываться, что мир якобы устроен так, что иначе нельзя.

Всегда нам близки те гипотезы и теории, которые оправдывают наши слабости и пороки. Не мы такие, жизнь такая.

Да, она попала в капкан, из которого нет выхода, но разве это повод откусывать ногу собственному ребенку?

Все-таки надо домой. Надежда Георгиевна поднялась, отряхнула пальто и вдруг подумала, что они с мужем счастливы в браке, но живут в разных мирах. Алексей существует в идиллической семье, где все друг друга обожают, а она – как рабыня и бесправная служанка. Он счастлив естественно, непринужденно, а она – ценой колоссальных усилий.

Тут Надежда Георгиевна увидела такое, что сразу вынырнула из воспоминаний, а сердце тревожно заколотилось. По гравиевой дорожке, пересекающей двор, медленно шла дочь, а рядом с нею вышагивал не кто иной, как Дима Шевелев.

Надежда Георгиевна бросилась навстречу дочери:

– Аня!

– О, мама, привет! А мы с Димой ходили Мийку поминали…

– Здравствуйте, Дима, – процедила Надежда Георгиевна.

Он, поздоровавшись, улыбнулся, блеснул прозрачными глазами.

«Высокий и широкоплечий, – подумала Надежда Георгиевна мрачно, – не уступит в стати Мостовому».

– Мама, я пригласила Диму на чашку чаю, можно?

Она кивнула, и все трое направились домой.

Муж отсутствовал, что ж, в преддверии защиты это не удивительно, Надежда Георгиевна не собиралась волноваться и предполагать худшее. Во-первых, не верилось, что ее порядочный и любящий супруг способен с кем-то закрутить, а во-вторых, нагуляется и вернется. Если мужчинам это необходимо, пусть действует, а мы не станем трепать нервы ни себе, ни ему. Только все наверняка гораздо прозаичнее – муж отвозит в такси своего подгулявшего академика или вычитывает его статью. Все-таки есть плюс, что она не пошла в аспирантуру, – научная карьера, оказывается, требует известной доли лакейства и почему-то забирает много денег. Все время приходится кого-то умасливать, отвозить-привозить, делать подарки и так далее.

Впрочем, сейчас не самое подходящее время для таких размышлений, если учесть, кто сидит у нее на кухне! Надежда Георгиевна стремительно переоделась в домашнее платье, поправила прическу и вылетела к гостю. Аня как раз накрыла чай.

– Мама, а можно дать Диме какие-нибудь папины носки? Он промочил ноги на кладбище…

– А ты? Хотя какой смысл спрашивать, в твоих-то сапогах наверняка!

– А вот и нет! Дима меня не пустил к могилке, заставил ждать у входа.

«Какой ты, Дима, молодец, когда не нападаешь на женщин!» Надежда Георгиевна принужденно улыбнулась, достала из буфета мед для профилактики простуды и отправилась за чистыми носками.

Шевелев переоделся, скомкал мокрые носки в кулаке, но Надежда Георгиевна отобрала их. Постирает и вернет.

– Спасибо.

Надежда Георгиевна думала, раз они ходили на кладбище, то за чаем станут вспоминать Мийку, поэтому сама завела разговор о нем, но ее не поддержали.

Аня с Димой только молча переглянулись, и Надежда Георгиевна поняла, что, возможно, ей и простили, что она когда-то отказала Мийке в прибежище, но считают недостойной разговаривать о нем.

Дочь явно хотела, чтобы мамаша оставила ее наедине с Шевелевым, но Надежда Георгиевна не собиралась делать этого ни при каких обстоятельствах. Она начала пустой светский разговор, а минут через двадцать сказала, что необходимо высушить Димины ботинки. Пусть Аня возьмет фен и поскорее этим займется.

– Доченька, мне нужно несколько минут поговорить с Димой наедине.

– Слушаю вас, Надежда Георгиевна, – улыбнулся Шевелев, когда Аня убежала, а из коридора раздалось завывание фена.

– Дима, скажите, вы знали Светлану Гольцеву? – без обиняков спросила Надежда Георгиевна, внимательно глядя на собеседника, чтобы оценить его реакцию. За годы работы педагогом она научилась чувствовать, когда ей врут, по крайней мере хотела в это верить.

Только Дима не смутился, а спокойно и прямо встретил ее взгляд:

– Да, знал. Я ухаживал за Светой, но она трагически погибла.

Надежда Георгиевна решила не отступаться:

– Вас подозревали, Дима?

Он нахмурился:

– Думаю, что да, но не уверен.

– Как это?

– Первый раз меня допрашивали довольно жестко, – усмехнулся Дима, – я даже растерялся. Дело в том, что в момент смерти Светы я был у своего научного руководителя…

– То есть у тебя было алиби. – Надежда Георгиевна отбросила церемонии. В конце концов, она помнит этого мужчину голенастым пареньком с облупившимся на солнце носом и вечными ссадинами на коленках.

– Алиби-то было, только пользоваться им я не хотел.

– Почему?

– Мой научник не кто иной, как академик Васютин, – улыбнулся Шевелев, – знаете такого?

– Еще бы! – присвистнула Надежда Георгиевна. Об этом покорителе Арктики и Антарктики, дважды Герое Социалистического Труда и лауреате Государственной премии не знали только младенцы.

– Ну и вот, – кисло улыбнулся Дима, – представляете, какая честь, что такой корифей обратил на меня внимание? А я в благодарность приведу к нему в дом ментов! Бедному деду и так по старой памяти в каждом шорохе «черный воронок» мерещится… Вот я и сказал в милиции, что был у своего руководителя, но без крайней необходимости не хотел бы его отвлекать. Попытался выехать на том, что амбидекстер.

– Кто?

– Я левша, плохо переученный на правшу. Пишу правой рукой, а все остальное делаю левой.

Надежда Георгиевна нахмурилась:

– А как ты знал, что это поможет снять с тебя подозрения?

– Никак не знал. Спросил у следователя. Тетя Надя, а в чем дело-то? У меня такое чувство, что я снова в милицию попал.

– Вот и хорошо, – бросила она, – рассказывай, что дальше было, раз есть у тебя такое чувство.

Дима недоуменно пожал плечами, но продолжал:

– А дальше ничего не было. В следующий раз меня вызвали недели только через три. Я настроился оправдываться, стал думать, как бы так помягче академику сообщить, что нужно будет подтвердить мое алиби, но этого не потребовалось. Следователь очень любезно спросил меня, не жаловалась ли мне Света, что ее кто-то преследует, не появились ли у нас новые знакомые, и все. Я даже немножко удивился, что от меня так быстро отвязались, настоящего-то убийцу не нашли. Может, экспертизу провели, установили, что левша не мог так ударить, или сами узнали, кто мой руководитель, уточнили алиби и успокоились на мой счет.

Тут в кухню сунулась Аня, с заявлением, что ботинки высохли. Надежда Георгиевна попросила ее еще немного поработать феном для гарантии, повернулась к явно обескураженному Диме, назвала имена остальных девушек и строго спросила, был ли он знаком с кем-то из них.

Дима нахмурился, попросил повторить, подумал, а потом отрицательно покачал головой:

– Если и знаю кого-то из них, то только в лицо, а не по имени. А что?

– Ты не общаешься со Светланиными родственниками?

– Нет. Они определенно дали понять, что не хотят меня видеть на похоронах, а я не настаивал. Если им так легче, то пусть.

– Они думали, что это ты ее убил?

– Не знаю, тетя Надя. Мы ведь с ними не были знакомы. Может, и не думали, но точно считали косвенно виновным в ее смерти. Я и сам так думаю, – Дима на секунду плотно сжал губы, – если бы мы с ней не поссорились, она бы не оказалась одна в этом злосчастном сквере.

– Не казни себя, Дима. – Надежда Георгиевна осторожно погладила его по плечу.

– Так а что это за девушки, которых я должен знать?

Она замялась. Как объяснить гостю, что ты подозреваешь в нем маньяка?

– Кажется, убийцу твоей девушки нашли, и по странному стечению обстоятельств я являюсь народным заседателем в процессе над ним.

– Ух ты!

– Вот я и хочу все досконально проверить, Дима. Мне же придется приговорить человека к смерти, поэтому я должна абсолютно точно знать, что он – убийца.

– Я бы не смог.

– Чего?

– Судить не смог бы.

– Ну знаешь, меня никто не спрашивал. Гражданский долг.

Дима кивнул и потянулся к меду. Тот давно засахарился, затвердел, Шевелев с усилием снял чайной ложкой стружечку бледно-желтой массы и отправил в рот.

– Не сразу запивай, мед кипятка не любит, – улыбнулась Надежда Георгиевна.

Легко было подозревать Димку, не видя его и мало что о нем зная. Тогда кусочки головоломки очень хорошо складывались, одно вытекало из другого, и ответ казался очевидным. А когда он рядом, парнишка, выросший у нее на глазах в сильного мужчину, сидит, ест мед, облизывая ложку, все подозрения кажутся кошмарным мороком. Это же Димка, почти родня!

– Сочувствую вам, тетя Надя, – Дима почесал в затылке и нахмурился, – решение страшное придется вам принять. А это ничего, что мы с вами знакомы?

– Дим, ну какое там знакомство! Сто лет не виделись, и еще столько же не увидимся.

– Гостеприимно.

– Зато правда, – усмехнулась она, – возможно, если бы тебя вызывали в суд, то я должна была заявить самоотвод, а так я официально даже не знаю, что именно ты ухаживал за Светой.

Тут у Надежды Георгиевны появилась идея. Постаравшись улыбнуться как можно непринужденнее, она сказала, что хотела бы посмотреть, как Дима теперь живет. Фраза прозвучала двусмысленно, попахивала дешевым флиртом в стиле вечеров «для тех, кому за тридцать», и Шевелев взглянул на хозяйку с некоторым ужасом. «Да ладно, мне сто лет», – фыркнула про себя Надежда Георгиевна, а вслух сказала, что хотела бы показать Яше, чего может добиться человек без поддержки родителей. Пора ребенку вылетать из гнезда.

Она действительно хотела показать сыну, как хорошо быть самостоятельным и не бояться трудностей, но главное – вдруг в доме Димы обнаружится фарфоровый пингвин?

– Назначьте любой день, тетя Надя, и я буду дома. Слушайте, там наверное мои ботинки уже лиофилизировались…

– Нет, Дима, они подверглись аэрофонтанной сушке, – улыбнулась Надежда Георгиевна, – пожалуйста, посиди еще десять минут с Аней, а то неудобно получится.

– Не вопрос.

Аня вернулась, и начался сумбурный, но интересный разговор о достижениях науки.

– Слушайте, – вдруг спохватился Дима, – а как там мой друг Вася Грайворонский? Вы его не обижаете?

Надежда Георгиевна покачала головой. Так вот, значит, почему Павел Дмитриевич просил за Василия Ивановича! Только отец с сыном тогда уже официально не общались, неужели дружба так сильна, что Дима нарушил бойкот?

– Маму в школу приводил?

– Дима, мы вызываем только родителей учеников. Педагоги сами за себя отвечают.

Шевелев засмеялся:

– Да нет, на беседу с подрастающим поколением! Такая мощная тетка, я ее обожаю, а вам грех не использовать этот ресурс для воспитания молодежи в духе ленинских идеалов.

– А кто у него мать?

– Ну здрасте! Лидия Грайворонская, вдова героя и сама герой!

– Та самая?

Дима кивнул, а Надежда Георгиевна принялась энергично размешивать сахар в чае, чтобы взять небольшой тайм-аут и сосредоточиться. После подвигов на Гражданской войне Иван Ильич Грайворонский успешно поднимал промышленность, комиссарил на крупных стройках и был убит вредителями где-то в Сибири перед самым началом войны, но незадолго до смерти успел жениться на юной девушке лет на тридцать себя моложе.

Во время войны Лидия Грайворонская была летчицей, а потом посвятила себя увековечиванию памяти покойного мужа. Она написала его биографию, книгу о нем для детей, постоянно публиковала статьи и интервью и часто выступала по радио. Надежда Георгиевна ясно помнила затрепанную книжечку в желтой обложке с бурыми коленкоровыми углами. Называлась она, кажется, «Сердце революции», а на фронтисписе был изображен буденновец, самозабвенно летящий в вечность верхом на коне.

Маленькая Надя несколько раз брала «Сердце революции» в школьной библиотеке и всякий раз читала с огромным интересом. Другие любимые детские книги повествовали о бедных, даже нищих детях, с младенчества понимавших, что только революция даст им шанс выйти в люди, и смело боровшихся за правое дело. В книге про Грайворонского было иначе – там рассказывалось про ребенка из богатой дворянской семьи, который пытливо постигал мироустройство и, сделав выбор в пользу коммунизма, добровольно отказался от всего и примкнул к большевикам. Стыдно сказать, но Наде больше нравилась первая часть, про светлое беззаботное детство, про нянек и кухарок и своего пони. Она читала и представляла этого пони, как живого: кареглазого, с густой челкой и бархатным теплым носом, которым он доверчиво тычется в ладонь, требуя сахарок.

Потом в библиотеке появилась еще одна книга Грайворонской – о летчицах Великой Отечественной войны. Это была очень грустная, пронзительная повесть для детей, но и взрослые не оставались равнодушны. Надина мама плакала, когда читала.

Лидия Грайворонская была в строю всю войну, но в повести себя даже не упомянула.

«Я и так есть, – сказала она в радиопередаче, – я выжила, и теперь мой долг рассказать о тех, кого больше нет, кто погиб во имя победы, во имя мира. Мы не должны забывать, как тяжело дается мир, как трудно и какую цену за него приходится платить. Но бороться необходимо, и не жаль заплатить любую цену, потому что если нет мира, то нет ничего».

Новых книг почему-то не выходило, Надя ждала-ждала, а потом увлеклась химией и охладела к художественной литературе, и забыла про Лидию Грайворонскую.

Только через много лет, уже взрослой женщиной, наткнулась в старой подшивке «Огонька» на интервью с Грайворонской по случаю Дня Победы. Лидия рассказывала, как в отпуске ездила на родину своей однополчанки, погибшей в бою, собирала о ней материал и теперь пишет биографическую повесть. Кроме того, одной московской школе присвоено имя Грайворонского, и Лидия вместе с пионерами создает там музей Ивана Ильича. В планах у нее еще серия очерков о боевых подругах и новая книга воспоминаний о покойном муже. Недавно ей посчастливилось стать членом Советского комитета защиты мира, там тоже предстоит много работы.

Надя перелистнула страницы и вздохнула: больше года прошло с выхода интервью, а новой повести все нет…

– Я думала, она давно умерла, – сказала Надежда Георгиевна.

– Нет, жива-здорова.

– Но почему тогда больше нигде не появляется?

Дима нахмурился:

– Она никогда не говорила, почему ее отовсюду вычеркнули. Может быть, написала что-то не то или упомянула большого партийного деятеля не в том контексте. Сами знаете, у нас немного надо, чтобы впасть в немилость.

– Это да… Но я в детстве читала ее книги, и там такой коммунизм, что лучше не придумаешь.

Шевелев пожал плечами:

– И все же что-то произошло. Вася рассказывал, что, когда он был маленьким, они жили в Москве, в высотке на площади Восстания, мама работала заведующей библиотекой ВПШ, и вдруг раз – очутилась в Ленинграде, только уже не в просторной сталинской квартире, а в тесной «распашонке» и на должности обычного библиотекаря в районном книгохранилище через дорогу.

Надежда Георгиевна присвистнула. Кого-то обидела Лидия Грайворонская из сильных мира сего…

– Самое интересное, что она не пала духом, – продолжал Дима, – в библиотеке своей вечно устраивает какие-то мероприятия, посиделки, а по вечерам продолжает писать книги, хоть никто их не хочет публиковать. Ирония судьбы – у нас обычно авторы антисоветское всякое в стол пишут, а тетя Лида наоборот, и, строго говоря, не в стол, а в шкаф. Я видел, у нее там уже целая секция заполнена.

– Надо же…

– Она пишет о своих боевых товарищах. Что-то сама помнит, а вообще ведет мощнейшую переписку, как будто не тетя Лида, а целый историко-архивный институт. Вася смеялся, что у нее ползарплаты стабильно идет на почтовые расходы. В общем, суперклассная тетка! Или вы тоже побоитесь ее в школу приглашать?

– Почему тоже?

– Ну мы с Васей как-то перед Днем Победы предложили директору организовать встречу с Лидией Грайворонской, он сначала вроде бы воодушевился, а потом послал нас с нашими инициативами куда подальше.

– Слушай, но я же спрашивала Васю, то есть Василия Ивановича, и он сказал, что не имеет к Грайворонскому никакого отношения.

Дима засмеялся:

– Так и есть. Он же родился через семнадцать лет после смерти героя, так что притязать на отцовство было бы довольно дерзко с его стороны.

– Мог бы хоть сказать, кто его мама.

– Ну, тетя Надя, тут такое дело… – Дима взглянул на Аню и скорчил чопорную гримаску, – тетя Лида его родила сама.

– Все-все.

Надежда Георгиевна быстро приложила палец к губам. Бедный Вася! Она хоть никогда не видела своего отца, но знает, кто он был, а Грайворонский мало того, что понятия не имеет, так еще и вынужден жить под фамилией чужого мужчины. Разумеется, его выводят из себя вопросы про родственные связи. Вот если бы она спросила про Лидию Грайворонскую… А почему, кстати, она не спросила? Да очень просто! Имя Ивана Ильича Грайворонского до сих пор на слуху, в его честь называют улицы и предприятия, московская школа имени Грайворонского считается эталоном среднего образования, Ивану Ильичу установлены памятники, мемориальные доски, его портрет есть в учебнике истории. О нем помнят, хоть он давно умер, а живая вдова – забыта, и забыта настолько прочно, что Надежда Георгиевна не вспомнила о ней ни разу до сегодняшнего разговора с Димой. Будто и не зачитывалась ее книжками.

Дима наконец ушел, оставив Надежду Георгиевну в полном смятении. Невозможно поверить, что этот честный, открытый парень – убийца! Это абсурд, и дура она, что мучается подозрениями, которые ни на чем не основаны. Дима честно отвечал, не отводил взгляда, не мямлил, не краснел, не возмущался, как-де она смеет задавать подобные вопросы, то есть производил впечатление говорящего правду человека.

Только вот странно, сто лет его было не слышно, не видно, а как только тетя Надя стала заседательницей, вмиг приперся! Совпадение? Или папуля надоумил?

Надежда Георгиевна заглянула в комнату к Ане. Девочка валялась на диване с книжкой, надо думать, вредной. Вот нет того, чтобы читать русскую классику или советскую литературу, где хорошие люди, здоровая мораль, высокие идеалы! Ладно, сейчас не об этом.

– Аня, я тебе запрещаю встречаться с Димой!

– Почему?

– Потому что я так сказала!

– Ты сказала, я услышала, а решать буду сама.

Надежда Георгиевна села на краешек дивана и взяла в руки Анину ступню. У дочери была маленькая аккуратная ножка, тридцать пятый размер, и мать втайне страшно этим гордилась. Ах, быть идеалом намного проще, запретил, и все, а обычному человеку надо искать аргументы, убеждать, уговаривать, даже торговаться в хорошем смысле этого слова…

– Анечка, – начала она и замялась. Как сказать, что Дима может быть опасен? Дочь не поверит, решит, что мать сошла с ума и готова возводить на людей любую напраслину, лишь бы только добиться своего. – Анечка, я тебя прошу, пожалуйста, не встречайся с ним.

– Просишь? Что-то новенькое, – усмехнулась дочь.

– Да, доченька, очень прошу. Понимаешь, просто Дима проходил свидетелем по делу, которое я рассматриваю в суде, и если вдруг выяснится, что мы с ним дружим, могут возникнуть большие неприятности.

– А мне-то что?

– Тебе ничего. И мне, кстати, тоже ничего, а вот подсудимый и другие участники процесса могут серьезно пострадать. Если выяснится, что мы с Шевелевым друзья, то приговор отменят, и весь суд придется начинать заново, представляешь? Пожалуйста, не встречайтесь с ним хотя бы до конца процесса!

Дочь пожала плечами:

– Мы и не собирались. Я позвонила ему, только чтобы отдать кассету с записью Мийки, надеюсь, против этого ты не возражаешь? Все-таки брат родной!

– Ты поступила правильно. Аня, а что там, на этой кассете?

– Не твое дело.

– Ладно, извини.

Надежда Георгиевна хотела подняться, но Аня вдруг взяла ее за руку:

– Мама, я не знаю, что там. Мийка просил меня не слушать, пока мне не исполнится восемнадцать.

Надежда Георгиевна вздрогнула:

– Аня, а тебя не насторожила эта просьба?

Дочь вскочила с дивана и стала расхаживать по комнате:

– Нет, мама, меня эта просьба не насторожила, – выкрикнула она, – не насторожила! Я думала, что Мийка в меня влюблен, поэтому не насторожила! Мне тогда алые паруса мерещились, как мы с ним заживем, когда я вырасту… Я просто поселилась в этих мечтах и не видела, как папашка с новой женой доводят Мийку до самоубийства. От сердца он умер, ага, сейчас!

Надежда Георгиевна молча обняла дочь и усадила рядом с собой. Господи, какое же счастье просто обнимать своего ребенка, не думая, достоин он этого или не достоин… Она покрепче прижала к себе Аню и тихо заговорила, что не нужно ни в чем себя винить.

– Если кто и виноват, то это я, – вздохнула Надежда Георгиевна, – нужно было тогда оставить парня у нас, а я струсила.

– Ты ж не знала…

– Могла бы догадаться. Аня, а ты правда не слушала Мийкину запись?

– Правда. Мы когда с Валькой переписывали его на новые кассеты, то запускали и сразу уходили на улицу, – всхлипнула дочь, – Валя бесилась страшно, она ж любопытная, но я считаю, что нельзя нарушать последнюю волю.

– Ты права. Только помни, что ты сделала для Мийки больше, чем любой другой человек на свете, и тебе не в чем себя винить.

Они сидели, обнявшись, и Надежда Георгиевна думала, как хорошо быть просто человеком. Еще неделю назад она устроила бы скандал, что дочь осмелилась не подчиниться, повторяла бы, как попугай или заезженная пластинка: «запрещаю, запрещаю, запрещаю», и к чему бы это привело? К истрепанным нервам в самом лучшем случае. В идеале. А в реальности Аня повидалась бы с Димой назло матери, и неизвестно, осталась бы жива после этой встречи… Господи, даже думать страшно!

И уж точно она никогда не узнала бы о том, что дочь мучается чувством вины.

Спасибо Грайворонскому за откровенный разговор! Вспомнив Василия Ивановича, она нахмурилась. Непонятно почему, но в последнее время мысли о математике вызывают странную тревогу. Он говорит правильные вещи, совершает правильные поступки, отличный педагог, дружинник, в конце концов, благодаря ему она, кажется, спасет отношения с детьми. Точнее, с дочерью, потому что с сыном она никогда не бывала так сурова, ибо Яша ухитрился расти идеальным ребенком, доставляя матери поводы для гордости, а не для беспокойства. Наверное, Аньке поэтому и доставалось вдвойне за каждый промах, потому что родители ждали от второго ребенка такого же идеального поведения, как от первого.

Василий Иванович молодец, и ничего зазорного нет в том, что он скрыл свою причастность к герою Грайворонскому. И что Катя Сырцова влюбилась в него, тоже не виноват, но откуда-то взялась эта непонятная тревога…

Надежда Георгиевна чуть не подскочила от внезапной догадки. Если Дима дружит с Грайворонским, то он может познакомиться с Катей, которая обладает как раз такой внешностью, которая нравится маньяку! Ну да, ничего особенного, зашел человек проведать старого приятеля на рабочем месте, все так делают. Может, еще выступит перед ребятами с лекцией о своем путешествии в Антарктиду, а потом Катю найдут мертвой, и никто не свяжет вместе эти два события.

Все идет к тому, чтобы признать Мостового невиновным, улики против него рассыпаются в прах, так что очень скоро Кирилл окажется на свободе, и это не очень хорошо. Сейчас маньяк вынужден затаиться, но как только Мостового выпустят, снова сможет убивать, и он обязательно это сделает. Смотрите, граждане дорогие, как вы поторопились с выводами: пока ваш подсудимый сидел, все было тихо, а как только выпустили – будьте любезны, получите труп. Надежда Георгиевна передернулась. Страшно думать, что есть среди людей подобные чудовища. И живут, как все, ничем не отличаются, так же ходят на работу, встречаются с друзьями, смеются, рассказывают истории… А потом убивают из прихоти, из охотничьего инстинкта.

Она покрепче прижала к себе Аню. Как быстро проходит жизнь… Кажется, еще вчера она носила дочку на руках, а теперь она взрослая девушка. Сколько времени отведено им еще побыть вместе, кто знает? Надо радоваться каждой минуте, такой, как она есть, со всеми разочарованиями и несовершенствами.

Но и дело тоже надо делать. Надежда Георгиевна расцеловала дочь, уложила ее, накрыла пледом, подоткнула его так, как Аня любила маленькой – чтобы ни одной щелки, и отправилась в коридор к телефону. В ящике комода, на котором стоял аппарат, лежала папка с номерами всех учеников. Надежде Георгиевне было немного неудобно, что она заставляет секретаршу делать лишнюю и, в общем, напрасную работу, но не отменяла указания по принципу «а вдруг пригодится?». Что ж, кажется, момент настал. Она набрала номер Кати Сырцовой. Ответил мужской голос, наверное, отец. Полковник милиции, кстати.

Надежда Георгиевна представилась.

– И что эта зараза опять натворила? – неоригинально отреагировал полковник.

Надежда Георгиевна засмеялась:

– У нас презумпция невиновности, и вы по роду службы должны это знать. Сначала надо вникнуть, разобраться, а вдруг в данной ситуации зараза как раз я?

– Говорите по существу, – буркнул отец, – я устал на службе, шутки шутить не хочу.

– Извините. Я просто хотела сказать, чтобы вы были внимательнее к Кате. И в душевном, так сказать, плане, и в чисто бытовом.

– Да в чем дело? Она у нас и так ни в чем отказа не знает.

– Понимаете, – Надежда Георгиевна понизила голос, – просто на улицах опасно…

– Вы мне это говорите?

– В общем, присматривайте за дочерью, не отпускайте ее одну гулять по вечерам.

– Как? Я стараюсь, но на цепь привязать не могу.

– Пусть она хотя бы ходит не одна, а с подружками или с мальчиками. Вы лучше меня знаете, какая сейчас обстановка в городе.

– И вы за этим беспокоите меня в неслужебное время? Чтобы напомнить про обстановку в городе, которую я действительно знаю лучше вас? Сначала супругу вызываете в школу неизвестно зачем, теперь звоните домой… Что вам нужно?

– Мне нужно только одно – чтобы вы позаботились о своей дочери! – отчеканила Надежда Георгиевна и положила трубку.

Пусть думает, солдафон несчастный! С педагогами у нас шутки плохи: накатать заявление по месту работы, что такой-то плохо справляется с родительскими обязанностями, – дело трех минут. А еще проще позвонить в партком и сообщить, что некий коммунист недостаточно ответственно подходит к делу воспитания верных сынов и дочерей нашей Родины. Стране нужны герои, а… Ладно, неважно, как там дальше.

Она убрала папку с телефонами и удовлетворенно покачала головой.

– …Наташа, Наташа. – Голос едва пробивался сквозь вязкую пустоту, в которой она пребывала, и прошло, кажется, много времени, прежде чем она поняла, что Наташа – это она и есть.

Наташа открыла глаза и увидела перед собой лицо Альберта Владимировича. Все остальное оставалось пустотой. «Так и должно быть. Он и я. Ничего больше», – от этой мысли Наташа решила, что умерла, и обрадовалась, что Альберт рядом, но тут он сказал: «Наташа, слава богу, ты жива», так что пришлось сделать над собой усилие и осмотреться. Все терялось, расплывалось в глазах, но удалось понять, что она лежит на полу в собственной прихожей, привалившись спиной к стене, а Глущенко сидит перед ней на корточках.

– Откуда вы?

– Ты сама мне позвонила, – сказал Альберт Владимирович, аккуратно расстегивая молнию на ее сапоге, – только я решил, что ты пьяная в говно, а оно вон как…

Наташа попыталась повернуть голову, почувствовала страшную боль в затылке и обнаружила, что держит в руке телефонную трубку. Из нее неслись короткие гудки. Наташа хотела дотянуться до полочки, положить трубку на место, чтобы прекратились эти раздражающие звуки, но не смогла, и Глущенко положил трубку сам.

– Решили, что пьяная, а сами приехали?

– Ты сказала, вопрос жизни и смерти, а на такие вопросы надо отвечать. Наташ, а ты сама не помнишь, что ли, ничего?

– Помню, как из машины выходила, и все. Наверное, это угонщики были.

– Наверное, – Альберт Владимирович стянул с нее второй сапог, – ну-ка, пошевели пальчиками. Ага, хорошо. Теперь ноги в коленях согни… Прекрасно. Куда именно тебя били, ты, надо думать, не помнишь?

– Нет.

– Ну что, вызовем «Скорую»?

– Ни в коем случае! – взвилась Наташа и тут же охнула от боли в затылке. – Ни при каких обстоятельствах!

– Почему? Ну ладно, давай тогда я тебя на такси к нам в академию отвезу.

– Нет. Я же заседаю в суде!

– И?

– И вот. Если я не приду, то весь процесс остановится. Придется человека заново пересуживать, а далеко не факт, что в состав суда войдут честные и порядочные люди.

– Я понял, – Альберт Владимирович аккуратно снял с нее куртку, – тогда я тебя сам посмотрю, и если вдруг что заподозрю, то не обессудь уж, поедем в больницу. Ну-ка, еще раз пошевели ногами.

Приподняв ее за плечи, Глущенко внимательно ощупал позвоночник, и, пробормотав «кажется, цел», поднял Наташу на руки и отнес в комнату на кровать.

Так приятно было закрыть глаза и снова провалиться в пустоту, но Глущенко не позволил ей этого сделать, тормошил расспросами, где полотенце, где тазик, где вата и зеленка и прочая аптечка. Наташа с трудом вспоминала и чувствовала себя так, как бывает, если купаешься ночью в море: не ощущаешь границы между чернотой воздуха и чернотой воды, то ли ты там, то ли здесь…

Наконец Альберт Владимирович нашел все, что ему было нужно, и принялся осторожно раздевать Наташу. Она чувствовала бережные прикосновения его рук, и где-то на периферии сознания бродила мысль, что надо смутиться от того, что он видит ее наготу, но стыда почему-то не было.

– Трусы оставьте, – сказала Наташа.

– Оставлю, что ж я, зверь, что ли, какой, – Альберт Владимирович внимательно прощупал ей живот, – не больно тебе так?

– Нет.

– Сесть можешь? Извини, придется по старинке тебя слушать, но я думал, что ты пьяная, поэтому фонендоскоп не захватил, – он прислонил ухо к ее груди, – подыши глубоко ртом.

Наташа послушно дышала, потом не дышала, потом терпела, пока Альберт Владимирович обрабатывает ей ссадину на голове и на ладони.

– Вовремя ты постриглась налысо, как знала прямо, – усмехнулся он и надел на Наташу футболку, – что ж, ребра вроде целы, а остальное надо наблюдать. Точно в клинику не хочешь?

– Точно. Не могу я людей так подвести!

– Да понятно… Ладно, ложись в кровать. Есть-пить я тебе не дам, пока не появится ясность.

Глущенко расстелил постель, заботливо накрыл Наташу одеялом, а через минуту она услышала, как он одевается в прихожей. Стало очень грустно, что он уходит, но он и так сделал все что мог и даже немножко больше. Кто она ему? Не возлюбленная, не друг, наоборот, дочь врага, и все же он приехал…

Хлопнула дверь. Даже не попрощался, неужели решил, что она так быстро заснула? Или в своей резкой манере дал понять, чтобы она ничего больше не ждала? Наташа вздохнула. Эх, знать бы еще, что она говорила по телефону. Как, интересно, эта светлая мысль – позвонить Альберту Владимировичу – родилась в ее травмированной голове, когда она не помнила даже себя? Вообще, как она дошла до своей квартиры, открыла дверь, набрала номер и говорила, а теперь ничего не помнит… Чудеса!

Наташа прислушалась к себе. Болит голова, немного подташнивает, на затылке явно зреет шишка, и на этом вроде бы все. Пока лежишь. А если понадобится встать, например, в туалет? Даже думать не хочется. А ведь завтра в суд. Ладно, дойдет как-нибудь. За руль в таком состоянии нечего садиться, поэтому вызовем такси. А там уж справимся как-нибудь, в конце концов, на стуле сидеть – это не у операционного стола стоять. Мы же врачи, а врачи работоспособны в любом состоянии!

Наташа подбадривала себя этими лозунгами, как вдруг услышала звук открывающейся двери. Стало страшно. Неужели нападавший забрал ключи и решил ими воспользоваться?

– Машина твоя цела, – услышала она низкий голос Глущенко, – похоже, ты ее даже закрыла.

– Странно… А сумочка моя где?

– В Караганде. Хотя подожди-ка, кажется, вот она. Посмотри, эта?

Наташа приоткрыла один глаз. Альберт Владимирович стоял на пороге комнаты, держа в руках ее любимый ридикюльчик. Это была очень дорогая фирменная сумка, привезенная папой из ГДР, она представляла известную ценность даже сама по себе, а не только из-за содержимого, поэтому очень странно, что грабители ее не взяли.

– Тогда непонятно, – Наташа наконец заметила, как хрипло и слабо звучит ее голос, – с какой целью на меня напали? Проводили учения, что ли? Может, я сама поскользнулась и упала?

– Вниз головой если только, – буркнул Глущенко.

– Черт, вообще ничего не помню!

– И не старайся пока. Лучше попробуй уснуть, а я тебя покараулю. Мало ли что.

Наташа сказала, чтобы чувствовал себя как дома. Альберт Владимирович потушил ей свет, поправил одеяло и принес из кухни воды, совсем чуть-чуть, на донышке стакана, а сам пошел в гостиную, к книгам. У Наташи их было пока немного, но все очень хорошие, скучать Глущенко не придется.

Она немного полежала, чувствуя удивительную радость и спокойствие, что любимый человек совсем рядом, и пусть они не вместе, но он пришел на помощь по первому зову.

Наверное, она все-таки задремала, потому что проснулась, когда услышала тихие шаги Альберта Владимировича в темноте. Он осторожно подкрался, послушал ее дыхание и взял запястье пощупать пульс. Наташа лежала тихо.

– Ты, конечно же, не спишь? – еле слышно прошептал Глущенко.

– Конечно же, нет, – тихо ответила она.

– Ну открывай тогда живот. Не болит он у тебя? Голова не кружится? – Альберт Владимирович включил бра и стал щупать ей живот самым внимательным образом. – Лучше бы мы в клинику поехали, а то я сижу тут и весь трясусь – а вдруг у тебя селезенка лопнула?

– Не лопнула.

– Или внутричерепная гематома.

– Ой, не нагнетайте. Может, еще скажете, что надо было мне лапароцентез сделать и люмбальную пункцию?

– Скажу.

– Альберт Владимирович, я же врач. При лапароцентезе мне бы точно кишку пропороли, без вариантов. А про осложнения от люмбальной пункции даже думать не хочется.

Глущенко улыбнулся:

– Твоя правда. Посмотри мне в глаза. Что ж, зрачки вроде одинаковые… Ну ладно, спи тогда дальше.

Он потушил свет и хотел выйти из комнаты, но остановился на пороге.

– Слушай, Наташ, а почему ты спрашивала, не убийца ли я?

– Я? – От неожиданности она села в кровати.

– Лежи-лежи, – Альберт Владимирович слегка надавил ей на плечо, и Наташа послушно улеглась.

– А что я говорила?

– Ты сказала, что тебе крайне необходимо выяснить, убийца я или нет.

– Так и сказала?

– Так точно.

– Почему же вы меня не послали на хрен, а приехали?

В темноте почти ничего было не видно, но она почувствовала, что он снова улыбается.

– Было такое искушение. Но ты еще сказала, что если я не приеду, ты умрешь, и тут уж деваться некуда.

– А вы разве знали, где я живу? Или я вам адрес сказала?

– Нет. Саше позвонил. Его, правда, не было, но жена мне сказала, как добраться. Так почему ты решила, будто я убийца?

– А вы нет?

– Господи, Наташа, я ж хирург! Конечно, я убийца, как иначе?

Глущенко сел на пол рядом с кроватью и тихо продолжал:

– Я убийца, это правда. На моей совести много больше жизней, чем даже у того маньяка, которого ты судишь, разница только в том, что у меня были добрые намерения, но кого они волнуют? Важен результат. Все великие открытия делаются ценой человеческих жертв, и те операции, которые сейчас считаются рутинными, вошли в практику через огромное количество смертей. Мне бывает очень страшно, когда я задумываюсь об этом глубже, чем позволительно хирургу. Чем отличается маньяк, который режет в подворотнях, от маньяка в операционной? Только тем, что второй оформляет свои деяния легально. А все эти разговоры про спасенные жизни в будущем не очень помогают. Жизни еще неизвестно, спасутся ли, а смерть по твоей вине уже произошла. Так что ты подумай, хочешь ли нести такой груз, потому что это сейчас все весело и интересно, пока за тебя отвечает наставник, а потом ты останешься одна, и не на кого станет свалить вину. Ты будешь принимать решение, и тебе придется за него отвечать.

– Я понимаю…

– Нет, Наташ, не понимаешь. Это нельзя понять, пока по твоей вине не умрет первый человек, а тогда уж чувство вины не позволит тебе отступить.

Наташа промолчала. Альберт Владимирович так и сидел на полу, подтянув колени к подбородку. И тогда она решилась.

– Пироговские ряды, – сказала она.

Глущенко резко обернулся:

– Что?

– Пироговские ряды. Помните? Вы тогда еще не дали себя оперировать.

– Откуда ты знаешь? Наташа?

Альберт Владимирович рывком поднялся и включил свет. Наташа зажмурилась.

– Извини, но…

Она открыла глаза и натянула простыню на нижнюю часть лица:

– А так? Не стало яснее, откуда?

Он нахмурился и энергично потер лоб рукой:

– Нет, но это же невозможно. Просто невозможно, и все.

– Может, и невозможно, только это я сидела с вами, когда вы отказывались оперироваться, пока не спасут других, и без конца орали «пироговские ряды». Зачем? Хотели поразить нас своей эрудицией напоследок?

Глущенко фыркнул.

