Слава Сэ

Когда утонет черепаха

© Слава Сэ, 2018

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Все герои вымышлены, события – тем более

Наш остров – единственный пример тверди, созданной Господом. Прочие земли и страны, судя по их виду и устройству, рождены большим взрывом или ещё какой неприятностью.

Оскар Шульц. «Богослов острова Муху»

Анна

Вечеринка достигла той стадии, когда никто ещё не упал, но все уже сделались стройны и остроумны. Сухое белое хозяйка спрятала как последний патрон для себя, на утро. Хозяин ходил с креном на левый борт. Говорил, это тангаж. Мужчины сели в круг, занялись теоретической войной. Самый храбрый брался обезвредить танк сапёрной лопатой. Для этого нужно вскочить на броню, накрыть перископы шинелью, а когда враги полезут, нарубить из них салат. Легко и просто.

– Слышь, пузо, ты на табуретку не запрыгнешь, – сказал неизбежный в любой компании скептик. Его не слушали. Ничто так не увлекает, как личный героизм в воображаемой войне. Кто-то брался поджечь танк лаком для волос и зажигалкой за десять центов. Другие знали, как отвёрткой сломать гусеницу или взорвать башню изнутри, насыпав в ствол песка. По всему выходило, танки крайне беззащитны перед менеджерами и бухгалтерами. Их создают исключительно для издевательств гражданского населения.

Женщины жалели какую-то Беату, догулявшуюся до развода. У мужа Беаты ничего святого, раз смог бросить такие ноги. Всякая женщина может оступиться. А некоторые и не раз. Но можно ли винить её за мечту о счастье?

В центре, задевая мебель, кружилась пара. Судя по положению рук, там сильное, искреннее чувство. Столь нежно гладить малознакомый зад может только настоящий рыцарь. Гости смотрели с пониманием, осуждением и завистью.

– Вальтер умный, пришёл без жены.

– Между прочим, она тоже замужем.

– И кто этот счастливый человек?

– Моряк. Капитан танкера.

– Интересно, он фуражку носит поверх рогов или между?

– Он дырочки провертел.

– В шторм удобно. Не сдует.

Анна обогнула танцующих, вышла на кухню. Вставила чашку в кофейный аппарат. Наугад нажала несколько кнопок. Анна уверена, что кухонную технику делают умные люди. На видном месте они расположат кнопки исполнения желаний. А кнопки самоподрыва уберут подальше, чтобы женщины не пострадали. Аппарат плюнул в чашку техническими слюнями и затих. Вошёл мужчина в пиджаке. Кажется, брат хозяйки. Его имени Анна не помнила.

– Надо капсулу вставить. – Сказал вошедший. Он привалился к косяку, смотрел снисходительно. В его присутствии Анна сделалась неловкой и технически безграмотной. А только что была отважным исследователем инопланетных роботов. Женщина отошла от аппарата, капризно скрестила руки. Мужчина хорошо знал эту кухню. Ничего специально не ища, сунул руку куда надо и достал десяток капсул.

– Латте? Эспрессо?

– Капуччино, будьте любезны.

Аппарат загудел, запахло маленьким счастьем.

– Анна, можно вопрос?

– Включая заданный? То есть два вопроса?

– Зачёркиваем первый, ответьте на второй. Отчего красивые женщины ходят в гости в одиночку?

– Вам в социологическом плане?

– В личном.

– Например, муж красивой женщины мог заболеть, утомиться, улететь в Антарктиду за смешными пингвинами. А жене его, миллионерше, надоело считать миллионы. Вот она и пошла в гости.

– А в вашем случае что?

– Мы с хозяйкой квартиры пляшем в одном ансамбле. Пятнадцать лет уже. К таким подругам ходят без мужа.

– А скажите тогда…

– Вы приготовили один кофе, а запросы – будто дракона убили.

– Если управлять кофеваркой так просто, выплюньте мой кофе и сделайте себе сами.

– В следующий раз. Я просто не успела. Вы вошли раньше, чем я взялась за топор. Уверена, через минуту эта машина мне и яичницу бы приготовила.

В кухню вбежала хозяйка, розовая от вина и гормонов. Прыснула как дура, сказала «ой, простите». Потом схватила мужчину в пиджаке, уволокла с собой.

Дальше были коллективные танцы, в которых Анна затмила всех. Потом играли в буриме и в крокодила. Приставал ещё один гость. Толстый, пьяный, в свитере. Этот заявил прямо.

– Ты ничего такая. Выходи за меня! Я хороший. Физик по образованию.

– А давайте просто секс? – съехидничала Анна.

Толстый почуял подвох.

– Разовая связь хорошо, но лучше регулярная. Я всё-таки за брак, – ответил он. – Давай обнимемся?

– Зачем?

– Женщины в объятиях млеют.

– Трижды я била женихов сковородами. Не представляю, как избежать четвёртого раза.

– От тебя хоть бы и сковородой – сказал толстый и стал надвигаться, раскрыв объятия. Тут вмешался мужчина в пиджаке. Рослый, представительный, сейчас он казался даже милым.

– Анечка, я готов. Можем ехать, – сказал он очень серьёзно.

– Да-да. Пора, – ответила Анна. – Чудесный был вечер. Всем пока! – пропела она, выходя в прихожую.

Ей подавали пальто чуть не всем коллективом. Уже на лестнице она шепнула:

– Неудобно именовать вас спасителем. Как вас мама называла?

– Робертиком.

– Что ж, Робертик. Разрешаю проводить меня до такси.

Он просил номер телефона для важного дела. Сказал, есть должность с хорошей зарплатой в солидной конторе. Как раз для Анны. Враки, конечно, но телефонами обменялись. Потом он приглашал гулять по пляжу и в ресторан. Отказалась. А вот в оперу пошла.

Вот скажите, как сложной женщине просто одеться в оперу. Нужно именно платье, нарядное, но не ярче тех, что на сцене. Значит, вычёркиваем диадемы и платья в пол. Джинсы тоже вычёркиваем, всё-таки театр. Анна не собирается соблазнять Роберта, это тоже надо выразить одеждой. Ещё надо показать, что пару бокалов шампанского она примет с благодарностью. Не тем делом всё-таки заняты суперкомпьютеры. Рассчитывают неосязаемую в космосе тёмную материю, тогда как на Земле полно нерешённых вопросов.

Другие дамы припрутся на каблуках высотой с цирковые ходули. Придётся также показать, что все их попытки тщетны рядом с настоящей элегантностью. Резюмируем. Платье должно быть сдержанным, но броским, торжественным, скромным, сексуальным и будничным одновременно. В шкафу – разумеется – такого не нашлось. Не ясно даже, существует ли нужный фасон где-то в мире. О чём думают дизайнеры одежды – непонятно.

Анна сутки потратила на расчёты и поиски. Прокляла Роберта и композитора Бизе. Обессилела, утратила веру в цивилизацию и выклянчила абы что у подруги Лигиты. Серебристое платье чуть выше колена и к нему легчайший шёлковый плащ. Костюм не передавал всего, что хотелось. Недостающие смыслы Анна надеялась восполнить выражением лица. Лигита сказала:

– Ты богиня!

И всплеснула руками. Анна разделила эту оценку на восемь и пообещала в следующий раз подготовиться как надо.

С Робертом не стыдно посещать театры. Он галантный, подтянутый, не жмот в буфете. Говорит только об Анне, расспрашивает о прошлом. Такая однобокость интересов скорее плюс, но ощущается как минус.

– Анна, вы были замужем?

– Была.

– А хотели бы ещё попробовать?

– В трезвом уме – нет. Но пока в мире есть анжуйские вина, возможно всё.

– А каким был ваш первый муж?

– Идеал. Не сразу конечно, пришлось отсечь лишнее, а кое-где наоборот, прилепить новых качеств.

– Что же вы ему отсекли?

– Предыдущую жену, например.

– Разбили чужой брак?

– Я не знала. Он скрывал. Клялся потом, что потерял память и совесть, лишь меня увидел. Я, разумеется, верила.

– Всё равно разбили. Красивые женщины в ответе за тех, кого одурманили.

– А вы отвечаете за тех, кого соблазнили?

– За дурнушек – да.

– Так-так.

– Я не о вас. Между нами всё иначе. Вы хищница, а я лишь бедная жертва ваших чар.

– Продолжайте.

– В нашем гипотетическом браке я бы постарался приделать вам сигнализацию. Потому что вас точно украдут. Или вы сами сбежите, разбив мне сердце. Как наверняка разбили его первому мужу.

– Вот тут ошибочка. Это он сбежал.

– Не иначе, спятил от счастья.

– А ваш, Роберт, брак чем закончился?

– Почему закончился? Я и сейчас женат.

Вот тут-то Анне и разонравилась опера. И хоть девушка не собиралась заводить отношений, всё равно расстроилась. Даже разозлилась. Домой поехала одна, на такси. Он ещё звонил, приглашал куда-то. Анна говорила, что ужасно занята. Все тридцать четыре раза.

Её первого мужа звали Ральф. К моменту встречи с Анной он был женат настолько формально, что упоминать не стоило. Так он говорил. Ещё говорил, что страсть угасла, они спят в раздельных постелях. Все мужчины так говорят в случае скоропостижной влюблённости. Стандартный текст, прошитый где-то на материнской плате.

Красивый Ральф называл подружек солнышками, рыжиками и звёздочками, чтобы не путаться в именах. Он считал капризными всех, кто не сдавался за полчаса. Анна и тогда не собиралась заводить отношений. Последовательно отклоняла предложения. Не пошла на три концерта, в пять ресторанов и на супер-вечеринки без счёту. Но в студенческой столовой каждый раз была мила.

Ральф подумал, невелика птица. Десять безымянных девушек легко заменят одну строптивую Анну. Но ошибся. Красивая танцовщица с восточными глазами как-то не затмевалась. Тогда Ральф пошёл ва-банк. Совратил двух сестёр-близняшек. Заманил на родительскую дачу. В реестре мужских фантазий такой уикенд считается ядерным взрывом. После него только пепел и радиация остаются от былых влюблённостей.

На деле сёстры оказались скучны. Они ссорились. К тому же Ральф их не различал. Ему казалось, это одна девушка раздвоилась и перемещается в пространстве. Оставишь её в спальне, потом раз – она уже на кухне. Ральф закрывал глаза и представлял Анну. Каждой сестре он сказал, что любит только её.

– А как меня зовут? – спросила каждая.

– Ты что, мне не веришь? – обижался Ральф.

В тот вечер Ральф сделал окончательный выбор. На долгих пять лет.

С понедельника он пошёл в атаку. Анна не ожидала такого натиска. Её бастионы трещали, роняя кирпичи. Ральф встречался на каждом шагу. Он подарил цветочек, при всех. Наговорил комплиментов. Пытался обнять. Анна стала прятаться и убегать. Ей казалось – так она борется за честь и свободу, на самом деле только распаляла преследователя. Было возмутительно и приятно, когда Ральф её настигал.

Зоологи пишут, лучше всего плодятся самые наглые коты и самые вредные кошки. Это значит, разойтись они уже не могли. Чем холодней была Анна, тем ярче сияли её льды.

– Почему ты такая? – спрашивал он.

– Какая?

– Ты понимаешь, о чём я.

– А ты знаешь мой ответ.

– Не знаю.

Анна пожимала плечом. Красавицы вправе на любой вопрос отвечать что угодно. Понимай, как хочешь. Ральф снова догонял, брал за руку.

– Я тебя люблю.

– Ты всех любишь.

– Кого всех?

– Жену свою, например. Потом эту, рыжую с третьего курса.

– Да нет у меня никакой жены! Мы развелись!

И тряс какими-то справками.

«Ещё хуже. Я стала причиной развода. Теперь счастья не будет». Так думала Анна, но вслух лишь фыркала.

Ей нужно было съездить в другую страну, к тёте. Ральф провожал с цветами. Анна думала, вот сейчас всё и закончится. Во всех хороших фильмах вокзал предваряет финальные титры. На прощанье Анна позволила обнять себя и даже ответила на поцелуй. Потом ушла в купе. Поезд тронулся. Проплакала всю ночь. Дорога длинная, всё равно делать нечего.

Ральф побежал в аэропорт, потратил годовой бюджет, но утром стоял уже на перроне, встречал поезд. Единственный – опять с цветами. Светился ярче семафора. Он сказал, что будет ночевать у неё на пороге, где бы это место ни оказалось. Анина тётка не хотела объяснять соседям, почему перед дверью валяются студенты. Она записала Ральфа в друзья детства. Застелила двуспальную кровать, как совсем уже друзьям. Анна возмущалась внутренне. Она обещала зарезать Ральфа, если тот хоть на секундочку распустит руки. И до самого утра так никого и не зарезала.

Целый год потом стыдилась и страдала. Не лишая себя, впрочем, маленьких радостей. Каялась и грешила, каялась и грешила. Однажды к Анне подошла чужая женщина. Поздоровалась, представилась женой Ральфа. Бывшей женой. Высокая такая, с отчаянным «эх ты» в глазах. Анна предпочла бы встретиться с дикими волками или даже сектантами. Кто угодно был сейчас милей, чем несчастная жена любимого человека.

Женщина полезла в сумочку. Анна приготовилась бежать. Собралась кричать «Помогите» или просто «А-А-А!». Ещё вспомнила, что при погоне полезно бить витрины. Людей это привлекает. Но та женщина достала всего лишь бумагу с печатью.

– Вот. Справка о разводе. Постарайтесь быть счастливой. У вас на это немного времени. Вас он тоже бросит.

Так сказала и ушла. Три дня Анна смотрела на Ральфа как на негодяя. Но его копьём не пробьёшь, не то что взглядом. Удивительно чёрствый. Для женщины такая история кошмар, для него же пустяк. Он сказал, настоящая любовь от обычной страсти отличается именно лёгкостью расставания. Для сравнения, потеряв Анну, он бы непременно помер. Так сказал Ральф. Не поверить ему было невозможно.

Он стал отличным мужем. Во-первых, не капризный. Хвалил любую стряпню. Избыток соли считал признаком любви. Всё сырое, горелое и несовместимое он умело корректировал сметаной.

Он всегда был в хорошем настроении. Когда что-то не выходит – говорил, значит, время не пришло. Никто не виноват. За пять лет молодые ни разу не поссорились. Так же мирно живут разве что зайчики, поскольку речью не владеют и поругаться не могут. Обычные люди своё счастье выгрызают в изнурительных скандалах. Пять лет чирикнули и скрылись.

Однажды Ральф поехал покупать стиральную машину. Анна приболела, выпихнула мужа на лестницу. Сказала, доверяет полностью. Он долго там возился, вернулся очень довольным.

– Купил?

– Купил. Роллс-ройс среди стиральных машин.

– То есть хорошая?

– Самая лучшая. Как ты.

– Ты спросил продавцов про надёжность?

– Там были продавщицы в основном. Сказали, с таким мужем, как я, неважно какая стиралка.

– С каким это таким мужем?

– С прекрасным. Всё-то тебе объясни.

– Что ж, женщины склонны идеализировать чужое горе.

– Они сказали, ты должна просыпаться со слезами счастья на глазах.

– Они не знают, сколько ты ешь и как храпишь. Мой руки и за стол.