– Кстати, – продолжала Наташа, – я тогда не знала, что это значит.

– А потом? – хрипло спросил Альберт Владимирович, снова опускаясь на пол возле ее изголовья.

Наташа потушила свет.

– Потом посмотрела в энциклопедии.

– Ты думала, что я умер?

– Ни секунды. Я в бога не верю, но молилась за вас.

– А я верю. И тоже молился за тебя. А почему ты сразу не сказала?

Наташа засмеялась, хотела, чтобы вышло язвительно, но помешала боль в затылке:

– Это сейчас был риторический вопрос?

Глущенко вздохнул:

– Да, извини. Я тебя шпынял знатно, но, черт, я и подумать не мог, что ты – моя сестричка! Когда давеча в маске увидел, то что-то шевельнулось, но я решил – просто глаза похожи, и все. Я ведь твое лицо тогда так и не видал. Но чтобы дочь академика вдруг была медсестрой в полевом госпитале – нет, такое мне казалось абсолютно нереальным.

– Так уж вышло. Сначала я ушла из школы в медучилище и каким-то непонятным образом закончила его с красным дипломом. Пришлось идти в институт. Папа сказал, нельзя, чтобы такая голова даром пропадала. Что ж, я пошла, до четвертого курса нормально проучилась, а потом началась какая-то фигня. Нашлись неравнодушные люди типа вас, очень озабоченные идеями социального неравенства. То ли мой папа кому-то диссертацию не засчитал, то ли еще что, но на меня прямо навалились, сначала по комсомольской линии, что я живу под крылышком сиятельного отца и ни черта не делаю, потом преподы подтянулись к этому движению. Как вы, короче.

– Наташ, но я плохого тебе не делал, клянусь. Только обзывался.

– Ну и они тоже. Только обзывались. Главное, знаете, что обидно?

– Что?

– Что они сначала полегоньку так прощупали почву. Запустили пробный шар, комсорга курса, несусветного идиота, чтобы он выступил на собрании. И затаились. Ждут. Если бы я папе пожаловалась, он бы так нахлобучил всю эту шушеру, что они в мою сторону смотреть бы боялись, а я решила справляться сама. Начала оправдываться, дура. Ну они и обнаглели. Мне что-то так противно стало, что я взяла академку и устроилась в госпиталь медсестрой. А тут как раз пришла разнарядка в Афган, вот я и оказалась рядом с вами…

– Сколько ты была?

– Три месяца.

Альберт Владимирович кивнул.

– Я все время о тебе думал. Ругал себя, почему имя не спросил, все лежал и строил планы, как тебя найти. А потом понял, что не нужно.

Сердце тяжело бухнуло и замерло. Почему не нужно? Но Глущенко больше ничего не сказал, только нащупал в темноте Наташину руку и крепко пожал.

…Тогда после долгого затишья доставили сразу большую партию раненых – обстреляли грузовик. Глущенко оказался одним из самых тяжелых, и когда поняли, что он врач, хирурги решили взять его в первую очередь, но он категорически отказался, потому что ранен в живот, и тяжело, а в первую очередь надо спасать тех бойцов, у которых есть реальный шанс на выздоровление. Если его возьмут, то займут операционную надолго, и остальные могут погибнуть. «Пироговские ряды», – повторял он. Наташа хлопотала возле раненых, но все время подбегала к лежащему на кушетке лейтенанту, смачивала ему губы и подбадривала, как могла. Бегала на разведку в операционную и говорила, что доктора работают очень быстро, и совсем скоро он попадет на операционный стол, и все будет хорошо. В ожидании операции хирург назначил лейтенанту промедол, Наташа хотела сделать инъекцию, но Альберт отказался. Сказал, что хочет до конца ясно чувствовать жизнь. Наверное, более опытная медсестра вела бы себя иначе, спокойно и величаво, а Наташа все бегала, суетилась, проверяла повязку на ране, хотя прекрасно знала, что все беды внутри брюшной полости и повязка ничего не значит, измеряла давление и пульс и от нетерпения вонзала в ладони свои под корень остриженные ногти. Наконец лейтенанту это надоело, он взял ее за руку и сказал: «Мне не страшно, и ты не бойся. Просто посиди рядом». Она послушно села и улыбнулась. Смочила ему губы, но долго не выдержала, вскочила и, подозвав санитара из числа срочников, переложила Альберта Владимировича на носилки и сняла с него обмундирование, чтобы не тратить ни секунды лишней, когда операционная освободится. Все время, пока хирурги работали, Наташа тряслась от страха. Именно тогда она выкурила свою первую сигарету, стрельнув у того же санитара. Иначе сердце бы разорвалось от волнения. Лейтенант остался жив, и первым же транспортом его отправили в центральный госпиталь. Наташа хотела с ним повидаться, но Глущенко еще не отошел от наркоза и для транспортировки был напичкан разными обезболивающими, поэтому не узнал ее, а тормошить больного Наташа не стала.

Потом она никогда не забывала лейтенанта и его слов: «Мне не страшно, и ты не бойся». Хотела его разыскать, но мешала тупая женская гордость и страх. С какой стати будет человек влюбляться в девушку, которую знал полтора часа, все это время пребывая на грани жизни и смерти? Наверное, ему было о чем подумать о другом, кроме как к девушке подкатить. Наташа не сомневалась, что Альберт Владимирович ее запомнил и благодарен, что она была рядом в трудную минуту, но на этом все. Вряд ли он обрадуется, если она вдруг кинется ему на грудь. Поэтому Наташа не предпринимала никаких шагов, втайне мечтая о том, как было бы прекрасно, если бы Глущенко сам ее нашел. Но мечты оставались мечтами до того момента, как она поступила в аспирантуру.

Альберт Владимирович мало того, что не узнал, так еще и возненавидел.

А теперь узнал, но «этого не нужно». И все же он не выпускает ее руки из своей.

– Вам правда не было страшно? – шепотом спросила Наташа.

Он покачал головой:

– Нет. Страшно, когда здоров. А если запускается процесс умирания, то уже не страшно, а наоборот, хорошо. Как князь Андрей. Высокое небо и все такое. Я, помню, еще возмущался в школе, зачем заставляют нас учить эту ересь, а оно вон как в жизни пригодилось. Знаешь, я потом взял в библиотеке и специально перечитал этот момент. Ощущения – один в один, что у князя Андрея, что у меня тогда. Только вместо высокого неба у меня была ты.

Наташа вздрогнула.

– Попробуй поспать, – продолжал Альберт Владимирович, – у тебя сотрясение мозга, а я, дурак, лезу с разговорами.

– Но…

Наташа хотела встать и была тут же остановлена: Глущенко придержал ее за плечо деликатно, но сильно.

– Тише, Наташа. Поспи, – он снова проверил ей пульс, – вроде ровный. Закрывай глаза и спи. Я буду рядом.

И она действительно вскоре уснула.

Накануне Наташа не забыла завести будильник, но проснулась раньше, будто от толчка, и сразу почувствовала, что все вокруг изменилось. Дело было не в травме, хотя голова болела, а на затылке налилась шишка размером с апельсин.

Она была дома не одна, и от этого все казалось незнакомым. Через полуоткрытую дверь видны стоящие в коридоре мужские ботинки, и куртка висит на крючке, будто так и надо, а в кухне слышится уютная возня: звяканье посуды, шум воды и ворчание Альберта Владимировича. Наташа полежала немножко, слушая и улыбаясь, а потом поднялась. Голова слегка кружилась, и шишка пульсировала, но в целом могло быть гораздо хуже. Она хотела вставать и бежать в ванную, пока Глущенко не видел ее заспанного лица, но тут он сам появился на пороге.

– Проснулась? Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Слушайте, можно я оденусь?

– Да, конечно, давай. Овсянку на тебя варить?

– Варите.

Постаравшись придать себе элегантный вид, насколько это можно с огромной шишкой на затылке, Наташа вышла на кухню, где Глущенко накрывал на стол. К своему изумлению, Наташа увидела готовую яичницу, нарезанный сыр, и в плетеной корзиночке вдруг оказалось несколько сухарей.

– Откуда эта роскошь?

– Нет, я, конечно, старый холостяк, – сказал Альберт Владимирович сварливо, – но думал, что такого запустения, как у тебя, не бывает. Пришлось в шесть утра мчаться домой хоть за какой-нибудь пищей.

– А магазин?

– А магазин, Наташа, работает с восьми до двадцати. Перерыв с тринадцати до четырнадцати. Это тебе для справки, если вдруг соберешься там хоть раз в жизни побывать.

Глущенко поставил перед ней тарелку с кашей.

– Ешь. Тебе надо как следует подкрепиться.

Наташа послушно заработала ложкой. Глущенко сел напротив и тоже начал есть.

– Спасибо, что так возитесь со мной, – сказала Наташа неловко, чтобы нарушить повисшее между ними молчание.

– Можно на «ты».

– Ну не знаю… Как-то неудобно.

– Да брось! Все-таки я вчера тебя голую видел.

Чувствуя, что кровь приливает к щекам, Наташа отложила ложку.

– Ну так вы же вроде врач, – промямлила она.

Глущенко засмеялся:

– А я без халата был.

Наташа вспомнила, что вчера ей совсем не было стыдно, наоборот, она чувствовала полное доверие к Альберту Владимировичу и от этого оставалась спокойна.

– Ну и гордитесь до пенсии, – фыркнула она.

– Хорошо, Наташа, так и поступлю. Просто хочу сказать, чтобы ты на этот счет не волновалась. Я увидел и сразу забыл.

Она пожала плечами.

– Ты мне очень дорога, – продолжал Альберт серьезно, – только я сильно ошарашен, поэтому несу всякую чушь. Знаешь, это очень странно – понять, что твоя мечта долго была рядом с тобой. Невероятно, днем я орал на тебя, злился, а потом бежал домой и мечтал о своей сестричке, и это тоже была ты. Я даже больше тебе скажу: иногда я думал, что мог бы влюбиться в тебя, если бы не любил ту безымянную сестричку.

Наташа подалась к нему, чтобы поцеловать и поскорее сказать, что тоже его любит, и так сколько времени потеряно, но Глущенко вдруг резко отодвинулся, поднялся со стула и отошел в другой угол.

– Молчи, Наташа, – почти выкрикнул он, – ничего не будет.

– Что?

Она тоже встала, чувствуя, что надо срочно что-то делать, ловить ускользающий шанс, найти единственное верное слово, но уже понимала, что ничего не получится.

– Молчи, прошу тебя. Я поддался слабости, сказал то, чего не нужно, но не наказывай меня за это, пожалуйста. Прости! Наташа, да, я люблю тебя. Это правда. Но это все.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она и опустилась на стул, чувствуя, как он не хочет, чтобы она приближалась.

– Тогда, наверное, не стоит предлагать тебе дружбу?

– Не стоит.

Наташа достала из ящика буфета пачку сигарет. Закурила сама, Альберт тоже угостился.

– Тебе сейчас лучше воздержаться от курения, – сказал он.

– От эмоциональных потрясений мне тоже лучше воздержаться, и что дальше?

– Да уж, неподходящий момент.

– Более чем.

– Я просто должен быть один. Иначе никак. Да знаю я, что свинья, Наташа, нечего на меня так смотреть. Надо было молчать в тряпочку, а не лезть со своей любовью.

– Да нет, нормально ты все сделал. Я бы все равно начала надеяться, мечтать, всякое такое, голову бы ломала, любит – не любит, завлекала бы тебя… А ты раз – и все! Четко, по-хирургически. Я тогда на клиническую базу попрошусь, чтобы мы с тобой не встречались.

Глущенко ничего не ответил. Наташа быстро убрала со стола. Времени обсуждать совсем не оставалось – Глущенко вызвал такси по телефону, и сейчас оно должно было подойти. Странно, но Наташа не чувствовала отчаяния и опустошения, больно и грустно, да, но в то же время она была и счастлива.

– А ты мне не скажешь, почему мы не можем быть вместе? – спросила она, когда вошли в лифт.

Альберт Владимирович отрицательно покачал головой.

– И устранить эту причину нельзя?

– Я пытался, и ничего не вышло. Пожалуйста, не выворачивай меня наизнанку.

Порядок исследования доказательств бывает иногда чрезвычайно важен, но, как выяснилось, не в деле Мостового. Тут свидетели разрозненные, их показания друг на друга никак не влияют, поэтому конкретно в этом процессе от перемены мест слагаемых сумма не меняется. Если обычное дело – как шахматная партия, где все зависит от расстановки фигур, то суд над Кириллом Мостовым напоминает игру в подкидного дурака. Обвинение заходит – защита, роль которой в данном случае приходится брать на себя суду, отбивает. Интересно, есть ли еще козыри в этой засаленной колоде?

Судя по самодовольной роже Бабкина, он припрятал какой-то туз в рукаве. Хорошо, если так.

Накануне вечером Ирина прошла мимо всех винных магазинов, крепко зажмурившись, и на ночь не выпила ни капли. Что ж, результат не заставил себя ждать – бессонная ночь, полная тревожных мыслей и отчаяния. Она готова вынести нужный приговор, но обвинение должно же хоть что-то дать! Хоть какой-то убедительный аргумент виновности! Лучше всего подошел бы биологический материал, но чего нет, того нет. Или бы хоть второй свидетель не выбыл из строя и подтвердил показания общественно активной старушки. Хоть что-то, потому что по нынешнему состоянию дел к ответственности можно привлекать любого высокого и широкоплечего мужика – он может оказаться маньяком с точно такой же вероятностью, как подсудимый.

Полохов поговорил со своим подзащитным, но вернулся ни с чем. Мостовой категорически отказался признать вину. Что ж, наверное, она тоже не стала бы прислушиваться к советом этого горе-адвоката. Полохов передал Кириллу, что судья обещает сохранить ему жизнь, только вот советский суд гарантий не дает. Так же, как и Валерий…

Мысль оказалась такой горькой, что Ирина расхохоталась. Ну да, Кирилл поверит и признается, и суд с чистой совестью влепит ему вышак, потому что судья поверит любовнику, что тот женится.

А когда Кирилл вместе с судом воскликнет: «Но ты же обещал!», ответ будет симметричный: «Мало ли что я тебе обещал».

Да вопрос и не в том, женится или нет, а в том, что придется переступить через свои убеждения, а точнее говоря, взять грех на душу.

Ирина проворочалась всю ночь, все утро расстраивалась, что выглядит плохо, но чуть опоздавшая Наташа далеко ее в этом превзошла. Девушка была бледная до зелени, с запекшимися губами и растерянным взглядом. Сняв в кабинете вязаную шапку, она быстро повязала на голову шелковый платочек, но Ирина успела заметить следы зеленки у нее на голове. Не дожидаясь расспросов, Наташа сказала, что вчера на нее напали во дворе. Кажется, она получила легкое сотрясение мозга, но готова исполнять свои обязанности.

Усадив Наташу за свой стол, Ирина приготовила ей сладкого чаю. Появилось сильное искушение вызвать «Скорую помощь» прямо в кабинет. А что? Человеку плохо, это видно невооруженным глазом, так что надо ему помочь. Скорее всего, Наташу отвезут в больницу, и, ой, нарушится неизменность состава суда… Ай-ай-ай, какой ужас! Придется либо отложить неизвестно на сколько, либо начинать всю бодягу заново. Дорого, конечно, но жизнь и здоровье человека превыше всего!

Наташа пойдет лечиться, а у Ирины образуется как минимум тайм-аут.

– Да все нормально со мной, – повторила Наташа и засмеялась, – как вы там говорили про обязанности народного заседателя: сидеть и кивать? Так сидеть я очень даже могу, а кивать шишка мешает.

– Пейте чай.

– Вы не находите это очень странным? – вдруг спросила Надежда Георгиевна. – Сначала дядя Коля получил по голове, теперь вот Наташа…

Ирина нахмурилась:

– Простите?

– Ну дядя Коля, который должен быть вместо меня! Тоже его неизвестные хулиганы отоварили накануне процесса.

– Мне сказали, он заболел.

– Он и заболел. Сотрясением мозга.

Ирина подошла к окошку, поглядела в пасмурное белесое утро и на то, как возле лужи внизу толпятся голуби.

– Но дядя Коля еще не успел сесть в процесс, – протянула она, – какой смысл был его вырубать? Нападение на Наташу еще как-то можно объяснить, хоть и с большой натяжкой, а дядя Коля вообще ни при чем.

– Тем не менее факт налицо: два народных заседателя получили по башке, – упрямо сказала Надежда Георгиевна, – честно говоря, у меня нет большого желания пополнить этот ряд, и у вас, Ирина Андреевна, думаю, тоже. Повторенье – мать ученья, знаете ли, поэтому в третий раз злоумышленник может оказаться более искусным и отправит нас на тот свет.

– Что вы предлагаете? – хмуро спросила Наташа.

Надежда Георгиевна приосанилась и по-учительски подняла палец:

– Наших ресурсов явно недостаточно, чтобы выяснить, кто этот злоумышленник и в чем состоит его цель, но мне кажется – она в том, чтобы сорвать суд. Поэтому единственным выходом представляется довести процесс до конца и вынести приговор. Только так мы можем его обезоружить. Мне очень хочется отправить вас к врачу, Наташа, но если вы можете сидеть, то давайте лучше продолжим.

– Так и я о чем, – фыркнула Наташа.

Надежда Георгиевна тяжело вздохнула и легонько погладила девушку по плечу.

– Да, это в духе времени, взывать к чужому героизму, – сказала она с печалью в голосе, – давайте, давайте, через не могу! А черт его знает, как бы я сама поступила на вашем месте… Вы уж простите меня, Наташа.

Ирина вспомнила, что где-то у нее лежат очки с дымчатыми стеклами, остались с лета, и действительно, обнаружила их в последнем ящике письменного стола. Дала Наташе и разрешила дремать на показаниях экспертов, потому что там никаких сенсаций не ожидается. Действительно, свидетельства экспертов в суде ничем не отличались от их заключений, сделанных во время следствия, видно было, что они сделали свою работу обстоятельно и добросовестно, не подкопаешься. Да, заколка кустарного производства, подобные изделия в СССР не импортировались. Да, представленный образец идентичен зажиму для волос, зафиксированному на фотографии. Да, волос по групповой принадлежности совпадает с волосом жертвы. Нет, ни товаровед, ни биолог ничего не положили на чащу весов правосудия. Более детальная судебно-биологическая экспертиза не проводилась, потому что заколку нашли после похорон девушки, и негде было взять образец ее волос, чтобы подтвердить или опровергнуть сходство с обнаруженным на заколке.

Во время обеда Ирина взяла в канцелярии пару стульев, и они с Надеждой Георгиевной соорудили Наташе подобие лежанки. Вместо подушки использовали пальто директрисы, а своим Ирина ее прикрыла. Девушка клялась, что чувствует себя отлично, но видно было, что она очень устала. Она уснула, как только прилегла, Надежда Георгиевна отправилась курить, а Ирина постучалась к Валерию.

Увидев ее на пороге, Валерий радушно улыбнулся и показал глазами на стул. Ирина села, сохраняя чопорный и официальный вид.

– Хорошо, что зашла. – Валерий захлопнул папку, которую просматривал, бросил ручку в стаканчик, откинулся на стуле и, сложив руки на груди, стал внимательно смотреть на Ирину. На душе потеплело – именно так Валерий глядел на нее в самом начале их романа.

И она потупилась, смутилась точно так же, как раньше.

– Что ж, тебе везет, – продолжал Валерий, – не успели мы отправить телеграмму в часть, где служил Мостовой, как они предоставили нам целого замполита.

Ирина присвистнула. Подобная оперативность казалась фантастической. Наверное, есть ему что рассказать, раз так торопится. Замполит тем более, не командир. Как начнет выдавать пустую породу про политическую незрелость, как припомнит все грешки матроса Мостового… Еще и задвинет речугу от имени всех вооруженных сил, чтобы Кирилла непременно расстреляли и смыли кровью позорное пятно с доблестного военно-морского флота, который Мостовой имел неосторожность осквернить своим присутствием. Зря она направляла ходатайство к месту воинской службы. По существу дела этот замполит ничего не прояснит, а дурные сомнения посеет.

– Ты определилась, Иринушка? – спросил Валерий тихо.

Она только кивнула в ответ.

– Больше не будешь нападать на свидетелей?

Ирина засмеялась:

– У нас сейчас профессор психиатрии будет выступать, на такого нападать опасно. Оглянуться не успеешь, как окажешься его пациенткой.

– Вот профессор входит в дверь, тычет пальцем: «параноик» и поди его проверь! – процитировал Валерий. – А если серьезно, Ирочка, не нужно придираться к такому специалисту. Это дурной тон.

– Я и не собиралась.

– И курицам своим скажи, чтобы не кудахтали. Кстати, у тебя эта девка, что помоложе, нормально себя чувствует? Вид больно помятый…

Ирина замерла. Вот прекрасный момент, чтобы снять с себя ответственность. Сказать Валерию, что у Наташи сотрясение мозга, и просто ждать, что последует дальше.

– Перебрал вчера человек, с кем не бывает, – она принужденно засмеялась, – проспится и будет как новенькая.

– Фу…

– Хирурги, они такие.

– Все равно противно, когда женщина пьет. Не выношу этого.

Ирина почувствовала, что краснеет.

– Ладно, пойду работать.

Она встала, а Валерий вдруг тоже вскочил, распахнул перед ней дверь и еле слышно прошептал на ухо: «Вечером заеду».

Профессор оказался мужчиной лет пятидесяти, слепившим себя с хрестоматийного образа русского интеллигента второй половины девятнадцатого века. Костюм-тройка того фасона, который можно видеть в бронзе на любом памятнике Владимиру Ильичу Ленину, сидел на профессоре идеально, а к нему прилагался ленинский же хитроватый, но добрый прищур и прекрасная лысина. Бородки, правда, не было. Сразу стало ясно, что больше всего на свете профессор любит слушать самого себя, а слова «батенька», «отнюдь» и «вестимо» не являются для него архаизмами.

Не дожидаясь вопросов, он прочитал целую лекцию о том, что такое вменяемость, и к собственно делу перешел с неохотой. Документы для экспертизы были предоставлены все, в полном объеме, включая карточку из детской поликлиники и выписку из роддома. Гражданин Мостовой ранее у психиатра не наблюдался, на учете не состоял, призываясь в армию, был осмотрен психиатром и признан годным к воинской службе, иными словами, в течение жизни эпизодов психических нарушений зафиксировано не было. Во время стационарной экспертизы гражданин Мостовой отличался упорядоченным поведением, был дисциплинирован, аккуратен, заботился о своем внешнем виде, ориентировался во времени, пространстве и собственной личности. Острого психотического расстройства во время пребывания в стационаре тоже не зафиксировано. Таким образом, гражданин Мостовой может отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими, то есть является вменяемым.

Ирина вздохнула. Действительно, спрашивать не о чем. Экспертиза проведена добросовестно, в полном соответствии с законодательством и нормативными актами. Фраза про психопатические особенности личности погоды не делает, так что отнимать время у занятого человека не нужно. Можно быть тысячу раз психопатом и никого не убивать, а можно и наоборот.

Для процесса важно только одно – Мостовой вменяем, значит, его можно судить, и как раз этот момент профессор убедительно доказал. Пожалуй, сейчас это единственное, что известно точно.

– А вам не кажется, что в положении Мостового было бы выгоднее симулировать психическое расстройство? – вдруг спросила Наташа.

Профессор пожал плечами и улыбнулся добренько, совсем по-ленински:

– Это не так просто, как вам кажется. Собственно, чем заканчиваются подобные попытки, вы можете прочесть в книге «Золотой теленок», если угодно.

– Ну он мог хотя бы попробовать, все же принудительное лечение лучше… – Наташа покосилась на подсудимого и понизила голос, – лучше, чем то, что ему грозит.

Профессор развел руками:

– За время нашего общения я успел понять, что Кирилл Мостовой – очень гордый человек, он ни за что не стал бы кривляться перед нами. С первого дня он был убежден, что попал к нам благодаря нелепому стечению обстоятельств. Вероятно, суд не должен принимать во внимание предположения, но все же я должен заявить, что, по моему мнению, данный молодой человек невиновен.

Ирина вытаращила глаза. Такое бывало редко, чтобы благополучный и успешный человек вставал на защиту обреченного.

– Вот именно, предположения не учитываются, – тут же отреагировал Бабкин.

Ирина постучала кончиком ручки по столу:

– Мы действительно не рассматриваем предположения, но все же расскажите суду, почему у вас сложилось такое впечатление.

– Видите ли, – оживился профессор, – по долгу службы мне приходится много общаться с убийцами и прочей подобной публикой. Кому-то проводил экспертизу, кто-то попадал в сферу моего внимания из-за чисто научного интереса. К сожалению, или, наоборот, к счастью, у нас еще мало материала, чтобы делать определенные выводы, а тем более давать практические рекомендации, но из того массива данных, что есть, все же вырисовывается некий психотип серийного убийцы. Да, он пока еще очень расплывчат, предстоит колоссальная работа, чтобы его уточнить, и трижды колоссальная, чтобы доказать истинность наших предположений, но как бы ни был смутен собирательный образ серийного убийцы, Кирилл Мостовой под него не подходит.

– Вот как? – ощерился Бабкин. – Не угодно ли вам будет, чтобы мы сейчас же освободили подсудимого?

– Зачем вы ерничаете, молодой человек?

– Но он же не подходит под ваш смутный образ, стало быть, ни в чем не виноват. – Бабкин картинно развел руками. – Я не профессор, но и то понимаю, что необходимо теорию основывать на фактах, а не факты подтасовывать под теорию.

«Надо же, – усмехнулась Ирина про себя, – а я, дура, думала, это фундаментальный принцип советских общественных наук».

– Молодой человек, я отвечаю на вопрос судьи.

– Когда мы докажем виновность подсудимого, вы сможете включить его в свои исследования и скорректировать ваш трафарет, – схамил Бабкин, – а пока что ваши догадки никого не интересуют.

Но профессора оказалось не так-то просто обескуражить:

– Выше я уже сказал, что наши исследования далеко не полны и результаты не могут быть использованы в практической работе, – терпеливо повторил он, – но всех серийников, с которыми мне пришлось иметь дело, объединяла одна черта – они ничтожны. Низкий интеллект, скудость интересов, эгоцентризм, безучастность к общественной жизни – вот характерные черты маньяков, а Мостовой не обладает этими чертами ни в малейшей степени. У него все в точности наоборот. Интеллект намного выше среднего, огромная эрудиция…

– Тем не менее к общественной жизни он безучастен, – хмыкнул Бабкин.

Профессор картинно откашлялся и выдержал эффектную паузу.

– Молодой человек, – сказал он с напором, – Кирилл Мостовой служил на подводной лодке, и мне представляется, что когда гражданин рискует жизнью ради Родины, это высшая степень участия в общественной жизни.

Валерий приехал в одиннадцатом часу вечера, когда Егорка давно заснул. Как обычно перед визитом любовника, Ирина вылизала квартиру до блеска, приняла душ и надела лучшее белье. Настроение было прекрасное: раз Валерий стал приходить в выходные и по вечерам, то скоро совсем уйдет от жены. Правда, на его месте Ирина не стала бы тянуть резину, заставлять бедную женщину терзаться из-за неурочных отлучек мужа, а быстро обрубила бы концы, но, видно, мужчины совсем другие – пока окончательно не истреплют нервы жене и любовнице, принять решение не способны.

Как назло, ничего интересного в холодильнике не обнаружилось, но Ирина успела навертеть блинчиков – свое коронное блюдо, и из сухарей приготовила пирожное-картошку, благо Егорка не любит пить какао, и оно всегда в доме есть.

Только Валерий пришел хмурый и не заинтересовался ни кулинарными изысками любовницы, ни ею самой. Быстро сняв куртку, он проследовал в кухню и без разрешения закурил. Ирина молча открыла форточку и подала пепельницу, с тоской покосившись на мокрые следы от ботинок Валерия. Когда-то она с энтузиазмом приняла идею, что разувать гостей и предлагать им тапки – дурной тон, но люди все равно снимали обувь, не решаясь ступить на ее идеально чистые полы, а вот Валерий сразу освоился. Почему-то Ирине вдруг стало неясно, почему какой-то чужой мужик натоптал и уселся у нее на кухне. И курит еще!

Она энергично потерла лоб ладонью, отгоняя наваждение. Это Валерий, любимый человек, будущий муж…

– Надеюсь, ты не приняла во внимание бредни старого идиота?

Она пожала плечами и занялась кофе.

– Ира, почему ты его сразу не заткнула? Он кто – следователь? Прокурор? Адвокат? Кто?

– Конь в пальто.

– Вот именно! Он всего лишь эксперт и должен был сказать только одно – вменяемый подсудимый или нет. Все! Высказал свое авторитетное мнение – и вали на хрен со свидетельского места!

Ирина поставила перед любовником чашечку кофе и подвинула блюдо с пирожными. Все-таки старалась, сделала праздничное блюдо практически из ничего, жаль будет, если он даже не попробует.

– Как-то неожиданно он выдвинулся со своей инициативой, – улыбнулась она, – и так гладко вещал, что мне буквально некуда было вклиниться заткнуть его.

– Однако ж Бабкин сумел, – буркнул Валерий.

– Ну так то Бабкин! Специалист! Ладно, ничего страшного не произошло. Ну дала я дедульке трибуну поделиться своими гипотезами, так на пользу науки только. Практической ценности его изыскания не имеют, а человеку приятно. Мне кажется, что в узких психиатрических кругах его не больно-то слушают.

– И тем не менее он должен был понимать, что явился не на научную конференцию, а в суд! – Валерий закурил новую сигарету, так и не притронувшись к пирожным. – Вот напишу ему на работу отношение, будет различать в следующий раз, куда идет!

Ирина вдруг замерла от простой и ясной мысли: она так хотела замуж, так мечтала связать свою судьбу с этим человеком, что ни на секунду не задумывалась, что он собой представляет. Это Валерий, красивый мужчина, умный, при должности, достойная цель и приз, которого надо добиваться во что бы то ни стало. Совершать неблаговидные поступки, да что там лукавить перед самой собой – обречь человека на смерть ради… Ради чего? Чтобы стать женой труса, который позволяет любимой женщине рисковать не только совестью, но и репутацией, лишь бы только получить новую должность. Валерий спокойно мог взять себе это дело и вынести тот приговор, который нужно, но он испугался и на всякий случай решил подставить возлюбленную.

Господи, как же хочется выпить… Вино быстро подарит надежду на счастье, на второго ребенка, найдет Валерию достойное оправдание и заставит поверить, что он любит и женится.

– Что притихла, Иринушка? – Валерий ласково улыбнулся. – Не переживай, идеально такой процесс никто не смог бы провести, и ты права: чем больше учтено обстоятельств, говорящих в защиту подсудимого, тем меньше риск отмены приговора. Я тебя недооценил, моя дорогая.

– Что правда, то правда, – усмехнулась она.

Валерий притянул ее к себе и жарко поцеловал. Ирина не успела сказать, что ничего не хочет, как очутилась в ванной. Любовник нагнул ее над стиральной машинкой и быстро приступил к делу. Раньше ей нравился такой натиск, не физически, конечно. Просто в этой стремительности Ирине виделся некий комплимент – она так возбуждает Валерия, что не нужны дополнительные ласки. Но сегодня она чувствовала только тяжесть его тела, жаркое влажное дыхание на затылке, жесткую алюминиевую крышку стиральной машинки – и почему-то думала лишь о том, что любовник так и не снял уличной обуви.

Закончив, Валерий быстро привел себя в порядок, вернулся в кухню и закурил, блаженно улыбаясь: «Как же мне было сейчас хорошо с тобой, Иринушка».

Улыбка показалась Ирине сальной. Она видела, что сегодня он остался доволен много больше обычного, и, наверное, сейчас самый подходящий момент предложить ему остаться, но молчала. Покурив, Валерий собрался уходить, провернул перед зеркалом свой обычный ритуал контроля улик, расцеловал ее, но на пороге вдруг остановился:

– Слушай, Иринушка, забыл тебе сказать… Впрочем, ты и сама бы догадалась! Завтра будет свидетельница по заколке, так вот, не нужно ее сильно расспрашивать, договорились?

– Не поняла.

– Ира! – Валерий развел руками. – Просто не надо углубляться в дебри, и все.

– Ладно, не будем углубляться.

Закрыв дверь, Ирина вернулась в кухню и распахнула дверцы буфета, хотя прекрасно знала, что там пусто. Выпить хотелось невыносимо. Хуже, чем когда болит зуб, а анальгина нет. «Когда болит зуб, моя дорогая, – сказала она громко, – надо не анальгин жрать, а идти к врачу. Иначе так и будешь терпеть, а потом останешься с пустым ртом!»

Она легла в кровать, предвидя новую бессонную ночь, но неожиданно выключилась, как только голова коснулась подушки.

Надежда Георгиевна привыкла доверять профессорам, поэтому, когда эксперт-психиатр заявил, что считает Мостового невиновным, на сердце отлегло. Теперь можно с чистой совестью настаивать на оправдательном приговоре и не мучиться сомнениями, кого там видела глазастая старушка, как заколка попала под диван Кирилла и прочими мелочами.

После заседания она отвезла Наташу домой на такси и осталась ненадолго – сбегала в магазин, где, к счастью, как раз «выбросили» вполне приличных кур, сварила девушке еды, чуть прибралась в и так очень чистенькой квартирке. Не обошлось без легкого укола зависти – Наташин дом выглядел как раз так, как она мечтала обустроить собственное жилье. Как прекрасно все же иметь папу-академика!

Надежда Георгиевна надолго притормозила у полок с книгами. Зарубежные авторы, классика, детективы, чего только нет… Анька бы просто с ума сошла от восторга, увидев эту роскошь!

Тут Надежда Георгиевна спохватилась и вернулась ухаживать за девушкой. Бедняжка не только неважно себя чувствовала, но и явно грустила. Был момент, когда на глазах ее показались слезы, но лезть к человеку в душу Надежда Георгиевна побоялась.

Она приготовила чай, поставила возле изголовья вазочку с карамельками, зная, что иногда конфетка помогает от печальных мыслей, и поехала домой, обещав заехать завтра утром. Только в автобусе она сообразила, что надо было отвезти Наташу к себе домой.

Впрочем, хорошо, что она этого не сделала. За всеми этими судебными делами Надежда Георгиевна совсем забыла о триумфальном возвращении бабушки из санатория. Въезд императрицы должен был состояться завтра, а сегодня Аня металась по дому, наводя порядок.

– Где ты ходишь? – с порога набросился муж.

Пробормотав: «Судебные издержки», Надежда Георгиевна стремительно переоделась в домашнее и включилась в процесс. Нельзя нарушать непреложное правило семьи Красиных: когда человек возвращается из поездки, его должен встречать стерильный дом и праздничный обед. Аня молодец, убралась на славу, а с едой надо что-то решать. Слава богу, она догадалась и для себя курицу взять, не только для Наташи! Естественно, в каждом блюде, которое она сейчас приготовит, будут выявлены мелкие недочеты, но традицию надо соблюдать любой ценой.

Кухонная возня затянулась почти до полуночи, и когда Надежда Георгиевна закончила, муж давно спал. Она легла к нему под бочок, обняла, послушала ровное дыхание, и вдруг в голову пришла непрошеная мысль о том, как, в сущности, несправедливо устроен быт. Она работает не меньше мужа, а получает так даже и побольше, но домашние хлопоты все на ней. Алексей дай бог, если раз в месяц вкрутит лампочку. Ну ладно, она жена, а Анька с Яшей? Оба дети, оба учатся, но дочка должна помогать по дому, а сын – нет. Конечно, он вырос идеальным, потому что мальчик, и никто его ничего не заставлял делать. Приноси себе пятерки и с умным видом выдавай правильные рассуждения – вот и все, ты молодец. Не то с Аней. Аня – «ты же девочка», значит, помогай матери хозяйничать. Ладно бы отец был простой мужик, ковырялся в гараже, стругал и пилил или хоть собирал всякие радиоприемники и приобщал сына к своим мужским занятиям, тогда было бы справедливо. Или сын подрабатывал бы на полставки, как хотела та погибшая девушка-студентка.

Так, ладно, хватит думать о несовершенстве мира, есть вопросы поважнее. Дима Шевелев. Такой открытый и приятный парень, полярник, он тоже совсем не подходит под тип серийного убийцы, как его описал профессор. Но зачем тогда Павел Дмитриевич ввязался в это дело? Надежда Георгиевна повернулась на спину и уставилась в потолок. Ради второго сына… Он связался с рокерами, ушел на дно, и очень может быть, что сердечная недостаточность на самом деле не что иное, как передозировка наркотиков. Это то, что известно ей, а отец наверняка знает гораздо больше об обстоятельствах гибели сына. Вдруг он считает, что Кирилл Мостовой прямо виноват в Мийкиной смерти, и теперь ему мстит? Официально наказать, по закону, не получалось, чтобы не опорочить память Мийки и самого Шевелева, не справившегося с воспитанием детей, а теперь вот представился случай. Как подло мстить чужими руками… Ну не можешь ты успокоиться, пойди сам, открыто, вызови на честный бой, а не подстрекай других из своего безопасного кабинета!

Только на границе сна и яви пришла мысль, что если бы Кирилл увлекался наркотиками, это неизбежно выяснилось бы во время психиатрической экспертизы. И при обыске, кстати, нашлись бы хоть какие-то признаки этого увлечения.

Утром Наташа выглядела немного получше, но зеленый цвет лица и тени под глазами сохранялись. Похоже было, что ночью она долго плакала, но Надежда Георгиевна не стала пытать свою подопечную, просто покормила ее завтраком и помогла спуститься к такси.

Второй день подряд на такси – это было что-то очень странное, «элементы сладкой жизни», Надежда Георгиевна чувствовала себя самозванкой и робела перед водителями. Неприятно, когда прислуживают, от этого она терпеть не могла рестораны и такси, но на общественном транспорте Наташе было бы тяжело.

Собираясь в суд, Надежда Георгиевна положила в сумочку анальгин и цитрамон, а больше она не знала, чем помочь девушке. Наташа бодрилась, заявила, что ей совершенно ясно – Мостовой невиновен, поэтому можно дать покой пострадавшему органу, то есть ни о чем не думать и тихонько дремать, ну а если вдруг что-то радикально изменится, тогда уж она подключится.

Зная ненавязчивый советский сервис, они заказали такси на чуть более раннее время, чем нужно, уверенные, что машина опоздает, но, о чудо, водитель прибыл точно в срок, и в результате они оказались в суде едва ли не первыми. Кабинет Ирины был еще заперт, но секретарша любезно открыла его. Наташа прилегла на свою импровизированную кушетку, а Надежде Георгиевне было чуть неловко находиться в чужом кабинете без хозяйки, и она отправилась покурить, думая, что по раннему времени на черной лестнице еще никого нет.

Спустившись на один пролет, она услышала мужские голоса. Надежда Георгиевна поморщилась, узнав на слух прокурора и председателя суда, того самого красавца, за одним столиком с которым обедала в первый день. Председатель был ей симпатичен, а вот с Бабкиным ни за что не хотелось общаться, поэтому она притихла на своей площадке и не стала спускаться ниже, хотя курить на пороге, когда ты вроде бы и под крышей, и в то же время как бы на улице, гораздо приятнее, чем в помещении.

– Надо было ей больняк взять, – сказал Бабкин внизу.

Надежда Георгиевна знала, что подслушивать нехорошо, но навострила уши.

– Зачем?

– Сами знаете. Больняк – железное оправдание. Я бы заявил ходатайство о заслушивании в отсутствие свидетеля…

– Она его не удовлетворит. Отложит слушание, и вся эта бодяга неизвестно на сколько еще затянется. А так быстро пришла, оттарабанила свое, и свободна.

– Но…

– Без «но». Все под контролем. Ладно, пойдемте, надеюсь, уборщица у меня уже закончила.

Надежда Георгиевна стремительно затушила сигарету, взбежала по лестнице и, кажется, успела заскочить в кабинет до того, как председатель с прокурором ее заметили.

Вероятно, в подслушанном разговоре нет ничего дурного, он даже может не иметь отношения к процессу Мостового. Да, точно, если бы председатель с прокурором что-то замышляли, не стали бы обсуждать свои преступные планы на общей лестнице.

Она хотела поделиться услышанным с Ириной, хоть это и неэтично, но судья опоздала, и до начала заседания не нашлось времени с нею поговорить.

Первым выступал замполит. Это оказался невысокий коренастый мужчина, карманный вариант героя. Глядя на него, Надежда Георгиевна невольно улыбнулась. Бывает, черты лица даются людям от рождения: кого-то бог награждает мужественным подбородком, кого-то, наоборот, хитрыми бегающими глазками, кого-то – чувственными губами. А бывает и наоборот – дается человеку лицо простое, как чистый лист, и жизнь пишет на нем то, что он есть.

Замполит был в гражданском и на первый взгляд казался обычным плюгавым мужичонкой, но спокойный взгляд серых глаз и твердая складка рта интриговали.

Не тратя времени на пустые разговоры, замполит сразу рубанул, что Кирилл был лучшим матросом за все время его службы, и то, что происходит с ним сейчас, – идиотское недоразумение. Мостовой был умным и любознательным, в полном объеме освоил свою воинскую специальность и стал великолепным наставником для молодых товарищей. Дисциплинированный, спокойный, исполнительный – словом, такой матрос, что нельзя желать лучше. Из-за отсрочки он оказался старше по возрасту, чем большинство матросов, но не использовал это преимущество во зло, а, наоборот, подбадривал молодых, помогал им освоиться, в общем, вел себя как настоящий старший брат. Он не был, что называется, душой компании, скорее его можно охарактеризовать как сдержанного человека, но Кирилл прекрасно играл на гитаре и пел, а всем известно, что «тогда вода нам как земля, и тогда нам экипаж – семья». Видимо, в Мостовом сильна была педагогическая жилка, потому что он обучал ребят не только воинской премудрости, но и аккордам.

Замполит высоко ценил этого матроса и настоятельно советовал ему пойти дальше, сделать военную карьеру. Рекомендацию в высшее военно-морское политическое училище он готов был дать в любую секунду, как, впрочем, и все другие офицеры экипажа, если бы Мостовой проявил желание учиться.

Только Кирилл сказал, что видит свое предназначение в творчестве, и отказался.

Надежда Георгиевна покачала головой. Слишком уж идеальным получается образ подсудимого. Какой-то он становится засахаренный, слишком приторный, чтобы быть правдивым. И психиатр-то от него в восторге, и весь Военно-морской флот очарован и плачет горючими слезами, что матрос Мостовой покинул его славные ряды…

– А вы знаете, какую жизнь ведет сейчас ваш эталонный матрос? – поднялся прокурор.

– Я понял, что он сидит в тюрьме.

– Вот именно. Но я не об этом…

– Не знаю, о чем вы, но я говорю о том, что было. Вы спросили, как он служил, я ответил, что он служил отлично. Не могу же я сказать, что раз сейчас он другой, то и раньше было иначе, чем было.

– И все же, – прокурор противно улыбнулся, – вы политический работник и должны понимать…

– Что именно? Что прошлое можно менять в угоду настоящему? Нет, это я понимать отказываюсь.

– Ваш прекрасный матрос после демобилизации ведет странную жизнь, пишет клеветнические стихи, порочащие советский строй, среди которых есть и произведения откровенно религиозного содержания…

– Прискорбно это слышать, но еще раз повторяю: Мостовой был отличный матрос. Какая муха его потом укусила, я не знаю.

– Но именно вы ответственны за воспитание личного состава! – Прокурор надулся и наставительно поднял руку с вытянутым вверх указательным пальцем. Надежда Георгиевна знала за собой привычку к этому жесту и сейчас поклялась больше никогда его не использовать.

– Да. Так и есть, – спокойно сказал свидетель, – мне нужно, чтобы личный состав выполнил боевую задачу, а каким богам он при этом молится – его личное дело. Вы сейчас религию приплели, так я вам скажу одно – если человек готов отдать жизнь за родину, то родина должна ему позволить передать душу туда, куда ему хочется. Богу в руки, или в никуда, или куда-нибудь еще.

– Вы ведете очень странные разговоры.

– Для вас странные. Поэтому давайте остановимся на том, что Кирилл нес службу отлично и никаких странностей за ним никто не замечал.

Надежда Георгиевна старалась не смотреть на подсудимого, чтобы потом не так сильно мучиться, если все же придется вынести обвинительный приговор. Она уже привыкла сидеть так, чтобы взгляд не падал на Кирилла даже случайно, и за весь процесс только пару раз встретилась с ним глазами. Ирина с Наташей, кажется, придерживались той же тактики, а сам Мостовой сидел тихо, и очень легко можно было себе представить, что он и вовсе отсутствует.

И только теперь, когда она увидела, что замполит улыбается Кириллу со свидетельского места и даже незаметно машет ему сжатой в кулак рукой, Надежда Георгиевна поняла, как тяжело парню было все это время сидеть в полной изоляции.

Она щадила свои чувства, не понимая, что подсудимому все это время была нужна поддержка, знак, что его видят и думают о нем…

Надежда Георгиевна набралась духу и посмотрела Кириллу в глаза, ожидая чего угодно – злобы, ненависти, но он только слегка улыбнулся ей в ответ.

После замполита давала показания свидетельница, при попытке пристать к которой Мостовой и был задержан. Это важнейшее, ключевое выступление должно было состояться раньше, сразу после представителей потерпевших, но девушка находилась в командировке, и судья перенесла ее опрос до возвращения, объяснив, что в данном деле порядок исследования доказательств не так важен. Заодно она перенесла показания оперативника, руководившего задержанием, чтобы он выступал сразу после девушки.

Свидетельница, высокая и полная женщина кустодиевского типа, накрашенная слишком ярко для первой половины дня, производила впечатление вульгарной особы. Оказавшись на свидетельском месте, она непрерывно поправляла волосы, стреляла во все стороны глазами и очень охотно рассказывала о своих переживаниях, почти не уделяя внимания фактам. Как она шла вечером одна и боялась, но преодолевала страх, потому что делала очень важное дело – навещала захворавшую коллегу, и ради того, чтобы помочь человеку, готова была на любой риск. Так вот, она шла-шла, источая героизм при каждом шаге, как вдруг ее окликнул молодой человек, и предложил проводить. Она страшно испугалась, «сердце так и зашлось», и растерялась, и прямо не знала, что и делать, и на всякий случай уже простилась с жизнью, как тут выскочили милиционеры и повязали супостата.

Она без колебаний подтвердила, что человек, находящийся сейчас на скамье подсудимых, и есть тот самый супостат.

– Вы сильно испугались? – спросил прокурор.

– Ой, ну что вы! Чуть не умерла со страху. – Свидетельница поправила волосы и кокетливо улыбнулась.

– А вы помните, что он вам говорил?

– Предложил проводить, потому что в районе орудует маньяк. Типа позаботиться обо мне хотел, но я-то знаю, что это значит!

– То есть вы не сомневались в том, что у него злые намерения?

Надежда Георгиевна легонько толкнула Ирину локтем. Если нельзя учитывать предположения профессоров, то нельзя брать во внимание и предположение данной свидетельницы, женщины явно недалекой. Но судья почему-то молчала.

– Ой, ну это понятно! Если бы он просто познакомиться хотел, так зачем дожидался, пока я в арку сверну? Нет, я еле жива была от ужаса, слава богу, милиция подоспела! Вот сколько буду жить, столько буду благодарна ребятам, что мне жизнь спасли!

У адвоката, как всегда, вопросов не возникло, и Надежда Георгиевна ринулась в атаку:

– Скажите, подсудимый брал вас за руку? Или демонстрировал оружие?

– Нет, но…

– Тогда почему вы решили, что у него враждебные намерения?

– А вы что решите, когда незнакомый человек захочет вас проводить?

– Согласна. В критический момент разумнее всего трактовать непонятные намерения как враждебные и защищаться. Вы поступили совершенно правильно, не поверив гражданину Мостовому, но в данный момент вашей жизни ничто не угрожает. Вы – в зале суда, под защитой закона. Зато сейчас от вашего свидетельства решается судьба подсудимого, поэтому я прошу вас сосредоточиться и сказать суду, что вызвало в вас страх: только ли знание, что незнакомым мужчинам доверять нельзя, или действительно агрессивное поведение подсудимого.

– Да что вы меня пытаете! Можно подумать, я вру! Знаете, какого я страху натерпелась, а все равно пришла исполнить свой гражданский долг, будто заново пережила весь этот ужас, не для того, чтобы вы надо мной издевались!

– Свидетель, над вами никто не издевается, – вмешалась Ирина, – вам задают разумные вопросы. Где вы находились, когда подсудимый вас окликнул?

– В арке.

– А он где?

– Не знаю, вроде бы тоже. Да не помню я уже! – плаксиво воскликнула девушка. – Столько времени прошло! Вам-то, конечно, было бы лучше, если бы он меня убил, тут-то вы бы поняли, что у него враждебные намерения. Но, слава богу, есть еще в милиции люди, которые защищают честных людей, а не только убийц!

Больше ничего от девушки не добились, кроме многократного утверждения, что Мостовой твердо хотел ее зарезать и она только чудом спаслась.

Оперативник, вызванный после нее, в общем подтвердил показания свидетельницы. Проводя слежку за Мостовым, он не ожидал такого драматического развития событий и взял с собой товарища из добровольной народной дружины просто для того, чтобы не скучать. Решение это оказалось разумным, потому что в одиночку оперативник вряд ли смог бы задержать такого богатыря, как Кирилл.

Мостовой мирно шел в направлении дома, как вдруг остановился и окликнул девушку, свернувшую в арку глухого двора. Оперативник с товарищем подобрались.

Девушка ответила довольно грубо, но Кирилл не отстал, а последовал за ней в арку. Оперативник сократил дистанцию.

Мостовой шел за девушкой на расстоянии около трех метров, повторяя, что только поможет ей миновать опасный участок, но оперативник прекрасно знал, что верить подобным обещаниям никак нельзя.

Поскольку было известно, что маньяк убивает резко и внезапно, оперативник счел невозможным ждать, пока Кирилл обнаружит свои намерения, и задержал его, как только тот приблизился к девушке на расстояние вытянутой руки. Парень отреагировал спокойно, не сопротивлялся, сразу назвал себя и согласился пройти в отделение. Больше оперативник по существу дела ничего добавить не смог: таскаясь целый день за подозреваемым, он замерз, проголодался и устал, поэтому с радостью сдал задержанного коллегам и отправился домой.

Все гладко, не придерешься… Надежда Георгиевна вздохнула, решив, что судья сейчас отпустит свидетеля, но та медлила, хмурилась, будто пыталась поймать ускользающую мысль, наконец просияла и спросила:

– Где был подсудимый, когда окликнул девушку?

– Как где?

– Где он находился? Зашел уже в арку или оставался на улице?

– Вроде бы на улице еще… Ну да, девушка свернула, а он остановился на улице при входе в арку, окликнул ее, а потом только пошел следом.

– Громко окликнул?

– Мы слышали.

Судья сложила перед собой руки, как отличница:

– Вам не показалось это странным? Зачем кричать на улице, привлекая к себе внимание, когда можно молча зайти в арку?

– Может, он так втирался в доверие, – резонно предположил оперативник, – если бы он молча последовал за девушкой, она могла испугаться и заорать в сто раз громче.

Ирина кивнула:

– Допустим. Тогда давайте уточним другой момент. Скажите, вы вошли в арку следом за Мостовым? Он мог вас видеть?

Оперативник кивнул и заметил, что в тот момент жизнь девушки беспокоила его больше, чем интересы следствия, поэтому о конспирации он почти не думал.

– Значит, он вас видел и все равно решился на преступление? На глазах у двух потенциальных свидетелей?

– Возможно, он нас не заметил или думал переждать, пока мы пройдем.

– Логично. Спасибо, больше нет вопросов.

Тут поднялся прокурор и объявил, что у него вопрос к подсудимому. Судья благосклонно кивнула.

– Подсудимый, вы утверждаете, что просто хотели проводить девушку?

– Да.

– И часто у вас бывают такие рыцарские порывы?

– Нет.

– Кирилл Вениаминович, отвечайте суду более развернуто, – доброжелательно сказала Ирина, – государственный обвинитель интересуется, есть ли у вас обыкновение охранять незнакомых девушек. Случалось ли подобное раньше?

– Вот именно! – перебил прокурор. – Может быть, вы назовете хотя бы одну спасенную вами таким образом даму, чтобы она подтвердила суду ваши благородные намерения.

Мостовой пригладил волосы и улыбнулся:

– К сожалению, не назову. Ни до, ни, естественно, после этого случая я не навязывался в провожатые незнакомкам.

Бабкин самодовольно усмехнулся:

– Вот как? Отчего же вдруг такой альтруизм?

Кирилл медлил с ответом.

– Пожалуйста, Кирилл Вениаминович, скажите, зачем вы последовали за свидетельницей? – судья ободряюще улыбнулась. – Вам что-то показалось подозрительным? Или девушка понравилась? Была же какая-то причина.

– Да, причина была, – Мостовой опустил взгляд, – дело в том, что как раз в тот день я узнал, что какая-то девчушка из нашей тусовки погибла от руки маньяка.

– Кто вам это сказал?

– Не помню, да и неважно это. Просто говорили, что убили девочку, и вроде как она была нашей фанаткой. Я расстроился и почувствовал что-то вроде вины.

– Почему?

– Ну как… Понимаете, я пишу стихи и песни и, к сожалению, не могу без этого. Это главная необходимость моей жизни, и то, чтобы люди слышали меня, мне тоже очень важно. Только я никогда не хотел, чтобы мое творчество стало для кого-то образом жизни, понимаете? Я хотел помогать ребятам понять мир, но ни в коем случае не заменять его. В конце концов, это всего лишь песни, и ради них совсем не нужно ни от чего отказываться. Нельзя мне с этого места говорить такое, но тем не менее: я подумал, что вдруг, если бы девочка не увлекалась моими песнями, то сидела бы дома и осталась жива. Получается, я, взрослый человек, пою о высоком и хорошем, а сам веду детей куда-то черт знает куда, как гаммельнский крысолов.

– Подсудимый, ваши духовные искания не имеют отношения к делу, – перебил Бабкин.

– Простите. Короче говоря, я был в расстройстве чувств и захотел сделать что-то хорошее, – усмехнулся Мостовой, – сделал. И вот я здесь.

Машинистка, обладательница заколки, и понятые, присутствовавшие при опознании Мостового, в суд не явились, чего и следовало ожидать. И так слишком долго все шло гладко. Ирина объявила перерыв на час, обязав адвоката принять надлежащие меры для обеспечения явки свидетелей.

Показания оперативника немного обескуражили ее: за всей этой суетой с заколками, опознанием и развенчанием мифа об изнасиловании несовершеннолетней Дементьевой она совсем забыла, что Кирилла взяли практически с поличным. Действительно, с чего бы вдруг ему заботиться о незнакомке? Да, в подворотне опасно, кто бы спорил, но в Ленинграде миллион таких подворотен. На каждом шагу. И в каждую то и дело сворачивает девушка. Всех не спасешь.

Допустим, он хотел познакомиться… Но почему выбрал для этого столь странное место? По показаниям оперативника, они около ста метров шли по сравнительно оживленной улице – тысячу раз можно было подкатить и спросить телефончик, пока девушка в окружении людей чувствует себя в безопасности.

Вдруг она ошибается, считая Кирилла невиновным? Среди кучи зыбких догадок есть два непреложных факта: Мостовой приставал к девушке в глухом дворе – раз, и в кармане у него был нож – два.

Ирина помассировала виски кончиками пальцев. Если бы еще Валерий на нее не давил, если бы не требовал признать подсудимого виновным, она бы более взвешенно отнеслась к оценке доказательств. Но такова уж человеческая природа – действие равно противодействию, а иногда и меньше его.

Она уложила Наташу на составленные вместе стулья, приготовила ей чаю с сахаром и подумала, что надо было объявить перерыв до завтра, чтобы бедняжка как следует отдохнула дома. Но она была так поглощена внезапно нахлынувшими сомнениями, что совсем забыла о больной голове своей заседательницы.

– Глупости, – вдруг сказала Надежда Георгиевна, быстро входя в кабинет с банкой чистой воды, – ничего он не собирался, это пьяному ежику понятно.

– А мне нет, – вздохнула Ирина.

Надежда Георгиевна взглянула на нее с жалостью и сунула в банку кипятильник:

– Да эта кобыла интересничает, вот и все. Вы ее видели?

Ирина кивнула.

– Огромная бабища, толще меня.

– Ну так и Мостовой у нас не дистрофик.

– Ирина Андреевна, дело не в том, справился бы он с нею или нет. Вы фотографии погибших девушек видели? Они все как на подбор высокие и стройные, я бы даже сказала, воздушные. Все до единой! Одна-две – еще можно объяснить случайностью, но шесть – ни в коем случае. Можно с уверенностью сказать, что нашего маньяка привлекает определенный тип внешности, совершенно отличный от внешности последней свидетельницы.

– Ну да, – подала голос Наташа, – с чего бы он вдруг переключился на бомбовоза?

Ирина опустилась на стул:

– То есть показания этой дамы не возбудили в вас сомнений?

Надежда Георгиевна покачала головой и сноровисто разлила закипевшую воду по чашкам, куда Ирина уже насыпала порошка из Наташиной шикарной банки кофе. Там оставалось на донышке, и Ирина с грустью подумала, что совсем скоро процесс закончится, и эти женщины уйдут из ее жизни навсегда.

– Слушайте, – Надежда Георгиевна вдруг прикрыла дверь, подошла совсем близко к Ирине и понизила голос, – мне только непонятно, почему Бабкин хотел спровадить свидетельницу на больничный. Я случайно утром подслушала его разговор с председателем…

Сердце Ирины екнуло.

– И что сказал председатель? – резко перебила она.

– Сказал, что не нужно, пусть выступит. Непонятно только, чего прокурор боялся, потому что если кто выступал в пользу обвинения, так это она…

Ирина промолчала. Директриса ошибается, Бабкин с Валерием говорили про владелицу заколки, или про понятую, и, похоже, помпрокурора победил, недаром они не явились в суд к назначенному времени.

Больничный лист у нас – железный аргумент, очень просто получить его и, прикрываясь им, до бесконечности играть в прятки с правосудием. Как в суд, так понос.

Наверное, речь шла о понятой – если она покажет, что к Мостовому подсадили какую-нибудь мелочь типа давешнего замполита, это может стать основанием для оргвыводов.

По измученному лицу Наташи было видно, что она хочет спать, поэтому Ирина, быстро выпив кофе, отправилась с директрисой на перекур, оставив девушку одну в кабинете и выключив свет.

Она хотела прогуляться до кафетерия, но остановилась во дворике, с удовольствием подставив лицо полуденному мартовскому солнцу и нюхая кислый дым от сигареты Надежды Георгиевны. Бабкин курил в отдалении, за кустом, как наказанный, Полохов, вместо того чтобы работать с подсудимым, скрылся в столовой. «Ну и придурок, господи, – меланхолически подумала Ирина, – если ты с прокурором заодно, то после таких свидетельских показаний надо вцепиться в горло подсудимому и не выпускать, пока тот не даст признание, а ты котлетки трескаешь. Да уж, лучше иметь умного врага, чем союзника-идиота…»

Тут к ним подошел замполит и стрельнул у Надежды Георгиевны сигаретку. Ирина улыбнулась, с удовольствием заметив, что он ниже ее почти на целую голову.

Такое фантастически стремительное появление свидетеля объяснялось просто: замполит находился в Ленинграде в очередном отпуске. В части, куда послали телеграмму из суда, видимо, служили ответственные люди, обладающие стратегическим мышлением. Они быстро поняли, что отряжать целого офицера для дачи показаний в гражданском суде – то еще удовольствие и совершенно незачем этим заниматься, когда в Ленинграде лоботрясничает прекрасный свидетель. Убывая в отпуск, офицер обязан оставить координаты для экстренной связи, поэтому найти замполита не составило труда. Бедняга испугался, что его отзывают обратно на службу, но, узнав, что всего лишь надо явиться в суд, понесся туда как на крыльях.

– Вы уж постарайтесь, – сказал замполит неловко.

– Уж постараемся.

– А можно ему передачку?

Ирина не успела ответить, как во двор влетела невысокая полная женщина с роскошными волосами пшеничного цвета и накинулась на директрису:

– Надеждочка Георгиевна! Слава богу, вы тут! – воскликнула она. – Ой, здрассти…

– Здравствуйте.

– Можно я у вас украду Надежду Георгиевну? Это очень важно!

Не дожидаясь разрешения, вновь прибывшая потащила директрису на другой конец дворика, где стала что-то объяснять, горячась и бурно жестикулируя.

Ирина повернулась к замполиту, чтобы объяснить насчет передач, но обнаружила, что он как зачарованный наблюдает за перепалкой женщин.

Сообразив по обескураженному виду директрисы, что у нее возникли крупные проблемы, Ирина сказала, что предстоящее заседание будет коротким. Скорее всего, свидетели не явятся, и суд объявит перерыв до завтра, так что Надежда Георгиевна сможет заняться своими делами.

Но одна свидетельница все же явилась. Перед самым началом заседания Валерий перехватил Ирину и шепнул: «Помни, без нажима и любопытства».

Что ж, она и не собиралась ни на кого давить, но, как только машинистка, предполагаемая обладательница второй заколки, заняла свидетельское место, у Ирины возникло мучительное чувство, что она раньше уже видела эту женщину и даже разговаривала с нею.

Ирина знала, что в таких случаях напрягать память бесполезно, ответ приходит сам, внезапно и неожиданно. И все-таки где? Молодая тетка, худенькая, миловидная, тщательно и со вкусом одетая, но какая-то поношенная, что ли… Овал лица уже просел, волосы будто свалялись, взгляд тусклый… Нет, определенно, они знакомы! Только Ирина никогда не пользовалась услугами профессиональной машинистки, она еще в школе по самоучителю овладела слепым методом и прекрасно печатала сама. А какие у них еще могли быть точки соприкосновения? Может, дети ходят в один садик?

Вот память, подводит в самый ответственный момент!

Ирина потерла лоб ладонью.

Машинистка уверенным тоном сообщила, что не помнит, дарили ей заколку или нет. У нее много знакомых, и все чего-то дарят. То одно, то другое, за всем не уследишь. Вроде бы не было у нее такого зажима для волос. А может, и был. Но скорее нет, чем да. Вот чего другое она бы, конечно, запомнила, а такую финтифлюшку – извините.

Ирина сильно сдавила голову обеими руками, надеясь хоть так выжать воспоминание из недр своего капризного мозга. Прямо эпидемия амнезии охватила суд!

Валерий рекомендовал не нажимать на свидетельницу, стало быть, надо отпустить ее, удовлетворившись порцией идиотизма вместо полезной информации. Ну не помнит человек, ничего не поделаешь, оборвалась ниточка, поэтому, товарищ судья, выносите приговор, исходя из других доказательств.

– Вера Тимофеевна, вам понятно, что такое ответственность за дачу заведомо ложных показаний? – спросила Ирина строго.

– Да, конечно.

– Тогда послушайте меня внимательно и ради вашего же блага попытайтесь осмыслить то, что я говорю. Информация по вашей заколке крайне необходима суду для принятия решения, это понятно?

Свидетельница кивнула.

– Эта информация настолько важна, что, не получив ее от вас, я вынуждена буду отправить дело на доследование. Вновь откроется следствие, и вы станете там центральной фигурой.

– Товарищ судья, вы запугиваете свидетельницу, – выкрикнул Бабкин со своего место.

– Нет, я просто информирую, как будет. Проведут биологическую экспертизу волоса, обнаруженного на вещественном доказательстве, на предмет сходства с вашими волосами, проведут у вас обыск, опросят ваших друзей и коллег, устроят очную ставку со свидетелем и много что еще. Поверьте, следствие получит ответы на все интересующие его вопросы.

– Ну пусть получает, мне-то что? – пожала плечами свидетельница. – Что я сделаю, если я не помню.

Ирина ласково улыбнулась:

– А вы напрягите память. Взгляните еще раз на вещественное доказательство и сосредоточьтесь.

Женщина растерянно озиралась. Ирина поймала взгляд, который она кинула на Бабкина, – долгий, тяжелый, и внезапно сообразила, где она видела эту даму. Ну конечно, у помпрокурора, когда единственный раз пришла к нему в гости! Тогда машинистка выглядела, кажется, посвежее. Вроде бы она пришла в качестве девушки кого-то из коллег Бабкина. Но кого? Ирина мало общалась со следователями и оперсоставом вне работы, почти всех знала в лицо, но не запоминала, как кого зовут. Может, она вышла замуж за своего ухажера и ждет ребенка, поэтому Валерий и попросил на нее не давить?

– Поймите, – продолжала Ирина как могла мягко, – наш народ не одобряет напрасной траты своих денег, а когда приходится расходовать кучу сил, времени и средств, чтобы выяснить то, что вы можете сейчас сказать за две секунды, это вызывает закономерное возмущение у государственной власти. За это наказывают.

– Вы снова запугиваете свидетеля! – выкрикнул Бабкин.

– И снова – нет. Я просто разъясняю Вере Тимофеевне ее гражданский долг, ответственность за отказ от дачи показаний и дачу заведомо ложных показаний. Необходимо, чтобы Вера Тимофеевна совершенно ясно представляла свои обязанности перед судом, а также последствия их ненадлежащего исполнения. Лжесвидетельство – это серьезное преступление. Это не просто ай-ай-ай, это следствие, суд и в итоге – реальный срок.

– Вы давите на свидетельницу! – вскочил Бабкин. – Угрозами вынуждаете ее давать нужные вам показания! Если так пойдет дальше, мне придется заявить вам отвод!

Очень даже неплохой вариант ускользнуть от ответственности!

Ирина обвела зал суда глазами. Народу по-прежнему много, но в рядах появились пустые места. Впереди сидят потерпевшие, они стараются держаться вместе. Много людей с блокнотами, видимо, журналисты. Есть среди них молодые, а есть и несколько солидных, хорошо одетых мужчин, а вот ухоженная женщина с безукоризненной прической – известный публицист. Накрашенные губы прихотливо изогнуты, брови насуплены – кажется, ей не очень нравится настырность судьи. Не хочется переделывать ладно скроенную и крепко сшитую историю про рокера-маньяка.

Много пожилых людей, одиноких пенсионеров, которым некуда пойти. В уголке скромно сидит замполит, молодец, не бросил товарища ради законного отдыха. А вот и подруга Надежды Георгиевны, ах, какие чудесные волосы… И глаза сверкают, бедняжка чуть не подпрыгивает на месте от нетерпения. Как там в книге? Знойная женщина, мечта поэта.

Суд должен быть открытым, Ирина это понимала, но не любила публику, поэтому обычно она мысленно как бы набрасывала на зал покрывало невидимости, представляя, будто зрителей нет.

Народ имеет право наблюдать суд, но суд не обязан видеть народ, думала она.

Но люди ждут. Родные ждут возмездия, журналисты – материал, а все остальные просто хотят знать, что страшный убийца пойман и можно снова спокойно ходить по улицам.

Задумавшись, Ирина начала барабанить пальцами по столу, и только сильный тычок Надежды Георгиевны привел ее в чувство.

– Я вспомнила, – громко сказала свидетельница, – конечно, был у меня такой зажимчик! Просто, знаете, я часто помогаю знакомым, и они мне в благодарность дарят всякую ерунду.

– Да, конечно, – Ирина улыбнулась, – у меня самой есть несколько любимых вещиц, а что там еще в ящике валяется, бог его знает…

– Я эту заколку почти не носила, все-таки она детская больше.

– Согласна, – Ирина готова была расцеловать свидетельницу, – а где заколка находится сейчас?

Вера Тимофеевна развела руками и пробормотала, что на этот вопрос действительно не знает ответа.

Зажим был с удовольствием распакован, примерен, найден не слишком подходящим для элегантной женщины и отложен на трюмо к другой бижутерии. Несколько раз машинистка надевала заколку летом: с сарафаном и туфлями-«мыльницами» она смотрелась вполне органично, но в холодное время не годилась и мирно лежала перед зеркалом в специальной шкатулочке вместе с пластмассовыми серьгами, бусами и прочей ерундой. Следующей весной Вера Тимофеевна вспомнила о своей заколке и захотела надеть, но не обнаружила ее в коробочке. Когда она оттуда исчезла, понять было невозможно, потому что зимой машинистка не открывала летний ящичек.

На всякий случай Вера тщательно обыскала всю квартиру – заколка не нашлась. Ирина предположила, что женщина обронила ее на улице, но получила ответ, что это невозможно.

– Я очень аккуратный человек, – сказала она с гордостью, – с детства приучена, что каждая вещь на своем месте.

«Везет тебе», – вздохнула Ирина. Она добилась своей цели, машинистка заговорила, но ясности это не дало, наоборот, хуже все запутало. Кто-то утащил симпатичную заколочку, и где она теперь, одному богу известно. Вера Тимофеевна проявила разумную сдержанность и не рассказала суду о своем маленьком машинописном бизнесе, но Ирина догадывалась, что клиенты ходят к ней на дом. Возможно, какие-то небольшие, но срочные заказы она делает прямо в их присутствии. Вот кто-то и не удержался, прихватил безделушку. Может, возмутился, что машинистка слишком много запросила. Или жене взял, или дочке. Или просто клептоман, почему нет.

Искать теперь эту заколку до морковкина заговенья…

Становится понятным, почему Вера Тимофеевна не хотела признаваться. Оперативники со своими бестактными расспросами распугают ей всех постоянных клиентов и перекроют приток новых – кому нужна машинистка, через которую возникают неприятности с законом, непонятно только, с какой стати Валерий хлопотал за эту акулу бизнеса?

Понимал, что с такими показаниями ничего не остается, кроме как вернуть дело на доследование?

Единственный выход – назначить экспертизу волос. Но тогда, по-хорошему, надо проводить эксгумацию несчастной девушки, третьей жертвы, чтобы взять образцы волос и у нее. Какой удар для родителей…

– Я посторонних в свой дом не пускаю, – вдруг заявила Вера Тимофеевна.

Бабкин дернулся, хотел что-то сказать, но, видно, не нашел убедительного аргумента, чтобы заткнуть свидетельницу, а та вдруг распрямила плечи, приосанилась и поведала суду, что все встречи с друзьями происходят исключительно на кухне, а в комнату имел доступ только один человек, жених Евгений Михайлович Онищенко.

Вот и все. Ирина глубоко вздохнула, как будто вынырнула на поверхность после долгого заплыва под водой. С Кириллом все ясно. Теперь надо думать, что делать с Евгением Михайловичем Онищенко.

Она внимательно посмотрела на Бабкина. Тот сидел ни жив ни мертв, застыл, как человек, наступивший на мину и понимающий, что любое неосторожное движение все погубит. Ирина перевела взгляд на Полохова. Ну, защитник, выполняй свой долг, заявляй ходатайство, действуй, чтобы товарищ Онищенко не остался просто именем на бумаге! Но Полохов молчал. Ирина принялась вертеть в пальцах ручку – она всегда так делала, когда сильно волновалась. Можно отпустить свидетельницу восвояси, и имя вороватого жениха потеряется в стенограмме. Никто ничего не узнает. Отправить дело на доследование, и пусть ребята обставляются как хотят…

Это можно. Это не страшно и не подло, в конце концов, судья не обязана знать, кто таков Евгений Михайлович. Совсем не обязательно тыкать палкой в осиное гнездо.

Надежда Георгиевна неслась вслед за русичкой, удивляясь, как эта полная дама ухитряется развивать такую крейсерскую скорость.

Но ситуация действительно оказалась чрезвычайная. Узнав от Ларисы Ильиничны, что Катя Сырцова пришла утром в школу совершенно убитая, а на переменке спросила русичку, как можно попасть в детский дом или интернат, потому что домой она ни при каких обстоятельствах не вернется, а жить на улице боится, Надежда Георгиевна с большим трудом выдержала заседание. Слава богу, другие назначенные свидетели не явились, и судья отпустила их пораньше.

Надежда Георгиевна так переживала за Катю, что не вникала в происходящее в зале суда, все мысли были о том, как навести порядок в голове бедного ребенка.

Лариса Ильинична поступила неожиданно мудро, не стала читать Кате нотаций, а просто отвела ее к себе домой, напоила чаем и уложила отдыхать, а сама рванула в суд за начальницей, потому что неизвестно, как пойдет дальше. Вдруг действительно придется девочку куда-то определять, и лучше, чтобы директриса сразу подключилась.

Кажется, Лариса боялась, что Катя улизнет, потому что очень спешила, но, войдя в дом, они нашли девочку забившейся в уголок дивана. Катя сидела, притянув к себе тощие острые коленки, будто стремилась занимать как можно меньше пространства, и затравленно глядела на своих педагогов.

Надежда Георгиевна подумала, что после нечаянной пробежки вид у них, наверное, такой, будто они пришли Катю растерзать. Она молча села рядом и обняла девочку.

«Одного ребенка я погубила, – горько подумалось ей, – надо спасти хотя бы этого».

Лариса Ильинична аккуратно повесила на плечики пальто, сброшенное Надеждой Георгиевной, и удалилась в кухню.

Надежда Георгиевна погладила всхлипывающую Катю по спине, свободной рукой накрыла ей ноги своим любимым павлово-посадским платком и огляделась. Русичка жила в коммунальной квартире, но комната у нее была большая, в два окна, с высокими потолками и лепниной, ставшей рельефнее и четче от осевшей на ней пыли. Уютно, чистенько, и вся обстановка какая-то слишком интеллигентная, что ли, для простоватой Ларисы Ильиничны. Никакого хрусталя, ковров и прочего «богатства», наоборот, по аскетичности обстановки это жилье могло бы принадлежать настоящему ученому. Одна стена полностью заставлена книгами. Особого дефицита нет, но много специальной литературы, и корешки не выглядят новыми, и стоят не по размеру, похоже, хозяйка активно пользуется своими книгами. Из-под дивана выглядывает краешек диска «Грация», на котором надо заниматься, чтобы иметь тонкую талию. У Надежды Георгиевны тоже есть такой, правда, она покрутилась на нем пару дней и забросила.

Лариса принесла закипевший чайник, накрыла журнальный столик красивой кружевной салфеткой, достала чашки с кобальтовой сеткой, о каких давно мечтала Надежда Георгиевна, и заварила такой ароматный чай, что слюнки потекли.

Надежда Георгиевна вспомнила, что с утра ничего не ела, и потянулась к вазочке с конфетами, настоящему «Невскому факелу». Скорее всего, родительское искупление детской нерадивости.

– Катюша, съешь конфетку, и тебе полегче станет. Сладкое для мозга полезно.

Лариса Ильинична фыркнула:

– Нет, Катя, лучше не ешь. Поверь, не в мозгах твоя сила.

Девочка подняла зареванное личико с колен Надежды Георгиевны и робко улыбнулась.

– Вот умница. Садись, успокаивайся и расскажи нам, что случилось.

– Меня из дому выгнали.

– Это мы видим. Расскажи нам все с самого начала.

– Не потому что мы такие любопытные, просто нам надо знать, чтобы помочь, иначе мы можем сделать только хуже.

– Вот именно. – Лариса Ильинична подвинула Кате тарелку с бутербродами. – Надеждочка Георгиевна верно говорит. Допустим, мы сделаем, как ты хочешь. Найдем тебе интернат, да в конце концов, я могу тебя оставить здесь. Так я что хочу сказать, жить одной, знаешь ли, не сахар, и я буду очень рада обзавестись такой красивой дочкой.

– Правда? – встрепенулась Катя.

– Правда, но не раньше, чем я точно пойму, что другого выхода нет. У тебя есть свой дом, своя семья, и нужна очень веская причина, чтобы все бросить и идти в приживалки.

– Обещаю, что мы тебя не станем ругать, что бы ты ни сказала. Ни единого дурного слова не скажем, будем только думать, как тебе помочь, и все! Клянусь! Слово директора!

Девочка выпрямилась, отерла слезы, совсем по-детски высморкалась в поданную Ларисой салфетку и начала говорить.

Надежда Георгиевна очень боялась, что Катя признается в половых отношениях или, того хуже, в беременности, и когда выяснилось, что этого нет, на сердце отлегло, но ненадолго. История выходила некрасивая и гораздо более подлая, чем Надежда Георгиевна могла себе представить.

Василий Иванович Грайворонский оказался среди многих мужчин, пленившихся Катиной расцветшей красотой. Он ничего дурного себе не позволял, но заглядывался на девушку, улыбался, в общем, было заметно, что Сырцова ему нравится. К сожалению, это поняла не только Катя. Одноклассники начали посмеиваться, а ей было неприятно. Кате нравился Сережа Козельский, и она боялась, что он не станет за ней ухаживать, если подумает, будто у нее с математиком что-то есть, а главное, юную девушку пугал интерес взрослого мужчины, хоть и выраженный крайне невинно.