Через год Ральф ушёл к Лауре: 22 года, блондинка, сиськи, продавщица стиральных машин. Анна стала просыпаться в слезах, как ей и пророчили. Красивая, необъяснимо одинокая, с восточными глазами. Лауру он тоже бросил. Ради всех сразу женщин планеты. Ральфу хватило бы желания на миллиард любовниц, сдерживали только свойства пространства-времени. Лаура приходила потом к Анне, плакала, просила прощения за разрушение семьи. Ох, и напились тогда.

Брошенные женщины засыпают под бормотанье телевизора. Привычка эта возникает незаметно и плохо лечится. Не можешь заснуть и всё тут. Но смотреть не получается. Включаешь телек – веки тут же слипаются, и поутру нипочём уже не вспомнить, кто кого мучил и на ком в конце женился.

Анна таращилась в потолок часами. Или наоборот, смотрела фильмы до середины ночи. Сидя, чтобы не заснуть. Потом вдруг нашла на пульте кнопку «таймер отложенного выключения» и смирилась. От такого позора прекрасно помог бы любовник. И Роберт отличная кандидатура, не будь женат. Анна хотела быть единственной. Или ничьей.

…Когда опали листья, когда люди стали вбегать в трамвай, чтобы погреться, когда журавли потянулись в сторону Франции (непонятно, зачем вообще оттуда улетать), Анне позвонили с незнакомого номера. Приятная девушка сообщила: её резюме одобрено, приходите на собеседование.

– Но я не рассылала резюме.

– Это не важно. Ждём вас во вторник, в три часа. Башня на Заячьем острове. Представитесь охране, вас проводят.

И повесила трубку. Вот так люди и пропадают, подумала девушка.

Анна танцевала в эстрадном балете. У неё был сольный номер, танец Коломбины. Так себе карьера. Когда ей было четырнадцать, зрители аплодировали её хрупкости. В двадцать пьянели от её сексуальности. В тридцать восхищались мастерством и всё ещё сексуальностью. Если ничего не менять, к пятидесяти ей крикнут «во даёт бабуся». Анне нравятся успех, цветы и записки про любовь. Но букетам из купюр она бы радовалась больше. Жаль, у поклонников не сложилось такой милой традиции.

Всем нужна нормальная работа. Чтобы в трудные времена не одалживать у родителей. Тем более что трудные времена у Анны случались два раза в месяц.

Если спросить о родителях, Анна скажет «мой папа кореец, а мама красавица». От папы у неё разрез глаз, высокие скулы и смуглая кожа. И прекрасный характер, конечно. От мамы – чудесной формы ручки, ножки и моральные принципы, противоречащие сексуальной внешности.

Мама смотрит полицейскую хронику. Согласно телевизору, любой выход из дома чреват изнасилованием. Собеседование в непонятном месте, по несуществующему резюме – это верный путь в наложницы, считает мать.

Папа моряк, капитан на пенсии, не боится насильников. Говорит, конечно, сходи, дочь. Может, познакомишься с кем. Папа хочет внуков. На детей в парках он смотрит с таким же умилением, с каким в порту провожает суда.

Вечер у родителей похож на старую пьесу. Все знают роли, тексты и последовательность сцен. В первом акте ужин и непринуждённый разговор. Действующие лица полны оптимизма. Чужому человеку может показаться, никого тут не интересует, появился ли у Анны парень. Потому что главное в семье – здоровье и чтоб не было войны.

Во втором акте мама не выдерживает. Многозначительно пересказывает истории выдуманных дочерей своих подруг. Все они замужем или пытаются хотя бы. Мама верит, эти рассказы заставят Анну задуматься. Девушка и вправду задумывается о том, что к родителям надо ходить реже.

Третий акт. Папа вступается. Говорит, брак – это судьба. Может сложиться, а может и нет. Не всем же так везёт, как мне – шутит папа, шлёпая маму по заду. Обе женщины обижаются на эту шутку. В конце третьего акта все сидят надутые.

Развязка. Чаепитие и сласти. Папа тайком суёт Ане сто евро. Обнимает, говорит, что мама не права. Для исполнения желания нужно на это желание плюнуть, а не трястись до судорог. Анна говорит, она не трясётся, её всё устраивает. Конечно-конечно, говорит папа. И снова обнимает Анну и гладит по макушке. Анне кажется, совсем не плохо на минуточку сбросить двадцать пять лет из тридцати. Теперь она настолько взрослая, что даже не пытается объяснять папе, насколько дело вообще не в этом.

Эпилог. Провожая, в коридоре мама суёт ещё полтинник. И целует быстро, чтобы не расплакаться. Короче, родители.

Анне нужна работа. Пора становиться взрослой. У Анны даже образование есть, что-то там про гостиничный бизнес. Она надела чёрный низ, белый верх и пошла собеседовать.

Башня на Заячьем острове есть пример модернизма среди антикварной архитектуры. В груди старого города она торчит словно нож. Главному архитектору, видимо, подарили что-то нужное. Он не только утвердил этот страшный проект, но и бился за него на страницах газет и в муниципалитете.

Горожан башня злит. Не очень-то приятно, когда везунчики и богачи висят у тебя над головой большим таким стеклянным укором. В башне есть офисы, гостиница, квартиры стоимостью в небольшой районный город. На крыше ресторан. Средний горожанин, накормивший в этом ресторане жену, получает право не выносить мусор в течение года.

У работающих в башне особая походка. Шире шаг, легче движения, выше подбородок. В других местах они как обычные люди. Но стоит выйти из троллейбуса на остановке «Заячий остров», сразу все находят в себе дополнительные благородство и оптимизм.

Шагая в толпе причастных, Анна делала вид, что сама давно работает в башне и тоже богема. В холле держалась молодцом, и в лифте. И лишь перед дверью с модной табличкой «HR» запаниковала. Сейчас ей скажут, что резюме не её, что телефоном ошиблись. И пойдёт она назад, танцевать Коломбину.

Вопреки страхам, а точнее ужасу, Анну приняли тепло. Милая девушка предложила чаю. Никаких бесед через губу, ноль сухости. Анна заполнила два опросника, ответила на вопросы. Секретарь ввела данные в компьютер, предложила пройти в следующий кабинет. Там сидели двое. Молодые парни. Один представился психологом, второй – менеджером по персоналу. Оба развалились в креслах. У них тяжёлая работа – спускаться к таким ничтожествам, как Анна. Услышав, что девушка работает солисткой в танцевальном ансамбле, переглянулись обречённо. Будто им прислали обезьяну, а обещали доктора экономики. Молодые люди задавали каверзные вопросы. Анна отвечала честно. Но психолог с менеджером только что не прыскали в ответ.

– Всё понятно, Анна. Уверен, у вас всё получится – сказал менеджер и посмотрел на психолога. Тот закатил глаза. Они прочили Анне карьеру судомойки.

Она выскочила из башни, звеня от ярости. Три остановки шла пешком. Дождь и ветер омывали и обдували Анну, но желание убивать психологов и менеджеров не угасло. Остаток дня Анна изучала сайты со всякими вакансиями и потом ещё рыдала до полуночи. Утром приняла решение выйти за богатого мужчину, пусть даже за гуляку. Для Коломбины это нормальная судьба.

Тем же утром пришло письмо. Анну приняли на работу. Вопреки ощущениям от собеседования. В письме отдельно указывалось, встреча прошла бесподобно. Компания «Ro&Ro» рада новому пресс-секретарю. В понедельник Анну ждут на Заячьем острове. Анна села писать гневный ответ, что никогда, никогда она не будет работать в одной компании с тем гнусным психологом и этим гадким менеджером. Написала, но не отправила.

Рабочий день отличался удивительным отсутствием событий. Анна встречалась с рекламщиками, кому-то отказывала, с другими подписывала договора в рамках общей концепции и бюджета. Растянуть работу дольше, чем на час не выходило. Она целый день пила кофе, изредка прерываясь на рабочую паузу.

Компания «Ro&Ro» огромная и страшно богатая. Занимается всем подряд. Это всё, что удалось узнать Анне о новом месте работы. Девочки-сотрудницы обещали рассказать подробней, но у всех столько событий в семейной жизни, что на структуру предприятия времени нет. С богоподобным хозяином конторы Анна увиделась вот как. Вбежала Лаура, помощник бухгалтера. Не сказала, выдохнула:

– К нам шеф идёт!

Работницы забегали. Видимо, сошествие начальника происходит реже, чем в библии. Что-то в нём от солнца, что-то от цунами. Праздник и катаклизм в одном лице. И конечно, после него будет новое летоисчисление.

Анна тоже разволновалась, за компанию. Сбегала к зеркалу, поправила что смогла. Только вернулась к столу – входит седой красавец в дорогом костюме. Анна встала, умело покраснела, поздоровалась и опустила глаза. Из пиетета. Девчонки засмеялись.

– Это ещё не директор. Просто финансист наш, Модрис. Шефа сразу узнаешь и ни с кем не спутаешь.

После Модриса вдруг пришёл Роберт. Победитель кофе-машин и знаток оперы. Тоже, видимо, работает в башне. Увидел Анну, сразу подошёл.

– Привет!

Не случившиеся любовники всегда приходят некстати.

– Привет. Рада тебя видеть и даже не прочь поболтать, но давай потом.

– Занята?

– Сюда шеф идёт. Важный дядька. Девчонки вон в обмороке все.

Роберт обвёл взглядом девчонок (от двадцати пяти до шестидесяти). Те и правда застыли. Ресницы только хлопают и тушь шуршит, осыпаясь. Роберт пожал плечами. Положил на стол визитку.

– Позвони, как освободишься.

– Конечно, только иди, иди. Мы тут все на взводе.

Роберт ушёл, сотрудницы остались. Самый главный директор так и не явился. Неисповедимы его пути, решила Анна. Волнение улеглось, потом и вовсе сменилось апатией.

– Я в буфет. Кто со мной? – громко спросила Анна. Рабочий день подходил к концу. Неожиданно захотели все. По коридору шли как стадо, Анна впереди, на месте вожака. В буфете ей купили кофе, робко пригласили в гости в пять разных мест. Сотрудницы вдруг полюбили Анну, смеялись её шуткам, находя смешное в самых неожиданных местах. Сказали годовой запас комплиментов.

Вернувшись к своему столу, Анна прочитала визитку.

Ro&Ro

Роберт Вульф

Хозяин

Анна перестала ездить на троллейбусе. К её услугам были теперь автомобили всех сотрудниц. И хоть их любовь не была искренней, машины были настоящими, с печками и защитой от дождя. В гонке за дружбу лидировала старший бухгалтер Вера. Она и живёт неподалёку, и не соперница, ввиду возраста и фигуры. Вера спрашивала не только о Роберте, но и на отвлечённые темы. Анна отвечала осторожно. Ведь в лице старшего бухгалтера вопросы задавал весь коллектив. Сочинять ничего не пришлось. Один раз сходили в оперу. И всё.

– Я очень люблю оперу! – поддержала разговор Вера. – После оперы он хотя бы проводил?

– Нет. Я уехала одна, дела были.

– Ну да, ну да, – сказала бухгалтер, многозначительно блестя глазами. Чем старательней Анна отрицала роман с начальником, тем упорней все считали, что у них всё было и есть.

Роберт не заводил романов на работе. И рекламой не интересовался. Но теперь появлялся каждый день, разглядывал проекты, не пытаясь, впрочем, вникнуть. Иногда вызывал Анну к себе, просил рассказать о достижениях. Ни слова в сторону, ни поползновения. Всякую минуту Анна готова была дать отпор, но женатый засранец повода не давал.

…Люди богатеют благодаря разным талантам. Одни невероятно энергичны. Просыпаются до рассвета и вкалывают, вкалывают, вкалывают. Это такое расстройство, невротическое трудолюбие. Если работы нет, пахари её придумают. Отдых они ненавидят, тратить деньги им некогда. При таком отношении состояние скапливается само по себе.

Есть такие люди, к чьим рукам деньги липнут сами. Любой чих приносит им прибыль. Видимо, карма.

Третьи умны и холодны как роботы. Ради гешефта идут по головам.

Роберт относился к четвёртой, самой редкой категории. Он Одиссей, хитрый лис. Забалтывает, обманывает и очаровывает. Самые ленивые его сотрудники трудятся без выходных и считают свою жизнь счастливой. Самые трусливые менеджеры открывают ногой министерские двери. Партнёры дают скидки себе в убыток и полагают сделку удачной. Банки подписывают отсрочки, похожие на пожизненную индульгенцию.

Анна видела, как Роберт крадётся, подползает, заходит с тыла. Но так медленно, что возмущаться нечем. Завершающий шлепок по попе он отложил на такую далёкую дату, что Анна сама себя уже готова была шлёпнуть, лишь бы что-то уже изменилось.

Вдруг Анна поняла, что ей нравится эта тягучая неспешность. Пришла в ужас, но не сильный. Так медленно и неотвратимо порок к ней никогда ещё не приближался. Вот уже она, вместе с рекламным отделом и всей бухгалтерией, столбенеет при виде Роберта и дышит чаще. И пусть роман с начальником отдаёт адюльтером. Но он же и чемпионский титул по сексуальности среди коллег. Всякой женщине хочется побыть слегка продажной, неотразимой и притом ещё и несчастной.

Роберт ухаживал так тихо, что прослыл у сотрудниц несчастным влюблённым. А добродетельную во всём Анну записали в хищницы. Вот и говорите теперь, что коварство – женская черта.

Анна выучилась складно лопотать о преимуществах наружной рекламы перед телевизионной, о стоимости за тысячу просмотров, о прямом маркетинге и прочих способах выколачивать деньги из хоббитов. Роберт раскрыл устройство своей империи. Акционерное общество «Ro&Ro» было шапкой, снежной вершиной горы, куда входила сотня фирм. Было ещё два акционера, не примечательные дядьки. Толстый и тонкий, Гиртс и Димантс. Их должности назывались просто: первый директор и второй директор. Роберт объяснил, это нужно для ухода от налогов.

– Зачем ты всё это мне рассказываешь?

– Думаю вырастить из тебя директора по маркетингу. Хочешь быть директором?

– Вот ещё.

Анна фыркнула, но всё-таки представила себя в дорогом кабинете, в кресле за лакированным столом. Роберт брал Анну на переговоры с рекламщиками. Те говорили умные слова, устраивали презентации. Не понимали, бедные, что служат лишь прикрытием для неявного свидания.

На Рождество самый толстый телеканал устроил праздник. Большой отель, модный ресторан. Мобилизовали лучших певцов и певиц. Роберт сказал, это важное мероприятие. Пойдут он и пресс-секретарь. Анна перепугалась, сказала – нечего надеть.

Роберт выдал Анне корпоративную карту. Велел купить наряд на Рождество. С этим распоряжением Анна справилась блестяще.

– Вижу, мы очень приличная фирма – сказал Роберт, увидев общую сумму презентационных расходов.

Это был праздник денег. Честнее было оклеить купюрами стены и набросать их же в тарелки. Седые воротилы, женщины с голыми спинами, еда, похожая на ювелирные украшения. Всё сверкает и блестит. Великие с точки зрения центрального базара исполнители сами лезли на сцену. Ослеплённая, оглушённая Анна думала, как бы не опозориться. Сидела прямо и думала только, чем принято подцеплять из тарелки вот эти непонятные катышки. Можно ли руками, палочками, а если вилкой, то какой из трёх.