Чтобы поставить точки над «i», Катя, когда на переменке принялись строить особенно смелые предположения относительно их с Василием Ивановичем романа, громогласно заявила, что математик глубоко ей отвратителен и с ним она не пойдет даже в голодный год за самосвал блинов.

С целью закрепить успех Сырцова выступила еще и на школьной дискотеке. Василий Иванович пригласил ее на «медляк», Катя оглядела зал и, убедившись, что Сережа Козельский стоит неподалеку и может ее слышать, отказала своему педагогу в танце, присовокупив, что ему пора посещать вечера «Для тех, кому за тридцать».

Сережа стоял хоть и недалеко, но не совсем рядом, поэтому Катя говорила громко.

Грайворонский засмеялся, наклонился к ней, шепнул, что на вечер кому за тридцать возьмет два самосвала блинов, и отошел.

Когда на следующий день математик сказал ей остаться после уроков, Катя приготовилась слушать нотацию, но Василий Иванович говорил с нею невероятно доброжелательно.

Он сказал, что действительно выделял Катю среди других детей, потому что она кажется ему чудесной возвышенной девушкой, с тонкой душой и развитыми духовными устремлениями. Он сразу понял, что она не такая, как все, и понимает, как трудно ей живется среди примитивных людей с их скудными приземленными интересами, и хотел немножко подбодрить девушку, дать понять, что она не одинока, и очень жаль, что она поняла его превратно.

Катя не чувствовала себя одинокой, но возвышенной девушкой ей очень понравилось быть. С этого дня у нее с математиком начался роман – не роман, дружба – не дружба, а именно что чудесные возвышенные отношения. Василий Иванович говорил, что прекрасно видит, что «самосвал блинов» – это просто маскировка, защитный панцирь, чтобы выглядеть как все, а под ним скрывается настоящая Катя, умная, тонкая и ранимая.

Он даже сказал, что у нее математический склад ума, и Катя, неспособная сложить в уме два двузначных числа, подумала – а может, оно и в самом деле так, и стала ходить на дополнительные занятия.

Там присутствовал Сережа Козельский, но теперь главным было не это. Теперь важно было видеть восхищение в глазах Грайворонского и слышать от него, что она – особенная.

Василий Иванович редко оставался с нею наедине, но иногда все же удавалось поговорить с ним без посторонних – задержаться в классе на перемене или немножко пройтись вместе до автобусной остановки. Катя отлично чертила и умела писать ровными печатными буквами без трафарета, поэтому учителя иногда привлекали ее для изготовления наглядных пособий, не стал исключением и Василий Иванович. Оставаясь вдвоем, они сначала говорили об искусстве, Грайворонский пытался открыть Кате мир настоящей литературы, но не слишком в этом преуспел. Катя, с неимоверным трудом осилившая «Преступление и наказание», так и не смогла продраться сквозь первые страницы «Бесов», произведения, по словам Грайворонского, совершенно необходимого в культурном багаже интеллигентного человека, но постеснялась в этом признаться. «Три товарища» Ремарка ей, правда, очень понравились, но она так плакала в конце, когда Пат умерла, что боялась приступать к другим книгам этого автора. Кате нравилась «Динка», «Васек Трубачев» и другие детские книги, а приходилось притворяться, что она в восторге от серьезной и тяжелой литературы. Иначе перестанешь быть особенной и превратишься в примитивную.

То же и с изобразительным искусством. Больше всего Кате нравился Левитан, и вообще репродукции, напечатанные на задних страницах учебника по русскому языку, вполне удовлетворяли ее эстетические потребности, но приходилось закатывать глаза при имени Пикассо и Дали и еще каких-то мужиков, о которых Катя ничего не знала и не хотела знать.

Вскоре Василий Иванович привнес в их общение личные ноты. Он стал делиться с Катей своими переживаниями и даже секретами и ненавязчиво побуждал ее к тому же. Грайворонский рассказал, что отец отказался от него еще до того, как он родился, и эта рана до сих пор не заживает. Потом признался, что на первом курсе от него ушла девушка, единственная любовь всей его жизни, и с тех пор он посвятил себя работе. Когда перед тобой обнажают душу, неудобно не ответить тем же, и Катя призналась, что в последнее время у нее не ладятся отношения с родителями, особенно с мамой.

Василий Иванович сочувствовал, утешал, говорил, что на долю людей с великой душой всегда выпадает много горестей и испытаний и они часто бывают отвергнуты своими близкими. Людям свойственно судить о людях по себе, приземленный человек ждет от других такой же бездуховности, а когда сталкивается с высоким, это вызывает панику и раздражение. Сразу хочется оборвать крылья прекрасной бабочке, чтобы стала таким же муравьем, как ты сам.

Не забыл Грайворонский упомянуть и о том, что Катя выросла красавицей, поэтому мама к ней подсознательно ревнует и наказывает за то, что дочь лучше, чем была она сама. Такое поведение свойственно низким подлым людям, но мать есть мать, тут ничего не поделаешь, надо терпеть, но теперь, когда Катя знает, что дело не в ней, станет легче переносить домашние скандалы.

Главное, пусть знает, что у нее есть старший товарищ, который понимает ее, ценит и всегда поможет.

Несколько месяцев Катя была счастлива. Она не только красавица, но еще и особенная, возвышенная, с духовными интересами. Ну да, с искусством пока еще не очень ладится, но раз у нее появился старший товарищ, доверяющий ей, значит, она действительно не такая, как все. Не просто же так Грайворонский ее выбрал!

Катя чувствовала себя такой уникальной, что даже влюбленность в Козельского стала казаться ей слишком уж простенькой для ее великой души, и Василий Иванович вскоре это подтвердил.

Он сказал, что истинная любовь никогда не дается просто, что она требует от человека полного самоотречения и великих жертв. Не хочет же она выйти замуж сразу после школы?

До сближения с математиком Катя только об этом и мечтала. Высшее образование совсем не манило девушку, она хотела семью и детей, ну, может быть, еще немножко работать медсестрой или парикмахером, чтобы не закисать. Теперь выясняется, что особенные так не поступают. Особенные ждут великих чувств.

Она не влюбилась в Василия Ивановича, но каждый день бежала в школу, мечтая только о том, чтобы увидеть его, поймать восхищенный взгляд и, может быть, улучить момент, чтобы перекинуться парой слов наедине. Катя не замечала, что отношения с мамой становятся все хуже и хуже. Теперь она знала, что мать – первый враг, мечтающий отнять у нее красоту и женственность, и защищалась как могла. Не замечала она и того, что давно перестала свободно выражать свои мысли и не высказывает ни одного мнения, прежде чем узнает мнение Грайворонского. Не понимала, что, став чудесной и особенной, перестала быть самой собой. Главное, что ею восхищается взрослый умный человек.

А потом все потихоньку стало меняться. Сначала Василий Иванович заботливым тоном поинтересовался, не заболела ли она, потому что выглядит очень измученной. Катя понеслась к зеркалу в раздевалку – нет, лицо как лицо. На всякий случай она легла спать пораньше, и все равно на следующий день Грайворонский остался недоволен. Когда удалось в очередной раз остаться наедине, он предположил, что, верно, ее тяготит ситуация дома, поэтому она так плохо выглядит и, кажется, даже набрала вес.

Катя, которая без труда могла спрятаться за лыжной палкой, пришла в ужас и устроила себе разгрузочный день, который вылился в скандал с мамой, пытавшейся накормить дочь силой. Естественно, ничего, кроме желания разрушить ее красоту, Катя в материнской заботе не узрела.

Дальше Василий Иванович стал удивляться, как это Катя может ходить на школьные дискотеки, предаваться столь примитивным удовольствиям. Потом ему не понравилось, что она бегает с подружками в кино на тупые комедии.

Когда Катя в очередной раз не смогла решить простую задачу, Грайворонский, раньше прощавший ей подобные вещи, тяжело вздохнул и произнес: «Кажется, я в тебе ошибался».

Катя растерялась. Пьедестал зашатался, но возвращаться в серую массу было никак нельзя. Она отказалась от дискотек, рассорилась с подружками и даже сменила капроновые колготки на нитяные, потому что Василий Иванович как-то обронил, что в капроновых у нее вульгарный вид. Катя вообще стала гораздо меньше заботиться о своей внешности, ибо шмотками интересуются только мещане и обыватели.

Только Грайворонскому все было мало, и никогда нельзя было понять, что вызовет его гнев. Один раз он оскорбил ее прямо на уроке. Нужно было стереть с доски, Василий Иванович вызвал для этого Катю, заявив, что «вымыть доску – единственная задача, которую Сырцова способна решить на уроке алгебры».

Катя расстроилась, заплакала, но Грайворонский попросил ее задержаться и, ласково глядя в глаза, сказал, что сделал так специально, чтобы никто не заподозрил, будто они друзья. Катя несколько дней летала как на крыльях – все хорошо, но вдруг Грайворонский заявил, что она специально носит туфли на каблуке, чтобы подчеркнуть его невысокий рост. Наверное, ей нравится его унижать. Он ей доверял, открыл душу, а она все это время издевалась над ним и, может быть, даже передавала его секреты своим приятелям.

Что ж, Катя принесла в качестве сменки старые босоножки, и в конце концов получилось вымолить прощение. Некоторое время удалось побыть возвышенной и уникальной и доверенным лицом, но тут Катя обмолвилась, что «Письмо незнакомки» Цвейга – это какой-то бред. На беду, рассказ оказался коротенький, поэтому девочка его одолела, и идея пожертвовать всей своей жизнью ради мужика, который даже имени твоего не знает, показалась ей, мягко говоря, нездоровой.

Идиотизм женщины представлялся Кате настолько очевидным, что она, против обыкновения, не прощупала мнения Василия Ивановича, а рубанула сразу.

Тут-то Грайворонскому и стало ясно, какой убогой и примитивной душонке он распахнул собственную душу! Пытался он пробудить в Кате человека, да без толку!

То ли математик, до сих пор действовавший с филигранным мастерством, немножко пережал, то ли Цвейг подействовал, но Катя вдруг прозрела и поняла: чтобы быть особенной, не надо никому ничего доказывать.

Она достала из шкафа свои самые вульгарные наряды, накрасилась и позвонила Сереге – не хочет ли он с ней погулять. Серега, естественно, хотел. Они посетили презираемую Грайворонским комедию «Жандарм и инопланетяне», поели мороженого, а потом целовались до головокружения. Ни один писатель, художник или иной деятель искусств ни разу не был упомянут во время свидания.

Козельский тоже был любимцем Василия Ивановича, и про него точно можно было сказать «уникальный». Он играючи побеждал на городских олимпиадах и стал бы ценным приобретением для любого математического вуза.

Грайворонский опекал Сергея, занимался с ним дополнительно и не скрывал симпатии к одаренному ученику, но недавно в их отношениях возникла маленькая шероховатость.

Одноклассник Сергея дружил с мальчиком из другой школы, и тот показал ему уравнение, которое в классе не смог решить. Одноклассник тоже спасовал, но не успокоился, а принес пример на урок.

Грайворонский бодро взялся за дело и запутался. Попробовал и так и эдак, ничего не вышло, он сказал, что допущена опечатка, и уже хотел стереть уравнение с доски, как тут поднялся Сережа Козельский и предложил правильное решение.

Он остался любимым учеником, но отношение Василия Ивановича слегка переменилось. Вызывая Сергея к доске, он предлагал ему совершенно зубодробительные задания, а потом подставил с контрольной, исправив правильные ответы на неправильные. К счастью, вмешалась Лариса Ильинична и проследила, чтобы Козельский получил в журнал заслуженную пятерку.

А накануне Грайворонский позвонил Катиной маме и сказал, что дочь слишком интенсивно гуляет со своим одноклассником, так что дело может кончиться очень плохо.

– Да блин! – воскликнула Надежда Георгиевна.

Катину маму можно понять. Когда тебя сначала не пойми зачем вызывают в школу, потом твоему мужу звонит директриса и просит позаботиться о ребенке, не выдвигая ничего конкретного, и, наконец, когда ты донельзя заинтригована, на сцене появляется педагог с ужасными разоблачениями – тут потеряешь способность мыслить здраво! Ничего удивительного, что мама устроила дочери дикий скандал, Надежда Георгиевна так точно сошла бы с ума и сначала открутила Аньке голову, а только потом начала разбираться, что да как.

Возможно, не стала бы орать: «Шлюха, убирайся из моего дома!», но поручиться в этом нельзя.

– Ничего, девочка, ничего, – она похлопала Катю по спине.

Как же обидно понимать, что была лишь пешкой в чужой игре! Стреляный воробей называется, на такой мякине провели, что сказать противно…

Василий Иванович изощренно мстил детям, а она вовлеклась в этот процесс, как последняя дура! Тут Надежда Георгиевна почувствовала, что краснеет. Меньше надо было в учительской трепаться, какая неудалая у нее получилась дочь! Сволочь математик подслушал и сообразил, как надо подойти, чтобы втереться в доверие. Если бы Катя не нашла в себе мужество признаться, Надежда Георгиевна так и глядела бы Грайворонскому в рот, ожидая, какие еще ценные откровения оттуда вылетят.

Лариса Ильинична отправилась звонить Катиной маме, а Надежда Георгиевна сидела обескураженная, приобняв девочку за плечи и не зная, что ей сказать.

Грайворонский – тонкий психолог, знает, какую струнку задеть, чтобы душа зазвучала, запела… Так четко срисовал тревогу своей начальницы, просто фантастика, а ведь она старалась ничем не выдать своего беспокойства, когда заметила Катю на дополнительных занятиях. А может быть, просто он понял, что ситуация с Сырцовой выходит из-под контроля, и действовал по известному принципу: «кто первый доложил, тот и прав». Ну и заодно усилить разлад в семье, почему нет?

Да, Вася молодец, только какая музыка звучит в его собственной душе? Тоскливый вой, что мальчик на первой парте станет тем, кем ты мечтал, но уже никогда не будешь, что красивая девочка достанется ему, а не тебе, и возможности, которые ты уже безвозвратно упустил, все еще открыты сидящим перед тобой детям… Но пока они в твоей власти, ты можешь выпить радость из их сердец, извратить в их душах понятие любви и дружбы, так, чтобы мальчику досталась не живая девочка, а изломанная кукла.

Ну и по-мелкому нагадить тоже можно, чтобы талантливый мальчик остался без медали и отправился не в институт, а в армию.

Понятно теперь, почему Грайворонский ошивается в дружинниках. Не порядок он защищает, просто ему нравится задерживать людей. Власть без ответственности, вот что ему нужно.

Такому человеку нельзя работать в школе, только как от него избавиться? Формально Вася ничего плохого не сделал, наоборот, на хорошем счету. Не экспертизу же назначать, чтобы доказать, что он исправил Козельскому ответы в контрольной.

Она усмехнулась, подумав, что начинает рассуждать, как заправский юрист.

Катина мать примчалась очень быстро, Лариса Ильинична успела только заварить новую порцию чая.

– Ах ты дрянь такая, – завопила мама с порога, – что ж ты меня перед людьми позоришь! Ну-ка, быстро домой!

«Вылитая я, – горько подумалось Надежде Георгиевне, – один в один. Как будто в роддоме нам выдают не только инструкцию, как замучить ребенка, но и специальный словарь».

Катя огрызнулась:

– Никуда я не пойду! Ты меня выгнала, все!

– Еще как пойдешь! Нечего тут спектакли устраивать!

– А ну-ка сядьте! – вдруг гаркнула Лариса Ильинична и подошла к старшей Сырцовой так близко, что та покорно опустилась на диван. – Закрыли рты, открыли тетра… а, тетрадей нет, тогда просто запоминаем. Всегда кончается одинаково!

Мать с дочкой переглянулись.

– Всегда кончается одинаково! – с нажимом повторила Лариса Ильинична так, будто вела диктант. – Примирение между родителями и детьми наступает всегда! Только не всегда до этого примирения доживают и те и другие. Можно подождать пятьдесят лет, разрушить друг другу жизнь, быть несчастными, разбазарить со злости семейное имущество и только потом помириться, хорошо, если с человеком, а не с его могилкой. А можно сделать это прямо сейчас.

– Но она же… – вскинулась мать.

– Она же человек! Просто человек, который не обязан быть таким, как вы хотите. Так я что хочу сказать, вся жизнь не такая, как вы хотите, почему ваша дочь должна быть исключением? А ты, Катя, тоже думай головой. Мать тебе не враг, просто сильно за тебя боится.

Вот в чем суть, вздохнула Надежда Георгиевна. Убивает все страх. Мы так боимся, что дети нас разочаруют, что поддаемся панике и начинаем искоренять то, что еще не выросло, а пороки – как сорняки, чем больше выпалывать, тем лучше растут.

Лариса Ильинична подошла к двери:

– Надеждочка Георгиевна, а вы ж хотели у меня рецепт огурцов переписать.

– Я?

– Вы ж для этого и заглянули. Пойдемте, я найду.

– А, да-да! Рецепт, конечно же!

Надежда Георгиевна вскочила и последовала за русичкой в кухню. Заговорщицки подмигнув, она достала из буфета хрустальный графин, в котором тягуче плескалась жидкость цвета рубина. Вслед за графином появились две крохотные рюмки-бочечки.

– Так я что хочу сказать, по тридцать грамм. – Лариса Ильинична наполнила рюмки.

Настойка оказалась сладкой и очень крепкой, Надежда Георгиевна охмелела мгновенно. Русичка быстро подала ей пряник.

– Даже врачи рекомендуют для снятия стресса. Ладно, сейчас эти курицы помирятся…

– А почему вы не говорите «я же говорила»?

– В смысле?

– Лариса Ильинична, вы же меня предупреждали о Грайворонском.

– Так я не знала, что он детям психику ломает. Просто он бесил меня, и все.

Закрыв заседание, Ирина не стала ждать конца рабочего дня, а, доложившись секретарю, что едет в архив, повезла Наташу домой. Сегодня девушка рискнула поехать общественным транспортом и справилась, но сильно устала. Оказавшись в квартире, сразу упала на кровать, сняв только сапоги и куртку.

Ирина разогрела ей куриный суп, сваренный накануне Надеждой Георгиевной, покормила и сбегала в магазин за хлебом.

Странное дело, по возрасту и по убеждениям Наташа и Ирина гораздо ближе между собой, чем с упертой коммунисткой-директрисой, но почему-то обе тянутся к Надежде Георгиевне, а друг с другом не то чтобы холодны, но симпатия не завязывается.

Ирина немножко посидела, подождала, пока Наташа отойдет от трудной дороги, и поехала за Егоркой. Сегодня заберет его пораньше, сразу после тихого часа. Еще больше сын любит уходить из сада сразу после обеда, но такие праздники выпадают редко.

Сын рассказывал, как сегодня в садике лепили фрукты, он хотел сделать банан, но ничего не вышло, и он решил слепить яблоко, а воспитательница сказала: «Задумал банан, вот и лепи банан». Ирина засмеялась: «Все правильно. Сначала хорошенько подумай и только потом говори, а если уж сказал – делай».

По дороге зашли в магазин игрушек, и Ирина купила сыну автомат. Егор давно на него заглядывался, но мать предпочитала пропивать деньги. Да, нужно быть честной хотя бы самой с собой. Все эти «вредно баловать детей», «зачем экономить, все равно в магазинах ничего не найдешь», – все это просто не слишком умные оправдания своей слабости.

Егор передвигался скачками, держа оружие наперевес, как настоящий воин, и, глядя на него, Ирина чувствовала себя счастливой и спокойной.

В парадном сын открыл огонь – автомат затарахтел и засветился красным светом.

«Какой ужас!» – весело подумала Ирина и вслед за Егором взбежала наверх, перепрыгивая через ступеньку, как в юности.

– Ира?

Когда она увидела Валерия на лестничной площадке, сердце замерло от нехорошего предчувствия. Мелькнуло даже что-то вроде мысли: «Жаль, что автомат не настоящий». Любовник сидел на подоконнике и курил.

– Здравствуйте, Валерий Игнатьевич.

– Надо поговорить.

Не обращая внимания на Егора, Валерий вошел в квартиру, как только Ирина открыла дверь, и сразу последовал на кухню.

– Мне надо покормить сына. Вас угостить? Будете картошку с мясом? – спросила она холодно. Совсем не так Ирина, конечно, представляла себе сцену знакомства Егора с Валерием.

Любовник отрицательно покачал головой. Все время, пока Егор ел, он просидел в гробовом молчании, бросая тяжелые взгляды то на Ирину, то на ребенка. От него веяло таким холодом, что Иринин сын, мальчик общительный и непосредственный, не задал ни одного вопроса, а быстро съел все, что было на тарелке, и ушел в комнату.

– Ты понимаешь, что натворила? – заорал Валерий, как только за Егором закрылась дверь. – Я что тебе говорил?

– Что?

– Чтобы ты не лезла к свидетельнице! Я же тебя предупреждал!

– Предупреждал.

– Так какого хрена ты выпустила джинна из бутылки? Эта тоже, сука, обещала язык в задницу засунуть…

– Так ты знал?

– Да, Ира, я знал! Поэтому и просил тебя не лезть! Но ты ведь у нас самая умная! Я только не понимаю, кому и что ты хочешь доказать.

– Я всего лишь хотела иметь веские основания, чтобы осудить человека, вот и все.

– Боже! – Валерий встал, забегал по крохотной кухне, а потом навис над ней, упершись одной ладонью в стол, а другой – в спинку ее стула, так что Ирина оказалась как в ловушке. – Я же все объяснил тебе, обещал, что мы будем вместе, а ты… Да ты хоть знаешь, какой человек за этим стоит?

Ирина усмехнулась:

– Нет, Валерий, я этого не знаю. Понятия не имею, с кем ты договаривался, а я никому ничего не обещала, поэтому сужу по совести, опираясь на факты и внутреннее убеждение. Отойди, пожалуйста, так ты испугаешь Егора, если он вдруг войдет. Сядь.

Валерий послушался, сел за стол и закурил. Ирина заметила, как дрожат у него руки, и почему-то стало физически неприятно.

– Ира, мы же так хотели пожениться, зачем ты все рушишь?

– Если б хотели, давно поженились бы.

– Обещаю тебе…

– Я тысячу раз слышала эти обещания.

– Ира, да я только ради того, чтобы жениться на тебе, и связался с этим человеком, – вдруг сказал Валерий и потянулся ее поцеловать.

Ирина отпрянула.

– Да? А мне показалось, из-за повышения.

– Ну что ты! Повышения я и сам добьюсь, без блата. Ну милая моя, ну что ты… У этого человека поистине безграничные возможности, он легко сделает так, что моя карьера не пострадает от развода, и составит нам с тобой любую протекцию, если мы поступим как нужно. Ну а если нет, то он заставит нас сильно пожалеть об этом.

– Да я поняла, безграничные возможности работают в обе стороны. Только при чем тут я? Ты обещал, ты и будешь виноват.

– И тебе наплевать на меня?

– Валера, видишь ли, в чем дело, – Ирина засмеялась. И удивилась, поймав себя на том, что ей действительно весело, – по закону ты мне посторонний человек. Никто. Чужой муж. Ах да, ты мой непосредственный начальник, но, прости за каламбур, ты довольно посредственный непосредственный начальник. Не отец родной. Коллектив точно не зарыдает, если тебя заменят на кого-то другого.

Валерий хотел что-то возразить, но она жестом остановила его и продолжала:

– Так скажи, зачем мне рисковать репутацией и брать грех на душу ради чужого человека?

– Ира, я думал, что мы не чужие. Я давно уже считаю нас мужем и женой. Ну, милая, хочешь, я завтра же к тебе перееду?

– Зачем? Чтобы после приговора сразу вернуться к жене?

– Ира, ну что ты! – Валерий вскочил и попытался обнять, но Ирина оттолкнула его. – Клянусь, что я останусь навсегда.

– Твои клятвы ничего не стоят.

– Ира, умоляю! Вся моя жизнь зависит от твоего решения! Скажи, что тебе нужно, я сделаю! Ну хочешь, я на колени перед тобой встану?

– Встань.

Она не думала, что любовник послушается, но Валерий вдруг действительно упал на колени и обнял ее ноги. Господи, как же легко готовы унижаться щедрые на угрозы люди, когда понимают, что сила больше не работает.

– Тот приговор, который тебе нужен, будет вынесен только после того, как у меня в паспорте появится штамп, а на пальце – обручальное кольцо.

Валерий тяжело вздохнул:

– Ты просишь невозможного.

– Дорогой, ты не понял. Я ни о чем тебя не прошу, просто информирую, что ради мужа я готова поступиться принципами и даже пойти на злоупотребление служебным положением, что, как тебе известно, довольно серьезное преступление. Но рисковать ради не пойми кого не собираюсь.

– Но за два дня меня никто не разведет и не распишет.

– Это уже твои личные трудности.

Ирина не замечала в себе склонности к злорадству, но вид коленопреклоненного любовника вызвал у нее что-то вроде ликования. Господи, как прав был булгаковский Воланд, советуя никогда ничего не просить! Не так давно, читая Егорке книгу про Африку, она узнала остроумный способ ловли обезьян. В сосуд с узким горлом кладут банан, обезьяна хватает его, а вытащить лапу уже не может, но банан выпустить жалко. Так и сидит возле сосуда, пока ее не заберут охотники. Горько сознавать, что еще час назад она была такой глупой обезьяной, сидела в ловушке, гордо сжимая свой банан – обещание жениться. А оказалось, что для счастья нужно просто разжать кулак.

Валерий провел ладонью по ее бедру:

– Иринушка, я думаю только о том, чтобы мы были счастливы.

– Да встань ты уже с колен. Думал он! Что тут думать, трясти надо, – рассмеялась она.

– Не издевайся. – Он встал, машинально отряхнул брюки и поднял на нее пустые глаза.

Ирина вышла проведать сына. Тот сидел на полу в детской и увлеченно разглядывал картинки в книжке. Автомат лежал рядом, на расстоянии вытянутой руки. Ирина подошла, взъерошила сыну волосы и обещала, что скоро освободится. Егор нетерпеливо кивнул – если уж он погружался в мир своих фантазий, то не любил из него выныривать.

Убедившись, что все нормально и приход Валерия не испугал сына, она вернулась в кухню.

Валерий сидел, поджав губы и сцепив руки в замок.

Ирина улыбнулась:

– Давай уточним. Ты располагаешь информацией, что улика сфабрикована, больше того, знаешь, что государственный обвинитель тоже располагает этой информацией, осознаешь, что эта сфабрикованная улика – единственная, которая хоть что-нибудь да значит, и продолжаешь настаивать на том, чтобы я вынесла обвинительный приговор?

Валерий промолчал.

– А тебе не кажется, что это уже похоже не на правосудие, а на убийство?

– Ира, ты просто не знаешь, на что способен этот человек! – Валерий схватил ее за руку. – Он нас в порошок сотрет, если пойдет не по его! Оправдаешь этого ублюдка – все, можешь ставить на своей жизни жирную точку! А твои оправдания, что с тобой не договаривались, господи, да тебя никто не спросит, просто в один прекрасный день заставят написать заявление по собственному желанию, и тебя больше никуда не возьмут по специальности. И это в самом лучшем случае, а скорее затеют служебное расследование. Диплом отзовут. Потом выяснится, что ты занимаешь эту квартиру незаконно, и поедешь в самую вонючую коммуналку в городе.

Ирина машинально отметила, что он сказал «поедешь», а не «поедем», но почему-то эта оговорка ее не тронула. Она только плечами пожала.

– А как ты думала? – Валерий приподнялся, взял ее за подбородок и уставился прямо в глаза. – Ребенок твой никогда в жизни не получит высшего образования. Кем он там у тебя хочет стать? Космонавтом? А будет максимум наладчиком. Ну а тебе светит успешная карьера уборщицы в поликлинике, потому что на любой другой работе на тебя заведут уголовное дело, как только ты туда устроишься. И нечего ухмыляться тут! Вот когда на своей шкуре почувствуешь, какие у этого человека возможности, тогда и посмеешься!

– Надо было мне это сказать, а не играть втемную.

– Я думал, ты меня любишь и доверяешь мне.

Ирина мягко отвела его руку и взяла из вазочки карамельку. Покатала во рту, чувствуя, как стукается о зубы каменная сладость, и принялась разглаживать фантик. В горе и в радости… Что ж, в горе Валерий с ней точно не собирается быть.

– Дорогой, не хочу я убивать невиновного человека. Мое внутреннее убеждение поддерживала только эта поганая заколка, а теперь, когда ясно, что ее нет, так и уцепиться не за что.

– И что теперь, ты хочешь вытащить это на поверхность? – буркнул он. – Опорочить честь мундира?

– Э, нет, пока что товарищ Онищенко посадил жирное пятно только на свою личную честь. А честь мундира будет опорочена, когда мы расстреляем человека ради того, чтобы это замять. В общем, так, – Ирина аккуратно сложила фантик в виде прямоугольника и разгладила сгибы ногтем, – я могу затянуть процесс. До посинения вызывать понятых, которые не придут. Ждать товарища Онищенко, который возьмет больничный, или свалит в командировку, или еще как-нибудь законным образом не явится в суд, и в материалах дела останется нейтральным Евгением Михайловичем, вороватым женихом, а не старшим оперуполномоченным Онищенко. Я назначила биологическую экспертизу волос, но ее результаты могут и не повлиять на мое внутреннее убеждение. Я сама могу заболеть, и заседание отложится. А там как знать, может, у нашего подсудимого нервы сдадут, и он признается. Всякое может случиться, но одно тебе обещаю точно: обвинительный приговор я вынесу, только состоя с тобой в законном браке. Так что взвесь все обстоятельства и прими правильное решение.

– Но я же тебе сказал…

– А мне не страшно. Рабочий класс у нас в почете, Егор, может, и сам не захочет учиться, вон подсудимый у нас не захотел, и посмотри, какой красавец. А люди и в коммуналках живут, и в поликлиниках работают, и не умирают от этого. Ну а так мне кажется, что твой всесильный маг не станет тратить свое могущество на то, чтобы разбить жизнь слабой женщине, которую он в глаза не видал и которая ничего ему не обещала. Жизненный опыт подсказывает, что люди, добирающиеся до вершины, умеют рассчитывать силы и не мстят огульно, просто из любви к искусству. У них адресный гнев, и в данном случае адресат – ты. Поэтому приговор – только через законный брак.

– Ира, но мы же любим друг друга…

– И?

– И неужели ты готова так поступить со мной ради какого-то штампа? Я думал, ты любишь меня, а тебе, оказывается, просто хотелось замуж?

– Да, Валерий, так и есть.

– Но любящие люди друг друга берегут, поддерживают, помогают, иначе какой смысл?

Ирина засмеялась:

– Такой, что это должно быть обоюдно. А вообще ты прав, я просто хочу замуж. Утром деньги, вечером стулья, короче говоря.

– Клянусь, что женюсь на тебе! Ну хочешь, останусь прямо сейчас, чтобы ты мне поверила?

Она покачала головой:

– Нет, Валера, иди домой. Время веры прошло, настало время доказательств, поэтому в следующий раз ты переступишь этот порог только в качестве моего законного мужа, – проговорив это, Ирина засмеялась, – сберегу твой запас унижений и сразу скажу, что умолять бесполезно, равно как и клясться и ползать на коленях. Так что иди домой и начинай действовать. Договорись в загсе, блат там у тебя наверняка есть. За пару недель обернешься, уж столько-то я потянуть могу.

Надежда Георгиевна вышла от русички в прекрасном настроении. То ли вид Кати, примирившейся со своей матерью, окрылил ее, то ли тридцать грамм настойки, только она очень давно не чувствовала себя так легко и свободно.

Она повернула к автобусной остановке и вдруг поняла, что совсем не хочет возвращаться домой. Там бабушка уже распаковала чемоданы, вкусила праздничных яств и теперь только и ждет, чтобы высказать невестке свое фирменное «чуть-чуть».

«А ну ее в жопу», – вдруг пришла ясная мысль. Пусть старуха наслаждается общением с сыном и внуками, а Надежда Георгиевна обойдется без порции фальшивых восторгов.

Она посмотрела на часы. После зимы трудно привыкнуть к светлым вечерам, шесть вечера, а кажется, что все еще день. Дима Шевелев должен прийти со службы, как раз она его и поймает, пока молодой человек не умчался по своим молодым делам.

Надежда Георгиевна порылась в сумочке. Уходя, Дима оставил ей бумажку со своим телефоном и новым адресом – на деньги, заработанные в Антарктиде, он вступил в жилищный кооператив.

Ехать оказалось далеко, в Автово, и дальше на трамвае, в совсем незнакомый Надежде Георгиевне район, пришлось проявить смекалку, чтобы разобраться в причудливой и лишенной всякой логики нумерации домов. Наконец она обнаружила искомый адрес – высокую и узкую башню из серого бетона, одиноко стоящую посреди пустыря. Пейзаж еще хранил следы недавней стройки – в раскисшей весенней земле виднелись широкие канавы, проступали пятна синей глины, кое-где торчали ржавые прутья арматуры и углы битых бетонных плит. К дому вела тропинка, ступив на которую Надежда Георгиевна поняла, что туфли безнадежно испорчены. Светлая жидкая земля тут же прокрасила все швы и, кажется, просочилась внутрь, но Надежда Георгиевна твердо шла к цели.

Странно, но страха не было. Умом она понимала, что если Дима маньяк, то может на нее напасть, но сердцем нисколько не боялась.

Дима распахнул дверь и удивился:

– Тетя Надя? Вы?

Она кивнула.

– Можно войти?

Он поспешно отступил в глубь квартиры. Кажется, парень никуда не собирается и никого не ждал. Волосы всклокочены, одет в старый спортивный костюм и шерстяные носки, как пенсионер-доминошник, на щеке – ясный отпечаток подушки.

– А я вот собираюсь опять, поэтому такое, – Дима засмеялся и развел руками, – отплытие через неделю.

Надежда Георгиевна кивнула и прошла в комнату. Там обнаружилась раскладушка, застеленная шерстяным солдатским одеялом, связки книг вдоль стен, плечики с костюмом, висящие прямо на вбитом в стену гвозде, и большая картонная коробка, из которой выглядывал пестрый шерстяной рукав. Лампочка, свисавшая с потолка, была облагорожена абажуром из газетки, зато на подоконнике красовался новенький японский магнитофон. Что ж, найти фарфоровую статуэтку будет несложно.

Дима пригласил Надежду Георгиевну в кухню, где, кроме плиты, присутствовал заваленный бумагами стол и небольшой стеллажик с двумя тарелками и коробочкой чайной заварки.

– Не смотрите, тетя Надя, на мою нищету. Вот вернусь и тогда устрою себе хоромы. Чай будете?

Она покачала головой.

– Вот я дурак, спрашиваю! – сказал Дима с досадой и включил газ под алюминиевой кастрюлькой, бывшей у него вместо чайника. – Совсем одичал, а скоро, даст бог, одичаю еще больше.

– Ты куда едешь?

– Снова в Антарктиду. Прямо не терпится!

Надежда Георгиевна кивнула. Что ж, пусть едет. Или, правильнее говорить, идет. Если он маньяк, то целых два года его не будет в городе. Лучше так, чем если из-за ее дурацких подозрений парень не пойдет в экспедицию, куда так стремится.

Дима пригладил волосы и, не разбирая, кучей переложил бумаги со стола на подоконник. Вытащил старую колченогую табуретку, протер рукавом и предложил Надежде Георгиевне сесть. Второй табурет подозрительно медицинского вида он принес из ванной.

Ей стало интересно, чем будут угощать, и Дима не разочаровал. Из висящей на ручке окна сетчатой авоськи достал половинку хлеба, потом сбегал куда-то и вернулся с железной банкой без опознавательных знаков. Не успела Надежда Георгиевна сказать, что не нужно, как Дима достал большой перочинный нож, очень похожий на тот, что был при подсудимом во время задержания. Она почти начала бояться, но он открыл консервный ключ, секунду подумал, закрыл и вытащил большое лезвие, которое поддалось довольно туго. Им Дима ловко и быстро вскрыл банку, держа нож в левой руке.

Надежда Георгиевна поежилась, а Дима тем же ножом намазал тушенку на ломоть хлеба и протянул ей:

– Очень вкусно, попробуйте.

– Дима, ты бы ел нормально, пока дома. Два года же еще консервами питаться.

– Но они вкусные! Попробуйте! Секунду, – быстрым точным движением он лезвием снял с бутерброда кусочек застывшего белого жира, – вот теперь ешьте. Райский вкус.

Надежда Георгиевна откусила и зажмурилась от удовольствия.

– Я ж говорил.

– Просто я голодная. А вообще надо суп варить, Димочка. Первое необходимо кушать!

Вспомнив дядю Колю, Надежда Георгиевна невольно улыбнулась. Навестить, что ли, бедолагу, рассказать, какой коллизии ему удалось избежать благодаря избившим его хулиганам.

Дима выжидающе смотрел на нее, и Надежде Георгиевне вдруг сделалось неловко. Вот как ему объяснить, зачем она пришла? Не скажешь же – Дима, я подозреваю в тебе маньяка, поэтому приперлась вынюхивать, что да как, и улику поискать.

А вдруг он думает, что она хочет его соблазнить? Дикая идея, но зачем еще?

Она сделала вид, что слишком впечатлена вкусом тушенки, чтобы говорить, но, слава богу, есть у них с Димой еще одна тема для обсуждения.

– Слушай, а ты с Грайворонским давно дружишь?

– Со школы, как переехал в Ленинград, так и подружился. А вам зачем?

Она хотела соврать что-нибудь, а потом решила ничего не скрывать. И так сейчас одни недомолвки вокруг!

– Дело в том, что он, кажется, сильно обидел моих учеников, Дима.

Шевелев пожал плечами.

– И я хочу разобраться. Понимаю, кодекс чести, дружба и все такое, но ты тоже меня пойми. Я отвечаю за своих учеников, которые еще дети и не могут сами о себе позаботиться.

Дима энергично размешал чай в кружке.

– Тетя Надя, я бы не хотел сплетничать…

– Да ясно!

– Тем более я в последнее время с ним мало общаюсь.

– Но ты же просил отца, чтобы он его устроил ко мне в школу?

Шевелев фыркнул:

– Я? Никогда! Смысл унижаться, когда учителя-мужика в любой школе без всякой протекции с руками оторвут.

– Но у него была какая-то история на предыдущем месте работы. Вроде сказал что-то не то…

– Да ну бросьте, тетя Надя! Человек уволился по собственному желанию с чистой трудовой, кому интересно, что он там сказал.

– А ты знаешь?

Дима замялся, но потом все-таки признался, что Вася ничего такого не говорил, а уйти пришлось по самой банальной причине – он не тянул. В некоторых коллективах терпимо относятся к балласту, считают, что без серой массы нет науки, а Васе не повезло. На кафедре, куда он попал, не хотели опускать планку, и когда стало очевидно, что Грайворонский не поднимется до уровня, доброжелательно предложили ему найти другое место.

– Зачем же он на себя наговаривал? – изумилась Надежда Георгиевна.

– Ну, знаете, лучше инакомыслящий, чем дурак!

– И то верно.

Больше от Димы ничего не удалось добиться. Он подружился с Васей не от душевной склонности, а больше потому, что тот единственный тепло его принял, когда Шевелевы переехали в Ленинград и Дима пошел в новую школу. Потом Дима освоился, но из благодарности продолжал считать Васю лучшим другом, тем более что тот сильно льнул к нему, а отец поощрял эти отношения. Хорошо образованный прилежный мальчик с великолепными манерами нравился ему, а вот мама, наоборот, недолюбливала Васю. Она принимала его в доме, но так холодно, что ребята предпочитали проводить время у Грайворонских, под крылышком тети Лиды, к которой Дима сильно привязался. Тетя Лида была уже очень старая, по детским меркам, но вела себя как молодая, легко включалась во всякие авантюры типа лыжного похода или поездки на экскурсию, лихо водила старенький «Москвич», а еще Дима очень нравилось смотреть, как она с пулеметной скоростью печатает на машинке, зажав в зубах дымящуюся беломорину, и когда одной рукой двигает каретку, другой быстро стряхивает пепел.

Несмотря на глубокую старость тети Лиды, у нее была мама, проживавшая вместе с Грайворонскими, тоже очень приятная бабуля. Она кормила детей невероятно вкусными сырниками и никогда не цеплялась с домашними заданиями.

В общем, ребята хорошо проводили время. Оба они соображали в точных науках, и Вася уговаривал Диму идти с ним в университет, но Шевелев мечтал о путешествиях, поэтому бросил друга и двинул в Макаровку. У каждого появились свои интересы, новая компания, и дружба потихоньку увяла, но не засохла окончательно. Этому поспособствовали и родители – Дима скучал по тете Лиде (бабушка к тому времени умерла), а Павел Дмитриевич периодически справлялся про Васю. К слову, он был единственным приятелем Димы, которого отец разрешал приводить в дом.

Подумав немного, Дима признался, что ему всегда было с Васей немного скучновато, но ничего плохого он за другом никогда не замечал. Вася ни разу его не подставил и не предал, это самое главное.

Вроде бы парень говорил искренне, но у Надежды Георгиевны сложилось впечатление, будто он все-таки что-то скрывает. Недоговаривает что-то.

– А ты так с отцом и не видишься? – осторожно спросила она.

Дима энергично покачал головой:

– Нет.

– Знаешь, сегодня я услышала очень мудрые слова: всегда кончается одинаково. Примирение родителей и детей наступает всегда.

– Не всегда.

– Ладно, извини.

– Да ничего, – Дима усмехнулся, – я привык. Бабушка меня окучивает, Нина, даже тетя Лида. Надо, мол, прощать.

– Надо.

Дима помолчал. Встал, налил еще воды в кастрюльку, поставил на огонь и остался смотреть, как она закипает.

– Тетя Надя, я давно простил, – сказал он, улыбнувшись совсем по-детски, – и я простил, и папа меня простил. Только так уж вышло, что мы никак не можем больше общаться, это уже вопрос скорее гигиены, чем чего-то другого.

Дима приготовил Надежде Георгиевне еще бутерброд, она быстро съела и попросила показать квартиру. Пожав плечами, Дима повел ее на экскурсию, оказавшуюся очень короткой: кухня, санузел, коридор, комната. Надежда Георгиевна ахала, восхищалась непонятно чем (типовой проект, стандартная отделка), заглядывала во все углы и, войдя в роль бесцеремонной настырной тетушки, высказалась в том смысле, что Дима давно должен был жениться. Тогда и на двухкомнатную можно было претендовать, и кушал бы он сейчас не тушенку с хлебом, а суп, второе и компот.

Дима ничего не ответил, но во взгляде серых льдистых глаз появилось раздражение.

Никаких следов пингвина в квартире не нашлось, и Надежда Георгиевна собралась домой. Шевелев проводил ее до остановки и был настолько галантен, что дождался с нею трамвая. Забравшись в раскачивающуюся и дребезжащую железную коробку, Надежда Георгиевна села возле окна и стала думать, глядя на проплывающий мимо пейзаж – пустыри и новостройки. Типовые блочные дома красят в веселенькие цвета, но пройдет лет десять, прежде чем этот район перестанет навевать уныние. Сын второго секретаря мог рассчитывать совсем на другое жилье и вообще на другую судьбу.

Пусть бы оставался гидрографом и путешественником, но должен был жениться задолго до двадцати пяти на хорошей девочке «нашего круга». По любви, конечно же, но именно что по правильной и благоразумной любви, а не от оголтелой похоти, заставляющей путаться с совершенно неподобающими девками. Мудрый отец объяснит, что если жениться по правильной любви, то потом девок будет сколько хочешь, а если от похоти – то всего одна до конца жизни.

Да, если бы все по плану, сейчас Димина жена как раз должна бы ждать второго ребенка, и ни в какую Антарктиду он бы не собирался, а занимал должность с хорошей перспективой и писал бы докторскую. Уж точно бы не знал, что такое абажур из газеты и тушенка.

Надежда Георгиевна загрустила. Трамвай остановился, со вздохом и скрипом открылась дверь, вошли две девчонки лет десяти и, непрерывно хихикая, подошли к кассе. Надежда Георгиевна вдруг с ужасом сообразила, что забыла оплатить проезд. Какой позор! Она поскорее нашла в кошельке три копейки, бросила их в щель кассового ящичка и оторвала билетик. А если бы сейчас зашел контролер и поймал на глазах у детей такого солидного зайца?

Совсем она с этим маньяком зарапортовалась…

Дима вроде бы нормальный парень, и ничего особенного у него в квартире нет, зря только съездила. Ему не очень понравилось, как гостья бесцеремонно сует нос куда не следует, но это нормально. Надежда Георгиевна так просто выгнала бы такого любопытного. Если бы он боялся, что она найдет нож, которым он режет девушек и трофеи, то просто не разрешил бы смотреть квартиру. Не убрано у меня, да и все.

И все же есть одна деталь: Дима обмолвился, что не общается с отцом из соображений гигиены. Загадочная фраза, но есть ей одно неприятное объяснение: Шевелев-старший знает, что его сын – убийца. Дима открылся отцу, они примирились, Павел Дмитриевич обещал все замять, но на всякий случай потребовал, чтобы примирение осталось тайной. Тогда ему будет проще остаться ни при чем, если доблестная милиция все же поймает Диму.

И все-таки, открывая тушенку и намазывая ее на хлеб, нож он всегда держал в левой руке…

Вернувшись домой, Наташа без сил упала на постель и разделась уже лежа. Сегодня она доехала на такси одна, соврав, что ей гораздо лучше. И так Ирина с Надеждой Георгиевной слишком много с ней нянчатся.

Наташа вспомнила о курином супе директрисы, остатки которого дожидались в холодильнике, и стала взвешивать, чего больше хочется, лежать или есть.

Лежание победило. Перекатившись, она укрылась одеялом и взяла с тумбочки томик зарубежного детектива. Отец не читал художественную литературу, но книги покупал все, которые удавалось достать, так что семья никогда не испытывала дефицита печатного слова.

Первая повесть в сборнике оказалась очень интригующей, и страшно хотелось знать, что дальше, но буквы расплывались перед глазами, не складывались в слова, и книгу пришлось отложить. Телевизор она не любила и здоровая, а по радио идет сплошная тоска.

Родители вернулись с отдыха, можно позвонить маме, она приедет, покормит, почитает вслух… Но тогда придется признаваться, что на нее напали, расстраивать предков, а они и так с ней натерпелись. Сначала медучилище вместо элитной английской школы, потом академка, потом Афган.

Нет, не будет она волновать их по пустякам, хоть так скучно одной!

Наташа снова раскрыла книгу, убедилась, что читать по-прежнему не может, и чертыхнулась. Когда Ирина, не дождавшись свидетелей-понятых, объявила перерыв аж до понедельника, Наташа обрадовалась, представляя, как целых три дня будет валяться в кровати с детективом, а теперь оказывается, что этим прекрасным планам не суждено сбыться.

Она все-таки встала, разогрела себе суп и поела, удивляясь, как это можно сделать такую вкусноту. У нее самой почему-то все блюда получались с привкусом старых носков.

Потом все-таки включила телевизор, ленинградскую программу, где как раз шел открытый урок по физике, легла на диван и закрыла глаза. Наташа ни слова не понимала, но бормотание лектора создавало иллюзию человеческого присутствия.

Скорее бы поправиться! Если бы она пошла не в суд, а в больницу, сейчас чувствовала бы себя намного лучше, но тогда процесс повернул бы неизвестно куда и Кирилла приговорили бы, а он невиновен, это ясно даже сотрясенным мозгам. Осталось проследить путь заколки, как она из шкатулочки аккуратнейшей Веры Тимофеевны попала под диван Мостового, и тогда его невиновность будет уже не просто мнение, а научно доказанный факт. Экспертиза скажет, что волос с заколки принадлежит машинистке, и все. Это как реакция Вассермана. Не возразишь и не оспоришь.

Сегодня утром, когда Ирина закрыла заседание из-за неявки свидетелей, к ней в кабинет постучался замполит. Сначала он обратился к Надежде Георгиевне с требованием «телефончика» ее подруги, которая вчера приходила за ней в суд и произвела на него сильное впечатление. Наташа улыбнулась. Она так плохо себя чувствовала накануне, что не помнила никаких подруг, но наблюдать за влюбленным мужчиной всегда забавно.

Когда вопрос с телефончиком оказался улажен, замполит энергично почесал в затылке и заявил, что все это, конечно, сплетни, и никак не поможет Мостовому, и вообще, может, и не было ничего, но тем не менее сегодня ночью он вспомнил, что несколько лет назад в соседнем городке вроде бы зарезали девушку. Женская часть поселка активно обсуждала это событие, ну а замполит человек холостой, поэтому подробности остались ему неизвестны. Вроде бы тоже одним ударом и без всяких причин. Главное, он помнит, что убийцу тогда так и не нашли, но это ни при каких обстоятельствах не может быть Кирилл, потому что они тогда были в походе. Это совершенно точно, потому что замполит узнал новость сразу по возвращении.

Ирина сдержанно поблагодарила, замполит с чувством повторил, что Кирилл ни в чем не виноват, и отбыл, а Наташа вызвала такси. Такая расточительность была не слишком по душе, но вчерашняя поездка на общественном транспорте едва ее не прикончила. Да и тетки одну в метро не отпустят, Надежда Георгиевна увяжется за нею, а Наташа и так злоупотребила их временем. А самое главное – чем яснее становилась невиновность Мостового, тем более неловко она чувствовала себя в компании Ирины и директрисы.

Вдруг она покрывает настоящего маньяка? Гражданский долг человека – поделиться своими подозрениями, но разве можно донести на человека, которого любишь, пусть даже он сказал, что вы не можете быть вместе…

Наташа села на диване и тупо уставилась в экран телевизора, где лектор быстро писал мелом на доске. Формулы были из школьной программы, но Наташа их не узнала.

Почувствовав, как в затылке зарождается тяжелая изнурительная боль, она прошла в ванную, намочила холодной водой полотенце и положила на голову, хотя не была уверена в том, что это полезно.

Поэтому мы и не можем быть вместе, что он маньяк!

Наташа свернулась калачиком и сдвинула полотенце на глаза.

Все правильно. Это, пожалуй, единственная разумная причина. Сказал бы Глущенко, что она не в его вкусе, – все, вопросов нет, но он же признался в любви!

Он не женат, а что еще может помешать двум любящим людям соединиться? Вот что?

Как ни старалась, Наташа не могла придумать веской причины. Глущенко – тайный монах? Или все-таки женат, но оставил супругу и восемь детей в деревне, а сам подался на оброк?

Просто он убивает девушек, вот и все. А в свободные минуты почему бы не поиграть в романтику и любовь? Иногда так приятно порисоваться перед девушкой, повтирать про князя Андрея и высокое небо, сказать что-нибудь возвышенное. Но главное – вовремя остановиться, чтобы девушка не подошла слишком близко и не обнаружила чего не надо.

А может, он и в самом деле ее любит… Просто не в силах совладать с темным побуждением, будто алкоголик. Тот не может не пить, а Альберт Владимирович – не убивать девушек. И тоже утром мучается, как с похмелья, и клянется больше никогда, и мечтает жить нормальной жизнью, и какое-то время держится, но снова просыпается жажда, которую невозможно унять…

Наташа поправила полотенце и, задев шишку на затылке, ойкнула от боли. А вдруг это Глущенко на нее напал? Ну да, а как иначе он очутился у нее дома? Честно говоря, в это проще поверить, чем в то, что она, получив сильный удар по голове и, судя по состоянию верхней одежды, упав в снег, потом как ни в чем не бывало встала, заперла машину, поднялась домой, открыла дверь ключом и набрала номер Альберта Владимировича, и ничего об этом не помнит. Глущенко живет недалеко от академии, значит, до Наташиного дома ему минимум полчаса. Пусть он даже стартанул через минуту после ее звонка, но это вряд ли. Пока оделся, пока узнал адрес у Сашиной жены… А нормальный человек еще минут пятнадцать бы пил чаек и размышлял, ехать ли или ну его на фиг. Минут сорок он точно добирался, что ж, она все это время просидела в отключке на полу, с пикающей телефонной трубкой в руке?

Гораздо логичнее, если он сам дал ей по голове. Услышал, что они собираются признать Мостового невиновным, запаниковал и решил вывести ее из строя.

Напал и снова запаниковал: а вдруг свидетели? Все же у нее не глухой двор, и время еще детское, вдруг нашлись глазастые старушки? Убивать ее ножом по «принятой в клинике методике» Глущенко не мог, потому что это автоматически доказало бы непричастность Мостового и направило милицию на поиски маньяка. Пришлось действовать непривычным способом, а в таких случаях всегда чувствуешь себя неуверенно.

Вот он и рассудил, что, если оставит Наташу умирать на улице, начнется следствие, в ходе которого его могут поймать. Любой сотрудник клиники покажет, что потерпевшая с Глущенко ненавидели друг друга и без конца ссорились, ну а дальше дело техники.

Нет, лучше затащить свою жертву домой и убедиться, что она никуда не станет обращаться. Сунуть ей телефонную трубку в руку и прикинуться благородным рыцарем, поспешающим на зов мертвецки пьяной девы. Главное – что она не сможет заседать в суде.

Слишком много совпадений, и надо рассказать о них судье. Пусть Глущенко проверят: если он ни при чем, то это будет счастье, а если маньяк, то его надо остановить.

Наташа застонала. Господи, о чем она только думает? Это проклятое сотрясение понуждает мозг к тяжелым, тревожным и постыдным мыслям, вот и все. Пусть миллион совпадений, но Глущенко – это Глущенко. Это тот самый лейтенант, который улыбался ей на пороге смерти: «Мне не страшно, и ты не бойся», это гениальный хирург, который крови и смерти видит намного больше, чем нужно самому жестокому маньяку. Это мужчина, который варил ей овсянку, а потом отвез на такси в суд… Ну да, как можно быть такой дурой? Если бы он хотел не пустить ее в суд, то спокойно мог завершить начатое дело. Подсыпал бы снотворного, и все. Да просто дал бы таблетку «от головы», и готово дело.

Почувствовав озноб то ли из-за холодного полотенца на голове, то ли от волнения, Наташа вернулась в кровать и закуталась в одеяло. Вот жизнь у нее пошла – с одной лежанки на другую, как Обломов. Ужас и позор!

Нет, если бы Глущенко был злодей, он ни за что не трепался бы на работе о ее травме, тем более что она просила этого не делать. А он трепался, потому что не успела Надежда Георгиевна привезти ее из суда, как тут же позвонил Ярыгин и справился о самочувствии. Потом, видимо, вспомнил, что Глущенко рассказал не просто так, а по секрету, и сразу перевел разговор на судебные Наташины дела, но факт есть факт.

Альберт Владимирович потом звонил сам, странным для себя истеричным тоном звал ее ночевать в клинику. «А вдруг у тебя двухмоментный разрыв селезенки?»

«Спасибо, Альберт Владимирович, хорошая сказка на ночь», – засмеялась тогда Наташа и ехать в клинику категорически отказалась. Глущенко сказал, что дежурит и не может покинуть свой пост, но пришлет ей кого-нибудь, например, Сашину жену, чтобы понаблюдала и отреагировала, если у Наташи начнутся признаки внутреннего кровотечения.

Перспектива провести ночь с унылой и пришибленной женщиной показалась Наташе ужасной, и она соврала, что у нее Надежда Георгиевна осталась.

Про суд Альберт Владимирович не упоминал.

Нет, никакой он не маньяк, просто очень грустно, что он не хочет быть с ней вместе, вот и выдумывается какая-то несусветная дикость.

Защитная реакция, чтобы не грустить и не предаваться отчаянию. Оно еще притаилось впереди, где-то за поворотом, и нападет в самый неожиданный момент, когда Наташа поправится и вернется в клинику, и Глущенко пройдет мимо по широкому коридору со сводчатым потолком, и не остановится, только уронит равнодушное «здравия желаю», как будто между ними никогда ничего не было. Вот тогда станет по-настоящему плохо, а сейчас она словно в анабиозе.

Неожиданно получив каникулы, Надежда Георгиевна растерялась. Долг требовал, чтобы она вернулась в школу, но все ее существо этому противилось. Там Грайворонский, а к встрече с ним Надежда Георгиевна пока не была готова.

Так не хотелось его видеть, что бедная директриса убедила себя, что ничего нет хуже двоевластия. Сейчас ее обязанности исполняет завуч, и неплохо справляется, а если она вернется, немножко поруководит, а потом опять в суд, то только все испортит. Судья обещала, что как только будет готова экспертиза волос, дело закроется в один день. «Все-таки мы тактически неверно определили порядок исследования доказательств, – улыбнулась она, – две недели потеряли на совершенно не информативные показания о личностях жертв и подсудимого, вот и затянули. А если бы сразу допросили биолога, то экспертиза делалась бы как раз, пока мы слушали пустые речи».

Ирина осталась отсиживать рабочие часы, а Надежда Георгиевна вышла на улицу и огляделась. Краем глаза поймала быстро удаляющуюся мелкую фигуру замполита – видимо, он несся к Ларисе Ильиничне на крыльях любви.

Она заглянула в гастроном – по утреннему времени народу совсем мало, надо закупиться, да и домой. Но там бабушка, и после вчерашнего видеть ее не большая охота. Особенно оставаться с нею наедине.

Анастасия Глебовна осталась крайне недовольна, что невестка где-то шарахается, а не салютует триумфальному возвращению свекрови. В этот раз не только обед оказался не обед, но и порядок – не порядок. Зеркало в ванной замызганное, в прихожей натоптано, и это, конечно, мелочи, но они очень красноречиво говорят о неуважении. Разумеется, старую дохлятину уважать не за что и незачем, она всего лишь положила всю жизнь ради семьи сына, полностью отказавшись от собственных нужд и интересов. Боже мой, да у нее нет никакого права злиться на невестку, теперь это ее дом, и она вольна разводить в нем любую грязь, но все же, все же…

Короче говоря, домой не тянуло.

Подумав немного, Надежда Георгиевна отправилась в Анину школу.

До конца уроков оставалось еще полчаса, и она покурила, спрятавшись за киоском «Союзпечати». Можно было наведаться к местной директрисе, но Надежда Георгиевна решила не афишировать свое присутствие и дождалась дочь в раздевалке.

– Мама? Что случилось?

– Ничего, не волнуйся. Просто я освободилась из суда, – сказала Надежда Георгиевна и рассмеялась, заметив, как испуганно посмотрела на нее Анина подружка Валя. – Думала, может, прогуляемся?

Аня замялась:

– Мама, но мы с Валей хотели…

Надежда Георгиевна с болью в сердце увидела, как сгорбились при этих словах плечи дочери. Думает, она сейчас заорет, как бешеная: «какие-то девки тебе дороже родной матери», что ж, были такие прецеденты.

– Так мы Валю с собой возьмем, – улыбнулась она, – или точнее, вы с Валей возьмите меня с собой. Куда вы хотели?

– Не придумали еще, теть Надь, – встряла Валя, покачав головой с невообразимым начесом. – А вы куда хотите?

Сначала решили покататься на речном трамвайчике, но, когда дошли до пристани возле Аничкова моста, подул сильный ветер, и сойти на палубу не рискнули.

Вдруг Надежда Георгиевна вспомнила, что никогда не была в стереокино, а до него всего-то метров двести. Двинулись туда, но фильм показался неинтересным, и они пошли дальше по Невскому в сторону площади Восстания, заглядываясь на витрины кинотеатров и выбирая, что посмотреть.

В «Колизее» шло «Укрощение строптивого», нашумевшее кино, от которого Лариса Ильинична была в полном восторге, и Надежда Георгиевна авансом решила, что фильм поэтому должен быть примитивный и даже пошлый.

Судя по названию и сюжету, многократно пересказанному русичкой, фильм никаких высоких чувств не пробуждал и ни к чему хорошему не призывал, но девчонки замерли возле витрины, и Надежда Георгиевна купила билеты, даром что детям до шестнадцати нельзя. Она верила в советскую цензуру и знала, что благодаря ей матери не придется краснеть, глядя фильм рядом со своей несовершеннолетней дочерью.

До сеанса оставалось еще полтора часа, и она повела Аню с Валей в «Сладкоежку», где они попили кофеек и съели по фирменному пирожному «Ночка», и так охмелели от взбитых сливок, что едва не опоздали на фильм.

Давно она так не смеялась! Вообще очень давно не была в кино, после рождения Ани, кажется, ни разу, а по телику все время попадала на идеологически правильные, воспитательные, но невыносимо скучные фильмы. Смешно сказать, но ей ни разу не удалось посмотреть фильм «Кавказская пленница» от начала и до конца. Прямо рок какой-то: как только по телевизору показывали хорошее кино, у бабушки случался приступ, или у детей температура, или что-то в таком духе.

Надежда Георгиевна хохотала до слез, а во время финальных титров, покосившись на девочек, сообразила, что фильм понравился ей больше, чем им. Ну да, Аня вон какую литературу читает, ее не удивишь народным юмором. Станут теперь с Валей презирать ее, тупую и недалекую. «Ты представляешь, Валя, я думала, моя мама культурная женщина, а она ржет над такой фигней!» Представив, как Аня это говорит, она снова расхохоталась.

Проводив Валю, они пошли вдвоем домой. Надежда Георгиевна держала Аню за руку, совсем как раньше, когда дочь была маленькая и доверяла ей. Хороший день они сегодня провели, но, увы, не настоящий.

Она покрепче сжала Анину руку:

– Доченька, отойдем.

– Что случилось?

– Давай сядем. Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Мама?

– Нет-нет, не бойся, все в порядке.

Надежда Георгиевна опустилась на скамейку, расстегнула пальто и отогнула полу, чтобы Аня могла на нее сесть.

– Вот так, давай. Я очень перед тобой виновата и даже не прошу, чтобы ты меня простила…

– Мама, не надо. Мийка не держал на тебя зла, ну так мне тем более нечего обижаться.

– Нет, Аня. Тебе нужна была моя помощь, а я отказала.

– Ты не виновата в том, что Мийка умер. У него был свой родитель, который его до этого довел. Наоборот, он к тебе хорошо относился и был даже благодарен, что ты хотела помирить его с отцом, и часто был на твоей стороне, когда мы с тобой ругались.

– Да?

– Ну конечно. Я ему жаловалась на тебя, а он всегда говорил, что ты хорошая. – Аня тряхнула головой. – Мам, Мийка умер, тут уже ничего не изменишь. Не надо это мусолить, ладно?

Надежда Георгиевна вздохнула.

– Хорошо, доченька. Только я сделала тебе много еще какого зла и просто хотела сказать, что ты имеешь право меня ненавидеть.

– В смысле? – Аня так удивилась, что вскочила со скамейки.

– Ты не обязана меня любить. Я причинила тебе много горя, поэтому не огорчайся, если ты меня не любишь. Не думай, что ты плохая, если ты меня ненавидишь. Дело во мне.

– Мама, да ты с ума сошла! – Аня порывисто обняла ее.

Надежда Георгиевна похлопала дочь по спине:

– Я затеяла этот разговор не для того, чтобы ты доказала мне, что я ошибаюсь. Кончается всегда одинаково, мы помиримся, но тебе на это может потребоваться время. Пойдем домой.

Как только Надежда Георгиевна открыла дверь, на нее налетела бабушка:

– Где ты ходишь?

Надежда Георгиевна изумленно взглянула на часы. Не ночь, даже не поздний вечер, в чем проблема?

– Надо было мне позвонить и сообщить, что вы идете с Аней гулять, чтобы я не волновалась. Школа кончилась, а девочки нет, и что я должна думать?

Надежда Георгиевна пожала плечами.

– Тебе звонил Павел Дмитриевич, – выплюнула Анастасия Глебовна, – велел связаться с ним, как только вернешься.

– Прямо-таки велел? – усмехнулась она.

Телефонный аппарат имел длинный шнур, и Надежда Георгиевна унесла его в свою комнату.

Шевелев ответил сам, кажется, искренне обрадовался «Наденьке» и, прежде чем приступить к делу, любезно потратил несколько минут на светский разговор.

– Вы, наверное, страшно устали заседать? Не терпится вернуться к работе? – участливо спросил Павел Дмитриевич, когда исчерпалась тема здоровья чад и домочадцев.

– Не то слово!

– Затянулось дело что-то там у вас.

– Появились новые обстоятельства, так что моя уверенность в виновности Мостового несколько поколебалась, – осторожно сказала Надежда Георгиевна.

После долгой паузы в трубке раздался снисходительный смешок:

– Ну что вы, Наденька! Я просто обязан предостеречь вас как старший товарищ и коммунист…

«Да провались ты», – подумала она в сердцах. К счастью, шнур телефона дотягивался до окна, так что Надежда Георгиевна смогла, не прекращая разговора, открыть форточку и закурить. Пусть Шевелев знает, что Мостовой не виноват, в конце концов, Дима через неделю отбывает в Антарктиду, и никто не станет его искать, даже если он маньяк. Ну а если Шевелев просто хочет отомстить Кириллу за смерть младшего сына, то тут извините… Самосуд собственными руками – уже позорное явление, а самосуд руками суда – вообще абсурд и запредельщина.

– Прекрасно понимаю ваши чувства, – мягко продолжал Павел Дмитриевич, – они совершенно естественны, больше того, я бы насторожился, если бы вы не испытывали колебаний, прежде чем осудить человека. Сейчас не тридцать седьмой год, слава богу, мы давно покончили со всеми этими перегибами. Судить необходимо взвешенно и справедливо, вы со мной согласны, Наденька?

– Конечно.

– Но справедливо – значит и не поддаваться жалости. – Шевелев театрально вздохнул на другом конце трубки. – Вы женщина, естественно, в вас развито это чувство, и оно заставляет вас воспринимать факты искаженно, игнорируя доказательства вины и раздувая факты, говорящие в пользу невиновности.

Она ничего не ответила, только глубоко затянулась.

– Я прекрасно понимаю, как трудно приговорить человека к смерти. Это морально очень тяжело, почти невыносимо, но это ваш гражданский долг, Наденька, не нужно забывать об этом. Люди выбрали вас, облекли доверием, посчитали достойной – это многое значит. Настоящий коммунист не имеет права уклоняться от ответственности, возложенной на него народом.

Соблазн послать Шевелева на три буквы оказался так велик, что Надежда Георгиевна стиснула в зубах сигарету. Молчание собеседницы нисколько не обескуражило Павла Дмитриевича, и он продолжал:

– Когда вы чувствуете, что жалость мешает вам мыслить здраво, подумайте вот о чем: большой коллектив трудился над тем, чтобы изобличить убийцу. Люди работали не за страх, а на совесть, не считались со временем, рисковали жизнью – и все это ради того, чтобы не только найти и задержать преступника, но и доказать его вину. Дело вел опытный следователь, сотрудник городской прокуратуры оказывал ему методическую помощь, работала бригада оперативников… Только когда эти люди единодушно решили, что Мостовой виновен, они передали дело в суд. Позволю себе заметить, что все они – не директора школ, а опытные специалисты следствия и розыска.

– Я понимаю, Павел Дмитриевич.

– Подумайте, Наденька, что произойдет, если вы настоите на оправдательном приговоре? Вы не только выпустите на свободу опасного преступника, но и дискредитируете работу прокуратуры и уголовного розыска, – Шевелев вдруг засмеялся, – до того момента, пока Мостового не поймают снова. А когда поймают, то опозорен будет уже институт суда. Такая вот диалектика.

Ирина не любила откладывать на потом, так что сегодня, в свободный от заседаний день, ей оказалось нечем заняться. Она выпила кофе, немножко посплетничала с секретарем и, живописно разложив на столе бумаги, раскрыла на коленках томик «Проклятых королей» и углубилась в чтение. Дворцовые интриги и борьба за власть так увлекли Ирину, что она с трудом вынырнула в реальность, когда секретарь сказала, что председатель требует ее к себе.

Ирина усмехнулась. После того как она выдвинула Валерию ультиматум, Ирина избегала оставаться с ним наедине. Не очень приятно было понимать, что она не знает, чего больше боится: что он согласится или что откажется. Вдруг возникло странное и мучительное сочувствие его жене. Откуда бы? Она всегда презирала и ненавидела эту квашню, занимающую место, которое принадлежит Ирине по праву победительницы. Двадцать лет пожила, хватит, дай другим пожить. Сама виновата, разжирела, обабилась, отупела, отработанный материал, ступай в утиль!

Слушая сладкие сказки любовника о том, как они поженятся и как это будет прекрасно, Ирина не вспоминала о его супруге, та была не человек, а просто препятствие, которое надо устранить.

Когда-то Ирина тоже стала препятствием к соединению любящих сердец, и ничего. Отошла в сторону и выжила, не рассыпалась на куски.

Так думала Ирина до сегодняшнего дня, а сейчас испугалась, сообразив, что Валерий может и согласиться на ультиматум.

Она пригладила волосы, проверила помаду на губах и отправилась к начальнику, гадая, что ее там ждет.

А там ждал Бабкин с надутым видом, который всегда принимал, вступая в борьбу за справедливость.

Валерий сидел, благостно сложив перед собой руки.

– Ирина Андреевна, присядьте, пожалуйста. Товарищ государственный обвинитель кое-что имеет вам сказать.

Она опустилась на стул и, заметив, что помпрокурора закинул ногу на ногу, сделала так же, хоть прекрасно знала, что это неприлично.

Что ж, Бабкину удалось удивить аудиторию. Он заявил, что Ирина в своем судействе руководствовалась идеями не социалистической законности, а личной мести. После развода она хотела, чтобы Бабкин на ней женился, но он отверг все ее авансы, и теперь она хочет поквитаться с ним, расшатывая крепкое обвинение надуманными и нелепыми аргументами.

– Да? – Ирина придвинулась к столу, чтобы рассмотреть Бабкина повнимательнее.

– Да. Вам следовало заявить самоотвод, а вы решили мстить мне, устроив вместо суда цирк.

– Допустим, – Ирине стало весело. Видно, совсем у ребят земля горит под ногами, раз цепляются за такую ерунду, – допустим, найдутся люди, которые поверят, что женщина в принципе может в вас влюбиться и захотеть связать с вами свою судьбу. Это маловероятно, но допустим. Только все знают, что я была у вас дома один-единственный раз несколько лет назад, в большой компании, и очень быстро ушла, не преломив хлеба. Тогда, уж простите, глядя на качество вашей работы, я и представить не могла, что вам когда-нибудь доверят поддерживать обвинение в суде и наши профессиональные интересы каким-то образом пересекутся. Дальше, – заметив, что Бабкин хочет что-то возразить, она жестом остановила его, – сотрудники суда видели, что вы иногда наведываетесь ко мне в кабинет, но я никогда не бывала у вас на рабочем месте. Наши с вами отношения с большой натяжкой можно было назвать приятельскими, но и это я попросила прекратить. Я, а не вы. Тот разговор состоялся без свидетелей, но я надеюсь, что вы как служитель закона не опуститесь до заведомой лжи. Я допускаю, что у вас как у человека крайне закомплексованного сложилось добросовестное заблуждение, что я в вас влюбилась. Что ж, бывает. Только это ваше субъективное мнение, и вы имели право озвучить его на распорядительном заседании. Сослаться на личные неприязненные отношения между нами и взять самоотвод. Ваше право, почему же вы им не воспользовались? Ну а у меня к вам никаких претензий не было.

– Знаете что, любая комиссия…

– Любая комиссия прежде всего посмотрит дело и увидит, что все мои претензии – по существу. Тем более что большая часть несостыковок была выявлена народными заседателями, Бабкин, которые видят вас первый раз в жизни. Пожалуйста, пишите заявления, отношения, жалуйтесь на меня в вышестоящие инстанции, в партком, куда хотите. Добьетесь только, что над вами посмеются, а вот товарищу Онищенко станет не до смеха. Я тоже умею писать доносы, ничуть не хуже вашего.

Бабкин кинул на Валерия беспомощный взгляд.

– Что ж, думаю, Ирина Андреевна исчерпывающе ответила на все наши вопросы, – произнес Валерий, милостиво кивнув, – не задерживаю вас больше, Аркадий Васильевич.

Помпрокурора вышел, по пути презрительно фыркнув в сторону Ирины, но эта парфянская стрела не достигла цели.

– Что это было? – спросила Ирина, как только за Бабкиным закрылась дверь.

– Ирочка, солнышко мое, ты молодец! Как ты его, ух! – Валерий засмеялся. – Потому что я совсем обалдел, когда он явился со своими претензиями. Просто не знал, что и возразить.

– Что-что… Что обычно, – усмехнулась Ирина, – дать в морду и выбросить вон.

– Иринушка, я поговорил с женой, – тихо сказал Валерий, взяв ее за руку, – она согласна. Сказала, что ей так даже лучше будет.

Ирина вздрогнула. Как давно она мечтала услышать эти слова, откуда тогда тоска и тревога?

– То есть ты реально готов на мне жениться ради приговора?

– Что ты, Иринушка, конечно, не для этого! Как тебе в голову пришло? – Валерий заглянул ей в глаза. – Мы же давно мечтали об этом, и я подумал, а, черт возьми, почему не сейчас? Никогда ведь не бывает идеального момента.

Она покачала головой. Действительно, идеального момента никогда не бывает.

– Ты сказала, что в следующий раз я переступлю порог твоего дома в качестве законного мужа, но если хочешь, могу прямо сегодня к тебе переехать.

Ирина потерла лоб ладонью. Думается, Наташа, когда ее ударили по голове, чувствовала себя лучше, чем она сейчас.

– Валерий, у меня ведь сын, – сказала она глухо, – он не должен видеть, что мама водит мужиков. Загс, новый муж мамы, то есть новый папа, – это нормально. А просто чужой дядька пришел и завалился в мамину кровать – это оскорбительно. Да и тебе будет лучше сделать небольшую передышку между одной женой и другой.

Он пожал плечами, а Ирина выскользнула за дверь, чтобы в одиночестве осознать, что это мечта сбылась, а не удар судьбы обрушился.

Только ничего не вышло. В кабинете сидела Надежда Георгиевна.

– Сегодня же нет заседания, – сорвалось у Ирины вместо приветствия.

– Да, я знаю. Только мне не по себе. Совсем скоро выносить приговор, а я все никак не могу определиться.

Ирина молча воткнула в банку кипятильник.

Надежда Георгиевна достала из сумочки кулек сушек.

– Я тоже как на качелях, – призналась Ирина, разлив кипяток по кружкам, – мотыляет из стороны в сторону, но я обязана вам напомнить, что все сомнения истолковываются в пользу подсудимого.

Надежда Георгиевна тяжело вздохнула, а Ирина, глядя на ее озабоченную физиономию, вдруг поняла, что надо бросить якорь, оставить себе дорожку из хлебных крошек, словом, что-то, что позволит ей устоять перед сбывшейся мечтой.

– Послушайте, – сказала она вполголоса, плотно притворив дверь, – может, вам станет проще, если я скажу, что заколку больше вообще не нужно принимать во внимание.

– Как это?

– Есть основания полагать, что улика получена неправедным путем. Разумеется, бывают самые невероятные совпадения, но мне кажется, что заколка, найденная у Мостового, принадлежит машинистке и попала к нему под диван не случайно.

– А экспертиза?

– Она не даст однозначного ответа. Только если эксперт скажет, что волос категорически не может принадлежать Вере Тимофеевне, допустим, групповая принадлежность разная, тогда да, аргумент. А иначе – чистая вкусовщина. Загвоздка тут в другом. – Ирина немного помедлила, но все же решилась, словно в воду бросилась: – Евгений Михайлович Онищенко был не только женихом нашей машинистки, но и старшим опером по делу маньяка.

– Ого! Может, полный тезка?

Ирина покачала головой и сказала, что нет. Ей приходилось видеть оперативника Онищенко вместе с машинисткой, но, видимо, Евгений Михайлович так и не женился, потому что в противном случае Вера Тимофеевна не выдала бы его даже под пытками и угрозой расстрела.

– Его можно понять, – продолжала Ирина мягко, потому что директриса выглядела совершенно сбитой с толку, – начальство давит, почему злодей не пойман, а предъявить нечего. И тут, о счастье, наконец-то нарисовался подозреваемый с подходящей биографией, только вот беда – улик против него особо нет. Вроде бы и убеждение есть, что он виноват, и уже замаячило повышение по службе и разные всякие другие поощрения за поимку опасного маньяка, и следак вещички собирает, готовясь к переходу в городскую прокуратуру за такое изящное раскрытие, а улик нормальных нет. Все обвинение на соплях. Но у невесты есть точно такая же заколка, как у погибшей девушки, такое счастливое совпадение, что просто грех не воспользоваться!

– Какой ужас вы говорите!

– Это неизбежные издержки профессии, дорогая Надежда Георгиевна, – усмехнулась Ирина, – кто работает с людьми, со временем перестает воспринимать их как людей. Человек из субъекта превращается в объект, с которым можно делать все не только ради дела, но и ради своих шкурных интересов.