Праздник грохотал сам по себе, никто за этикетом не следил. Анна посидела, успокоилась и даже заметила странные вещи. Все известные певцы были ниже, чем в телевизоре, а у певиц обычная, человеческая кожа, с морщинками и пятнами. Но весёлые все, будто завтра помирать. Самые крутые богачи ведут себя как школьники. Косятся на женские попки и сразу отводят глаза, будто им всё равно.

Роберт повстречал представителей своей породы. Они встали плотной кучкой и, глядя в пол, по очереди что-то говорили. Лица их были серьёзны. Забывали даже выпивать за разговором. Ничего им не надо, дай только порешать судьбы мира. А блеск, музыка, извивающиеся артисты – это всё для жён и любовниц.

– Ваш тоже там? – спросила Анну певица Джудит. Она шла мимо и вдруг плюхнулась на стул. Передумала идти, решила посидеть. Капли пота размывали грим. Лицо её было помято и сильно отличалось от плакатных версий. Только глаза горящие, синие, как в телевизоре.

– Тоже там. Но он не мой. Я тут по работе. – Анна с трудом перекрикивала музыку. Джудит посмотрела снисходительно. У Анны загорелись уши.

– Тут все по работе. Просто работа такая. А ваш какой?

Анна показала пальцем. Джудит была простой и уставшей. С ней не обязательно жеманничать. Певица одобрила Роберта. Подняла бокал.

– Тост! Чтоб любовь и работа далеко не разбегались!

Не найдя что возразить, Анна кивнула. Выпили. Потом ещё. Пожелали процветания себе и всяческой простуды недоброжелателям. Настроение улучшилось. По сцене скакал Томас Грек, звезда хит-парадов. Анна ему благоволила, даже стала пританцовывать, не вставая со стула.

– Тотошка молодец! – порадовалась за исполнителя Джудит. – Хочет симфонию написать, но некогда. Надо зарабатывать. Дети, учёба, жена с запросами.

– Жена? Он же этот.

– Гей? Ещё чего. В нашей профессии ориентацию исполнителя определяет продюсер. А так у него жена и трое детей в Польше.

– А пишут, что он женоненавистник.

– Вечером увидите. Тотошенька влюбляется каждый вечер. Мгновенно и каждый раз на всю жизнь. Это значит до утра. Но если нацелится, мухобойкой не отгонишь. В кровати, кстати, огонь. Но поддаваться не советую. Язык как помело. Всем растреплет. А вот кто настоящий гей, так это мой Альфред. Продюсер. Голубей лигурийского неба.

Джудит указала на утончённого блондина в ярком пиджаке.

– Эй, Альфред! – крикнула певица хорошо поставленным голосом. Её призыв заглушил рокот праздника. Альфред обернулся, замахал руками и побежал на зов. Анна хотела привстать из уважения, но вспомнила, что она богатая дама. Лишь чуть улыбнулась продюсеру. Тот бросился лобызать руки обеим, потом щёки и шею. Анна с удовольствием поймала удивлённый взгляд Роберта.

– Познакомься, Альфред. Это моя лучшая подруга. Вас, кстати, как зовут?

– Анна.

Альфред говорил без пауз, нараспев. Любое событие, самая мелкая мелочь приводила его в восторг.

– Анна, ты красавица! Ты фантастическая! Где-то снимаешься? Почему я тебя не знаю!?

– Я пресс-секретарь, занимаюсь рекламой.

– Сейчас работает только вирусная реклама! Мы с тобой обязательно придумаем бомбу! Хомячки полопаются от восторга!

На прощание Альфред снова всех целовал. Велел не пропадать – и сбежал.

Всё вокруг сверкало, кружилось, грохотало. Господа артисты умеют выключить голову и бездумно, без единой мысли нестись. Всё равно куда. Им не важно, чему радоваться. Они могут танцевать и плакать, лишь бы не бездействие. Сидеть мрачно и думать о неприятностях на работе они не умеют.

Праздник ворвался в Анну, затопил по самую макушку. Ох, завтра буду рыдать – на секунду подумала она, но тут же отвлеклась. Её вытащили на сцену. Пела она косо, а вот танцевала потрясающе. Танец Коломбины исполнять не стала, просто затмила кордебалет и остановилась. Аплодировали все – богачи, артисты и даже официанты. Лично Томас Грек тащил Анну куда-то в портьеры, Джудит тянула назад, в сторону благопристойности. Потом появился Роберт. Посмотрел внимательно на Томаса. Либидо певца от такого взгляда улеглось.

– Пора ехать, наверное – сказала Анна.

– Ночуем здесь – ответил Роберт. И добавил устало, в ответ на возмущённый взгляд.

– У всех свои номера. Твой, например, триста пятый.

И выдал Анне карточку-ключ.

К трём часам ночи в Джудит села батарейка. Ну, как села. Певица отказывалась покидать поле боя. Она теряла равновесие, трижды её подхватывали мужчины, один раз не успели, артистка грохнулась на пол с удивительно немузыкальным звуком. Но тут же вскочила.

– Песня! – объявила она. – Осенняя любовь!

И полезла на сцену. Её стащили вниз. Велели встать в очередь. Анна предложила дойти до номера, выпить таблетку от головы.

– А от душевной боли есть?

– Эти таблетки от всего.

– Стрихнин, что ли?

– Амбарбутазол.

– Звучит надёжно. Пойдём. А ты не сочиняешь, такое лекарство есть в природе?

– Не буду же я обманывать лучшую подругу!

– Логично.

Певица рухнула на кровать. В сумочке ничего похожего на лекарства не оказалось. Анна побежала к портье, а когда вернулась, великая Джудит уже влезла под одеяло и заснула. В её ридикюле Анна нашла такую же карточку. Позвонила, спросила, в каком номере остановилась Джудит. Соврала, что хочет вернуть потерянную серёжку. Для достоверности смеялась, рассказывая про их совместный танец. Четыреста третий. Апартаменты звезды ничем не отличались. Анна не помнит, как разделась и принимала душ. Всё сквозь сон. Помнит только, в коридоре под утро шумели. Или показалось?

Проснулась от солнца. Шторы не затянула. В зимней Прибалтике солнце как творческий работник, просыпается к обеду. Вещи остались в другом номере. Но скрестись в дверь не пришлось. Джудит уже сидела в баре с сигаретой и рюмочкой. Лечила нервы. Без грима её не узнавали. Анна не была уверена, что звезда вспомнит вчерашнюю дружбу.

Может даже сделает вид, что незнакома. Высокого полёта птица. Но Джудит обрадовалась, полезла обниматься. Анна польщённо хихикала. Ей было немного жаль, что никто в баре не понимает, кто и с кем тут целуется.

– Слушай, а твой шеф, у вас с ним правда ничего такого?

– Роберт? Конечно, ничего. Просто начальник мой. Хотя, мужчина интересный.

Джудит посмотрела в глаза внимательно. Допила рюмочку. Затянулась.

– Это хорошо. А то я переспала с ним. Неосторожно. Так сказать, задумалась. Ну, ты чего так вытаращилась? Ты ж сказала, у вас ничего?

Анна приказывала мимическим мышцам вернуть на место брови и челюсть, вышло плохо. Джудит неопределённо хмыкнула.

– Мне самой удивительно. Я вообще не собиралась. И он тоже, что интересно. Да и не было ничего, формально. А с другой стороны, всё было.

Это объяснение совершенно ничего не прояснило. Джудит пожала плечами. И без того стёртый её голос сейчас ещё понизился, почти до баритона. Раскурила вторую сигарету.

– Он вообще-то к тебе пришёл. А я ж не знала. Я забыла, в чьём номере сплю. Проснулась, когда он сзади подполз. Ну, обнял. А я пьяная, просыпаться лень. С этими гастролями, пока глаза не откроешь, не вспомнишь, где упала. Думаю, может дома. Может, мой прицеливается. Мужики все одинаково подползают на самом деле. Потом чувствую – не мой. Вот, думаю, дела. И не Тотошка, вроде. Хотя Тотошку я на ощупь плохо помню. И тут он говорит, повернись ко мне, любимая. Ну, я и повернулась.

– Так и сказал?

– Они все так говорят.

– А потом?

– В это время он находился, скажем так, ниже экватора. Ну и когда поднялся в высокие широты, удивился.

– И что?

– И вышел. Сначала из меня, потом из постели. Извините, говорит, обознался.

– А ты?

– Ничего, говорю. Приходите ещё. А то и оставайтесь. Грех прерывать такое знакомство.

– А он?

– Буду очень рад, говорит, в другой раз. Сейчас слишком много эмоций. Прям, нахлынули чего-то. С юмором мужик.

Анна перевела дух.

– Ну и хорошо. Можно считать, ничего не было.

Джудит посмотрела серьёзно.

– Нет, к сожалению. Нельзя так считать. Потом было продолжение. Так себе продолжение, причём. Этот твой…

– Роберт.

– Да, Роберт. Оделся кое-как и к выходу. Я пошла провожать как вежливая хозяйка. Выходим в коридор, там люди какие-то идут. Пьяные на вид. А мы выходим – просто сразу понятно, это у нас не урок пения был. А эти, прохожие, говорят, мы ваши поклонники. К Роберту, спрашивают, вы самый счастливый поклонник, наверное? И дёрнул меня нечистый за язык. Пошутила. Нет, говорю, это насильник. Ворвался, овладел. Тут вспышка, вспышка… Откуда фотоаппарат достали?

Прежде чем продолжить, Джудит долго и без удовольствия курила.

– Ну и вот. Была небольшая драка. Мы ж хотели фотоаппарат отобрать. Я билась как тигрица. Роберт вырубил портье, который вообще ни при чём. Твой друг в гневе плохо видит, кажется. Лучше его не серди. Как бы то ни было, тот, что с камерой, сбежал. Все они оказались журналистами. Настоящие говнюки с какого-то мелкого портала. Роберт куда-то звонил, пытался купить весь портал, но с утра ему там не поверили. Теперь вот.

Джудит положила телефон. На экране красовался заголовок:

Полицейские упали в обморок, когда увидели это!

Известный бизнесмен изнасиловал великую Джудит.

– Великая! Они назвали меня великой! Я же ещё не умерла! Нет бы назвать неподражаемой. Или там обворожительной.

Статья богато иллюстрирована и снабжена подзаголовком «их нравы». На первом фото Роберт под руку с Анной входят в зал. Потом гости, гости, праздник, потом Анна танцует, Роберт шепчется с какой-то бабой. Фото расставлены по принципу усиления драматургического накала. Вот Анна хохочет и обнимается с Альфредом, потом с Томасом Греком. Из чего следует, баба она гулящая. Вот танцует на сцене. В разрезе платья видны трусы, символ порока. Ноги на снимке выглядят отлично, кстати. Дальше – размазанные лица, и вот уже Роберт с голым торсом душит портье, а Джудит выглядит и правда изнасилованной. И снова фото Анны, выдернутое будто бы из личного дела. В конце сделанное чуть не со спутника фото жены Роберта. Подпись утверждает, это именно жена. В конце снова красивая Анна, змея и разлучница.

– Что же теперь будет? – спросила Анна.

– Альфред скачет от счастья. Такой пиар и за миллион не купишь. Мне всё равно, у меня это юбилейный, десятитысячный скандал. Тебе же с непривычки будет жарко. Но ты держись. Месяца не пройдёт, всё забудут.

– Может, никто не прочитает? Портал какой-то левый.

Певица расхохоталась.

– Посмотри вокруг.

Анна оглянулась. Бармен смотрел на них с улыбочкой и сразу отвёл глаза. Девушки у стойки косились и хихикали. Мимо бара шли участники вчерашнего банкета, помахали рукой вроде просто, но в то же время как-то двусмысленно. А потом, уходя, рассмеялись.

Роберт пропал, на звонки не отвечал. Возвращалась на такси. Водитель поглядывал в зеркало заднего вида. Анне казалось, глаза у него весёлые.

Мгновенно она превратилась в параноика. Ей казалось, все только и думают об этом случае в отеле. И узнают, и вслед смеются. Интернет усиливал впечатление. Новость мгновенно разлетелась. Везде те же фото, меняются только заголовки. И все идиотские.

«Содом наших дней»

«Торговцы моралью»

«Не ведающие стыда»

Писали, что Джудит не станет обращаться в суд. Журналисты не сомневались, богач запугал бедную жертву. К полудню появились биографии Анны и Роберта. В срочных новостях, сразу после ядерных испытаний в Корее. Сообщили, что жена бизнесмена подала на развод. Другие писали, что жена пьяница с трудной судьбой или заперта в сумасшедшем доме. Репортёры раздобыли телефонный номер Анны. Первый просил дать интервью в обмен на деньги. Второй советовал рассказать «всю правду», чтобы оправдаться самой и отомстить Роберту. Третий (журналистка) сказала, что в любом случае сочинит увлекательный рассказ от лица Анны, так что проще самой всё выдать.

Главный и единственный в мире Содом тот, что живёт в головах у газетчиков. Анна отключила звонки с незнакомых номеров. Приехал папа. Плакала, залила папе рубашку. Роберт не звонит и на смс не отвечает.

На следующий день сообщили: биржевые котировки холдинга «Ro&Ro» упали. Снова звонила Роберту, на пятый раз он ответил.

– Слушаю вас, Анна.

– Роберт! Какой-то кошмар творится! Что мне делать?

– Раньше надо было думать, когда заваривала эту кашу.

И отключился. Анна онемела. То есть он считает, она специально устроила скандал, подложив вместо себя Джудит! Самовлюблённый кретин.

Вскоре пришло электронное письмо. В связи с сокращением штата Анна уволена. Ироничная приписка: Компания благодарит Анну за отлично выполненную работу. Выходное пособие будет начислено в соответствии с законодательством.

Позвонила бухгалтер Вера.

– Ну, как ты там, королева светской хроники?

– Ужасно, Вера. Третий день плачу. Он меня уволил.

– Он каждого пятого уволил. А в офисе – так и вовсе половину.

– А тебя?

– Мне зарплату урезал. Так что я тоже злая. Но не настолько, как другие. Мы, толстые, вообще не злимся подолгу.

– Ты звонишь сказать, что злишься?

– Я звоню предупредить. Тебе надо забрать вещи, но днём лучше не приходи.

– Побьют уволенные?

– Не должны, но могут. Приходи после работы. Часиков в семь. Я договорилась с охраной, кабинет будет открыт.

Анна шла по пустым коридорам, будто с жизнью расставалась. Прощай, хорошая работа. Прощайте, приличные мужчины. Теперь она – падшая женщина. Под статьями о её падении полно было признаний в любви, но значили они только одно. Все психи и маньяки мечтают теперь об Анне, и других женихов у неё не будет. Остаётся уплыть на дальний остров, жить в землянке, питаться рыбой и ягодами.

Оставалось непонятным, за что небеса так обошлись? За избыточное целомудрие или, наоборот, за недостаточное? Если бы она сразу переспала с Робертом, было бы лучше? Или следовало надеть ледяную броню и не ездить даже на переговоры? Ведь ясно было, чем закончится это взаимное уважение.

Собирала вещи с каким-то даже облегчением. Поклялась никогда, никогда не связываться с полигамными мужчинами. Их не сложно отличить издалека. Все они щеголеваты. Чистая обувь, аккуратный гардероб, регулярное пользование расчёской. Он считает себя слишком дорогим для единственной женщины. Ещё у них масляные глазки. Они улыбаются многозначительно, шутят и лепят комплименты просто так, на всякий случай.

А положительное качество «Верность» у мужчин проистекает единственно из равнодушия к себе. Самец-однолюб всегда простоват, мешковат и неотёсан. Его можно обработать рубанком и шкуркой, но и тут важно не перестараться. Слишком красивого Буратино могут украсть.

Так думала Анна, складывая в сумку кактус. Это был важный кактус. Он придавал столу уют и ловил вредные волны. Не все, но хотя бы выдуманные. Вера обещала у себя на столе оставить бумаги, требующие подписания. Отказ от претензий и обещание не разглашать тайн. Анна зашла в кабинет бухгалтера. Сверху нужных бумаг не было, стала перебирать ближайшие. Взяла в руки некий договор, вчиталась. Потом следующий договор, и третий. То были заявки на перерегистрацию магазинов. Прежде они числились за компанией «Ro&Ro». Теперь же переходили в собственность к дочерней фирме «Kale». Владельцем этой «Kale» был Димант Лиепиньш, первый директор, заместитель Роберта. Другие магазины уходили под крыло фирмы «Doom», ко второму директору, Гиртсу Затису. Обычная процедура. Так часто делают для оптимизации налогов. Или если хотят обанкротить головную компанию. Вот только заявки были оформлены месяц назад. Роберт был тогда доволен жизнью и о банкротстве не говорил. Оба директора имели право генеральной подписи. И могли бы переписать активы без ведома шефа, положась на его невнимательность. Сейчас Роберту не до работы, увольнения, никто не проверит. Можно в один ход закончить захват компании.

Компьютерные пароли в компании меняли раз в месяц, из соображений безопасности. Вера даже не пыталась их запоминать. Анна нашла в ящике визитку с актуальным кодом. Вошла в компьютер.

Переписанными оказались не только магазины, но и производства. Несколько цехов, весь гараж, контракты на закупки и поставки – всё принадлежало теперь путчистам. Компания Ro&Ro стала пустышкой. Долги по аренде огромного офиса только и принадлежали теперь Роберту Вульфу.

Анна подписала свои бумаги и тихо вышла. Её женское любопытство было удовлетворено, а женскую совесть предстояло ещё уговорить. Искать шефа, требовать разговора после нанесённого оскорбления – противно. Но и предупредить надо. И не электронным письмом, которое непонятно кто и когда прочтёт.

Анна вообразила, как шеф (бывший) преисполнится благодарности и вины. И конечно, лучше при покаянии присутствовать лично. Сдавив гордыню, позвонила ему, он снова не ответил. Что ж, сам виноват. Кто искренне хочет убиться, того не спасти.

Ночью Анне снился сон. Будто идёт она по городу и видит: у реки, под мостом, в толпе бродяг сидит Роберт. Разорился. Анна издалека слышит, как он жалуется на жизнь.

Дескать были у него семья и бизнес. Но встретил он одну женщину, влюбился. А она, оказалось, принесла только горе. Поманила, обманула, подставила. После этих слов Роберт закашлялся, а потом и вовсе – упал и умер. Анна бежит, трясёт Роберта, пытается делать массаж сердца, но сил не хватает. Шеф стал твёрже замороженного мяса. Бродяги обступают, смотрят с укоризной. Анна хочет объяснить, что не виновата, но говорить не может. Рот открывает, а звука нет. Бродяги вдруг оказываются переодетыми судьями. Они обвиняют Анну в предумышленном убийстве. Наказание – вечно слушать песни Джудит.

Анна проснулась в слезах. Все сомнения отпали. К восьми утра она поехала в Башню. С ней здоровались сквозь зубы, глядели ехидно. В современном мире во всём женщина виновата. Роберт полез не в свою кровать, потом психанул, уволил триста человек, и ничего. А Анна только и делала, что была честной. И теперь шеф несчастный рыцарь с разбитым сердцем, а Анна – коварная дрянь.

Путь до лифта, а потом до кабинета, был вполне себе библейским. Лучше крест тащить, чем эти взгляды. Толпа мысленно побивала Анну камнями и тяжёлыми справочниками по бухгалтерии. А неделю назад ещё все любили.

Анна смяла жалкую секретарскую оборону, ворвалась в кабинет. Роберт поднял глаза.

– Выйди! – сказал.

– Гиртс и Димант устроили переворот. Все торговые фирмы, производство и договоры с поставщиками переоформлены на них. Осталось только в Регистре завизировать.

– Я сказал – выйди!

– Это не обычное перебрасывание активов, как раньше. Это мятеж. Как только заявки одобрят – ты станешь нищим.

– Вон отсюда! – сказал Роберт страшным шёпотом и встал.

Анна выскочила прочь. Ей пришло в голову, что великое переоформление могло понадобиться не только для банкротства. Может, какие игры с акциями. Или налоговые дела. Чувствовала себя кромешной дурой. Балерина, что с неё взять.

Путь с Голгофы оказался не легче. Ноги не слушаются, уши горят. Анна планировала дойти до туалета на первом этаже и там уже спокойно разрыдаться. Откладывать на потом нельзя. Слёзы могут потечь в троллейбусе или на остановке. Тогда придётся дома ещё плакать о том, что опозорилась в общественном месте.

На улицу не выпустила охрана. Взяли под локти, повели в какие-то закрома, кабинет без окон. Усадили на стул. Убивать, что ли, будут?

Через минуту вошёл Роберт. Посмотрел строго.

– Как ты узнала?

Ну тут любой бы разревелся. Вот и Анна не стала скромничать. Роберт сказал «ну-ну, ты ж моя хорошая» и обнял. В первый раз. Ничто так не усиливает слёзы, как попытка их сдержать. Анна устроила потоп. Роберт просил прощения. Сначала он не поверил. Понятно почему. Потом спросил у секретаря печать, просто так. Оказывается, печать кто-то унёс. Димант и Гиртс на звонки не отвечают. Роберт сказал, что закопает обоих и сверху посадит какое-нибудь вонючее растение. Для описания их поведения Роберт не мог подобрать точных слов. И что делать – пока не понятно.

– Я знаю, что делать. Я пока сюда ехала, всё придумала – сказала Анна ломким от слёз голосом.

Тут шеф подошёл и поцеловал подчинённую в губы. Неожиданно для охранников. Видимо, из большого уважения.

Государственный Регистр – организация бездушная и потому демократичная. Миллионеры и башмачники сидят в одной очереди, хоть и с разными настроениями. Башмачники трясутся от страха. Они пришли клянчить и унижаться. Миллионеры наслаждаются жизнью даже в этом скучном месте. Ожидая вызова, директоры Гиртс и Димант говорили о важном. Где чей кабинет обустроят и кто какую машину купит. Три дня оценок и проверок истекли. Четыре десятка магазинов, семь предприятий и один автопарк теперь принадлежали им. Осталось заплатить, расписаться, тиснуть печать и получить удостоверения. В окошко кассы Гиртс сунул корпоративную карту.

– Транзакция не проходит, – сказала кассирша голосом игрального автомата.

– А вот эта?

– Тоже не проходит.

– А наличные?

– Нельзя. Услуга должна быть оплачена со счёта одного из предприятий, участвующих в сделке.

Гиртс и Димантс заподозрили неладное.

– Он догадался. Заблокировал счета.

– Что-что, а чуйка у него отличная. Надо найти фирму, о которой он не знает. Или не помнит.

Такая фирма нашлась. Одинокая сапожная мастерская в глухой провинции. Оплата пошлины превышала годовой бюджет мастерской. Но юристам всё равно. Полдня потратили на банковское перечисление. Махинаторы вернулись в здание Регистра. Подписали, пропечатали. Помощница нотариуса пошла визировать оттиски и подписи, но сразу вернулась.

– Не понимаю, в чём дело, сделка заморожена.

– Как заморожена?

– Тут пишут, печать объявлена утерянной.

– Путаница какая-то – удивился Гиртс.

– Мы уладим это в течение часа – сказал Димант, вытирая платочком холодный пот.

Чтобы вернуть награбленное, пришлось судиться. В женщине-судье боролись собственно женщина и должностное лицо. Первая знала, что истец негодяй. Потому что певицу Джудит нельзя насиловать, несмотря на её творчество. Даже если кто-то поёт ужасно (сама судья любила джаз), эта кто-то вправе сама решать, будет у неё секс или нет.

Мошенники Гиртс и Димант тоже были неприятны. Закон они, строго говоря, не нарушили. Но суд такое место, где справедливость борется с добром. Для вынесения приговора судья захотела определить степень духовного разложения истца. Неожиданно для присутствующих, вне связи с сутью дела она спросила:

– Гражданин Вульф, как вы попали в гостиничный номер певицы Джудит в день, когда… Ну вы понимаете.

Роберт насупился.

– А какое отношение имеет то приключение к этому?

Судья: Здесь я решаю, что к чему имеет отношение. Отвечайте на вопрос.

Роберт: Ваша честь. Номер, где ночевала Джудит, был забронирован на имя моего секретаря-референта. Я шёл к ней. Исключительно с деловым вопросом.

Судья: Верно ли я понимаю, ваша секретарь-референт – это присутствующая здесь Анна Дрешере?

Роберт: Именно так, ваша честь.

Судья: Зачем же вы проникли в номер секретаря? Ведь было уже глубоко за полночь?

Роберт: Хотел напомнить, что утром рано вставать. Была запланирована встреча с клиентом. Я не знал, что девушки поменялись номерами. Мы поговорили, обсудили недоразумение, даже посмеялись. Вышли в коридор. Проходившие мимо люди оказались журналистами. Они увидели в нас возможность для скандала. Я не пытался предотвратить съёмку, произошла небольшая стычка. Ошибочно пострадал портье.

Судья: Достаточно. Опишите свои отношения с женой.

Роберт: Прекрасные. Люблю её и больше никого. Я совершенно не ходок. Жена это знает и полностью мне доверяет.

Судья: Зачем же вы вломились в номер помощницы в три часа ночи? Разве она не умеет заводить будильник?

Роберт: Большой бизнес – дело круглосуточное. Анна же после праздника могла что-нибудь напутать.

Судья некоторое время размышляла, недовольно поджав губы. Разглядывала по очереди Роберта и Анну.

Судья: Анна, каким образом в вашем номере оказалась певица Джудит?

Анна: Мы немного выпили. Зашли ко мне за средством от головной боли. Я искала таблетки, она уснула. Я отправилась в её номер.

Судья: зачем же Джудит выскочила в коридор, если её никто не трогал? Зачем сказала, что подверглась насилию?

Анна: С вечера мы говорили о возможности вирусной рекламы. О том, как здорово было бы разыграть директора компании Роберта Вульфа. Возможно, Джудит отважилась на экспромт.

Роберт смотрит на Анну. Брови его уползли бы ещё выше, но лоб уже закончился

Судья: Попробуйте описать ваши отношения с начальником.

Анна: Рабочие. Если было бы иначе, мы бронировали бы один номер на двоих.

Судья: (наклоняется к секретарю и шепчет прямо в ухо) Какой скучный финал. Лучше бы не спрашивала.

Секретарь объявляет перерыв. После перерыва просит всех встать и заслушать решение суда

Судья: Волею, данной мне республикой, рассматриваемые здесь (длинный перечень документов и дат) объявляю недействительными. Все пассивы, предметы данного разбирательства, возвращаются в собственность прежнего владельца Роберта Вульфа. Дело о возмещении убытков будет выделено в отдельный процесс. О времени его будет объявлено в свою очередь. Дело объявляю закрытым. Истец, передайте соболезнования вашей жене. Впредь, занимаясь вирусным маркетингом, думайте о чувствах ближних. Иначе займёте место своих бывших директоров.

Выгнать жуликов мгновенно не позволял трудовой кодекс. Роберт понизил их в должности. Один стал дворником, второй вахтёром. Через месяц обоих уволили за систематические прогулы.

Суд прошёл, дела наладились. Роберт всё равно хмурился. Однажды он спросил:

– Про вирусную рекламу правда?

– Нет.

– То есть, ты просто так ляпнула?

– Я импровизировала. Хотя у Джудит есть продюсер, Альфред. Он что-то такое говорил.

– Тащи-ка сюда этого Альфреда.

У «Ro&Ro» сотни деловых партнёров. Поди объясни каждому, что фирма стабильна, бизнесу ничто не угрожает. Пришлось восстанавливать договоры. Заканчивались одни совещания, тут же начинались другие. От кофе и бессонницы звенела голова. Финансовые раны затягивались медленно и больно.

Неожиданно скандал оказался полезен. При Анне партнёры становились сговорчивей. Бизнесмены, сплошь мужчины, знали, что такое любовница. Путь от голой ноги секретарши, от пуговицы на форменной блузке до финального скандала с женой всем был известен. Стремление богатого человека сделать счастливыми как можно больше женщин и чудовищное непонимание со стороны общества были общей болью. В присутствии Анны Роберту давали такие поблажки, каких не получил бы и папа Римский, со всей его добродетелью. Но реноме конторы, где творятся непотребства, не давало покоя. Лечить комплексы и позвали Альфреда. Смешной человек. Тощий, экзальтированный, в вечном восторге от всего, даже от укуса комара.

(Боже, смотрите какой у него хоботок! Хобот! Хоботище! Он проткнул меня насквозь!)

Альфред выглядел абсолютно бестолковым. Роберт сомневался, умеет ли он шнурки завязывать. Но Джудит велела довериться своему продюсеру.

Альфред затребовал пачку денег. Забронировал весь этаж в той самой гостинице.

Пригнал две бригады киношников, нашёл тех самых журналистов, даже побитого портье приволок. Каким-то чудом всех помирил. Самого Роберта уговорил бегать с голым торсом по коридору. Он показывал Джудит, как правильно изображать истерику. Закидон должен выглядеть искренне и лживо одновременно. Два коллектива киношников снимали друг друга. Сам Альфред визжал, скандалил, глотал таблетки, иногда и швырялся ими. Раз в полчаса он обещал умереть, тогда его просили умирать скорей.

Общего замысла никто не знал. Возможно, его и не было. Просто одна команда кричала «мотор», потом вторая кричала «мотор». Журналисты и портье принимали дурацкие позы, совершали странные поступки. Всё по инструкциям Альфреда. Никогда ещё Анне не было так весело. Три дня первозданного хаоса. Роберт говорил, что никогда ещё не тратил деньги так бесполезно. После этого Альфред вытряс из Роберта и вторую пачку. Что-то монтировал целый месяц в компании наркоманов с синими лицами. Итоговый ролик назывался скромно: «Как снималась лучшая вирусная реклама этого года».

Сначала некий «разоблачитель» сообщал зрителю, что скандал тщательно спланирован и подстроен командой певицы Джудит и маркетологами «Ro&Ro». И что тому есть доказательства. В руки разоблачителя попали рабочие материалы… Вот хитрые рекламщики сидят и сочиняют сценарий. Спорят и смеются в удачных местах. А вот гримёры рисуют Роберту следы ногтей на спине. Следующая сцена – костюмеры разрывают на Джудит ночную сорочку. Разрыв выглядит неестественно, рвут ещё одну. Вот Альфред лично показывает Анне, как ведут себя развратные этуали. Очень достоверно показывает, не всякая женщина так сможет. Потом каскадёры обучают Роберта бить портье так, чтобы тот не помер. Съёмки драки в коридоре заканчиваются счастливым смехом, объятиями и криком «Снято». Совсем в финале Джудит целует зрителя сквозь объектив камеры и на стекле остаётся помада.