Директриса тяжело вздохнула и сказала, что да, есть такое дело. Каждый день приходится напоминать себе, что ученики – это не просто «показатели». Но все же есть разница между душевной черствостью и наглым подтасовыванием улик, поэтому товарищ Онищенко должен быть наказан.

– Боюсь, это не пойдет на пользу нашему подсудимому. Когда менты почуют угрозу чести мундира, такое начнется, что нам сейчас и не вообразить! Сегодня уже первая ласточка прилетела, – рассмеялась Ирина, – лучше мы пока просто исключим эту улику из рассмотрения и сосредоточимся на другом. Например, что Мостового взяли практически с поличным.

Надежда Георгиевна взяла сушку и задумчиво макнула ее в чай.

– Слушайте, – протянула она, – но нож-то у него был сложен, а эта модель такая, что мгновенно не откроется. Лезвие надо ногтем подцепить, к тому же оно может быть тугое. Девушка успела бы убежать или заорать, пока бы он приводил свое оружие в боевую готовность.

– Логично. Шесть раз человек убивал мгновенно и бесшумно, а тут вдруг сначала оповестил о своих намерениях жертву, а заодно и всю улицу, и подошел к ней, имея при себе вместо ножа бесполезный брусочек. «Сейчас, постой секундочку, я лезвие вытащу». Но, с другой стороны, Мостовому хватало времени закрыть нож, когда он понял, что его будут брать. Оперативники хоть и действовали тихо, но несколько секунд у Кирилла было. Ребята, кстати, большие молодцы, не испугались вдвоем на такого амбала.

– Но они ж не могли просто смотреть, как убивают девушку.

– Нет, но могли шумнуть, закричать: «Стой, стрелять буду», чтобы Мостовой побежал, а они его не догнали.

– Голова кругом идет.

– Вот именно.

Провалявшись сутки в кровати, Наташа стала так себе противна, что затеяла генеральную уборку, несмотря на легкую боль в затылке и головокружение. За шумом пылесоса она едва расслышала звонок в дверь, побежала открывать и оторопела. На пороге стоял Глущенко со старушечьей болоньевой сумкой, из которой торчало несколько горлышек «Боржоми», а внутри угадывались круглые апельсиновые бока.

– О, – сказала Наташа, от неожиданности взмахнув трубой пылесоса.

Когда первый шок прошел, она украдкой взглянула в зеркало. Старенькие джинсы, ковбойка, завязанная на животе узлом так, что открывается пупок, на голове шелковая косынка – очень даже ничего. И квартира сияет с иголочки, только возле двери большой пакет с мусором.

– Можно?

– Входите.

Пропустив Альберта Владимировича, Наташа продолжила пылесосить.

– Ты бы лучше полежала! – проорал он сквозь рев мотора.

Наташа покачала головой, тогда Глущенко прошел в кухню.

Когда она присоединилась к нему, то увидела, что наглый гость обвязался ее фартуком и жарит рыбу.

– Тресочки принес, тебе для мозгов полезно. Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо.

– Извини, что я пришел, но мне неспокойно. Двухмоментные разрывы селезенки – штука коварная, ты это не хуже меня должна знать.

– Да что вы зациклились?

– Вступило в голову, и отвязаться не могу. Дай я хоть тебе живот посмотрю.

– У вас рыба сгорит.

Глущенко покачал головой и выключил газ:

– Вот и готово. Иди ложись.

Альберт Владимирович промял ей живот до самого позвоночника так внимательно, что Наташа буркнула, что если и не было у нее разрыва селезенки, то теперь точно будет.

Глущенко улыбнулся:

– Наташа, а почему ты меня снова на «вы» называешь?

– Потому что вы сами сказали, что между нами ничего не может быть. Я аспирантка, вы – начальник отделения, с какой стати я буду вам тыкать?

– Не то.

– Слушайте, хватит тумана напускать, – вдруг разозлившись, Наташа вскочила с кровати, – то вы меня ненавидите, потом любите, потом заявляете, что вместе мы не можем, и тут же припираетесь с полной сумкой апельсинов! Что это за творческие метания?

– Прости, – вздохнул Глущенко, – я просто соскучился очень.

– Ну и что? Я, может, тоже, но я же не врываюсь к вам в дом и не начинаю жарить рыбу как подорванная!

– Прости, – повторил Альберт Владимирович.

– Знаете что? Если хотите, чтобы я вас простила, скажите, почему мы не можем быть вместе.

Он покачал головой.

– Скажите! Может, это ерунда.

Он нахмурился:

– Наташа, это очень стыдно.

Она села рядом с ним и взяла за руку:

– Ничего…

– Пожалуйста, Наташа. Ты точно не будешь со мной, если узнаешь.

– Точно?

– Абсолютно. Только мне бы очень не хотелось, чтобы ты думала обо мне с омерзением. Пусть я останусь в твоей памяти тем молодым лейтенантом, хорошо?

Это было ни черта не хорошо, но она кивнула.

Глущенко засобирался домой, а Наташа изо всех сил крепилась, чтобы не показать ему своих слез. Взгляд ее упал на коробку с пупсами, которую она не успела убрать на антресоли. Когда коллекцию увидели дочки Ярыгина, то пришли в неописуемый восторг, но Наташа не разрешила им забрать все. Втайне она надеялась, что игрушки пригодятся ее собственным детям, а теперь что ж? С Альбертом Владимировичем вместе ей не бывать, а другие мужчины не нужны.

Пусть лучше девчонки поиграют, чем пупсы будут пылиться на антресолях, а потом отправятся на помойку, когда она, одинокая старуха, наконец умрет.

Наташа сунула коробку в руки Глущенко и попросила передать Саше.

Закрыв дверь за незваным гостем, она вернулась в кухню и уставилась на сковородку с рыбой. Золотистые кусочки радовали глаз хрустящей корочкой и не развалились при переворачивании. Вздохнув, Наташа выбросила эту красоту в мусорное ведро и наконец заплакала.

Что ж, Альберт Владимирович Глущенко, кандидат медицинских наук, майор, начальник отделения, высказался достаточно ясно. Он – маньяк.

Муж задерживался, но это в порядке вещей, ведь скоро у него защита докторской. Надежда Георгиевна раскрыла гладильную доску и взялась за работу. Доска была старенькая, громоздкая, за многие годы дерево рассохлось, так что распорка выпадала, и почти каждый раз приходилось заново ее вставлять, крепления разболтались, и доска шаталась, как в десятибалльный шторм, но Надежда Георгиевна приноровилась к этим неудобствам, как и к множеству других, которые выпадают на долю женщины, чей муж не из рукастых.

Хорошо хоть, утюг достали электрический, еще совсем недавно приходилось управляться чугунным, разогревая его на плите.

Наглаживая рюши на ночной сорочке Анастасии Глебовны, Надежда Георгиевна погрузилась в мысли о процессе. Шевелев дал совершенно правильные наставления, не придерешься. И она почти поверила, что подсудимый виноват, в самом деле, не наугад же следователи схватили Мостового! Провели добросовестную работу, и кто она такая, чтобы сомневаться в заключении профессионалов? С этими мыслями пошла к Ирине, и выяснилось, что работа вовсе не добросовестная, а совсем наоборот. Кому верить? Какое решение принять?

Резкий хлопок входной двери вывел ее из задумчивости. Через секунду в кухню ворвался муж и выдернул вилку утюга из розетки. В таком гневе Надежда Георгиевна никогда раньше его не видела. Чтобы чистоплотный Алексей, специалист по гигиене, ворвался в кухню, не сняв уличной обуви, – нет, представить невозможно, однако факт налицо.

– Меня вызывал Шевелев! – провозгласил муж и уселся на стул, как император на трон.

– Как он мог тебя вызывать, если ты у него не работаешь, – улыбнулась она.

– Что там у вас в суде происходит?

– Приходи на заседание, и узнаешь. Процесс открытый.

– Не хами!

– Алеша, успокойся, пожалуйста. Что бы ни было у нас в суде, к тебе это не относится.

– Очень даже относится! – Муж вскочил и быстро заходил по кухне. – Тебя вызывали, ясно дали понять, что тебе надо делать и чего от тебя ждут, а ты выкобениваешься! Это нормально, по-твоему?

– Я выполняю свой гражданский долг, вот и все.

Муж расхаживал по кухне, и, глядя на него, Надежда Георгиевна вдруг подумала, что он мечется, как загнанная в угол крыса.

– Твой первый гражданский долг – делать так, чтобы твоя семья не пострадала! – выкрикнул Алексей. – И выполнять указания партии ты тоже обязана как коммунистка.

– Но Шевелев обратился ко мне не как партия, а как частное лицо.

– Ты кому это собралась объяснять? Кто станет тебя слушать, если ты не сделаешь то, что он говорит?

– Для начала самой себе.

– Как мило! А семье своей что ты скажешь, когда мы все окажемся в заднице?

Она потупилась. Тут дверь кухни приоткрылась, и показалась голова Яши:

– Что случилось?

Надежда Георгиевна хотела цыкнуть на сына, но Алексей вдруг сказал:

– Иди сюда, ты уже взрослый. Твоя мама вдруг решила, что она самая умная и лучше всех знает, как судить людей.

– Меня выбрал народ.

– Чтобы ты исполняла его волю, а не свои капризы, – гаркнул Алексей и снова повернулся к сыну. – Мама не хочет делать то, что нужно, и от этого у нас у всех будут крупные неприятности. Шевелев ясно дал мне понять, что в таком случае докторской степени мне не видать как своих ушей, ты этого хочешь, Надя? Может, ты специально его провоцируешь, потому что завидуешь мне?

– Ты спятил?

– Но это еще далеко не все. Нашего сына исключат из института, и знаешь, где он окажется? Правильно, в армии, потому что мы с тобой не позаботились выправить ему белый билет. А про Аню ты забыла? Ты знаешь, что она хочет в Литературный институт?

Надежда Георгиевна покачала головой. Она видела, что у дочери гуманитарный склад ума, но не представляла, что у Ани столь серьезные творческие амбиции. Действительно, без такого покровителя, как Шевелев, в приемной комиссии Литературного института делать нечего.

– Но если ты разозлишь Павла Дмитриевича, молись, чтоб он нашей дочери школу дал закончить!

– Слушай, но он почти наш родственник. Не станет же он нам мстить…

– Да неужели? Еще как станет, с чувством, с толком, с расстановкой, да еще и с наслаждением! Во-первых, такие люди всегда мстят, чтобы другим неповадно было ослушаться, а наслаждение именно потому, что мы почти родственники, и он уже оказывал нам благодеяния.

– Какие это?

– А ты забыла, почему живешь в Ленинграде, а не в дыре на краю земли?

Надежда Георгиевна усмехнулась. Да уж, благодеяние лучше некуда.

– Алексей, земля круглая. У нее нет краев.

– Не остри! Подумай, что только благодаря Шевелеву ты живешь в большом городе, в прекрасных условиях, и родила детей в роддоме, а не в бараке с сортиром во дворе. Яша с Аней выросли в культурной обстановке, а если бы Павел Дмитриевич не помог, то они бы до совершеннолетия не увидели ни театров, ни музеев, ни кружков. Он содействовал поступлению нашего сына в институт, как ты думаешь, не должны ли мы быть ему за это благодарны?

– Должны, конечно.

– Поэтому, – заорал муж, – когда тебя просят об ответной услуге, ты обязана сделать, что тебе говорят, а не думать, правильно это или неправильно!

– Действительно, мам, – сказал Яша примирительно, – ты сама учила, что на добро надо отвечать добром.

Надежда Георгиевна собиралась согласиться с мужем, чтобы прекратить скандал, но слова сына сильно ее задели.

– Слушай, Алексей, а Шевелев рассказал тебе суть дела или только пугал? Почему ты все время используешь эвфемизм «делай то, что должна», стыдливо проглатывая продолжение «должна осудить на смерть невиновного человека»? Ты, может, не хочешь просто знать, что человек умрет, потому что так захотелось твоему ненаглядному Павлу Дмитриевичу?

– Откуда ты знаешь, что он невиновный?

– Я разбираюсь.

– Да пойми ты, что от тебя ничего не зависит! Абсолютно ничего! – выкрикнул муж, и Надежда Георгиевна с неприязнью уловила в его голосе высокие петушиные нотки. – Если решение принято, то его все равно расстреляют, с тобой или без тебя. Ты ничего не изменишь в его судьбе, зато полностью разрушишь свою и нашу жизнь!

Она не нашлась что ответить, а муж вдруг подскочил и схватил ее за плечи. При этом он задел гладильную доску, она сложилась, упала, утюг больно ударил Надежду Георгиевну по ноге, но никто не обратил на это внимания.

– Очнись ты наконец! – Алексей встряхнул ее. – Ради нас хотя бы, если сама не боишься вылететь из директорского кресла. Еще раз повторяю – ты никого не спасешь, только на весь свет заявишь о своей неблагонадежности, вот и все, а мужика в три минуты пересудит другой суд.

– Это тебе Павел Дмитриевич поручил сказать?

– В самом деле, мама, – Яша приблизился и погладил ее по плечу, – неужели тебе какой-то вонючий алкаш дороже родных детей?

– Сынок, но это же смертная казнь! Ты понимаешь? Человека убьют по моему приказу. Неважно, кто он, алкаш или академик, и кто меня о чем просил, и что родная партия уверена в его виновности, все это несущественно, потому что под приговором буду расписываться я, а не партия. Чтобы поставить свою подпись, я должна быть полностью убеждена в его виновности.

– Так убедись.

– В том и дело, что не получается. Пока что я знаю точно только одно – если я вынесу обвинительный приговор из страха перед Шевелевым, это будет не что иное, как убийство, вот и все.

Надежда Георгиевна думала закончить на этой ноте, но ничего не вышло. Скандал распространился, как ползучее пламя, и утром продолжал тлеть. Она вяло сопротивлялась напору мужа, покорно выслушивала сладкое пустословие подключившейся свекрови, суть которого сводилась к тому, что «наверху виднее», но по-настоящему ее ранили только слова сына: «А если я по твоей милости попаду в Афган и меня там застрелят, тогда ты не будешь считать себя убийцей?»

Ирина сложила руки в замок и сильно, до боли, стиснула пальцы. Вот и остались позади судебные прения, жалкая демагогия Бабкина, суть речи которого сводилась к тому, что жестокий убийца должен быть расстрелян, а что Мостовой маньяк – это уж само собой разумеется, и беспомощный лепет Полохова, который в своем фирменном стиле был согласен с позицией обвинения, но просил сохранить Кириллу жизнь и, с учетом государственной награды, приговорить к пятнадцати годам лишения свободы.

Самое время упасть в обморок. Перед началом заседания ее вызвал к себе Валерий и сказал, что обо всем договорился. Их могут расписать через две недели, раньше никак не получается, но третьего апреля они станут мужем и женой, и дальше Ирина пусть сама смотрит: тянуть процесс до этой даты или все-таки поверить человеку, с которым собирается связать жизнь.

Ирина ничего не ответила, поцеловала Валерия и собралась вести заседание, но он удержал ее, притянул к себе и очень тихо шепнул на ухо: «Надеюсь, ты все понимаешь и не наделаешь глупостей».

Верить ему нельзя, это ясно, так что теперь самое время разыграть обморок или сердечный приступ. Секретарь вызовет «Скорую» прямо на рабочее место, и заседание отложится. Недельку она пофилонит с какой-нибудь дистонией, а потом ничто не мешает ей сесть на больничный по уходу за ребенком. А надоест околачиваться дома, так ничего нет проще возобновить судебное следствие. Хотя нет, не проще. Повод для этого найти будет трудно, ведь экспертиза показала, что волос на заколке имеет сильное сходство с образцами, взятыми у Веры Тимофеевны, и группа крови у машинистки тоже совпадает. Таким образом, заколка не имеет отношения к жертве, поэтому больше никого не интересует, как она попала под диван к Мостовому.

Если решаться, то сейчас, до того, как она даст Мостовому последнее слово. Это священное право подсудимого, и после того, как он скажет, суд немедленно удаляется для постановления приговора, или, если Кирилл сообщит что-то очень важное, возобновляет судебное следствие.

Что ж… Ирина качнулась на стуле. Надо падать. Все заохают, забегают вокруг нее, господи, какой позор!

– Подсудимый, вам предоставляется последнее слово, – быстро сказала она.

Мостовой встал, откашлялся и внимательно посмотрел ей в глаза.

– Я не виноват в этих преступлениях, – сказал он спокойно, – оказался на скамье подсудимых в результате трагического стечения обстоятельств и, скорее всего, из-за этого буду расстрелян. Ну что ж, так бывает, очень много людей погибает по стечению обстоятельств. Я готов принять смерть, беспокоит меня только одно. У меня не осталось родных, поэтому, когда приговор приведут в исполнение, никто не станет биться за мое честное имя, и я останусь в истории отвратительным убийцей. Думаю, мое имя станет нарицательным, и это очень пугает меня. Очень прошу записать, что я категорически отрицаю свою вину, вот и все.

– …Ну вот мы и добрались до совещательной комнаты, – сказала Ирина с улыбкой и закрыла дверь, – садитесь, и давайте обсуждать.

– На меня давят, – вдруг бухнула Надежда Георгиевна.

– В смысле?

– Заставляют признать его виновным.

– Что ж, мне тоже предлагают судить не вполне беспристрастно. – Заметив, что Наташа с директрисой вытащили сигареты, Ирина открыла окно. Глядя, как женщины закуривают, она вдруг страстно захотела выпить стакан вина. Это помогло бы успокоиться, унять противную внутреннюю дрожь и тоскливое знание, что от любого решения ей будет хуже, что она уже разрушила свою жизнь окончательно и бесповоротно, зачеркнула всякую надежду на счастье. А стакан помог бы продержаться до вечера, где будет ждать новый стакан…

Представив, как пьет маленькими глоточками, и почти ощутив во рту терпкий вкус муската, Ирина непроизвольно облизнула губы. Она не пила уже больше недели и надеялась, что покончила с этой привычкой, но жажда вернулась в самый неподходящий момент.

«Когда все закончится, сразу в магазин за бутылкой, и залпом выпью всю, – решила она, – отключиться и забыть одно из двух: что осудила невиновного или что просрала последний шанс на нормальную семью».

– Семья со мной не разговаривает, – продолжала Надежда Георгиевна с таким обескураженным видом, какой Ирина и не думала, что у нее может быть, – объявили бойкот все, кроме дочери. Муж ночует в комнате сына, бабушка только что под ноги не плюет…

– Так а им что за печаль? – насторожилась Ирина. – Они знали кого-то из девушек? Это очень плохо! Очень-очень! Вы должны были сразу заявить самоотвод, если у вас были хоть какие-то отношения с жертвами, и, кстати, я это многократно разъясняла.

– Нет-нет, тут совсем другое дело, – Надежда Георгиевна стала энергично и слишком тщательно тушить окурок в массивной хрустальной пепельнице, – у нас есть высокопоставленный родственник, который по каким-то причинам хочет, чтобы Мостового осудили.

– Похоже, товарищ заходит со всех флангов, – вздохнула Ирина, – фамилию-то хоть скажите, а то мне он известен как таинственный «это такой человек».

Надежда Георгиевна задумалась:

– Что ж, думаю, не будет предательства, если признаюсь, что это Павел Дмитриевич Шевелев.

– Серьезный дядя. Слушайте, а ухажер Светланы Дима Шевелев не родственник ли ему?

– Родной сын. Так что его интерес понятен. В общем, если я не сделаю, что ему надо, то семью ждет крах. Оно бы и ничего, но я боюсь, что сына отправят в Афганистан.

– А, – сказала Наташа, – я там была.

– Вы? – хором воскликнули Ирина с Надеждой Георгиевной.

– Потом расскажу. Слушайте, мне как-то неудобно даже вмешиваться, потому что ко мне никто не приставал и не запугивал, – Наташа встала и подошла к открытому окну, – это ваши жизни, ваши семьи, поэтому я не имею права вам говорить делать так, а не иначе, когда лично мне ничто не угрожает, но я убеждена в невиновности Мостового.

– Вы так уверены в своей безопасности? – спросила Надежда Георгиевна. – А что вас избили до полусмерти, ни на какие мысли не наводит?

– Ну мало ли…

– Вы – дочь мирового светила, столпа советской медицины, против вашего отца Шевелев – никто, поэтому он даже не пытался повлиять на вас обычными способами. Зато против лома нет приема. Может, он хотел вывести из строя неуправляемую заседательницу, как накануне процесса вырубил дядю Колю, имевшего неосторожность заявить, что он против смертной казни, а может, дал понять, что с вами будет, если станете умничать.

– Не дал он ничего понять. Хотя… – Наташа нахмурилась, – сто лет не заглядывала в почтовый ящик. Вдруг там бумажка с черепом и костями или дохлая крыса.

– Крыса бы завоняла.

– Ну да.

– Я не пугаю, Наташа, но вдруг, если мы вынесем не тот приговор, вас снова изобьют или что похуже?

– Не нагнетайте, Надежда Георгиевна.

– А вы сразу не могли мне сказать, что вас шантажируют? – вдруг вскинулась Наташа и закурила новую сигарету. – Я бы пожаловалась папе, да и все.

Ирина с Надеждой Георгиевной переглянулись и хором сказали: «Блин». А теперь поздно. Теперь они отрезаны от внешнего мира, пока не вынесут приговор.

– Вас пугают только разорением и произволом, – вздохнула Ирина, – а у меня есть и пряник.

– Вам обещали повышение?

Ирина хотела признаться, что законный брак, но внезапно поняла, насколько дико это прозвучит, и только кивнула, мол, да, повышение.

– Мне тоже намекали. Точнее говоря, мне только невнятно сулили всякие блага и взывали к моей сознательности, а запугивали мужа, – горько рассмеялась Надежда Георгиевна, – и вполне успешно справились с этой задачей. Он даже возможности не допускает, что можно пойти против воли Шевелева. Знаете, я попросила его и сына прийти в суд, чтобы они посмотрели в глаза Мостовому и поняли, как мне трудно. И что вы думаете? Оба отказались. Это не их дело, видите ли. Давай, мама, вынь да положь нам счастливую жизнь, и мы знать не хотим, чего это будет тебе стоить. Думаете, мне легко было это услышать?

На глазах Надежды Георгиевны показались слезы. Наташа быстро достала из-за ремешка часов носовой платочек и подала ей. Директриса промокнула глаза, шумно подышала и, справившись с волнением, продолжала:

– Нельзя было признаваться и переваливать на вас свою ответственность. Я должна была сама принять решение и потом просто притворяться до последнего, что верю в виновность Кирилла.

Ирина подошла к директрисе и легонько погладила ее по плечу.

Наташа молча курила у окна.

Тогда Ирина села, с грохотом отодвинув стул, притянула к себе лист бумаги и прочертила на нем извилистую линию:

– Итак, на кону одна должность судьи, одна должность директора школы, три высших образования для детей, две квартиры, одна служба в армии и одно, но второе по счету сотрясение мозга. Верно? Ничего не забыли?

Заседательницы отрицательно покачали головами, и Ирина провела на листе жирную быструю черту.

– На другом конце у нас жизнь Кирилла Мостового, бунтаря, рокера и вообще асоциального элемента, которого уважаемая Надежда Георгиевна в начале процесса требовала расстрелять, даже если он никого не убил. Предлагаю сейчас отставить все наши личные обстоятельства и взглянуть на дело холодно и беспристрастно. Твердо установим, виновен подсудимый или нет, и только потом станем думать дальше.

– Да сколько можно воду в ступе толочь! – азартно воскликнула Наташа, вскочив с подоконника. – Заколка ни при чем, а больше на него ничего нет! В поле зрения органов он попал случайно, из-за детского коварства Тани Дементьевой. Вычеркиваем! Кортик у какого-то растеряхи сперли, когда Мостовой служил, – это просто несерьезно. Матросы живут открыто, их личные вещи постоянно проверяют, как в тюрьме. Где подсудимый прятал здоровенный кинжал? В собственной заднице?

– Фу, Наташа, – поморщилась Надежда Георгиевна.

– Ладно, дальше! Две погибшие девушки его знали, и одна из них была преданной фанаткой, и что? Я вот фанатею от Тото Кутуньо, так что, если меня убьют, смело арестовывайте его. Старушка опознала? Вообще не аргумент. Понятые так и не явились, поэтому мы не знаем, насколько качественно проводилось опознание, а потом, Кирилл не отрицает, что мог быть в том месте в то время. И я могла, и вы, Надежда Георгиевна, что ж теперь?

– А что его взяли с поличным?

– Чушь! Вы видели эту девушку?

– Я давно говорила, что она совсем не во вкусе маньяка! – вставила Надежда Георгиевна.

– Дело не в том, во вкусе или не во вкусе, а у нее совсем другие анатомические особенности. Жертвы у нас все астеники, а свидетельница – гиперстеник. На ней фирменный удар мог и не сработать. Тем более что нож другой. Нет, Кирилл хотел просто сделать доброе дело, и естественно, тут же за это поплатился. Он невиновен.

– Надежда Георгиевна?

Директриса притянула к себе лист бумаги, на котором Ирина рисовала, и перечеркнула ее каракули крестом:

– Невиновен. Простите за каламбур, но обвинение скрепляла эта заколка. Как только мы ее исключили, все рассыпалось.

– Я считаю так же. Мостовой невиновен, точка. Решили. Теперь давайте думать, что делать дальше. Есть разные варианты. Можем вообще ничего не решать, а предъявить обществу Наташину шишку. Заседатель испортился, не работает. Давайте нового. Или другой интеллигентный выход – вернуть дело на доследование. Кирилл останется в камере, а менты пусть бегают по городу, ищут нычку, где он прячет орудие убийства и трофеи. Вариант ни богу свечка, ни черту кочерга – признать его виновным, но дать пятнадцать лет. Если Шевелев подозревает, что маньяк – его сын, то ему главное, чтобы убийцу больше не искали. Кирилл Мостовой выйдет на свободу еще не старым человеком. Ну и наконец, мы можем убедить себя в том, что в высших инстанциях, где Мостовой станет обжаловать приговор, заседают умные, ответственные, честные и смелые люди, которым Павел Дмитриевич Шевелев не указ, и приговорить его к смертной казни. Итак, дамы, как поступим?

– Я за оправдание, – сказала Наташа.

Надежда Георгиевна молчала.

Ирина взяла из валяющейся на столе пачки сигарету и неловко прикурила, заметив, что руки дрожат. Последний раз она курила в университете, перед каким-то экзаменом, сдать который представлялось необыкновенно важным для всей будущей судьбы. Как она тогда волновалась, думала, небо рухнет, если завалит, а теперь даже не вспомнит название предмета и как звали жестокого препода.

Глотнув горького дыма, она закашлялась, а потом сказала:

– Доследование – аппетитный выход. Мы верим, что Мостовой и есть маньяк, но обвинение предоставило недостаточно улик, чтобы осудить его.

– Может, так и поступим? – робко спросила Надежда Георгиевна, глядя на Ирину больными глазами. – Все-таки у меня сын… Работа, муж, да провались оно! Пойду химичкой в профтехучилище, в конце концов, малолетних гопников тоже надо чему-то научить! Но как подумаю, что Яша загремит в армию, так сердце разрывается. Ирина Андреевна, Наташа, если Мостовой невиновен, то новых улик-то не найдут и отпустят его восвояси.

Ирина засмеялась:

– Найдут, не сомневайтесь. Кортик рано или поздно появится, а там, глядишь, и сам Мостовой признается. Есть в арсенале правосудия кое-какие методы убеждения, о которых вам знать не надо. Ну а если парень вдруг окажется неимоверно стойким, то его просто удавят в камере по-тихому и прекратят дело за смертью лица, обвиненного в совершении преступления. Расстрел – быстрая смерть, а доследование – медленная и мучительная, вот и вся разница.

– Какой ужас! Неужели Шевелев пойдет на такое?

– Почему нет? Мы отдадим приказ убить человека, и он отдаст. Вся разница только в том, что его приказ не будет оформлен на бланке с печатью. Надежда Георгиевна, дорогая, вы – мать. Из нас троих вы рискуете больше всех, поэтому решать вам, – мягко сказала Ирина, – только если уж мы будем жрать говно, то мы должны четко понимать, что делаем, а не убеждать себя в том, что вкушаем нектар из роз.

Ирина встала, прошлась по комнате и облокотилась на подоконник, высунув голову на улицу. Солнце светило где-то за спиной, за домами, но потихоньку тускнело, и в весеннем голубом небе проступила почти прозрачная, как облачко, луна. Сегодня ее рельеф был похож на смеющееся лицо. Где-то Ирина прочитала, что на луне Каин держит на вилах своего брата Авеля, но, как ни присматривалась, никогда не могла сложить лунные тени так, чтобы это увидеть.

Надежда Георгиевна боится за сына, осталось умаслить Наташу, и через две недели она станет законной супругой Валерия и даже сможет не испытывать угрызений совести. Не она так решила, а директриса. Народные заседатели обладают равными правами с судьей.

– Высшую меру мы давать, разумеется, не будем, – она повернулась к женщинам, – а пятнадцать лет сейчас покажутся Мостовому лучшим подарком судьбы, который он когда-либо получал, уж вы мне поверьте. Он будет счастлив. А потом начнет бороться за пересмотр дела, и вдруг получится? Или настоящего маньяка поймают.

– Если это Дима, то не поймают, – буркнула Надежда Георгиевна, – он завтра уходит в Антарктиду.

– Наташа?

Девушка наморщилась. Кажется, от беспрерывного курения ей стало по-настоящему нехорошо.

– Давайте «Скорую» вызовем? – спросила Ирина с робкой надеждой.

– Нет уж! Не для того я таскалась в суд полуживая, чтобы на последнем рывке сдаться! – процедила Наташа сквозь зубы и попила воды из графина с пожелтевшими гранеными стенками. Ирина сдвинула ей стулья, и Наташа прилегла.

– Лично я за оправдание, но мне легко говорить, потому что я ничем не рискую, – сказала она, – не постигаю пока, почему посторонний человек должен отсидеть пятнадцать лет, чтобы ваш сын не ходил в армию на два года, но понимаю, что вы мать и страх за ребенка превыше всего остального.

Надежда Георгиевна снова схватилась за сигарету. Ирина глазами показала ей отойти к окошку – у Наташи в крови уровень никотина и так зашкаливает.

Сняв пиджак, Ирина прикрыла им Наташу и дала ей попить еще воды.

– Я всегда считала, что это очень низко, посылать людей в атаку из безопасного укрытия, – сказала Наташа, – честно говоря, не верю, что меня отмудохали клевреты Шевелева. Мне совершенно ничего не угрожает, а вы, дамы, можете потерять все, поэтому я молчу.

«И даже больше, чем ты думаешь», – вздохнула Ирина и снова выглянула в окно, подышать освежающей прохладой. Как на заказ, по улице проехала свадебная машина – белая «Чайка» с лентами, сплетенными кольцами и целлулоидным голышом на капоте. Кто-то счастлив, кому-то повезло, а она живет мимо жизни, даже геройский замполит клюнул не на красивую судью, а на шарообразную училку.

Пятнадцать лет тюрьмы или два года в армии? Пятнадцать лет тюрьмы или остаток жизни в беспросветном одиночестве?

– А я могу заявить, что не согласна? – спросила Наташа.

Ирина улыбнулась:

– Можете. Заявите особое мнение сначала устно, а потом изложите в письменном виде, но обязательно до вынесения приговора. Оно будет приобщено к делу в запечатанном конверте и используется при рассмотрении кассаций и апелляций. Только особое мнение не освобождает вас от обязанности подписать протокол.

– Ясно.

– Ну что? – воскликнула она нарочито бодро, как пионервожатая на линейке. – Даем пятнадцать лет плюс особое мнение Наташи? Подсудимый жив, имеет неплохие шансы на пересмотр дела, а мы с вами, Надежда Георгиевна, ничего не теряем. Дети наши в безопасности, нас не выселяют, не увольняют, а скорее даже наоборот. Решили?

– Да… нет… подождите…

Директриса принялась быстро расхаживать по комнате.

– Надежда Георгиевна, сядьте и успокойтесь. Нас никто не торопит, будем сидеть здесь столько, сколько захотим.

– Не знаю, он такой домашний мальчик, – простонала директриса, – как он будет в армии? А если Афганистан? Нет, не могу…

Ирина аккуратно переложила листы копировальной бумагой и заправила их в машинку:

– Не можете, даем пятнадцать лет, а Наташа садится писать особое мнение. Так?

Надежда Георгиевна потрясла головой и схватила сигарету. Ирина машинально заметила, что пачка почти опустела – интересно, есть ли еще запас?

– Наташа, а там очень страшно? – спросила директриса.

Девушка села и нахмурилась:

– Я была медсестрой в госпитале и не участвовала в боевых действиях. Но там тяжело.

– А ваши родители? Как они смогли вас отпустить? Неужели отец не воспрепятствовал вашей отправке туда?

– Мог, но не стал, – Наташа развела руками, – другие бы родители силой наставили свое единственное позднее дитя на правильный путь, а папа только цитировал Януша Корчака: «В страхе, как бы смерть не отобрала у нас ребенка, мы отбираем ребенка у жизни». Правда, я тогда была помоложе и не понимала, чего это им стоило. Надежда Георгиевна, не смотрите на меня. У меня нет детей, и я не знаю, как поступила бы на вашем месте. Посмотрите лучше на Шевелева, который ни перед чем не останавливается, чтобы выручить своего сына.

– Ирина, а какой бы вы вынесли приговор, если абстрагироваться от меня?

Она задумалась. Какой? Хочется выйти замуж, стать счастливой, родить второго ребенка, сделать карьеру, так, чтобы все смотрели и завидовали – жизнь удалась. Очень хочется, до боли, до дрожи, почти так же сильно, как выпить сейчас бокал вина. Только пальцы не послушаются, когда она решит написать «виновен». Философствования – это очень хорошо, только есть еще подсознательное чувство, запрещающее некоторые вещи. Увы, немногие, но некоторые все-таки еще не позволяет делать.

– Я бы оправдала, – сказала она глухо.

Не надо себя обманывать, вся эта затея с женитьбой, дурацкий ультиматум – все это было только желание достойно разорвать тягостную и опустошающую связь не униженной попрошайкой, а хозяйкой положения. Жаль, что пришлось причинить боль законной супруге, но, ей-богу, душевный покой жены – забота мужа, а не его любовницы.

– Тогда пусть Надежда Георгиевна пишет особое мнение, – предложила Наташа.

– Оно важно для закона, а Шевелев им максимум подотрется.

– Тоже верно.

Помолчали. Наташе, кажется, стало получше, потому что она снова схватилась за сигарету.

– Последняя, – сказала она, смяв пустую пачку.

– Дамы, а у вас еще есть? Потому что мне приговор долго печатать, хоть оправдательный, хоть какой.

Наташа дотянулась до своей сумочки и похлопала по упоительно-сиреневому кожаному боку.

Усевшись за машинку, Ирина проверила, что все листы заряжены правильно:

– Я пока начну вводную и описательно-мотивировочную части, а вы думайте.

Пальцы быстро летали по клавиатуре – тут стояла хорошая машинка, хоть и механическая, но настоящая «Оптима».

Наташа снова легла на составленные стулья и укрылась Ирининым пиджаком, а директриса так и расхаживала по комнате из угла в угол. Вдруг она остановилась возле Ирины и внимательно на нее посмотрела. Ирина прекратила печатать:

– Что?

– Знаете, что мне сегодня сказала дочка? Папа ее пугал и так и эдак, и Яшиной армией, и ее собственным непоступлением, и всем на свете, а она сказала только одно: «У тех людей, которые станут по указке Шевелева разрушать нашу жизнь, тоже будут очень веские основания». Неужели действительно никак невозможно прервать этот всеобщий холопский заговор?

– Нет, если каждый будет думать, что первым это сделает кто-то другой.

Когда они вышли оглашать приговор, рабочий день давно закончился. За окном незаметно стемнело, и в зале суда раздражающе ярко горели лампы дневного света. Из открытых форточек тянуло весенней сыростью, и в зале поубавилось народу. Зеваки ушли, наскучив ожиданием, остались только близкие погибших девушек и журналисты, да в третьем ряду сидел замполит. Из-за маленького росточка видно ему было плоховато, и он все время высовывал голову в проход.

Ирина боялась, что из-за огромного количества выкуренных сигарет Наташа не сможет стоять, действительно упадет в обморок и сорвет заседание, поэтому зачитывала приговор быстрее обычного.

Механически перечисляя состав суда, данные подсудимого и прочие бюрократические необходимости, она думала, что, пока решение не произнесено вслух, все еще можно исправить. Дело еще не сделано, и жизнь еще никуда не повернула безвозвратно.

Вздохнуть, остановиться, подождать несколько минут…

Ирина зажмурилась на секунду, стиснула зубы, как перед прыжком в воду, потом набрала в грудь побольше воздуха и громко сказала: «Признать невиновным».

Надежда Георгиевна вышла на улицу. Совсем стемнело, и вдобавок заморосил мелкий по-осеннему дождик. Она подставила лицо холодным каплям, глядя, как они посверкивают в холодном свете уличного фонаря, прежде чем упасть на землю. Не верилось, что все закончилось. Подошла Наташа, скоро должно подойти ее такси. Надежда Георгиевна осталась подождать вместе с ней, ведь завтра эта девушка перестанет быть частью ее жизни.

Через несколько минут на пороге появилась Ирина – она задержалась поговорить с родственниками девушек, объяснить им, что следствие немедленно будет возобновлено и убийцу обязательно изобличат.

– Странно, что завтра мы не увидимся, – сказала судья, невесело улыбаясь, – я к вам, девочки, что-то прикипела.

– Слушайте, – вдруг воскликнула Наташа, – а я ж не сообразила, что папа может вашему сыну за три секунды выправить белый билет! Нет такого шаблона просто в голове, вот сразу и не додумалась. Давайте обменяемся координатами и сразу позовем друг друга на помощь, если что начнется. Где я живу, вы знаете, а ваши телефоны я сейчас тоже запишу.

Наташа зашла под козырек и достала из сумки блокнот. Надежда Георгиевна быстро к ней присоединилась.

– Вот так. Если мне вдруг понадобится кулинарный рецепт, сразу вас наберу, Надежда Георгиевна, а о знакомом в правоохранительных органах любой врач может только мечтать, – засмеялась Наташа, – в последнее время люди что-то полюбили строчить на нас жалобы. И вы, пожалуйста, не стесняйтесь, а немедленно звоните в любой экстренной ситуации.