Ролик этот собрал миллионы просмотров и получил награду на фестивале рекламы. Компания «Ro&Ro» получила премию за лучшее видео и приз от ассоциации интернет-маркетинга. Жена Роберта сказала, что гордится мужем. Он её счастье, умница и лучший на свете человек. И она никогда не сомневалась в его верности. И розыгрыш сразу раскусила. Она считает, весь замысел великолепен. Даже гениален.

…Дела «Ro&Ro» выправились. Анна числилась уже секретарём-референтом. Она принимала порой вполне директорские решения. С утра спешила она в Башню. До её приезда Роберт не делал ничего, только кофе хлебал. Потом они целый день куда-то спешили, перекусывали на ходу. По домам расходились к полуночи, счастливые от не наступившего ещё завтрашнего дня, в котором они снова будут вместе. Негласный запрет на близость делал их отношения дороже. Оба боялись прикоснуться, лишь бы снова всё не испортить.

Историю в отеле не вспоминали. Будто всё и в самом деле было хитрым рекламным ходом, а не взрывом истосковавшейся плоти. На всякий случай Роберт избегал совместных командировок. Он вообще старался не оставаться с Анной наедине. Будто она Снегурочка, а он – калорифер. Всё бы так и длилось. Но жена Роберта пригласила Анну в гости.

Анна хотела оставить брак Роберта за кадром. Также она предпочитала не знакомиться с поросятами, чья судьба стать шашлыком. И если однажды Роберт разведётся, то пусть жена останется абстракцией, а не знакомой раненой клушей с мокрыми глазами. Приглашение Анну расстроило.

Во-первых, Роберт тем самым предлагал разделить ответственность за разрушение семьи. Во-вторых, хоть на короткое время у кого-то на Роберта окажется больше прав, чем у неё, Анны. В-третьих, пришлось признаться самой себе, что привязанность к шефу шагнула далеко за пределы корпоративного патриотизма. И в-четвёртых, Анна настолько растерялась, что не смогла выдумать причину для неявки.

…Роберт понял, девушка ищет повод не явиться. И сказал твёрдо:

– Надо идти. Иначе Лаура заподозрит нас в том, чего между нами нет. Между нами ведь ничего нет?

И посмотрел так, что сердце стало жидким.

– Ничего, – ответила Анна.

Жена оказалась тихой домашней уткой с прозрачными глазами. Анна выдержала её взгляд.

– Анна.

– Лаура. Мне Роберт о вас много говорил. Вы очень нам помогли. Благодаря вам наша фирма выжила и даже укрепилась.

(НАША фирма!)

– Спасибо, Лаура, за тёплые слова.

– Это вам спасибо.

Сыновья Роберта на вкус Анны слишком щекасты. С трудом высидели полчаса и сбежали к своим играм. За столом говорили о погоде, школьном образовании и глупости деления по национальностям. Честней было бы все четыре часа молчать. В меню бараний бок, салаты трёх видов, на десерт тирамису. Если бы Лаура в этот вечер отравила Анну, та была бы признательна.

После тихого семейного ужина Анна стала устраивать такие же тихие истерики. Без визга и слёз, просто нервы и словесная чушь. С утра она приходила раздражённая и говорила просто:

– Я увольняюсь.

– Тебе надоел я, зарплата или вид из окна? Надо выбрать что-то одно.

– Я хочу замуж.

– Предлагаю замуж за меня. Исключительно чтобы не потерять ценного сотрудника. Готов скрывать бездушие и цинизм за маской любви и заботы.

– Также тебе придётся скрывать первую от второй и наоборот. Прятаться за шкаф придётся мне, потому что она – не влезет.

– Или же мы можем все принять ислам. Тогда тебе, наоборот, придётся потолстеть. В исламе этакая худоба считается уродской.

– Можешь считать меня эгоисткой, но я бы хотела отдельного мужа. Персонального даже.

– Соглашайся на меня.

– Ты занят.

– Я сделаю так, что Лаура меня бросит.

– Для этого ты должен будешь стать не метафорическим, а реальным козлом. Борода, рога. И, может быть, тогда, лет через тысячу, она задумается о возможности развода.

– А если я брошу Лауру, ты за меня выйдешь? Поклянись.

– Сам вопрос оскорбителен. Разумеется, нет.

– Потому что бросивший раз будет бросать бесконечно?

– Мистика разрушенного брака работает неотвратимо. В ней что-то есть от летящего в ночи паровоза. Каренина это тонко чувствовала.

– Вронский не был женат.

– Каренина разрушила СВОЙ брак.

– Кроме литературы на ком проверяла?

– На себе. Не хочу жить в ожидании расставания.

– Я тоже боюсь, что ты меня бросишь.

– Вот поэтому я уезжаю.

– Куда?

– Ещё не решила.

– Чем займёшься?

– Я написала себе рекомендацию. От твоего имени. В ней ты меня хвалишь до неприличия. С таким резюме меня оторвут с руками.

– И с такой попой.

– К сожалению, других моих ценных качеств тебе познать не дано. Ты слишком рано отдал себя другой.

– Обещаю сделать всё, чтобы тебя уволили отовсюду. Тебя надо остановить, как чуму. Пусть я один от тебя пострадаю.

Джудит советовала завести любовника. Говорила, это полезно для тела и психики. На месте Анны она завела бы сразу трёх. Даже знакомила с какими-то стриптизёрами. Но глупая Анна никак не могла начать новые отношения, не разобравшись с прежними.

Ближе к весне Роберт повёз семью кататься на лыжах. Вместо двух недель отсутствовал целый месяц. Лаура там упала, сломала ногу и пожелала наблюдаться у швейцарских врачей. Бесы ревности, кружившие над Анной с двойной интенсивностью, нашептали шутку – было бы вежливо со стороны Лауры сломать не ногу, а голову.

Анна ужаснулась своей кровожадности. К тому же она знала, как работают страсти. Сначала человек перестаёт отгонять страшные мысли. Потом начинает ими наслаждаться. Обернуться не успеешь, и вот ты уже подпиливаешь лыжу или крепление ботинка, или какие ещё бывают детективные сюжеты на лыжных склонах. Анна решила, хватит мучиться. В романтической её голове возникла картина отъезда, даже бегства. Где она, таинственная и печальная, садится в поезд и едет, едет, интригуя попутчиков своей закрытостью и грустным взглядом.

Анне посчастливилось родиться в маленькой стране. Там некуда путешествовать подолгу. Самый медленный поезд за три часа достигает дальней границы. Время путешествия можно растянуть, если поехать на остров. Земля, отрезанная водой, это всегда другой мир. Как сказал поэт, океан – лучшая аллегория бесконечности.

Анна изучила предложения аренды дач на островах. Ход её мыслей не был оригинален. В мире полно таких же романтических беглянок. Дешевле оказалось снять целый хутор с домашними скотами, чем благоустроенную дачку на берегу. Исключительно из любопытства Анна изучила и хутора. Потом спустилась до отдельных домиков вне курортной зоны. Дешевле всего предлагалась одноэтажная развалюха на острове Муху, где ни дач, ни ресторанов, а только коровы и лес. Зато цена такая, можно арендовать, ни разу не приехать и всё равно не жалко. Фотограф хитрец. Ни одного фото дома целиком. Сняты только винтажные детали – уголок старой кровати, рукомойник, красиво облезшая оконная рама и яблоня в саду. Эти убогость и упадок прекрасно подчеркнули бы грусть красивой женщины. Анна набрала номер и через полчаса внесла задаток. Собственная отвага здорово её взволновала. Полночи Анна ворочалась. Думала, как здорово будет жить в своём домике. Ах, как бы ходила она на берег моря, дышала бы ветром. Как вкусно по утрам там пахнет кофе, как хорошо по вечерам читаются книги. А ночью яблоня стучалась бы в крышу. От скуки Анна познакомилась бы с соседями. С каким-нибудь простым, но мудрым фермером или рыбаком. Всё это медленно, украшая быт деревенским творогом и сыром.

Мечты влекли, почти гипнотизировали. Анна забыла даже, что хотела дачей подразнить Роберта. Сейчас её тянуло в домик ради самого домика.

Шеф прислал из Швейцарии игривые СМС:

«Горные тени сложились вчера в твой профиль. Напомни, что надо пить при паранойе?»

«Очень хочется на работу. Кофе из автомата, переговоры, бухгалтерия – насколько всё это лучше ресторанов горной Швейцарии!»

«Срочно пришли своё фото. Хозяин отеля не понимает, почему я не хочу остаться ещё на неделю».

Пока арендовала дачи, Анна так же игриво вредничала в ответ. Теперь же интерес пропал. Вообще не интересно стало переписываться. Роберт взялся писать за двоих, встревожился. Анна отвечала редко и односложно. Потом он в очередной раз отложил возвращение. Узнав об этом, Анна прекратила работу в середине дня. Собрав наскоро сумку, прыгнула в автобус и отправилась в новую жизнь.

Через сто километров ей стало страшно. Темнело. По обочинам какие-то ёлки. В конце концов, решила она, в любой момент можно будет вызвать такси и вернуться, сколько бы это ни стоило. Не бедная, слава богу, женщина. Ну, просидит часов пять в гостинице. Или на каком-нибудь автовокзале. Или просто на камушке.

Автобус меж тем вгрызался во тьму, символизирующую бесконечность не хуже мирового океана. В восемь часов, даже не притормозив, он вкатился на паром. Анна перебралась в бар. Посмотрела, как отползает освещённый причал. Потом два часа кромешной темноты и вот она, мечта дачника. Причал острова Муху. Казалось, он висит в воздухе. Пяток неярких фонарей, чуть асфальта, а вокруг черное – то ли небо, то ли, наоборот, его отсутствие. Автобус высадил Анну на пустой площади. Десяток сонных попутчиков кивнули друг другу и засеменили в разные стороны, будто опасаясь погони.

Анна включила навигатор и пошла от фонаря к фонарю. Фонари, впрочем, скоро закончились.

– Ну не дура ли я? – спросила она у зимней ночи.

– Продолжайте движение и через пятьсот метров достигнете цели, – вдруг сказал навигатор. Это были самые долгие и страшные пятьсот метров в жизни бывшей танцовщицы, потом секретаря, теперь дачницы. Счастья они не принесли.

Хозяева сказали, ключ лежит в щели под левым подоконником. Анна прощупала щель, ничего не нашла. Усомнилась в том, какая рука левая. Прощупала другой подоконник, не нашла. Включила фонарик в телефоне, пыталась осмотреть тайник. Тьма на острове Муху не боялась фонариков. Наоборот, имела над ними власть. Свет погас. Батарея села, – догадалась Анна. Ну да, в автобусе смотрела фильм, потом навигатор, потом фонарик. К лету её найдут здесь, бездыханную. С рукой, в отчаянии протянутой не то влево, не то вправо, какая теперь разница.

– Может, ключ в траву упал, – сказал сзади мягкий голос.

Анна вскрикнула, обернулась. Мужчина подпрыгнул.

– Тьфу, дура, испугала. Ты чего орёшь?

– А чего вы подкрадываетесь?

– Ну прости, в другой раз повешу себе колокол на шею.

Это женщины во мраке обретают дополнительную привлекательность. Мужчины, наоборот, при свете дня еще терпимы, а ночью становятся крупней и на вид агрессивней. У них много общего с кустами, которые в темноте тоже выглядят как грабители иногда.

Мужчина был бородат и груб. Пахло от него алкоголем и неприятностями. Каждое его движение казалось Анне началом конца. Теперь она жалела, что не спряталась до утра в каком-нибудь сарае. Не так уж и плохо было бродить по этому городу в одиночестве. Куда лучше, чем общаться с этим упырём.

Мужчина достал из-за спины металлическую на вид трубу. «Только бы недолго и не больно», – подумала Анна. В торце трубы загорелся прожектор, по яркости равный паровозному. Полицейский фонарик. Анна вспомнила, что с такими бегают в кино американские копы. Первейшей надобности вещь на острове Муху. Мужчина обследовал траву под окнами. Не испугался встать на колени.

– Нет тут ни хрена – сказал он. – Ты вообще кто?

– Я дачница. Арендовала, вот.

– Сердечно поздравляю. Один день отдыха тут заряжает на десять лет работы где угодно, только бы не здесь.

Мужчине хватило деликатности направить луч на стену, не ослепляя женщину. Но и в отражённом свете Анна была как на сцене.

– От любовника сбежала, что ли?

– Почему от любовника? И почему сбежала? Просто отдохнуть решила от суеты.

– Ну конечно. Я сам сто раз так отдыхал. Пойдём, горемыка.

Мужчина зашагал прочь. Анна пошла следом. Хоть и не безропотно.

– А мы куда? Вы вообще кто?

– Я сосед. Меня зовут Том. То есть Хуго. Хуго Пруст. У меня двойное имя. И у меня кофе есть. Ещё вроде бы котлеты были, куриные. Но не уверен.

Если бы мужик хотел насилия, то давно бы уже изнасиловал, прямо тут… Видимо, не хочет. Странно, почему не хочет? Может, не любит стройных? Вырос, поди, среди поросят. Танцовщиц за женщин не считает.

Анна шла за бородатым через дорогу и кусты, мимо больших деревьев, потом мимо маленьких деревьев. В этой части острова дома не лепятся друг к другу, а стоят каждый на своей полянке. Наверное. В темноте не видно.

– Простите, мой телефон разрядился. Можно я с вашего позвоню?

– Слушай, мне не жаль. Звони сколько хочешь. Но сначала подумай. Ты сейчас позвонишь, напугаешь родителей, те сообщат в полицию, в ответ услышат ругань. Потому что тебя ещё не обидели даже, а просто ведут погреться.

– Я пошлю СМС, что у меня всё в порядке.

Крестьянин протянул телефон. И продолжил лекцию по безопасности.

– Опять же. Ты неделю им не звонила, и вдруг СМС про «всё в порядке». Ещё больше напугаются. Нехорошо убегать, никого не предупредив.

– Я не убегала.

– Тогда не хорошо ехать отдыхать, никого не предупредив.

– А как называется это место?

– Извини, конечно, но я могу сейчас соврать что угодно. Так какая разница? Твой телефон, кстати, даже разряженный, отправляет данные. Его найдут, куда бы я его потом не отвёз. Гы-гы.

Он, конечно, иронизирует, но как-то очень достоверно. У Анны стали подкашиваться ноги.

– Шучу, не бойся. Уж поверь, рядом со мной ты в большей безопасности, чем в любой другой точке острова.

– Вы, наверное, много детективов читаете?

– Да уж. Я тот ещё читатель.

Бывают моменты, когда отапливаемый туалет кажется вершиной комфорта. В этом смысле домик Тома Хуго Пруста очень хорош. Маленький, в один этаж. Студия в стиле «северный прованс». Кровать за перегородкой. По меркам других холостяков, у Тома порядок. Вещи не разбросаны, а аккуратно распиханы по углам. Кофе вкусный. Печенье заметно мягче камня.

– Я вас долго не задержу. Вызову такси и уеду.

– До утра паромов не будет.

– Ой. А во сколько первый?

– В десять. Слева в шкафу бельё и одеяло, сама застелешь.

Хозяин перетащил свой матрас в баню и там улёгся, буркнув на прощание что-то вежливое. Чистое бельё пахло, как и положено чистому белью. Анна застелила место ночлега и мгновенно уснула, не додумав до конца даже слово «приключение».

Под утро замёрзла. За окном рубили дрова. Приятный звук. Что-то в нём настоящее, от простой и честной жизни. Тюк да тюк. А потом слышно, как складывают.

Анна подсмотрела из-за занавески. На вид этому Хуго не то сорок, не то пятьдесят. Вчера, в темноте, он выглядел внушительнее. Неухоженный. Сам лохматый, свитер растянут, с дырами, штаны мешком. Видимо, не женат и пьёт. Простой такой мужичок из провинции. Сама Анна ни за что не повела бы к себе незнакомую женщину, пусть та хоть в балетной пачке гуляет по морозу. А этот – без невротических крокодилов. Настоящий человек. Детективы читает.

Мужичок повернулся и подмигнул Анне. Будто знал, что подглядывает. Анна отпрянула, очень глупо. Надо было помахать в ответ. Она спустила ноги с кровати, попала в старые тапки. С вечера их не было. Значит, он входил. Хочется надеяться, что она в этот ответственный момент не храпела.

Она слышала, как Хуго Пруст внёс дрова в дом, как раздувал огонь. И как потом разгоралось дерево. Уютно, чудесно. Сказал, что газ закончился и яичницу надо жарить на дровяной печи. Анна пошла смотреть и влюбилась в эту печь. Отныне и навек она решила всё готовить на печи. Даже холодные блюда.

Много лет спустя, с обычной женской мнительностью, Анна предполагала даже, что Хуго применял печь, как змей яблоко. И с тем же фатальным результатом. Ужас улетучился, Анна снова мечтала стать дачницей.

– Через полчаса автобус. Надо собираться, – сказал Хуго Пруст.

Анна всполошилась, стала сгребать вещи, обещала не остаться в долгу. Попросила проводить, но не на автостанцию, а к той избушке, в которую вчера не смогла проникнуть. Мужик пожал плечами.

– Пошли.

В мартовской Прибалтике не бывает приятной погоды. Полгода серо, сыро, холодно. Вода и камни. Но воздух бесподобен. Анна учуяла море. Хотела побежать навстречу этому ветру, с трудом сдержалась. Дача тоже интересно.

Ключ нашёлся там, где и обещали оставить. Почему вчера не нашли – непонятно. За неимением хозяев и других собственных дел, домик представил Хуго. На правах сторожила.

– Дом капитальный, в два кирпича. Для этих мест холодный. Зато фундамент монолитный. Крышу летом перестилали. Камин сначала дымит, потом нормально. Бойлер электрический, новый. На кухне печь, как у меня. Я заметил, вы фанатка.

Анна не понимала про кирпичи и фундамент. Она видела другое: одноместный сказочный замок. Если закрыть глаза и принюхаться – то с видом на море.

– Автобус ушёл. Следующий только в три. Если хотите тут переждать, могу растопить печь.

Мужчине дикой казалась мысль, что кто-то захочет остаться на Муху по доброй воле. Тем более городская штучка на каблуках.

– А где море?

– Технически – везде. Мы на острове.

Настроение было хорошее, Анна терпеливо объяснила.

– Вы посмотрите на меня. Мне не нужно море теоретическое или пароходное. Я ж не танкер. Мне надо простое море, с пляжем для прогулок. Ближайшее, пожалуйста.

– Так бы и сказали, что хотите простудиться. Это вам вниз по улице, за магазином налево, метров триста, там забор, дальше такая дорожка до перекрёстка…

– Понятно. А вы могли бы меня проводить?

Фермер почесал макушку. Делать было нечего, но и лень никто пока не отменял.

– Я дам вам два евро! – не выдержала Анна.

– Два пятьдесят – и сговорились!

– Это, конечно, грабёж, но я согласна.

При внешней заскорузлости изъяснялся Хуго Пруст складно. «Читать полезно» – можно было бы написать на его фуфайке.

– Вы меня, Хуго, вчера насмешили.

– Чего это?

– Ну, когда сказали, что я сбежала от любовника. Надо же такое придумать. У вас отличная фантазия.

– Фантазия ни при чём. Будь вы семейная, приехали бы с мужем. В крайнем случае с папой. В вашем возрасте и с вашей внешностью без любовника можно остаться только в случае тяжёлого психического расстройства. Вы не сумасшедшая. Значит, любовник есть, просто вы его решили проучить побегом.

Анна старательно рассмеялась.

– Просто вы живёте в патриархальном мире. И мыслите штампами. Там, – Анна махнула рукой туда, где осталась цивилизация – всё давно иначе. И жизнь гораздо сложней, чем вы можете представить.

– Куда уж нам, – согласился Хуго.

Пляж соответствовал самым строгим требованиям экологии. Ни окурочка, ни фантика. Чистейший песок, дюны, мягкая длинная трава художественно уложена ветром. Деревца, будто нарисованные тушью. Остров оказался даже лучше, чем планировалось. Решила ночевать тут. Сосед показал, где находится магазин, потом донёс покупки, одолжил дров, растопил печь, отдал свои масло и кофе, потому что Анна забыла купить. Наверняка он уже жалел о том, что вышел помочь одинокой путнице. Впредь, встретив ночью беспомощную девушку, он побежит в другую сторону.

Наводила порядок, перемыла что смогла. Не заметила, как стемнело. На часах всего девять, а планы закончились. Забралась в кровать, погасила свет. По крыше стучали какие-то ветки, шумел ветер. В таком возбуждении, да ещё с этими звуками заснуть будет невозможно. Так подумала Анна и тут же заснула.

С утра было немножко одиноко, но потом Анна прекрасно развлеклась с печью, с дровами, с бойлером и снова с печью. Дом был живым существом. Он умел так занять, что времени не замечаешь. На приготовление завтрака у Анны ушло три часа. Судя по темпу работ, чтобы помыться в бане, начинать топить следует за сутки. Анна собралась идти к соседу за дополнительными дровами. Потом она себе закажет, а пока заплатит ему вдвое, пусть порадуется крестьянин. И тут к дому подъехал лимузин. И одним своим видом разрушил застенчивый сельский рай. Был он чёрный, надменный. И вышел из лимузина, разумеется, Роберт. Анна поняла с удивлением, что почти ему не рада. Да и сам Роберт выглядел злым и усталым.

– Что со Швейцарией? И как ты меня нашёл?

– Наша телефонная компания показывает, в какую глухомань забрался любой из телефонов, оплаченных фирмой. В другой раз меняй аппарат и карточку. Ничего, мы вырастим из тебя шпионку. Как ты тут?

Роберт бесцеремонно вошёл в дом. Будто всё, связанное с Анной, принадлежит и ему. С его точки зрения, Анна ведёт себя как ребёнок. Но игру пора заканчивать, потому что уроки, ужин, пора домой. Анну разозлила его усмешка.

– Надень тапки, я полы вымыла.

В носках Роберт не мог так важничать. Разувшись, он признал серьёзность дачи. Но всё равно ворчал.

– Хватит дурить, поехали.

– Я не поеду.

– Ну всё, прости меня. Ты нужна мне. Мы обязательно изменим всё, как нам хочется. Поехали, в дороге поговорим.

– Я никуда не поеду.

Роберт отвернулся, сунул руки в карманы. Видно было, у него заходили желваки. Запас благодушия оказался невелик.

– И что мы злимся? В Швейцарии отдохнуть не удалось? – поддела Анна.

– Послушай, я не знаю, что там у тебя, фаза луны или весеннее остервенение. Хочешь меня позлить – ради бога. Как перебесишься – возвращайся.

Сказав эту якобы миролюбивую речь, Роберт прыгнул в ботинки, потом в машину – и уехал.

– Если бы ты не предупредила, что не сбежала от любовника, я бы подумал, что это именно любовник приезжал. Так прям всё выглядит. Но раз не он, значит, не он. Ты ж не будешь врать.

Хуго Пруст оперся на забор. Непонятно, застал ли он всю сцену или только финал. Анну подмывало метнуть в соседа вилы. Пруст стал перелезать через забор, зацепился, упал неловко – и злость сменилась жалостью. Глупое женское сердце. Хуго отряхнулся, поднял из травы пакет.

– Я тебе сыра принёс домашнего. И колбасы. Наши делают. Очень вкусно.

И тут Анна расплакалась.

По всем расчётам, она должна была вернуться до выходных. Потому что деревня, коровы, март. Но неделя прошла, Анна не появилась ни в субботу, ни в воскресенье. Роберт держал паузу, не звонил. В понедельник тревога победила гордыню. Ходить по офису и не видеть её становилось всё трудней. Роберт решил вернуть беглянку хоть хитростью, хоть силой. Кое-как раскидав дела, он помчался на Муху.

На звонки Анна не отвечала, домик был заперт, но из трубы шёл дым. Значит, где-то здесь. Роберт обошёл строение по кругу – никого. За домом гора дров, привезли недавно. Дело плохо. За неделю Анна не взвыла и не спалила остров. Заскок мог стать хроническим заболеванием.

За деревьями что-то пилили. Роберт пошёл на звук и увидел этакую будку. Формально, конечно, тоже дом. Во дворе топтался мужик. Такой же неброский, как его жилище. Роберт знал по урокам литературы, в деревне принято разговаривать не спеша, а главный вопрос нужно задавать только после слов о погоде и видах на урожай. И ещё, не следует подходить к собеседнику близко. Лучше всего орать через улицу. Роберт в меру сил улыбнулся и сказал.

– Прекрасный день! Говорят, морозов уже можно не ждать!

Хозяин сарая этикетов не соблюдал. Пропустил и вежливые приветствия, и болтовню ни о чём. Сразу перешёл к делу.

– Невесту ищете? Она на площади сыром торгует. Павильон 12-А, кажется.

– В каком смысле сыром торгует? На какой площади?

– У нас одна площадь. Центральная, привокзальная, ратушная, она же рыночная. Сегодня ярмарка.

Сказав это, мужик включил мотопилу. Разговор был окончен.

Роберт не помнил, чтобы при нём Анна была такой счастливой. Румяная, приплясывает на холоде, пересмеивается с соседками. Отличный пример ветрености и непостоянства. Забыла всё. Пусть даже ничего не было, всё равно неприятно.

– Почём товар, селянка? – поддержал игру Робет.

– Отдам на пробу по десятке. Когда возникнет стойкая зависимость, будет дороже.

– А если у меня зависимость не к сыру, а к продавщице?

– Всё в твоих руках, Роберт. Пока ещё всё в твоих руках.

– Ну, тогда бросай этот балаган и поехали. Буду искупать вину.

Анна опустила глаза, сказала тихо – нет.

– Та-ак, – сказал Роберт, – мне надо походить.

Его бесило тут всё. Простоватые рожи местных, сельская архитектура 14-го века. Даже воздух казался слишком пронзительным. Заложив широкий круг по ярмарке, напробовавшись колбас и запеканок, он вернулся к палатке 12-А.

– Послушай, тут есть какой-то ресторан? Поговорить надо.

Вожжа, попавшая Анне под хвост, оказалась гигантской. Женщина не захотела покидать место службы до окончания ярмарки. Она дала Роберту ключ от домика. Сказала: если хочешь – подожди.

Роберт принял вызов. Тоже притворился крестьянином. Подтянул шурупы дверных петель, примотал верёвкой упавший водосток, а потом долго и с удовольствием рубил дрова. Мимо проходил сосед, тот, что с пилой. Раскланялись. В сумерках вернулась Анна, принесла еды. Вместе готовили, болтали о пустяках. Как-то незаметно втянулись и до самого утра играли в мужа и жену. И не было на свете пары счастливей.

А утром снова каждый за своё.

– Поехали отсюда!

– Твоей женой уехала бы. Любовницей не поеду. А лучше ты ко мне переезжай.

Гладила его по волосам, он тащил в кровать, ловким приёмом вывернулась. Ругались, плакали, целовались. Договорились вот до чего. Анна открывает свою сыроварню. Здесь, на острове Муху. Роберт участвует в качестве совладельца и бездонной денежной бочки. Несколько дней в неделю Анна работает у Роберта, но по желанию приезжает на Муху и проводит здесь столько времени, сколько захочет.

– Ты не потянешь сыроварню. Не знаю технологии, но наверняка в этом деле встречаются тяжёлые предметы. Вёдра с молоком, например.

– Мне Хуго поможет.

– Этот бомж, сосед?

– Почему бомж? Он фермер. Просто небогатый.

– Думаю, он пропьёт твоё предприятие.

– Значит, твои мечты сбудутся, и я вернусь в город.

Помолчали.

– Этот Хуго, кстати, только внешне алкоголик. Так-то он сообразительный. Детективы читает.

– Может, ты и права. Даже здорово будет, если ты ему поможешь. Представь, как он живёт. Глушь, грязь, холод. Он из своей деревни в жизни не выезжал, наверняка. Заложник места рождения. Бедолага. Не дай бог так. Найми его сторожить. Может, подправит чего.

Анне понравилась эта мысль. Она дотянулась и чмокнула Роберта в щёку.

– Здорово! Буду платить ему полсотни в месяц!

– Твоя доброта его погубит. Сопьётся же. Тридцатки хватит.

Том Ларсен

(Задолго до приезда Анны на остров Муху)

По числу случайных связей на первом месте работники полиции. Непонятно, откуда в них такой объём сексуальной безответственности.

То ли дело гражданская авиация, второе место рейтинга. Там красивые костюмы. Одетый работник выглядит привлекательней раздетого. Пилоты и стюардессы часто ночуют в одном отеле, где страдают от тоски и одиночества. Экипаж невольно сплачивается, а мораль падает.

На третьем месте медики, их тоже можно понять. Белые халаты, строгие хирурги, хорошо продезинфицированные медсёстры, жизнь, смерть и койки во всех помещениях. На месте медиков никто б не удержался.

На четвёртой строке артисты. Им влюблённость дороже воздуха. Без искренних чувств образ не создашь и зрителя не обманешь. А когда весь день играешь в любовь, нет-нет, да и прихватишь работу на дом.

И всех этих красивых людей, неожиданно, опережает полиция. Непонятно. Никакой там романтики: скандалы да мордобой. Лица невзрачные, костюмы сидят криво. Но живёт в каждом полицейском что-то трепетное. Нежный котик или влюбчивый зайчик. Вот и летят по кабинетам – брюки на люстру, юбка на шкаф.

Первым ходоком в столичной полиции заслуженно считался капитан Том Ларсен. Статистика не измеряла точно его вклад, но ясно было, этот вклад огромен. Том красив и эмоционален. У него мундир по фигуре. В полиции фигур вообще не много. Приличных костюмов ещё меньше. Том внимателен. Любую женскую трескотню он слушал с интересом. Украшения, кофточки, планы путешествий, истории свадеб или разводов, что угодно. Капитан сам просил уточнить цвет туфель. Сам! Ещё он помнил имена подруг и передавал приветы мамам. Если случалась беда, он бросался на помощь. Вытаскивая каблук из ливневой канализации, он ломал и каблук, и канализацию. Но сам порыв очаровывал. К тому же женщины находили в Томе надёжность и ответственность.