Тут подъехала «Волга», коротко гуднув, Надежда Георгиевна с Ириной усадили Наташу в салон, помахали вслед и остались на крыльце, не зная, как расстаться. Подошел Кирилл Мостовой.

– Простите, граждане, то есть товарищи судьи, так я теперь свободен? – спросил он осторожно.

Ирина улыбнулась:

– Совершенно верно.

– И могу идти домой?

– Можете.

– Спасибо вам! – Кирилл протянул к ним руки, но быстро опомнился и опустил. – Просто не знаю, как выразить свою благодарность.

Надежда Георгиевна с Ириной переглянулись:

– Что вы, мы просто выполняли свой гражданский долг.

Мостовой еще немного потоптался возле них, с чувством благодаря, а потом повернулся уходить, и тут Ирина окликнула его:

– Кирилл Вениаминович, позаботьтесь о том, чтобы всегда иметь твердое алиби, – негромко сказала она, – постарайтесь не оставаться один, потому что настоящий преступник все еще на свободе, и вы снова окажетесь в камере, как только он нанесет новый удар.

Несмотря на усилившийся дождь, Надежда Георгиевна шла домой не торопясь. Она не испытывала триумфа или внезапного освобождения, нет, на душе воцарилось более спокойное чувство, сродни тому, что она испытывала, собираясь ехать в университет. Все по плечу, все пути открыты, и груз ошибок еще не тяготит, но все равно страшновато.

Магазины уже закрылись, но в витрине гастронома горел свет, наверное, там переучет. Надежда Георгиевна заглянула, увидела на прилавке круглые сырные головы и поняла, что сильно проголодалась. В перерыве они допили остатки божественного импортного кофе с сушками, а потом стало совсем не до еды. Надежда Георгиевна ускорилась, вспомнив, что в холодильнике стоят две бутылки молока, а в хлебнице дожидается прекрасный рогалик, пышный, с глянцевым боком, усыпанным белой сахарной крошкой. Ужинать по-настоящему она не станет, но нальет себе полную кружку молока и отломит изрядный кусок рогалика.

Как только она открыла дверь, муж со свекровью почти синхронно вышли из своих комнат.

– Ну? – так же синхронно спросили они.

– Невиновен, – бросила Надежда Георгиевна, снимая пальто, в чем муж и не подумал ей помочь.

– В смысле?

– В смысле оправдали.

– Да ты с ума, что ли, сошла?

Алексей подскочил к ней, схватил за плечи и каким-то очень мелодраматическим шепотом произнес:

– Надя, умоляю тебя, скажи, что ты пошутила!

Она покачала головой, сняла ботики, прижимая носком пятку, именно так, как не позволяла делать детям, стряхнула с плеч руки мужа и пошла в кухню, бросив:

– Я очень устала, дайте мне прийти в себя.

– Надя, что ты натворила? – воскликнула свекровь. – Ты понимаешь, что нам теперь не жить? Аня, Яшенька, идите сюда, полюбуйтесь, что сделала ваша мама!

Разгорелся отвратительный скандал. Надежда Георгиевна молча пила молоко (рогалика в хлебнице уже не было) и слушала, как, оказывается, разрушила жизнь целой семьи. Муж сокрушался о своей диссертации, Анастасия Глебовна – о том, что двадцать лет назад пригрела на груди змею. Даже Яша что-то фыркал, а дочь только пожала плечами и ушла в комнату. Похоже, она тоже считает, что мать ее предала, просто не хочет участвовать в сваре. Приговор вынесен, и теперь ори – не ори, ничего не изменишь.

– Пошли в жопу, – сказала тут Надежда Георгиевна.

– Что? – опешили все.

– Что слышали. Надо было ехать служить, а не под маминой юбкой прятаться, тогда сейчас ты бы Шевелева на хрен посылал! И ты, Яша, заткнись! Ах, мать-ехидна не испугалась твоей армии, какой ужас! Что-то я пока не вижу под нашей дверью сотрудников военкомата, а вообще-то защищать свою родину – это твой долг, сынок.

– Да почему я должен…

– Да потому что должен, и точка. У тебя дед и двое дядьев погибли на войне.

– Надюша, ну что ты говоришь? – вклинилась свекровь. – Ты же не на партсобрании, зачем эта риторика?

– Затем, что моя мама пережила смерть мужа и двоих сыновей, и я переживу. Ничего.

– Да ты точно обезумела! – От избытка чувств муж пустил петуха.

Анастасия Глебовна схватилась за сердце:

– Господи, какие речи… Невозможно слушать! Ты забыла, что мне нельзя волноваться, что говоришь такое?

– Знаешь что, а убирайся-ка ты вон отсюда, пока маму не довела до инфаркта! – крикнул муж. – Да и мне противно с тобой дышать одним воздухом!

– Противно – уходи сам.

– Надюша, это наша квартира! Ты пришла в наш дом голая и босая, и за двадцать лет я ни разу тебя ничем не попрекнула, но теперь, когда ты открыла свое истинное лицо, я вместе со своим сыном требую, чтобы ты ушла. Алеша, завтра же подай на развод, наша семья не станет иметь ничего общего с женщиной, которая желает смерти собственному ребенку.

Слово за слово, и через десять минут Надежда Георгиевна очутилась во дворе с рюкзаком, куда в спешке покидала несколько смен белья и пару блузок.

Идти было некуда.

В кошельке не набиралось и трех рублей, и Надежда Георгиевна с горечью вспомнила, что накануне, взяв в школе аванс, опрометчиво положила его в коробку для хозяйственных расходов. Черта с два его теперь заберешь!

Да и при деньгах снять номер в гостинице – дело совершенно безнадежное. Таких друзей, чтобы пустили пожить, у нее нет. Остается одно – идти на вокзал. А завтра явиться на работу грязной и помятой и под изумленными взглядами коллег строить дальнейшие планы.

Развод – дело, кажется, решенное. Алексей ни перед чем не остановится, чтобы вывести себя из-под удара. Анастасия Глебовна небось уже названивает Нине Михайловне и докладывает, что меры приняты, паршивая овца изгнана, ветвь, не приносящая плода, отсечена, а оставшиеся члены семьи абсолютно чисты, их не за что наказывать.

– Мама! – Анька бежала к ней, размахивая туго набитой школьной сумкой. – Я с тобой!

Надежда Георгиевна порывисто обняла ее:

– Иди домой, доченька.

Аня помотала головой.

– Иди, а то что мы будем как две бродяги.

– С ребенком лучше подают.

Они рассмеялись и, взявшись за руки, пошли к остановке автобуса.

Наташа хотела ехать домой, но вдруг передумала и назвала таксисту адрес Глущенко. Надо поговорить с ним откровенно, а не выдумывать разную дичь и мучиться нелепыми подозрениями. Да – да, нет – нет. Все очень просто, когда знаешь правду. Взять хоть сегодняшний день. Директриса и судья могли не признаваться, что на них давят, угрожают и искушают, а вместо этого тупо притворяться, что убеждены в виновности Кирилла, и сейчас они до сих пор сидели бы в совещательной комнате, потому что Наташа не согласилась бы подписать обвинительный приговор.

Таксист немного поворчал, потому что заказ у него был на другой адрес, но Наташа добавила рубль сверху, и неудовольствие сразу прошло.

Скорее бы прошла головная боль и оглушенность, чтобы самой сесть за руль и не зависеть от ненавязчивого советского сервиса!

По старой темной лестнице с изъеденными временем ступенями она поднялась на третий этаж и в полумраке с трудом разглядела табличку: «Глущенко 2 зв».

Волнуясь и в глубине души страстно желая убежать, Наташа нажала на черную кнопочку требуемое количество раз.

Альберт Владимирович открыл не скоро, когда она решила, что его нет, и повернулась уходить. Он был в классических трениках и длинной вязаной кофте.

Увидев, кто пришел, Глущенко нахмурился и некоторое время стоял на пороге, кажется, размышляя, не захлопнуть ли дверь перед носом незваной гостьи.

Наконец он посторонился и сделал приглашающий жест. По длинному коридору, выкрашенному грязно-желтой краской, миновав множество дверей, они прошли в комнату.

Наташа осмотрелась: от скудной меблировки обиталище Глущенко казалось большим и грустным. В углу стояла простая полуторная кровать, аккуратно застеленная, но из-под подушки выглядывал зеленый коленкоровый корешок какого-то солидного тома. На письменном столе стояла лампа с жестяным абажуром и стаканчик для карандашей в виде туриста, в точности как у Наташи дома. Судя по расстеленной салфетке, этот стол служил владельцу также и обеденным.

Пара венских стульев, полка с книгами и гробовидный шифоньер завершали обстановку, и еще посреди комнаты раскинулась гладильная доска: перед ее приходом Глущенко отпаривал форменные брюки через влажную тряпочку. Наташа поморщилась – она ненавидела гладить.

– Ты зеленая, и несет от тебя, как от сигаретного завода, – буркнул Альберт Владимирович, подав ей стул и проверив, что выдернул шнур утюга из розетки.

– Извините.

– Десятый час. Что-то случилось?

Она покачала головой.

– Ты бы курила поменьше, а лучше бы совсем бросила. Это вредная привычка, которая вызывает много разных заболеваний.

– Да-да! А целовать курящую девушку – все равно что облизать пепельницу.

– Так точно.

– Мы оправдали Мостового, – быстро сказала Наташа, глядя Глущенко в лицо.

Он пожал плечами:

– Надеюсь, вы знали, что делали, и твое самоистязание не пропало зря. Теперь возьми больничный и как следует отлежись. С мозгами шутки плохи.

Наташа очень внимательно смотрела на Альберта Владимировича, но не заметила ни малейших признаков страха или разочарования, или даже просто интереса.

– Я имею право знать, – сказала Наташа.

– Что?

– Если мне по какой-то причине надо быть несчастной и умереть в одиночестве, я имею право знать эту причину.

– Наташа, но мы вроде бы все решили, – Глущенко растерянно улыбнулся, – договорились, и вдруг ты являешься на ночь глядя и требуешь…

– Ничего, таран – оружие героев. Никто вас не тянул за язык, что вы меня любите.

– Извини. Это вырвалось от неожиданности.

– То есть это неправда.

– Правда.

– Ну тогда скажите причину.

Он покачал головой.

– Альберт Владимирович! Не унижайте ни себя, ни меня.

Он потер лоб ладонью:

– Я бы покурил для храбрости, если бы от тебя так жутко не воняло никотином.

– Да, решение далось нам нелегко.

– Хорошо, Наташа, ты права. Если я скажу тебе, что инвалид, этого будет для тебя достаточно?

Она покрутила пальцем у виска:

– В этом, что ли, смысле?

– Нет, не в этом.

– Тогда в каком? На вид вроде вы совсем здоровы, хотя не в этом суть. Инвалидность для меня ничего не значит. У всех есть проблемы со здоровьем, а если пока нет, то будут. Вы мне дороги со всеми вашими особенностями, в чем бы они ни состояли.

Наташа пыталась сделать над собой усилие и поверить, но, похоже, Глущенко врет. Не может инвалид бегать каждый день шесть километров после того, как проведет рабочий день у операционного стола. Просто пытается придумать отговорку, чтобы она поскорее ушла, и самое противное, что не сильно старается.

– Наташ, у меня колостома, – буркнул Альберт Владимирович, – после ранения осталась, а закрывать никто не берется. Даже твой отец отказался, мол, лучше быть живым с колостомой, чем мертвым без нее. Довольно спорное утверждение…

– Вы поэтому его недолюбливаете? – перебила Наташа.

– Так точно. Все мои задвиги поэтому. И бегаю я тоже из-за колостомы.

– А какая связь?

– Перистальтику регулирую и тестостерон сжигаю.

Наташа вздохнула:

– Слушайте, я даже не знаю, что и сказать…

– Да ничего не говори, и так все ясно.

– Да вы просто дебил неадекватный! – Наташе хотелось вскочить, заорать, может быть, даже встряхнуть Глущенко, но сил на это не было. Какое же это было счастье – узнать, что все подозрения оказались напрасными. – Вы взяли и убили надежду из-за хреновни, которая вообще ничего не значит. То есть, простите, это не хреновня для вас, но для меня она не значит абсолютно ничего.

Глущенко покачал головой.

– Это просто особенность, – продолжала Наташа. – Вот у меня жопа большая, а у вас колостома, и что теперь?

– Не знаю. – Глущенко подошел к стулу, на котором, сгорбившись, сидела Наташа, и тяжело положил руки ей на плечи. – Сколько ж ты пачек высадила сегодня, Наташа?

– Не переводите тему.

– Не знаю, как мы будем…

– Я тоже этого не знаю.

Она встала и осторожно провела кончиками пальцев по щеке Глущенко.

Он обнял ее, хотел поцеловать, но Наташе вдруг стало стыдно, и она отвернула голову.

– Поехали ко мне? Я хоть переоденусь и зубы почищу, чтобы не омрачать наш первый раз своим смрадным дыханием.

– Вот видишь? Ты стесняешься из-за такой ерунды, а представь, мне каково?

– Да понятно.

Надежда Георгиевна не без удовольствия вела кочевую жизнь. Первую ночь они с Аней скоротали у Ларисы Ильиничны. Русичка предлагала им оставаться сколько потребуется, но Надежда Георгиевна не могла поступить так подло с женщиной, у которой только разгорается роман. Обзвонив своих немногочисленных друзей и выслушав про ремонты, нагрянувших родственников и болезни, она обратилась к Наташе. Это было нагло и неловко, их ничто не связывает, кроме трех недель, проведенных в суде, но отчаянные времена – отчаянные меры.

Не дослушав жалкое и униженное блеяние, Наташа тягучим от счастья голосом заявила, что может принять сестру по правосудию и у себя, но тут как раз освободилась прекрасная комната в коммуналке с нормальными соседями, где они могут пожить какое-то время.

Вечером она приехала вместе с высоким сухопарым человеком, отрекомендовавшимся Наташиным женихом. Оба сияли от счастья, и Надежда Георгиевна искренне пожелала им всего самого хорошего.

Наташа еще не совсем оправилась от своего сотрясения, поэтому за рулем сидел ее жених. Он предложил, раз уж на колесах, заехать за вещами, и Надежда Георгиевна с Аней, немного робея, вошли в родной дом.

Аня сразу деловито стала собираться, а Надежда Георгиевна прошлась по квартире со странным чувством неузнавания – просто не верилось, что она провела здесь последние двадцать лет. Все в одночасье стало чужим, и вышедшая к ней Анастасия Глебовна была уже не любимая свекровь, а чужая лицемерная старуха.

Она не дала спровоцировать себя на скандал, сухо сказала, что просто возьмет личные вещи и уйдет, тогда бабушка переключилась на Аню и обозвала ее ренегаткой. Мать сильно провинилась, и семья должна выступить единым фронтом, объявить бойкот, пока мать не осознает вину и не попросит прощения.

Надежда Георгиевна покраснела. В устах Анастасии Глебовны ее собственный до недавнего времени излюбленный педагогический прием звучал совсем уж паршивенько.

К счастью, Аня не поддалась ни на эту провокацию, ни на «как же ты бросишь свою любимую бабулю?», и они без истерик покинули квартиру, проведя внутри не больше четверти часа.

Альберт, так звали жениха Наташи, познакомил их с соседями, показал график стирки и уборки, а потом залез в чулан, очень долго там чем-то гремел и наконец извлек на свет божий тронутую ржавчиной раскладушку.

«Какой у вас милый и сердечный жених!» – шепнула она Наташе, а та почему-то рассмеялась.

Ане нравились эти приключения, но Надежда Георгиевна понимала, что очень скоро, когда пройдет первая обида, на девочку навалится тоска по отцу, брату и бабушке, и думала, как бы так сделать, чтобы Аня могла общаться со всеми членами семьи без чувства вины.

Алексей, кажется, настроен серьезно, и надо с достоинством пройти через развод.

Она двадцать лет считала счастливым свой брак, и все же надо признать, что его внезапное окончание не стало для нее сюрпризом.

Надежде Георгиевне очень давно было скучно с мужем, со всеми этими его жалобами на жизнь, на то, что без блата нет хода русскому человеку, на кафедральные интриги, в которых он всегда проигрывал, потому что честный и принципиальный. Она соглашалась, утешала, а сама думала о том, как сложились судьбы его однокурсников, у подавляющего числа которых тоже не было никакого блата, но уговаривала себя, что это академия, научная среда, там свои правила. Потом Надежда Георгиевна обнаружила одну пугающую закономерность – муж проваливал все, о чем она его просила. Неважно, касалось ли это уборки, или покупки билетов, или проверки уроков у детей. Всегда находилось железобетонное объяснение, непробиваемое оправдание, но что толку, если дело оставалось не сделано? Долгое время Надежда Георгиевна убеждала себя, что муж – ученый, а им, как известно из классической литературы, свойственна рассеянность, поэтому сама пылесосила, мыла окна, вешала шторы, простаивала гигантские очереди в железнодорожные кассы и вместе с детьми пыталась понять, где ставить запятую, а где – нет. Не нужно отвлекать великий ум от великих проблем.

Только через много лет она сообразила, что человек везде одинаковый, и, наверное, на службе Алексей такой же бестолковый и ненадежный, как дома.

Ладно, решила она, идеальных мужей не существует. Пусть глуповатый, зато порядочный, любит жену и детей. И сын прекрасный.

А если ни о чем не просить и хорошо кормить, то можно годами не замечать его отрицательных качеств.

Так и жили.

Нельзя думать, что Алексей выгнал ее в запале или, как говорят юристы, в состоянии аффекта. Три дня ждали результатов экспертизы, и все это время муж давил на нее, вырывая обещание нужного приговора: то рисовал будущее самыми черными красками, то пускался в радужные мечты о том, какие радости ждут Красиных, когда они заручатся поддержкой Павла Дмитриевича.

Алексею надо возглавить кафедру, ей давно пора в гороно, потом, дети растут, Яша не вечно будет студентом, не хочет же она, чтобы он загремел по распределению черт знает куда? Аня тоже должна учиться если не в Литературном институте, то на филфаке, она талантливая девочка и тоже растет. Скоро сыну понадобится свое жилье, которое никто ему не даст, потому что избыток метров, а при поддержке Шевелева – совсем другое дело.

Самое противное в поведении мужа было то, что он отказывался понимать, какую цену придется заплатить за грядущее благоденствие. Когда Надежда Георгиевна пыталась объяснить, он грубо затыкал ее: «Подробности меня не интересуют. Раз вляпалась, так будь любезна сама выкарабкиваться, чтоб семью не задело».

И это тоже не стало для нее сюрпризом. После смерти мамы Надежда Георгиевна не знала, что такое поддержка близкого человека.

Она улыбнулась, вспомнив, как впервые полетела в самолете. Оказавшись на высоте, Надежда Георгиевна выглянула в иллюминатор и поразилась, какое ровное белое поле расстилается внизу. Казалось, будто это огромная пуховая перина, которая примет в себя самолет и спасет, если он вдруг упадет, и не верилось, что это просто вода, в случае катастрофы она равнодушно пропустит лайнер на землю, даже не попытавшись его задержать.

Алексей – как те облака.

Надежда Георгиевна вдруг поняла, что не будет скучать по нему. По обручальному кольцу и статусу замужней женщины – безусловно, но по человеку Алексею Красину – ни минуты.

Она нахмурилась: были же у них хорошие моменты, которые припомнятся потом и заставят тосковать? Да, только в кадре всегда будет маячить сладкая рожа Анастасии Глебовны, это смягчит боль утраты.

А с сыном она помирится, хоть сейчас страшно зла на него. Со временем все предстанет немножко в другом, более спокойном свете, и предательство Яши уже не покажется предательством. Сын – хороший парень, просто попал под влияние отца. Он быстро соскучится по матери, отрезвеет, задумается, и все еще с ним может быть хорошо.

Надежда Георгиевна села в кровати, но вспомнила, что теперь живет в коммунальной квартире и нельзя запросто пойти в кухню попить чаю. Она накинула халат и тихонько встала. Аня, кажется, тоже не спала, ворочалась на своей раскладушке. Бедная девочка всю жизнь спит, как йог, черт знает на чем. Надежда Георгиевна хотела сама лечь на раскладушке, но Альберт с Аней засмеялись и сказали почти хором, что под ней старый брезент разойдется, как носилки «Скорой помощи» в фильме «Вратарь». Аргумент был справедливым, и Надежда Георгиевна с чистой совестью заняла кровать.

Дима отбыл в свою любимую Антарктиду, и Надежде Георгиевне почему-то казалось, что старший Шевелев успокоился и не станет мстить. Павел Дмитриевич, как князь Василий, опытный царедворец и понимает, что лишний раз не стоит трясти паутину связей и знакомств, и особенно не следует делать этого ради наказания ничтожной училки, которую жизнь и так не балует.

Все обойдется, уляжется, Алексей защитит свою вонючую диссертацию, Яша продолжит учебу, бабушка отвалит в очередной санаторий, и тогда, убедившись, что опасность миновала, семья захочет принять строптивую мать назад.

Только стоит ли соглашаться? Надежда Георгиевна прикусила губу, потому что не знала ответа на этот вопрос.

Скрипнув раскладушкой, Аня поднялась. Альберт предупреждал, что согласно законам физики на этом царском ложе можно только лежать, а когда садишься, риск разрыва брезента возрастает, поэтому дочери пришлось овладеть особой техникой подъема и приземления.

– Мам, ты чего не спишь?

– Да так, не волнуйся.

– Знаешь, я подумала, что тебе надо послушать кассету, которую Мийка наговорил.

– Зачем?

– Чтобы ты хоть из-за него не переживала.

– И ты мне разрешишь?

Аня кивнула, но сказала, что сама слушать не станет, а исполнит Мийкину волю и подождет до восемнадцати. Зато если мама послушает сейчас, а кассета все же пропадет, то в положенный срок Аня узнает, о чем говорил друг.

Утром дочь рано убежала в школу на политинформацию, а у Надежды Георгиевны осталось в запасе сорок минут. Одевшись и накрасившись, она села перед магнитофоном и включила его.

Мийкин голос оказался чуть искажен пленкой, но все же узнаваем, и Надежда Георгиевна вздрогнула, услышав в пустой комнате: «Дорогая Анечка!»

Парнишка говорил, как тяжело ему было прекратить дружбу, он очень скучал, но слишком любил Аню, чтобы увлечь ее в свое падение.

Мийка всегда чувствовал в себе какую-то тревожную сущность, разрушительную силу или, наоборот, слабость, которая не давала ему принимать жизнь, как она есть, и наслаждаться ею. В самые хорошие дни детства ему казалось, что все счастье вокруг – это иллюзия и театр, яркое покрывало, под которым черная пустота, куда никто не хочет заглянуть.

Искренность он нашел только в маленькой девочке Ане, которая со временем стала ему ближе всех других родственников.

Отец был замкнутый человек, мама – довольно строгая и без конца изрекала прописные истины, даже в веселом целеустремленном брате Мийке виделось что-то нарочитое и плакатное, особенно когда Дима добровольно обливался ледяной водой и целыми днями подтягивался на турнике, готовясь к покорению новых земель.

Лишь с Аней он мог быть самим собой.

Но кроме фальшивых выученных назубок ролей, которые дружно разыгрывало семейство, жизнь была вполне терпимой. Мийка развивал свои таланты под руководством лучших педагогов, похвалы его успехам проливались елеем на родительские сердца, его вознаграждали и поощряли.

Казалось, Мийку ждет классическая судьба мечтателя, но жизнь любит вдруг перетасовать карты.

Умерла Зоя Федоровна. Дети тяжело перенесли потерю матери и не успели хоть немного прийти в себя от удара, как отец отвесил им пощечину – женился на молодой.

Дима ушел из дому, Мийка просился с ним, но старший брат не взял его, обронив загадочную фразу, что перед Мийкой отец ни в чем не провинился. У Димы сугубо личные счеты к отцу, поэтому ему необходимо уйти, но лишить Павла Дмитриевича второго сына будет ничем не оправданной жестокостью. Папа имеет право быть счастливым.

Мийка послушался и постарался ужиться с мачехой, которая, надо отдать ей справедливость, не обижала пасынка.

Из-за разницы в возрасте и интересах братья не слишком дружили, но относились друг к другу нежно и не потеряли связь после ухода Димы из дому. Мийка считал своим долгом хранить строгий нейтралитет, не рассказывая ничего ни отцу о сыне, ни сыну об отце. Связующим звеном между старшим и младшим Шевелевыми служил старый школьный приятель Димы Вася, к которому Павел Дмитриевич питал симпатию и периодически приглашал в дом, а когда Мийка немного подрос, тоже с ним подружился. От него отец узнавал, что старший сын жив-здоров, овладевает профессией гидрографа и собирается в Антарктиду.

Вскоре Дима уехал.

Жизнь потихоньку налаживалась. С мачехой сложились неплохие отношения, отец был поглощен работой и поздней любовью, поэтому Мийку не донимал, и парнишка горевал по матери, но спокойно, без надрыва, пока однажды между ним и Диминым товарищем не состоялся трудный разговор. Когда Мийка обмолвился, что сомневается, не нужно ли ему было уйти из дому вместе со старшим братом, Вася попросил его не терзаться угрызениями совести, потому что новая жена Павла Дмитриевича есть не кто иная, как бывшая девушка Димы. Он сам хотел на ней жениться и познакомил с родителями, а отец не придумал ничего лучше, как отбить невесту у родного сына.

Мийка оторопел. Подобное не укладывалось в голове в принципе, и уж тем более невозможно было поверить, что такая низость произошла в их собственной семье. Потрясение оказалось таким сильным, что парнишка не мог найти себе места в этой ситуации и почел за лучшее уйти из дому. Сначала к бабушке, а потом, когда оттуда выгнали, к единственному настоящему другу – Аньке.

Надежда Георгиевна хотела нажать на паузу, чтобы осмыслить Мийкино признание, но побоялась как-нибудь испортить пленку, поэтому слушала дальше, решив оставить самобичевание на потом.

Благодаря ее увещеваниям Мийка вернулся к отцу, не из страха, а потому что понял: отец есть отец. Он не робот, не бронзовая статуя, а живой человек со своими страстями, с привязанностями и сомнениями и с великой любовью, ради которой не пожалел чувства собственного сына. А в том, что Павел Дмитриевич обожает молодую жену, никак нельзя было сомневаться. Такие вещи не скроешь.

Мийка решил, что папа и так страдает и ради его душевного спокойствия можно пожертвовать собственными чувствами, и остался в семье.

Шло время, Вася приносил редкие телеграммы от Димы из Антарктиды, Мийка боролся с гадливостью, которую теперь испытывал при виде мачехи и немножко при виде отца, но им, кажется, было все равно. Супруги были поглощены друг другом.

Возвращаясь домой, Мийка представлял, как станет отцу наперсником и другом, но ничего такого не произошло. Один сын – полярник, второй мирно сидит дома, семья в комплекте, и все укладывается в понятие «крепкий тыл», что еще нужно крупному партийному функционеру? Явно не вникать в душевное состояние своего ребенка.

Однажды Вася занес телеграмму и попросил Мийку встретиться с ним на нейтральной территории.

Когда заинтригованный парень пришел, то узнал совершенно шокирующую информацию. Вася активно участвовал в добровольной народной дружине, где обзавелся друзьями из следственных органов. С одним из них он накануне выпивал, у мужика развязался язык, и тот признался, что смерть от инфаркта жены одного высокопоставленного лица на самом деле наступила вовсе не от инфаркта. В субботу утром работала только дежурная служба, настроение у всех было ленивое, выходное, на пульте сразу не сообразили, с какого непростого адреса поступил звонок, и отправили туда обычную бригаду.

Обычная бригада зафиксировала обычную бытовуху – муж случайно убил жену в пылу ссоры: отшвырнул, она ударилась виском об угол комода и мгновенно умерла.

Муж пытался доказать, что женщина просто поскользнулась и упала, но для опытного следователя место преступления выглядело достаточно красноречиво. Он тщательно допросил мужа, ловя на мелких несостыковках, собрался делать поквартирный обход, как вдруг явились ребята из другого ведомства и взяли все на себя.

Дежурная бригада не слишком удивилась такому повороту и покорно отбыла, но следователю стало интересно, как все это будет обставлено – несчастный случай или все-таки убийство по неосторожности. Оказалось, инфаркт.

Мийка хотел убедить себя, что Вася ошибается и речь совсем о другой женщине, потому что следователь, хоть и был очень сильно пьян, фамилии все же не назвал.

Только совпадало слишком многое… Мийка так и не вернулся домой.

– В тот день наконец упал тот занавес, за который я пытался заглянуть, – говорил Мийкин голос, – только за ним открылся не космос, а глухая стена, и с тех пор я принадлежал больше смерти, чем жизни. Я не хочу самоубийства, но смерть потихоньку с каждой дозой забирает кусок меня, пока я не исчезну. Аня, если бы я мог быть твоим, я бы удержался, выправился. Только оказалось, что такую любовь, как у мужа и жены, я чувствую к человеку своего пола. Я ничего не могу с этим поделать, и это лишний повод махнуть на себя рукой. Если бы я был живой, то написал бы тебе настоящее письмо, а я могу только наговаривать запись и думать о том, как странно прозвучит мой голос, когда меня самого давно уже не будет. Я попросил тебя не слушать эту кассету до того, как ты станешь взрослой, и очень надеюсь, что к этому времени ты забудешь обо мне, кассета затеряется, и ты никогда не услышишь моих признаний. Я очень хочу, чтобы так было, но знаю, что ты будешь помнить своего друга, и мучиться, и винить себя, что я пропал. Пожалуйста, не делай этого! Ты не отталкивала меня, я сам не приходил.

Надежда Георгиевна расплакалась. Бедный Мийка, хрупкий, тонкий мальчик, и остался один на один с судьбой… Узнать, что в твоих жилах течет кровь женоубийцы, – страшный удар. Ясно, что Шевелев зашиб Зою Федоровну неумышленно, но он не раскаялся, а, наоборот, увильнул от наказания и быстро утешился в объятиях молодой женщины, которую увел у собственного сына. Что можно испытывать к такому человеку, кроме омерзения? Только ненавидя родителей, ты всегда ненавидишь себя самого.

Тут мысль Надежды Георгиевны отвлеклась на собственные горести. Она впервые подумала: каково Ане будет осознать, что любимый папа – трусливый и подлый человек? И тут мать ничем помочь не может, разве что примириться каким-то образом с Алексеем и всю жизнь потом делать вид, будто ничего не было.

Она сама не ожидала, что вздрогнет от такой перспективы. Нет, этот брак закончился, и точка!

Надежда Георгиевна посмотрела на магнитофон. Мийка давно замолчал, и пустая лента крутилась с шипением и едва слышным поскрипыванием. Пора бежать на работу. Она быстро метнулась в ванную, умыла лицо с мылом, чтобы убрать следы слез и погибший макияж, и наскоро, почти не глядя, накрасила ресницы и провела по губам бледно-розовой помадой.

Следовало поторопиться, но Надежда Георгиевна так задумалась, что не заметила подъезжающий к остановке автобус и не погналась за ним. Следующий подъехал только минут через десять, и такой набитый, что не удалось достать пятачок из кармана – внутренность автобуса напоминала брикет замороженной мойвы.

Было очень стыдно ехать зайцем, поэтому Надежда Георгиевна зажмурилась и погрузилась в мысли о Мийке, почти физически ощущая боль и стыд погибшего ребенка. Сын убийцы, да еще и не такой, как все…

Она знала про такое уродливое явление, как гомосексуализм, но советские люди выше половых извращений, поэтому он есть на Западе, а у нас только в теории или на самом дне общества, только в среде самых отпетых диссидентов, и занимаются они этим не из внутренней потребности, а исключительно в рамках низкопоклонства перед Западом. Уголовное преследование за мужеложество Надежда Георгиевна считала совершенно справедливым и нормальным и относила его к завоеваниям социализма ровно до того момента, пока проблема оставалась в поле теории и не касалась замечательного парнишки Мийки, друга и наперсника дочери. Впервые она подумала, что есть вещи, не одобряемые обществом, но они составляют внутреннюю сущность человека, и приходится делать выбор: стать изгоем или всю жизнь бежать от себя самого.

А в Советском Союзе таких вещей ой как много!

Надежда Георгиевна в составе клубка спрессованных тел вывалилась из автобуса и вошла в вестибюль метро. Взгляд упал на барельеф с изображением группы советских граждан. Представители всех классов собрались в едином порыве. Вот какими надо быть – здоровенными рабочими или крепкими крестьянками, в крайнем случае можно и интеллигентами, но тогда обязателен слегка отрешенный, недотепистый и виноватый вид. С высшим образованием щеголять волевой рабочей челюстью ты уже не можешь.

Все остальное – шлак, мусор и должно быть выброшено на помойку. Так и ходим, гипсовые отливки людей, и разобьемся вдребезги от первого удара.

На эскалаторе ей стало стыдно. Не надо перекладывать собственную вину на мироустройство. Когда живешь по совести, то и власть хороша, а если сподличал, сплоховал, тут-то и начинаются претензии к общественному строю.

От нее сейчас требуется одно – принять, что она предала Мийку, не протянула руку помощи запутавшемуся, потерянному ребенку, и это послужило причиной его смерти. Вот и все. Рассуждения «что такое хорошо и что такое плохо» годятся только для собственных мыслей, слов и поступков, ни для чего больше. Не бывает абсолютно хорошего и абсолютно плохого, добро становится злом, ступив на территорию зла, и наоборот.

Надежда Георгиевна целый день готовилась к этому разговору. Она собиралась объяснять новый материал, но поняла, что не может сосредоточиться, и дала самостоятельную работу.

– Жизнь редко дает нам шанс подготовиться, – элегически сказала она в ответ на возмущенные вопли десятиклассников.

Катя с Сергеем Козельским сидели вместе, и у обоих был такой счастливый вид, что на секунду кольнуло дурное предчувствие. «А, ладно, родит она уже после выпускного», – отмахнулась Надежда Георгиевна и вернулась к своим мыслям.

Итак, Вася. Верный и надежный друг. Такой хороший, что добровольно принял на себя незавидную роль посредника между отцом и сыном. Правильно, кто же добровольно откажется от знакомства с могущественным партийным функционером?

Честный и бескомпромиссный парень, не боится произносить вслух довольно крамольные мысли перед посторонними людьми, отстаивает свои убеждения… Надежный и искренний человек, такими дорожат и поверяют им свои тайны, а иногда отваживаются сказать то, о чем боялись даже думать.

И вот он ходит в семью, ничего не просит и не требует, а потом наносит один удар за другим. Как тот маньяк, за которого приняли Мостового, – жертва не успевает заметить, что уже мертва.

А ведь если бы не история с Катей Сырцовой, Надежда Георгиевна не заметила бы никакого подвоха, для нее картина выглядела бы точно так же, как для остальных, – добрый мальчик помогает отцу не терять связь с сыном, и то, что он рассказал Мийке про причину Диминого ухода из дома, она бы оправдала.

А что он передал парнишке пьяные разговоры следователя, она оценила бы вообще положительно. Какой молодец Вася, не побоялся, стоит за правду. Сын имеет право знать!

Да полно, был ли в реальности тот следователь или Вася все придумал? Проверить нельзя.

– Василий Иванович, – сказала она, прикрыв дверь своего кабинета, – я вынуждена просить вас написать заявление по собственному.

– Ого! С чего бы?

Грайворонский рассмеялся.

– Присядьте, пожалуйста, – она указала ему на стул напротив, – не думаю, что вам будет приятно услышать подробности, но я твердо убеждена, что с детьми вам работать не следует. Найдите себе другое поле деятельности.

Василий Иванович закинул ногу на ногу и снова засмеялся. Лицо его неуловимо изменилось, озарилось внутренним огнем, и стало совершенно ясно, что убогий внешний вид, все эти вязаные жилеточки и посеченные обшлага – просто камуфляж.

Она молча достала сигарету. Надо бы отвыкать от дурной привычки, суд-то закончился, только поводов закурить становится все больше и больше.

– У меня прекрасные показатели, – Василий Иванович не выдержал, прервал паузу, – давайте посчитаем, сколько я вам победителей олимпиад воспитал…

– Давайте не будем, – Надежда Георгиевна не удержалась, выпустила дым в направлении его лица, – я знаю, что вы затретировали ученицу, мелко отомстили нашему отличнику… Наверное, на вашем счету есть еще пакости, но я не проводила расследования, потому что мне вполне достаточно того, что я узнала, чтобы понять: дети – это не ваше. Василий Иванович, поймите меня правильно, я ни в чем не собираюсь вас упрекать…

– А я и не делал ничего плохого, – фыркнул Грайворонский с развязностью, которой Надежда Георгиевна никогда не замечала в нем раньше, – то есть абсолютно ничего! Если для вас пытаться пробудить в детях тягу к знаниям и духовному развитию означает затретировать ученицу, то это вам надо подумать о своей профнепригодности, а не мне! То есть унижать и заставлять детей – это нормальный психологический прием, а откровенные серьезные беседы с ребятами – куда там! Вред и идеологическая диверсия!

– А в контрольной исправлять правильные ответы на неправильные – это как?

– О чем вы говорите, боже мой, Надежда Георгиевна, – Василий Иванович издевательски поцокал языком, – разве может советский педагог поступить подобным образом?

Надежда Георгиевна затянулась последний раз и с силой раздавила окурок в тяжелой хрустальной пепельнице. Действительно, она может хоть на пену изойти, но ничего не докажет. Спорный экземпляр уничтожен, оценка в журнале исправлена как записанная ошибочно, спасибо Ларисе Ильиничне.

– Надежда Георгиевна, буду с вами откровенен, – Грайворонский поменял развязную позу на положение прилежного ученика и ласково заглянул ей в глаза, – ваше положение после суда изрядно пошатнулось, поэтому резких движений делать совершенно не нужно. Лично мне хотелось бы продолжать работу под вашим руководством, и я был искренне огорчен, когда узнал о возможных кадровых перестановках…

– Не надо меня пугать, потому что я действую не только в интересах детей, но и в ваших. Василий Иванович, дальше будет только хуже. Придут новые красивые девочки и умные мальчики, и найдутся среди них такие, которые отплатят вам публичным унижением. Дети бывают очень жестоки.

– Ну что вы, Надежда Георгиевна, я только предупреждаю. – Грайворонский изобразил улыбку до ушей.

– Понятно. Ладно. Тогда разрешите задать личный вопрос: зачем вы рассказали Мийке правду? Вы знаете, что этим толкнули его на путь наркотиков и самоубийства?

Грайворонский долго не отвечал, сидел, подперев щеку кулаком и внимательно глядя на собеседницу.