По необходимости он верил гороскопам, даже знал про себя, что Овен. Ещё он никогда не сердился. Не обзывался, не повышал голос. Женщины не боялись, что капитан станет трясти их за плечи, требовать еды или вспомнить невспоминаемое. Наоборот, во всех сложных ситуациях Том сначала предлагал женщине белого вина, а потом полагался на обстоятельства. И обстоятельства шли ему навстречу. С ним можно было капризничать от души. Вот этой-то душой женщины к нему и тянулись.

Он вставал довольно поздно, не спеша завтракал. Приходил на работу с целью точно поработать. Вдруг из воздуха, из неясного трепета, сплеталась женщина, жертва криминальных обстоятельств. Начинался разговор. Переливы и мелизмы у женщин несут больше смысла, чем слова. Обычный «привет» может быть объявлением войны, клятвой верности, требованием денег, приглашением в кровать, мольбой о прощении, угрозой, отказом, согласием, может быть признаком счастья, отвращения, удивления от такой наглости или знаком сексуального нетерпения. «Привет» может быть рыданием, заявкой на развод или стоп-словом. Лишь в редких случаях он оказывается просто приветом. Для указания точного смысла женщине хватит жеста или взгляда. В свою очередь для жестов и взглядов у них существуют огромные толковые словари.

Обычно к обеду Том Ларсен уже бывал влюблён. И к вечеру почти женат. А утром всё повторялось снова. Ещё у него был пистолет, дающий плюс пять пунктов к обаянию. Женщины невольно подсаживались ближе. (Рядом с вооружённым капитаном чувствуешь себя моложе). Том Ларсен брал потерпевшую за руку или за колено, в зависимости от стадии расследования. Но дальше не продвигался. Будто хотел полюбоваться – и ничего более. Женщина ждала, ждала, а он всё сидел и сидел. Ожидать любви можно месяц, год, но не целый час. В соблазняемой зрело недоумение. Она задумывала провокацию. В этот-то момент Ларсена и следует считать жертвой трагических обстоятельств.

Немного о детстве. Мама капитана пошла однажды в кино и там влюбилась в Жана Маре. За собственные двадцать копеек разбила себе сердце. Рана плохо затягивалась. Когда папа капитана вбивал гвоздь или подметал пол, мама говорила:

– Ты сейчас вылитый Жан Маре.

Если же папа возвращался во хмелю и без зарплаты, мама говорила:

– Да. Ты не Жан Маре.

Маленького Тома Ларсена записали во французский лицей. Там, послушный родительскому ремню, он выучил половину французского языка. Этой половины хватило, чтобы среди друзей-подростков прослыть идиотом.

Том закончил филологический факультет, отделение французской литературы. Пробовал работать учителем. Когда желание убивать школьников стало неодолимым, перешёл преподавать в школу полиции. Там учились те же негодяи, только вместе с аттестатом им выдавали пистолеты. Том на себе прочувствовал, насколько издеваться веселей, чем преподавать. Тогда он тоже сдал экзамены, получил погоны лейтенанта, пистолет и наконец-то ощутил себя человеком. От детства в памяти остались лишь пара фраз и одна французская песенка. В переводе похабная, но мотив приятный. Этих знаний хватало для соблазнения даже очень замужней женщины.

Сначала Том не понимал истинного смысла работы полицейского. Он стеснялся девушек и мало пил. Из-за таких извращённых взглядов у него было свободное время. Том изучал музыку, историю других стран и на дежурства ходил без ненависти к службе. После трёх лет в патруле Тома приписали к отделу криминальных преступлений. Собеседование проводил начальник отдела. Он спросил о главном.

– Пьёшь?

– Если нальёте, выпью! – лихо ответил Том.

– Женщин любишь?

– При всякой возможности!

На этом собеседование закончилось. Ларсен не представлял ещё, какой самоотдачи потребует выполнение этих двух основных задач.

Настоящая цель полицейского не предотвратить преступление, а избежать его регистрации. Тут филологическое образование очень пригодилось. Протоколы опроса верно описывали события. Но за счёт правильного подбора синонимов так выходило, что потерпевший не испытывает грусти, всех прощает и обещает впредь не искушать хулиганов своей беззащитностью. Если потерпевший упрямился, ему читали вслух уголовный кодекс. Это волшебная книга. Во-первых, удар ею не оставляет следов. Во-вторых, в ней есть статья для всех, кто не убежал, пока была возможность. Вершиной полицейской удачи считалось подбрасывание случайного трупа на территорию соседнего участка.

Начальство радовалось успехам Тома Ларсена. В его смену наступали тишина и всеобщая любовь. Хулиганы, воры и алкоголики мистически теряли дееспособность. Работа спорилась, пока не встретилась одна бабка. Прибежала, говорит, кошелёк украли. В трамвае второго маршрута. Том Ларсен взялся опросить несчастную. После трёхчасовой беседы старушка согласилась, что сама виновата. Ларсен объяснил:

– Я могу, конечно, дело завести. Но скажу честно, ничего мы не найдём. А вам придётся ходить сюда, как на работу. Протоколы, опросы, опознания, следственные эксперименты, валидол пачками. Засады в трамваях, даже погони. А ловля на живца? (Ларсен показал, кто будет живцом, бабка перекрестилась). А ведь может быть такое, что вы просто выронили кошелёк? Ведь может?

– Может, – вздохнула бабка.

– Ну вот. Кто-то подобрал, а мы его поймаем и посадим. Это хорошо?

– Не очень, – согласилась бабка.

Том записал: «Пострадавшая допускает, что сама потеряла кошелёк. В возбуждении уголовного дела отказано».

И всё бы хорошо, но старуха оказалась мамой министра культуры. Кто не знает, в демократических странах культура – лишь частный случай пропаганды. И соответствующее ведомство может быть страшней министерства обороны. Потому что военные всего лишь убьют, а министерство культуры испоганит настроение и так жить заставит.

Все полицейские начальники вызывали к себе Ларсена и насиловали, насиловали. Две недели, без перерывов на сон и туалет. Говорили одно: крутись как хочешь, но преступника поймай и посади. Не сможешь поймать – роди, вырасти и посади.

Том решил не сдаваться. Отбросив остатки совести, задумал многоходовочку. Сначала притащил в отделение стукача, наркомана по кличке Гной. По совету старших товарищей Том залил свинцом грецкий орех. Такой орех, спрятанный в кулаке, обладал большим убеждающим эффектом. Гражданин Гной некоторое время кокетничал, потом дал наводку. Его лучший друг Арвид по кличке Фистула собирается бомбануть киоск. Сложными путями, чтобы, не дай бог, тень предательства не легла на Гноя, Фистуле была донесена история о нерадивом киоскёре, который оставляет на ночь деньги в кассе.

Следующую неделю Том Ларсен ночевал в указанном киоске под столом. Фистула оказался здоровей, чем ожидалось. Но Ларсен так болел душой о кошельках, что шансов не было бы даже у медведя.

Ларсен предложил наркоману целый ряд альтернативных сюжетов. Говорит, могу тебя отметелить, потому что настроение плохое. Потом спишу все ограбленные киоски, добавлю нападение на полицейского, избиение киоскёра и, бонусом, скопившиеся в отделении висяки. Итого лет на десять строгого режима.

Либо второй вариант. Участие в небольшом спектакле. В награду год условно, с престижной статьёй «карманная кража».

Фистула задавил свою честность в пользу искусства. С детства мечтал стать актёром, признался он. Наркоман заучил описание кошелька. Запомнил где и когда пришло в голову встать на путь порока. Второй трамвай, какая из себя бабушка, где держала сумку, на какой остановке сошёл. Но чистосердечного признания мало. Старуха должна была узнать Фистулу среди таких же криминальных рож. Для этого наркомана в сопровождении оперативников катали во втором трамвае. Ряженый должен был подойти к бабке, несильно толкнуть, покашлять в ухо или любым другим способом обратить на себя внимание. Упражнение повторили несколько раз. Предупредили, переигрывать нельзя. Недопустимо, например, сбивать старуху с ног или внезапно целовать.

Ларсен заготовил фотографии мрачных типов. Несколько раз спрашивал потерпевшую, не узнаёт ли она своего упыря среди этих мерзких преступников. Все фото менялись, кроме той, на которой был Фистула. Задание повторялось, пока бабка не научилась узнавать нужного кандидата стойко и без дополнительных намёков.

И вот тогда произвели опознание. Ввели пятерых. Старуха внимательно осмотрела каждого. И выбрала майора Айгара Доббса почему-то. Майора пришлось заменить, опознание повторили. Теперь бабка не узнавала никого. Ходила мимо строя, принюхивалась. Нет, говорит, не эти. «Так мы никогда преступность не победим» – подумал Том. И тут Фистула догадался покашлять.

– Он! – вскричала старуха. – Точно он, сволочь!

Фистула сел на год. Якобы украденные деньги Том Ларсен вернул торжественно, прилюдно. Снял необходимую сумму со своего счёта. За блестящее расследование ему дали капитана. Впредь он брался за дело только после составления полного генеалогического древа потерпевшей стороны.

Всё изменилось после Ульрики. Блондинка. Пальцы длинные, глаза печальные. В её квартиру вломились воры. Не пожалели красивую женщину. Вынесли деньги, шубу и все электрические приборы, даже сломанные. Криминалисты осмотрели место преступления. Оперативники опросили свидетелей. Ни отпечатков, ни окурков, ни лишних следов. Соседи ничего не видели. Воры сработали чисто. Это значит, кражу раскрыть невозможно. Так было и теперь. Криминалисты уехали. Капитан Ларсен остался ждать начальника отдела. Подполковник Паэгле должен был подъехать, но задерживался. Его работа самая важная. Покачать головой, поскулить о слабом финансировании.

Ульрика успокоилась и даже умыла чёрные потёки на щеках. Полицейский капитан и морячка сидели, говорили об опасностях современного мира. Ларсен говорил, поймаем, накажем. Не сразу, но однажды. Потерпевшая нашла в кухонном шкафу недопитый коньяк. Домашний розлив, бутылка без этикетки. Будь этикетка, и этот коньяк бы унесли воры.

Выпили, ещё поговорили. Ульрика пожаловалась на мужа, редко бывает дома. По шесть месяцев ждать – нет-нет да и задумаешься об уходящей молодости. Ларсен выразил сдержанное сочувствие. Зато, сказал, в семье хороший доход и настоящая страсть каждые полгода. Выпили ещё. Ульрика показала свои пляжные снимки. У неё отличные ноги, видно и без фото. Комплименты приняла без смущения. Спросила, каково семейное положение капитана. Он ответил – холост, но здоров. Просто времени нет на эту отрасль. Ульрика погасила верхний свет, зажгла уютный торшер. И тут приехал подполковник Паэгле. Как и положено, он скулил и качал головой. Обещал найти и наказать.

– Ну, что, идёшь? Или ещё надо поработать? – спросил начальник и надел фуражку.

– Да-да, конечно иду, господин подполковник. – Ларсен поднялся. Поправил кобуру, надел пиджак.

– Вы же кофе не допили! Если никуда срочно не надо, можете ещё меня допросить. Может, я что-то вспомню, – сказала Ульрика.

– Нет-нет! Мы и так вас растревожили. Отдыхайте! – сказал Том.

– Да я не устала.

Она улыбнулась. И он улыбнулся. Потом она осталась, а он вышел. Когда полицейская машина въехала во двор отделения, подполковник Паэгле обернулся к Ларсену.

– Ну ты и мудак! Потрясающий мудак! – сказал он. Капитан светился на заднем диване густым красным цветом.

После дежурств Том Ларсен засыпал. Дрых крепко, как сфинкс, как зимний клещ. Ни солнечный свет, ни телефон, ни трамвай за окном не могли его разбудить. Так было всегда, кроме той ночи, когда он встретил Ульрику.

– Вы же кофе не допили! – звенело в голове.

Том насильно разделся и лёг. Потому что так надо. Пробовал думать о работе. Писал в уме скучные отчёты. Но все они заканчивались словами «можете ещё допросить». К отчёту прилагались фото потерпевшей. Сначала в купальнике, а потом без. Том решил не сопротивляться. Представил, как Ульрика встаёт и сбрасывает халат. Как обнимает за шею. За полчаса капитан пережил многое. Смял постель, но заснуть не смог.

Наваждение длилось неделю. Работа не делалась, аппетит пропал. Под глазами появились круги. Несколько раз, обознавшись, Том гонялся за похожими девушками.

Тогда он выписал на складе улик абы какие кольцо, миксер и кошелёк. Ему нужен был повод для встречи. Собрав портфель с вещдоками, пришёл к Ульрике. Дверь открыл чужой мужчина. Том показал удостоверение.

– А, вы по поводу кражи! Нашли что-нибудь?

– А вы, собственно, кто? – спросил опер.

– Я, собственно, муж, – сказал мужчина и зевнул. Ларсену не понравился этот зевок. Раздражала мысль, что кто-то другой мог не выспаться с Ульрикой. Раз в полгода.

– Милый, кто там? – спросила девушка из глубины квартиры.

– Полиция.

Она вынырнула из-за спины своего бугая. Заспанная, красивая. Такая невинная, будто не она врывалась в сны капитана. Будто не она вот только этой ночью дразнила то ногой, то грудью. Ларсен сглотнул. Показал миксер.

– Ваше?

– Нет.

– Жаль. Очень жаль.

– Мне тоже.

– Ничего, не расстраивайтесь. Ваш тоже найдётся. До свидания.

Том спустился во двор, натёр себе снегом уши. У забора стоял снеговик. Том вырвал морковь с корнем, крупно откусил, огрызок прилепил на шар, символизирующий бёдра. Исполнив это непотребство, капитан поклялся никогда, никогда не упускать шансов. И немного перегнул, женился.

Очередная любовница удивила неприхотливостью. С такой покладистой, подумал Том, будет легко. Ещё он подумал, её смиренность – признак любви. Никто другой любить с такой самоотдачей не сможет. Она была всегда и всем довольна. Ни единой претензии. Позже выяснилось, ей просто всё равно. Эмма настолько поглощена была собой, что не замечала на муже чужих засосов, помады, не чувствовала запаха духов и верила в работу сутки через трое, где трое – это продолжительность смены. Обречённая готовность ко всему составляла суть её характера. Ни разу не отказала она Тому в постели. Так капитан узнал, что жертвенная покорность убивает либидо.

Однажды капитан полюбил коллегу из отдела экономической полиции. Назначил встречу в гостинице. Но коллега струсила, не пришла. Ларсен ждал в гостиничном ресторане, глядел в окно. Размышлял о мужской доверчивости, источнике всех бед. Поздней осенью, когда за зонтами и капюшонами не видно лиц, приятно бывает пожалеть себя хорошим коньяком. Официантка заметила грусть майора.

– Не пришла? – спросила она.

Обычно в ответ на такие вопросы капитаны врут. В широком спектре – от «я сейчас на задании», до «неделю назад овдовел». Но Ларсен решил быть честным. Он вообще любил риск.

– Не пришла, – кивнул он.

– Вы её очень любили?

– Очень!

О коллеге из экономического отдела капитан помнил только, что ноги её кривоваты. Но официантка ждала сказки, расстраивать её не хотелось. Пришлось придумать немножко подробностей. О том, что намечалась последняя встреча. Потому что их страсть запретная. Не пришедшая – мусульманка из семьи саудовских монархов, приезжала на конференцию. Ну и закрутилось.