Наконец он произнес:

– Давайте я заварю чаю, потому что это будет долгий разговор.

Надежда Георгиевна пожала плечами, и Василий Иванович захлопотал, сбегал за водой и по-хозяйски достал чашки с полочки.

Она не торопила. Молча сидела и наблюдала за его ловкими уверенными движениями. Можно не сомневаться, Грайворонский давно примеряет на себя этот кабинет. Затем и приставал с задушевными разговорами – своим излюбленным оружием.

Надежда Георгиевна приняла у него из рук чашку и пригубила слишком крепкого чаю.

– С удовольствием исповедуюсь, раз уж вы готовы меня слушать, – ухмыльнулся Василий Иванович, – в конце концов, я никак не нарушал закон, и больше того, не сделал абсолютно ничего плохого. Меня никто не может упрекнуть, но в целом комбинация вышла изящная, и, черт возьми, приятно поделиться своими достижениями с умным человеком. Я ведь вас очень уважаю и ценю, Надежда Георгиевна.

– Переходите к сути вопроса.

– Охотно. Когда я был ребенком, в голове порой всплывали странные картинки, которым я никак не мог найти объяснения. То я видел, как еду на велике по огромному коридору, то вдруг представлялась массивная дубовая дверь с золотой ручкой, то здоровенная пальма возле широкого окна. Я недоумевал, став постарше, решил, что видел все это в каком-то фильме, и успокоился. Сомнений в том, что я родился и вырос в Ленинграде, в крохотной хрущевке на окраине, у меня не возникало никогда. Я знал, что мама у меня героиня войны и теперь занята благородным делом – увековечивает память погибших товарищей, гордился ею и помогал чем мог. Мама – замечательный человек, Надежда Георгиевна, и она заслуживает справедливости, как никто другой. О том, кто мой отец, я до определенного возраста думал мало. Мама с бабушкой не поднимали эту тему, а для меня, маленького пуританина, слова «мамин муж» и «мой папа» являлись синонимами. Только в классе втором или третьем я сообразил, что человек, умерший за семнадцать лет до моего появления на свет, вряд ли может быть к нему каким-то образом причастен.

От круглых фраз Василия Ивановича Надежду Георгиевну стало подташнивать, но она не стала перебивать, а внимательно слушала дальше.

– Не стану утомлять вас описанием страданий незаконного ребенка, – усмехнулся Грайворонский, – они хорошо известны благодаря классикам мировой литературы, скажу только, что я их не избежал, а несколько позже бабушка открыла мне всю правду. Оказалось, мои фальшивые детские воспоминания отнюдь не фальшивые. До трех лет я жил в Москве, в высотке на Восстания, а мама заведовала библиотекой в ВПШ, была известной писательницей и общественным деятелем. Члены правительства считали за честь дружить с нею, но только мама у меня слишком открытый и искренний человек, не любила пользоваться связями, что в конце концов ее и погубило. Не будем вдаваться в подробности и рассуждения, жизнь моей матери – это не повод для сплетен, поэтому голые факты: своим появлением на свет я обязан тем, что маму полюбил курсант ВПШ. Он был много моложе, и женат, и, к большому несчастью, обладал рудиментарной порядочностью. Ему, видите ли, хотелось такой роскоши, как чистая совесть, поэтому он принимал участие в нашей жизни, и, естественно, наступил момент, когда об этом узнала его жена. Надо вам сказать, Надежда Георгиевна, что у любого курсанта ВПШ обязательно найдутся влиятельные родственники, обнаружились они и тут, только по линии супруги. Отец жены моего папаши занимал высокий пост в правительстве, и я склонен думать, что это была основа ее привлекательности. Просто прекратить связь обманутой супруге показалось мало, но вымещать злость на муже опасно для собственного будущего, и она стала планомерно уничтожать соперницу. Била по всем фронтам, а мой доблестный папашка тихонечко сидел в кустах и радовался, что этот шквал минометного огня обрушился не на него. Знаете, я сам человек мстительный…

– Да, я поняла.

– Только всему есть предел. Мстить – да, плясать на костях – нет. Я мог бы простить ей много, потому что она защищала свое гнездо и была вправе ненавидеть мою маму. Выкинула ее из прекрасной квартиры и из Москвы вообще? Ладно, допустим. Боль от измены мужа ужасна. Захлопнула перед ней двери всех издательств? Жестоко, но мама родила меня от ее законного супруга. Вынудила уйти с любимой работы? Уже лишнее, но, сделав над собой усилие, можно простить и это. Но организовывать публичную травлю – это уже перебор. К счастью, наше ханжеское общественное сознание побоялось раздувать тему свободной любви и супружеской неверности в контексте героя революции. Вышла лишь одна чахлая статейка, мерзкий пасквиль о том, что вдова, хранящая память о герое революции, не хранит эту память именно в том смысле, как полагается вдове, а рожает детей неизвестно от кого, поэтому необходимо оградить светлый образ от грязных рук распутной женщины. Бабушка показала мне эту пожелтевшую заметку, вырезанную из газеты, и я понял, что должен отомстить. Иногда я пытался поставить себя на место отца. Тут женщина и там женщина. Тут ребенок и там ребенок. Мог уйти к моей маме, но остался со свирепой бабищей только потому, что там были сосредоточены связи и возможности, и ради них он бросил на произвол судьбы маленького сына. Искупительная жертва, прямо как в сказке.

Надежда Георгиевна догадалась, что речь идет о Павле Дмитриевиче, и теперь всматривалась в Грайворонского. Как она раньше не замечала, что у него такие же точно льдистые глаза, как у Димы, только без ярко выраженного темного ободка, и отцовская ямочка на подбородке? Он кажется хлипким, но это из-за дурацких шмоток, надежно маскирующих мускулистую фигуру. Похож на отца, только не такой массивный благодаря хрупкой изящной матери. Она вздохнула: еще один ребенок с искалеченной душой.

– Если бы папа хоть немного позаботился о нас! – продолжал Василий. – Хотя бы признал меня сыном и дал свою фамилию, чтобы мне не пришлось каждый раз теряться, когда спрашивают, не родственник ли я великому Ивану Ильичу! Если бы высылал алименты, и нам с мамой не приходилось вечерами мыть полы в библиотеке, чтобы получить жалкие полставки уборщицы!

– Я вам сочувствую, Василий Иванович.

Он отмахнулся от ее слов и заговорил дальше:

– Прошло совсем немного времени, как всесильный член правительства дал дуба, а мой отец добился внушительных успехов. Ничто не мешало теперь ему переиграть все назад и вернуть маме все ее регалии, но он, видимо, совсем забыл про нас за важными делами. Ладно, чем больше слабела его память, тем крепче становилась моя. Как Понтий Пилат в романе Булгакова, я переживал самый страшный гнев, гнев бессилия. Что я мог, простой пионер, даже не председатель совета отряда, против всемогущего партийного работника? Я мог ждать. И я ждал.

Надежда Георгиевна почувствовала озноб и обняла ладонями свою чашку, чтобы немножко согреться. Она знала, что услышит дальше.

– Как все советские дети, я вырос атеистом, но впору было поверить в бога, когда в наш класс поступил новенький – Дима Шевелев, мой единокровный брат. Что? Не сенсация для вас? – Василий засмеялся. – Я всегда знал, что вы проницательный человек.

– Не отвлекайтесь. И не приписывайте богу лишних заслуг. Вы учились в лучшей школе города, нет ничего удивительного в том, что Шевелев записал сына именно туда.

– Хорошо. Рискну предположить, что какие-то фрагменты дальнейшей истории вам известны, поэтому буду краток. Я мобилизовал все свои способности, чтобы подружиться с Димой и войти в дом на правах ближайшего товарища. Наверное, не стоит останавливаться на том, как я был поражен контрастом между обстановкой, в которой рос единокровный брат, и нашими условиями?

– Не стоит.

– Разумеется, Шевелев со своей бабищей быстро въехали в тему, кто я такой. В Павле Дмитриевиче проснулись какие-то рудименты отцовских чувств, а его монументальная супруга, потеряв отца, уже не могла полновластно распоряжаться в семействе, приходилось сдерживать острое желание окунуть меня головой в унитаз и выбросить в окошко. Супруг и повелитель желали лицезреть своего брошенного сына, тем более что у последнего хватало ума не кидаться на шею с возгласами «папа, папа!», а усердно делать вид, будто он ничего не знает и просто очень уважает Шевелева. Приятно было видеть, как Зоя Федоровна начинает трястись от злости, стоит мне появиться на пороге, но для возмездия этого было слишком мало, а кроме того, я признавал за ней право ненавидеть меня. Со временем я к ней даже привязался, а вот с отцом обстояло в точности наоборот. Он должен был признаться мне, в конце концов, я находился как раз в том возрасте, когда человек отчаянно нуждается в поддержке взрослого мужчины. Я сейчас не о «как не порадеть родному человечку», а именно о моральной поддержке, духовной помощи, без которой в мальчике не может раскрыться мужское начало. Господи, да я никому не сказал бы, но Шевелев не рискнул даже такой малостью ради сына. Надежда Георгиевна, еще раз повторю, я не сделал ничего дурного. Как вы узнаете из моего дальнейшего рассказа, каждый из них мог с легкостью избежать любой моей ловушки, если бы поступал по совести или хотя бы включил голову. Кроме того, у Павла Дмитриевича была сотня возможностей сделать так, чтобы я отказался от мести, но он всеми пренебрег, и мне не оставалось ничего другого, как начать действовать. В приемной комиссии университета я познакомился с красивой девушкой весьма недалекого ума. У нас завязалось что-то вроде дружбы, а когда выяснилось, что любовь и прочие чувства девушка ни во что не ставит, а мечтает взять подороже за доставшуюся ей красоту, я с удовольствием познакомил ее с Димой. И кто виноват, что он очумел от ее внешности и не разглядел мелкой душонки? Не я же. Я появился на горизонте несколько позже, когда Дима сделал предложение, и всего лишь заметил, что она достойна большего. Возможно, попросил обратить внимание, как смотрит на нее отец жениха, но она прекрасно видела это и сама. Если Дима очумел, то папаня наш просто обезумел. Поздняя стариковская любовь скрутила его в бараний рог, а я только наблюдал за этим цирком и вел долгие разговоры со своей подружкой, которая держала меня и за мамочку, и за старшего брата, хотя мы были почти ровесники. Я говорил, что Дима еще очень молод, влюбленность его может очень быстро пройти, и девушка останется ни с чем, потому что он еще не достиг того уровня, где надо выбирать между разводом и карьерой. Он мечтает о путешествиях и такой шалопай и авантюрист, что ничего путного из него никогда не получится. То ли дело папаша! Эх, Надежда Георгиевна, поверьте, он долго не упрямился, прежде чем увести женщину у сына.

– Не хочу смаковать эту гадость, пожалуйста!

– Согласен. Дальше события развивались очень типично. Об изменах супругов не знают только те, которые не хотят знать, а Зоя Федоровна к породе страусов не относилась. Без всякого участия с моей стороны она все выяснила и этим спутала мои планы. Я-то хотел только, чтобы Дима понял, что они с папашкой пилят одну и ту же бабу, и все.

– Прошу вас, Василий Иванович, давайте без грубостей!

– Да, извините. Зоя Федоровна все еще чувствовала за спиной всемогущую тень отца, которого давно не было на свете, и силу партийной морали, и с помощью двух этих мощных инструментов рассчитывала так же быстро вернуть неверного мужа в стойло, как и в прошлый раз. Но ничего не вышло. Отцовскими чувствами Шевелев в свое время с легкостью поступился, а вот со стариковской похотью совладать не смог. Он приказал жене заткнуться и терпеть, чего гордая Зоя сделать, конечно, не смогла. Несколько лет я думал, что она действительно скончалась от инфаркта, но судьбе было угодно, чтобы один совершенно спившийся следак избрал меня слушателем своих пьяных излияний, и я узнал, что Шевелев укокошил жену в результате вульгарной семейной ссоры. Только как я ни ломал голову, так и не придумал, как можно использовать эту информацию против Павла Дмитриевича, не подставив под удар себя. Главное, я добился цели – сын за сына. Дима отрекся от отца и ушел из семьи. Самая большая радость была в том, что я никого не насиловал. Все участники событий спускались в ад абсолютно добровольно. Какое-то время я понаслаждался триумфом, но вскоре заметил, что Павел Дмитриевич не сильно страдает, а, наоборот, счастлив в объятиях молодой супруги, которая тоже радуется, что обрела те блага, которых считала себя достойной, и ни секунды не переживает, что спала с сыном и с отцом. Все былые грехи смыла печать в паспорте. Ну а Дима в восторге, что сбылась мечта об Антарктиде, и чихать хотел на свое темное прошлое. Просто идиллия, хеппи-энд, не хватает только финальной радостной песни. Что ж, тогда я рассказал бедному Мийке то, что он имел право знать.

– Вы поступили очень подло!

Грайворонский рассмеялся:

– Я? Вы серьезно? То есть подло не трахать невест сына, а рассказывать об этом?

– Да. Так и есть. То, что вы говорите, – это запредельно. А открывать правду тонкому нервному ребенку – подло. Зачем вы это сделали? Когда Шевелев выбирал между Димой и вами, Мийки еще и в проекте не было. Вы умный человек и видели, какая у Мийки ранимая душа. Он считал вас своим другом, а вы нанесли ему такой удар.

– Вы же мне не поверите, если я скажу, что тогда был молод и зол, а сейчас жалею о том, что не сдержался?

– Нет.

– Зря. Ну ладно, перейду к последней части…

– Господи, это еще не все?

– Нет, Надежда Георгиевна. Теперь рискну поделиться с вами той частью, которой я действительно горжусь. Да и вы имеете право знать, почему вас очень скоро вышвырнут с поста директора. Видите ли, мстительность – это у меня от отца. Павел Дмитриевич очень не любит, когда не выполняют его указаний, а то, что он вмешался в процесс над Мостовым, – целиком моя заслуга.

– Не понимаю, вы таким сложным способом подсидеть меня хотели, что ли? – Надежда Георгиевна сжала виски кончиками пальцев. – Фантасмагорическая какая-то комбинация…

Грайворонский покачал головой:

– Что вы, в мыслях не было. Просто мне в очередной раз выпала такая невероятная удача, что впору было отбросить свои атеистические убеждения и признать, что небеса на моей стороне. Вы же знаете, что я не только лучший друг Димы, но и активный дружинник, поэтому ничего удивительного нет в том, что он позвонил мне, когда ребята взяли его за жопу и стали трясти на предмет убийства подружки. Быстренько убедив друга, что все будет в порядке, я помчался сначала в отделение, все выяснил и погнал к Шевелеву, где разыграл роль паникующего друга. Наконец-то я увидел, что папашку проняло. Он чуть не обделался со страху и нажал на все рычаги, чтобы от сына отвязались. Ну а когда стало ясно, что действует серийщик, тут я не стал зевать. Добился, чтобы меня привлекли к поимке маньяка, а сам приносил Шевелеву в клювике все новые и новые подробности. Для убедительности я украл у Димы одну запонку и в подходящий момент принес ее Шевелеву, якобы нашел неподалеку от места преступления. Посмотрите, Димина или не Димина, и если нет, я найду ее заново для правоохранительных органов. И тут же я с жаром убеждал, что, несмотря на все запонки и показания свидетелей, утверждающих, что все девушки незадолго до гибели познакомились с каким-то полярником, Дима никак не может быть серийным убийцей. Потому что это же Дима! К счастью, Павел Дмитриевич доверял мне и не искал других способов ознакомиться с делом, понимая, что избыточный интерес сразу заострит внимание следователя на Диме, и не мог уличить меня во лжи. Да в сущности, я особо и не врал, просто сильно преувеличивал, потому что любой ценой хотел вырвать друга из лап правосудия.

Надежда Георгиевна достала новую сигарету. Сейчас невозможно вымыться, так хотя бы окурить склизкую грязь, которую вылил на нее Грайворонский. У старых грехов длинные тени…

– Зачем вам все это было нужно? – спросила она.

Он развел руками:

– Хотел добиться справедливости.

– Очень скоро вы поймете, что кто ищет справедливости, всегда больше теряет, чем находит.

– Посмотрим, – весело сказал Василий, – знаете, справедливость уже в том, что мы все судим о людях по себе. Если бы мой доблестный папашка не укокошил собственную жену, то ни за что в жизни не поверил бы в то, что сын – серийный убийца, даже кинохроника преступления не убедила бы его. Но раз сам переступил черту, то сын почему нет? Вот он и засуетился, и запутался, как муха в паутине, потому что если бы не заставил следаков оставить в покое Диму, они быстро проверили бы его алиби, и весь мой проект засох бы на корню. Ну а теперь, в том числе благодаря вам, все складывается прекрасно. Титанические усилия папашки разбились о волю трех слабых женщин, дело возобновлено, и кто знает, сколько еще бессонных ночей предстоит Павлу Дмитриевичу, прежде чем поймают настоящего маньяка?

– А вы не боитесь, что я передам ему наш разговор?

Грайворонский отрицательно покачал головой:

– Передавайте. Мне будет приятно, если он все узнает.

– Так он же вас изничтожит!

– Что? Единственного оставшегося сына, которого самое время призвать со скамейки запасных? Ну тогда бог ему судья, хоть я, повторюсь, атеист. До физического устранения он вряд ли опустится, а учителем в школу меня всегда возьмут. Уеду в другой город, где свои царьки, а он пусть сидит и постигает, как разрушил все своим распутством.

Надежда Георгиевна встала, убрала чашки и стала повязывать перед зеркалом шарфик. Василий смотрел на нее со странной усмешкой.

Надев пальто и взяв сумочку, она потянулась открыть дверь, но опустила руку.

– Я очень сочувствую вам, – повторила она, – и постараюсь когда-нибудь простить вам смерть Мийки, потому что тут мы оба виноваты. Вы сильно пострадали, это бесспорно, только знаете что? Даже если, как вы говорите, люди – дети и куклы, это не повод с ними играть. А вы заигрались, Василий Иванович, очень сильно заигрались. Постарайтесь, пожалуйста, это понять.

Наташа зажмурилась и подставила лицо теплому майскому солнцу. День выдался совсем летний, и лужи после вчерашнего дождя быстро высыхали. Она покосилась на свою машину: пытаясь въехать на участок, Наташа забралась колесом в глубокую лужу и застряла, а в этом маленьком дачном поселочке не нашлось ни трактора, ни достаточного количества крепких мужиков, чтобы вытолкнуть ее «жигуленок». Единственный автомобилист, живущий через три дома, в принципе, согласился дернуть ее на тросе, но в данный момент был до невозможности пьян. Ладно, ничего страшного. Она вышла за ворота и немножко прогулялась по окрестностям, с любопытством горожанки разглядывая свежую молодую траву. Земля выглядела так аппетитно, что Наташа сбросила туфли и пошла босиком, щурясь от удовольствия, и не сразу расслышала, что Саша зовет ее обедать.

Дача Ярыгиных была очень живописна. Чуть покосившийся от старости зеленый дом с мезонином стоял среди старых корабельных сосен, и земля под ними так густо была усеяна старой хвоей и шишками, что наверх пробивались лишь отдельные травинки. В глубине участка располагался круглый стол, который Сашина жена накрыла симпатичной скатертью и поставила блюдо с тонко нарезанными тепличными помидорами.

Сам Ярыгин делал шашлыки, махал картонкой над мангалом, и у Наташи слюнки потекли от умопомрачительного запаха. В тенечке стояла авоська с вином, и, взглянув на длинные зеленые горлышки, Наташа улыбнулась. Ей больше нельзя пить, только об этом пока еще никто не знает, даже Альберт.

Он должен быть сейчас здесь, но задержался в клинике и приедет только завтра утром. Наташа была замужем всего неделю и пока не освоила праведное негодование настоящих опытных жен, когда мужья торчат на работе вместо того, чтобы проводить время с семьей. Она, наоборот, страшно гордилась, что муж у нее такой востребованный, но все же будет несправедливо, если о ее беременности первыми узнают Ярыгины, а не законный супруг.

К счастью, нашелся уважительный предлог – застрявший автомобиль. Вдруг приедет тракторист, а она пьяная? Хозяева больше не настаивали и сами пили немного, и обед, несмотря на вкусные шашлыки, оказался довольно скучен.

Саша жаловался, что сильно устает, жена вторила, как трудно поднимать двух дочерей-погодков, и Наташа сто раз пожалела, что в принципе согласилась погостить у этих людей. Она хотела отвезти детей и сразу уехать, но Альберт заставил остаться. После женитьбы у него появился какой-то бзик: дружить семьями, а Наташа не могла набраться духу и признаться, что Саша кажется ей тупым и подловатым, а от вечно пришибленного вида жены ее просто тошнит.

Лучше бы дружил семьями с ее родителями, если так приспичило, но тут пока выходило не отлично. Говорят, две хозяйки на одной кухне – плохо, но два петуха в одном курятнике – тоже не фонтан. Встретившись, папа с Альбертом немедленно начинали спорить даже по тем вопросам, в которых были согласны, и мама с Наташей даже не пытались их разнять. Папа только в атмосфере глубокой таинственности признался, что доволен выбором дочери.

После обеда Саша с женой прилегли отдохнуть, а Наташе не хотелось идти в дом, и она устроилась в шезлонге. Сосны на участке давали густую тень, Наташе стало прохладно, и она вышла за ворота, на полянку.

Раскрыла книжку, но сразу же ее захлопнула. Сейчас она могла думать только о том, что через девять месяцев впустит в мир нового человека. Осознание этого давалось с большим трудом, но безмятежность, в которой Наташа пребывала с тех пор, как впервые поцеловалась с Альбертом, покинула ее окончательно и бесповоротно. Страх и тревога – вот родительский удел, но в этом и состоит счастье.

Она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не заметила, как подошли девочки Ярыгиных. После того как она подарила им своих кукол, они страстно полюбили «тетю Наташу», целовали ее и даже поверяли свои маленькие детские тайны. Наташе было приятно это внимание, хоть она не могла отделаться от чувства, что это мать подучивает их прогибаться в обмен на подарки.

– А вам родители разрешают выходить за ворота? – спросила она лениво.

– Нет, но ты ж не скажешь?

– Не скажу, – улыбнулась Наташа.

– А мы тебе покажем, что нашли. Только никому! Тссс!

– Тссс! – прошипела Наташа и хотела рассмеяться, но осеклась, увидев на ладошке девочки фарфорового пингвина.

Вот и все.

Теперь, зная правду, оставалось только удивляться, почему она не догадалась раньше.

– Очень красивый, – с трудом выговорила Наташа и растянула губы в улыбке, – как вы его назовете?

Девочки заспорили, а Наташа сидела в парусиновом кресле как громом пораженная и пыталась убедить себя, что это не тот пингвин и вообще такое же прихотливое стечение обстоятельств, как в случае с Кириллом Мостовым.

Это же Саша Ярыгин, милый, добрый и слегка туповатый парень, пытающийся хоть как-то закрепиться в этой жизни. Тот самый Саша, который служил на Севере, как раз когда там украли кортик у безответственного офицера, и, по словам замполита, зарезали какую-то девушку. Саша – врач, и пусть звезд с неба он не хватает, но чтобы убить человека точным ударом, знаний у него вполне достаточно. А как он любит умирающих – это же странно. Если у пациента начинается агония, Саша тут как тут, суетится, ловит последний вздох и проводит реанимационные мероприятия. Это давно бы показалось ненормальным, но доктора избегают этой работы, поэтому просто радовались, что находится человек, готовый выполнять ее, и не задавались лишними вопросами. А когда Ярыгин теряется во время операций, из-за чего Альберт до сих пор не ставит его работать самостоятельно? Наташа думала, что это от глупости, а на самом деле, наверное, какое-то специфическое состояние, опьянение от вида крови.

Наташа сложила шезлонг и вернулась с девочками на участок. Прислушалась: в доме тихо, Саша с женой еще спят.

Девочки потянули ее на чердак: именно там они обнаружили за балкой пингвина, и в тайнике есть что-то еще, но им не достать из-за маленького роста.

Наташа покачала головой. Ах, как некстати забуксовала верная машинка! Ну ничего, тут до станции двадцать минут ходу, а там не только электричка, но и целый жилой квартал. Всяко найдется телефон-автомат. Ясно одно – оставаться здесь она больше не может.

Схватив сумочку, Наташа быстро зашагала на станцию.

Дорога пролегала через старый заброшенный парк, в котором причудливо сочетались следы былого, очень давнего великолепия и разрушения, причиненные великой войной. Корабельные сосны чередовались с вековыми раскидистыми дубами, сплетающими свои кроны над Наташиной головой, а прямая тропинка явно была раньше живописной аллеей, по которой чинно гуляли дамы с кружевными зонтиками. Сквозь толстые древесные стволы поблескивала водная гладь небольшого озера, чуть дальше бежал ручеек, вода весело струилась по замшелым камням.

Тихий благостный уголок, только земля изрыта воронками от снарядов, и лежат огромные, в полтора обхвата, стволы поваленных дубов.

Каменный мостик, изогнувшийся кошачьей спинкой над узким ручьем, тоже был посечен обстрелами, и время еще не успело сгладить острые края его ран.

Она хорошо знала этот парк, гуляла тут с родителями, когда была маленькая, и отец рассказывал, какие здесь шли страшные бои, а потом мечтал, как восстановят парк и дворец и Наташа станет приезжать с собственными детьми, а вот родителей уже не будет в живых.

Она невольно улыбнулась, вспомнив жуткую панику и ужас, охватившие ее, когда папа произнес эти слова.

Что-то символичное проглядывало в том, что, забеременев, она сразу очутилась в этом парке, но сейчас ей было не до философских рассуждений.

Наташа боялась ошибиться и навлечь подозрения на невиновного. Что она знает про эту дачу? Только что она досталась Сашиной жене по наследству. От кого? Кто еще вхож в дом? – на эти вопросы ответов нет.

Психиатр, выступавший в суде, заявил, что все маньяки ничтожны. Да, Саша мелкий человек, но это только по ее завышенным стандартам, а на общем уровне он вполне себе ничего. Высшее образование, много работает, любим коллективом. Ну, сплетничает за спиной, покусывает руку, которая его кормит, так все мы не без греха.

Только когда она подозревала серийного убийцу в любимом муже и догадалась, что четыре из шести жертв были с ним знакомы, почему-то не подумала, что точно так же они были знакомы и с Сашей, который всюду, как тень, следовал за своим наставником. Так естественно подкатить к дочери пациента, особенно после того, как оперирующий хирург послал ее подальше. А вот ассистент расскажет, ответит на все вопросы, утешит, успокоит. Как не довериться ему? И как не подружиться с симпатичным молодым доктором, который любезно показывает тебе клинику и расписывает перспективы совместной работы? Господи, Саша такой безобидный, милый, ласковый и, в отличие от громилы Мостового, не кажется физически сильным. Кто его испугается?

А нападение? Надежда Георгиевна думала, что это Наташу запугивали клевреты Шевелева, но, может быть, все гораздо проще? Ей дали по башке как раз после разговора с Сашей, когда она высказалась в пользу невиновности подсудимого. Кстати, Саша слишком уж интересовался ее судебными делами, все время справлялся о ходе процесса, но она списывала это на обычное плебейское любопытство и не насторожилась.

А надо было! Саша расслабился: маньяк найден, оправдательные приговоры у нас крайняя редкость, так что человека расстреляют, и истинного виновника никто не станет искать. Нужно только крепиться и не совершать новых преступлений. Кстати, наверное, от этого Ярыгин и упал в обморок на операции, когда Наташе пришлось заменить его. Потребность убивать мучила его, ломала, вот он и не выдержал, а соврал, что похмелье. Только она везла Сашу домой, и перегаром от него не пахло.

В общем, все складывалось удачно, и тут новости – Мостового собираются оправдать, значит, следствие возобновится. Ничего не остается, кроме как проредить состав суда – тогда процесс начнется заново, и там уж не повторят Наташиных ошибок.

Да, так и есть. Она проворонила еще одну деталь: на следующий день после нападения Ярыгин позвонил ей. В этом не было ничего сверхъестественного, только вместо «привет» он сказал «как самочувствие?», а когда она ответила: «Нормально, а в чем дело?», он смешался и залопотал какую-то чушь. Наташа решила, это Альберт проболтался, а на самом деле Саша просто хотел узнать о результатах своей акции и немножко утратил бдительность.

Тоже, конечно, все зыбко и вилами на воде писано.

– Наташа! – услышала она и похолодела.

Ярыгин подъезжал к ней на велосипеде. Все правильно, одна штанина закатана, чтобы не попасть в цепь, а на раме длинная палка – отгонять собак.

– Куда ж ты убежала? – Саша ослепительно улыбнулся и слез с велика. – И не предупредила…

– Будить не хотела, – Наташа отступила на шаг, – я только сбегаю мужу позвоню и сразу назад, хорошо?

– Да чего ему звонить-то? Пошли домой. Скоро сосед проспится, вытащит твою машину, и мы с чистой совестью посидим, выпьем…

– Я все-таки сбегаю, Саш. – Она отступила еще на шаг, а Ярыгин приблизился, ведя велосипед за руль.

– Да зачем? Вернемся в дом, и я потом сам съезжу.

– А дай мне велик.

Он покачал головой:

– Ты не сможешь, он мужской. Вон рама какая высокая, вдруг упадешь?

– Не упаду.

Она огляделась. Белый день, но народу никого. Дачники приехали утром, а обратно еще никто не собирается. Гулять здесь не ходят, слишком густая тень, и лес тоже очень густой. Через два дерева вглубь тебя никто уже не увидит, и кричать бесполезно. Подумают, что пьяная компания хулиганит, вот и все.

– Я схожу на станцию, – упрямо повторила она, – надо знать, когда Альберт завтра приедет.

– Приедет когда приедет, что ты нервничаешь?

Совсем близко простучала колесами электричка, и Наташа с досадой подумала, что могла бы на нее успеть.

– Ладно, пойдем покурим.

– Я бросаю.

– Ну посиди со мной. Тут такой есть живописный уголок, сейчас покажу. Ты будешь в восторге…

Наташа увидела, как вдруг изменилось его лицо, мгновенно превратившись в мертвую безумную маску. Будто вода замерзла. В пустом холодном взгляде не осталось ничего человеческого, а в уголках рта вскипели пузырьки слюны.

– Потом покажешь, – сказала она громко, понимая, что все кончено. Шансов нет. Она хорошо бегает, но на велосипеде Саша настигнет ее очень быстро.

Наташа огляделась вокруг себя, но не нашла ничего, что можно было бы использовать как оружие. Господи, как не хочется умирать…

– Ты должна пойти со мной, – отчеканил Ярыгин, – увидишь, там очень красиво.

Он прислонил велосипед к дереву и шагнул к Наташе.

– Никуда я не пойду, – крикнула она, отступая.

– О, привет, о чем базар? – раздался за спиной голос Альберта. – А мне что-то неспокойно стало, как ты тут без меня… Что, Саша, пустишь гостя?

Весь день продолжался ливень, вода стекала потоками по оконному стеклу, а внизу на асфальте кипели глубокие лужи, и все волновались, как пойдут домой, но к шести часам, как по заказу, все стихло, только грозные тучи остались висеть низко над городом.

Ирина с удовольствием надела новый плащ, повязала шейный платочек и вышла в ранний августовский вечер, решив, что успеет еще в Публичную библиотеку. Егорка проводит лето с бабушкой на даче, и необходимо максимально использовать свободу.

Бросив взгляд на гастроном, Ирина улыбнулась. Теперь ей было не то чтобы стыдно, а просто странно вспоминать о своем пристрастии к выпивке. К счастью, когда удается вырваться из рабства собственного навязчивого желания, все встает на свои места.

Сразу после процесса Валерий написал заявление по собственному желанию, и Ирина понятия не имела, куда он подался, да и не хотелось ей этого знать.

Он устроил ей отвратительную сцену и в пылу негодования проговорился, что никогда не хотел жениться и лгал о том, что ушел от жены, потому что был уверен, что в последний момент любовница одумается.

Очень долго после этого Ирина была противна сама себе, но теперь вспоминала Валерия, как тяжелую болезнь, от которой она долго страдала, но наконец выздоровела.

– Ирина Андреевна? – На тротуаре стоял Кирилл Мостовой.

Она подошла и приняла у него из рук букет чайных роз.

– Простите, что так задержался с благодарностью, – сказал Кирилл, – но я ждал, пока осудят настоящего убийцу, а то, сами знаете, ложечки нашлись, а осадок остался. Все равно я был невиновен на девяносто девять процентов, а не на сто.

Ирина усмехнулась:

– Один процент в вашем случае был очень даже не маленькой величиной. Вам лучше не знать, на какой тонкой ниточке висела ваша жизнь.

Мостовой пожал плечами:

– Что ж, жизнь вообще имеет такое свойство.

– Как вы теперь?

– Грех жаловаться. Работаю на прежнем месте, сейчас получили очень интересный заказ. Кстати о работе: это вам.

Он достал из-за спины и протянул ей чугунную вазу, сделанную в виде сплетения листьев.

– Какая красота! – искренне восхитилась Ирина и хотела взять, но Кирилл с улыбкой отвел руку:

– Очень тяжелая. Вам придется или вызывать такси, или позволить мне проводить вас. Позволите?

Ирина кивнула. Мостовой предложил ей руку, она приняла и медленно двинулась с ним по тротуару.

– Кирилл Вениаминович, я тоже должна вас поблагодарить, потому что после вашего процесса моя карьера резко пошла в гору. Когда поймали настоящего убийцу, вспомнили, что я оправдала невиновного, и фортуна обласкала меня сверх всякой меры. Меня назначили председателем суда, пригласили в заочную аспирантуру…

– Рад это слышать. Ирина Андреевна, как только я вас увидел первый раз, сразу понял, что моя судьба в надежных руках.

Она покачала головой:

– Благодарите заседательниц. Если бы Надежда Георгиевна не сообразила про две заколки, так бы мы ничего и не раскрутили.

– Для них я тоже сделал сувениры и хотел узнать у вас, как можно передать.

– Надежде Георгиевне вряд ли удастся. Она разошлась с мужем и уехала поднимать образование в дикую глухомань, где, кажется, и детей-то еще не народилось.

– Бедная женщина…

– Да нет, она сама захотела. Сказала, что всегда есть время исполнить мечты юности, собралась и уехала.

– Ах да, мне же Федор писал, что вместо нее – молодой директор с какой-то революционной фамилией, и навел порядки, как в Чека. Но для Федора это оказался большой плюс, потому что его дама долго боялась все бросить и выйти за него, но как только сменилось руководство, страх пропал.

Ирина сообразила, что Федор – это замполит.

– Если хотите, я дам вам адрес Надежды Георгиевны.

– Буду признателен. А вторая девушка?

– О, она недавно вышла замуж, так что ваша ваза придется ей как нельзя кстати.

Процесс над Ярыгиным завершился, и Ирина рассказала Кириллу, что именно благодаря Наташе удалось выйти на настоящего маньяка и как он чуть не убил Наташу, но подоспел Глущенко и в одиночку задержал преступника. Его хотели официально поощрить за отвагу, но, насколько Ирине было известно, вопрос так и повис в воздухе.

– Надо же, – покачал головой Кирилл.

– Только Ярыгина признали невменяемым, – вздохнула Ирина, – не знаю уж почему, то ли он действительно сумасшедший, то ли из-за того, что коллега. Проходит сейчас принудительное лечение. Ладно, бог с ним, лучше расскажите, как ваше творчество?

Кирилл нахмурился и слегка замедлил шаг:

– Я восстановился на филфаке, а из группы, наоборот, ушел.

– Почему? Мне нравились ваши песни.

– Мне тоже, не все, но некоторые из них.

Они как раз проходили мимо скверика и, переглянувшись, повернули в него и устроились на детских качелях, утопавших в кустах шиповника. Синий пластиковый навес защитил скамью от дождя, поэтому на ней можно было сидеть. Они оттолкнулись ногами от земли и стали раскачиваться. Толстая ржавая цепь, на которой висели качели, противно заскрипела.

– Так почему вы ушли? А как же ваши товарищи?

– Ирина Андреевна, никто из них не пришел на суд. Думаете, мне легко было там торчать, как на витрине, не видя ни одного знакомого лица? Хоть бы один, хоть на один день, чтобы я знал, что в меня верят, но нет, я сидел как убитый, пока Федор не появился. Ладно, это я бы простил, но как раз перед моей посадкой у нас скопилась куча денег, и я надеялся, что мне наймут приличного адвоката, но так и не дождался. Когда вышел на свободу и спросил у ребят почему, то услышал, что они же борцы с системой, поэтому им нельзя маячить в поле зрения ментов, а деньги они поделили между собой только потому, что те были левые. Сразу возникли бы ненужные вопросы – откуда у тунеядцев такие суммы, и все бы только хуже пострадали. Ну я им сказал, что не надо путать борьбу с бегством, а победу с поражением, плюнул и ушел.

– Так набрали бы новый коллектив…

Кирилл сильно оттолкнулся, и скамья получила такое ускорение, что Ирина схватилась за цепь. На ладони осталась желтая полоска ржавчины.

– Говорят, нет пророка в своем отечестве, – задумчиво протянул Кирилл, – а я думаю, что пророк не нужен. Нужен царь в голове. А покамест у нас этого не принято, я просто не имею права увлекать людей туда, куда я и сам не знаю.

– Кажется, я понимаю, о чем вы говорите, – решилась Ирина, – вы стремитесь к свету, а люди, вооружившись вашим огоньком, идут во тьму.

Он промолчал.

Ирина погладила тугие бутоны роз, лежащих у нее на коленях. Как давно ей не дарили цветов, страшно вспомнить… Она покосилась на чугунную вазу, стоящую посреди скамьи между ними.

– Не знаю, как это использовать, – улыбнулся Кирилл, перехватив ее взгляд, – может, сухарница, но только для очень крупных сухарей. Извините, на более изящную работу пока не хватило мастерства.

– Ну что вы, очень красиво! Я буду класть сюда яблоки. И ананас. Мой сын обожает ананасы.

– Так вы замужем?

– В разводе. Слушайте, наверное, вам не очень приятно со мной общаться…

– Нет, мне как раз очень приятно.

– Но я знаю всю вашу подноготную, а вы обо мне – абсолютно ничего.

– Не думал об этом. Ирина Андреевна, а можно пригласить вас на свидание?

Она кивнула.

Поцелуй на качелях получился детским и неловким, розы упали на землю, но это было неважно.

Начиналось что-то настоящее.

Content

Мария Владимировна Воронова
Женский приговор