Том сам удивлялся, как прёт иногда. Жалко, записать никогда не получается. Бумага и ручка сразу убивают вдохновение.

– Вы не грустите, а наоборот, радуйтесь! – сказала девушка.

– Чему ж тут радоваться? – удивился капитан.

– Ну, вот я, например, работаю в гостинице. Мимо ходят путешественники. Встречаются загорелые. Их пальто пахнут Гибралтаром или Аргентиной. Может, и не пахнут, но я от собственных выдумок и правда чувствую аромат. У меня работа, учёба, некогда ездить. Но я не грущу. Наоборот, рада. Смотреть на странников – тоже путешествие. А если злиться или жалеть себя – радость пройдёт мимо. С ними ведь как, маленькое счастье не оцените – большое не придёт. Вот и вы. Научитесь радоваться сначала своему одиночеству! И тогда ваша королева сама вас отыщет. Однажды. Надо просто подождать.

Том допил коньяк, закурил. (Тогда ещё можно было курить где попало). «Милая моя! – подумал он. – Знала бы ты, как прут на меня иногда королевы! Не говоря уже о фрейлинах!» Так подумал капитан. Но вслух только вздохнул.

Девушка не дождалась комментариев, продолжила.

– Я сама езжу только к бабушке.

И тоже вздохнула.

– Бабушка живёт, разумеется, за лесом? – пошутил Том. Девушка улыбнулась.

Да, у них в посёлке есть лес. И магазин. И даже море, полчаса на машине. Только оно холодное и вечно дождь. А она хочет к другому морю. Где солнце, где цветы висят облаками на стенах и крышах, где люди разговаривают – будто щебечут.

– Это вам в Прованс надо, – заметил Ларсен.

Он же раньше не сотрудничал с Красными Шапочками, только с их матерями. Но совету девушки он обрадовался. Действительно, одна не пришла, но наклёвывается другая – это ли не маленькое счастье? Или даже среднее. Новая стройней и моложе. И явная инженю, плюс три очка к сексуальности. Настоящая пастушка. Дикая роза. Крутые бёдра под форменной юбкой любую беседу делают романтическим фильмом. А что юбку без боя не снять, это ещё интересней.

– …Послушайте, Кристина, – сказал капитан, близоруко всматриваясь в бейдж. – Хотите в Париж? Лечу на следующей неделе. На конференцию по борьбе с контрабандой. Оплачено два места. Могу вас вписать. Министерство внутренних дел в моём лице вас угощает. Просто прокатимся. Без всяких обязательств. Это будет фонтан целомудрия, а не поездка. Сплошные шедевры архитектуры и кулинарии. Всё равно моё разбитое сердце не успеет зажить за этот ничтожный срок. Так что вы в полной безопасности.

Девушка смутилась. Забормотала про больную сменщицу и кошку. Кого-то из них не на кого оставить, капитан слушал невнимательно. Отказала и отказала. Ларсен не сильно расстроился.

– Согласен, – сказал он. – Париж не конь. Когда к нему ни соберись, всегда найдёшь на старом месте.

Он заказал кофе и отвернулся к окну. Девушка вернулась за стойку.

– А ваше министерство, оно всё-всё оплачивает? – вдруг спросила она минут через семь.

– Конечно.

– А вы разбираетесь в Париже? Можете показать? Где Монмартр находится, например?

Капитан ответил на плохом французском, но длинно и бойко. Кристине показалось, поездка была бы сплошным удовольствием.

– Впрочем, зачем я спрашиваю, всё равно же не получится, – сказала она.

Повисшая тишина содержала столько электричества, что на фикусе зажглись огни святого Эльма. Прошла ещё минута. Кристина вела мучительный диалог сама с собой. Фрагменты его иногда вырывались наружу.

– Спасибо, конечно, за предложение. Но не могу. Да и странно это, я вас впервые вижу. Так что даже не уговаривайте.

Ларсен не уговаривал. Он видел грядущее. За короткое время Кристина трижды подтвердила решимость никуда не ехать. По восходящей, со всё возрастающим пылом. Это дикость, – уже ругалась она. – Что это за предложение вообще такое! С чужим человеком! А вдруг вы маньяк, – пошутила она и рассмеялась.

Расписание поездки было несложным. С утра Том Ларсен ходил на конференцию по борьбе с контрабандой. Отмечался в журнале и воровал булочки. Потом забирал Кристину из гостиницы. Набережная Жоржа Помпиду, улица Риволи, Фобур Сент-Оноре, Муфтар, Осман, Сен-Лазар. Одних этих названий хватило бы для совращения самой высокоморальной женщины. Но капитан был ангелом, и Кристине ничего не оставалось, кроме неприступности. Из-за этого напряжения трудно было сосредоточиться на Париже. За шесть дней девушка вообще ничего не запомнила. Думала о том лишь, как даст ему по морде, если что. И как потом простит, и чем закончится примирение. Но попутчик относился к ней как к группе безликих японских туристов. Немного даже унизительно. Кристина репетировала перед зеркалом испепеляющий взгляд, но так никого и не испепелила. Этот подлец принципиально не распускал рук. Вёл себя не просто как кавалер, а как настоящий импотент. Будто рядом с ним пластмассовая игрушка без чувств, сердца и гормональной системы.

Капитан подавал руку на ступенях. Касался пальцев, когда учил обращаться с устрицами. Вытер ей платком однажды щёку, но тут же попросил прощения. В этом была особая наглость, почти цинизм. Юбки Кристины обнажали ноги по самую душу. Но провожатый будто одеревенел. Будто она не с офицером в Париж, а с рюкзаком в деревню приехала.

Возвращались поездом. Повинуясь неясному жару, Кристина захотела капитана поблагодарить. Сказала, что поражена его благородством. Что поездка была бесподобной, она век такого не забудет. Ларсен встал и чуть поклонился. Даже щёлкнул каблуками. В тесном купе его щека почти коснулась её волос. И тут будто пробки выбило и свет погас. Они кинулись друг на друга. Они сделали всё, что накопилось в отделе фантазий за неделю. Домой прибыли сонными и разбитыми. Каждый находил на себе потёртости, ссадины, синяки и другие маленькие травмы, следы маленького счастья. Железнодорожное сообщение Западной Европы оставило в обоих наилучшие впечатления.

Дома всё куда-то делось. Он иногда звонил ей, иногда она ему. Пару раз встречались, без всяких излишеств. Не хотели воспоминания портить.

Война

Жизнь капитана не состояла из одних только пенисуальных приключений. Полицейским он был тоже неплохим. В меру ленивым, но с понятиями о чести. Вместе с коллегами бегал по городу, если дело можно было раскрыть по горячим следам или если преступник – зверь. Но лишних усилий не прилагал, ибо зарплата от рвения не зависит.

Всё изменилось в год Великого Кризиса. В Северной Империи случилась революция. Там сменили общественно-политический строй. На точно такой же. Отличный повод для пальбы и грабежей. Сначала в Тихие Страны побежали богатые северяне. Дурно одетые, не признающие правил. Они всё измеряли в деньгах, а сами деньги – в чемоданах. За ними, как щуки за блесной, потянулись северные бандиты. Каждый носил с собой по паре пистолетов и от местных отличался как тигр от зайчика. Приезжие не боялись смерти и стреляли в полицейских просто так. Там, где северяне росли и крепли, этакое поведение считалось доблестью.

Их манеры оказались заразны. Появились местные команды, по дури и удали не уступавшие пришлым. У животных так же бывает, когда молодняку заняться нечем. Банды молодых львов или волков бесчинствуют от избытка сил, без всякой надобности. Особенно широко гуляли на окраинах страны. В провинциальных городках бандиты перехватывали функции суда и муниципалитета. Собирали налоги и выдавали разрешения на работу. Без одобрения дона нельзя было сарай построить. Зато с одобрением – хоть небоскрёб возводи, и плевать на строительную инспекцию. Даже разбор дорожных аварий производила братва. Успех зависел от того, насколько твои криминальные знакомые солидней, чем таковые же у соседа.

Широкие слои населения ворчали и укрепляли двери. Полицейские массово уволились, оставшиеся хранили под кроватями штурмовые винтовки. Историю нападения на дом премьер-министра газеты разместили в разделе курьёзов. Налётчики ворвались, надавали оплеух хозяину, потом жене и тёще, чтоб не орали. Вынесли, что хотели, и удалились. Всё это днём, не спеша. Будто не бандиты они, а бригада сантехников. Никто не называл происшествие страшным или вопиющим. Граждане привыкали к разбойникам так же, как японцы к своим землетрясениям. Стихия и стихия.

После дела с премьером Тома Ларсена пригласили на беседу с господами, чьих имён знать ему пока не надо. По телефону пригласили, анонимно. Том полагал, это бандиты. Будут предлагать сотрудничество. В отделении многие уже дружили с уголовниками. На всякий случай Том попрощался с женой. Она ответила, что допоздна будет на йоге и ужин приготовить не сможет, если он на это намекает.

Встречались тайно, на даче художника, живущего теперь за границей. Во дворе, за высоким забором, выстроились лимузины. Стояли ровно, не по-бандитски. Номера правительственные. Ларсена проводили в зал с высокими окнами, бывшую мастерскую живописца. В беседе участвовали спикер парламента, три депутата, генерал-пограничник и сам премьер-министр. Последний в тёмных очках, плохо прикрывающих пластыри.

Премьер сказал, что с бандитизмом надо что-то делать. И потрогал разбитую скулу. До выборов два года. Если промедлить, в следующем парламенте будут заседать сплошные мафиози. А это страшные люди. И снял очки. Присутствующие согласились с определением. Премьер продолжил. Уже сейчас некоторые министры не вызывают доверия. Поэтому их нет на встрече. Разбойники плодятся быстрей, чем мы их ловим. Посадить удаётся одного из двадцати, и те все мелочь. Ловить, кстати, тоже некому. И содержать негде. Суды завалены делами на десять лет. Выход один – стрелять.

Присутствующие насупились, но промолчали. Видимо, уже обо всём договорились. Сейчас премьер выступал лично для Тома Ларсена. Оказывается, за капитаном следили и досконально проверили – Ларсен чист. Он, можно сказать, последний не замазанный прохиндей в полиции. Все другие офицеры, имеющие ум и беспринципность, давно работают на бандитов. Ларсена спасли женщины. Ему просто некогда было устраиваться в жизни. Премьер и правительство предлагают следующее. Тому надлежит собрать роту крепких ребят для работы в гуще событий. Отряд будет подчиняться управлению охраны границ, потому что в МВД честных людей или нет совсем, или попрятались. По крайней мере премьер о таких давно не слышал. Задача – самим искать бандитов и как-то перевоспитывать. Никто не даёт Тому право стрелять от бедра во всех татуированных, бритых мужчин. И если будет зафиксировано превышение полномочий, накажут со всей строгостью. Автоматы выдадут исключительно для самообороны. Только если разбойник выстрелит первым, тогда можно немножко обороняться. И то, с бесконечным уважением к человеческой личности. Вы понимаете меня, капитан?

Премьер посмотрел на Тома. С таким лицом любой взгляд получается внимательным и грустным.

Отдел назвали неприметно: Группа Профилактики Правонарушений. ГПП. Собрали три десятка бойцов из числа наёмников частных военных компаний. Никто из них не светился в полиции. Разведкой занимались пятеро оперативников, отобранных лично Томом. Их работа была проста и приятна – питаться в хороших ресторанах, дружить с интересными людьми и внимательно слушать.

В течение следующего года на ГПП напали три сотни бандитов и пять слишком умных адвокатов. Все они, к сожалению, погибли. И ещё один судья, любитель оправдательных приговоров. Согласно материалам следствия, судья пригласил Тома к себе, требовал подписать самооговор, потом вдруг выхватил пистолет и выстрелил. Бойцы ГПП, кристально честные ребята, тому свидетели. Лишь удивительная удача спасла капитана. Был рикошет, пуля вернулась и поразила глупого судью. Такое несчастье. В министерстве юстиции назвали дело подозрительным, требовали разобраться и наказать. Но кто именно требовал – выяснить не удалось.

Вскоре в квартире Тома Ларсена случился взрыв. Газовый баллон воспламенился и – бах! Разлетелся. Части баллона удивительно похожи были на осколки гранаты. Просто чудо, что никто не пострадал. Извращённая мужская логика подсказала Тому: самое время для развода. Брак был расторгнут в стремительной мусульманской традиции. Даже быстрей. В исламе надо брать жену за руку, тащить на площадь, кричать обидные слова. Том же просто позвонил.

– Ты мне больше не жена. Собирайся и дуй в Италию. Срочно. Лучше даже без вещей. Там всё купишь, я денег пришлю. Через полчаса заедет машина.

Отряд перешёл на казарменное положение.

Горячая фаза войны началась, когда люди в спортивных костюмах захватили Липовку, городок на побережье. Из отделений полиции выгнали местных лентяев, из мэрии выперли мэра. Разбойники управляли не хуже государственных органов. Дворники при них работали, транспорт ходил без опозданий. Липовка стала первым феодальным городом Европы после двух веков капитализма. Криминальный отец по кличке Маркиз запретил грабить на улицах. Воровать можно, говорит, это святое. А грабить – нет. Также нельзя было убивать без его разрешения. На деле, если какого барыгу всё-таки валили, Маркиз расстраивался, но прощал. Он сам был молод и горяч когда-то. Добряк, одним словом.

Самовыдвиженец отправил в столицу письмо, предложил признать себя градоначальником с особыми полномочиями. Ответ пришёл в необычной форме.

С юга, севера и востока в Липовку входят три дороги. На западе дорог нет, там море. Был тёплый вечер, пятница. Серые люди в масках перегородили шоссе грузовиками. Оставили по одному тщедушному регулировщику. И уехали. Двигавшиеся из города дачники были рады видеть живого регулировщика. Возможно, последнего. Болтали с ним о погоде, советовали не испытывать судьбу, охотно показывали документы и ехали дальше.

Другое дело бандиты. Регулировщик казался им смешным. Дурачок с палочкой и пустой кобурой. Пятница, лето, настроение хорошее. Мента никто не обижал, если не считать запущенных в него бычков и пары подзатыльников. Бандиты огибали грузовик и неслись дальше на чёрных своих машинах. Через полкилометра, за поворотом, вдруг второй грузовик. Да так, что не объехать. Пассажиры выходили, гневались, называли водителя обидными словами. Обещали резекции и ампутации, если поймают. Неожиданно из кустов выбегали люди в масках и с автоматами. Братков вязали, освобождали от лишних вещей. Потом уводили. Больше о них никто ничего не слышал.

Воров подвела наглость. Они не прятали лиц и не скрывали адресов. Их брали в постелях, в барах, в банях. За неделю Липовка превратилась из криминальной клоаки в самый безопасный город мира. Число уголовных элементов приблизилось к нулю и даже как-то перепрыгнуло эту отметку. Которых не поймали, те ушли морем, ополовинив рыболовецкий флот. Немногие спасшиеся с радостью брали на себя мелкие преступления и встречались потом в тюрьмах разных стран. Мэр по кличке Маркиз пропал бесследно. Время было такое, люди терялись целыми компаниями.

Ни одна газета не освещала разгром липовских банд. Народ же придумал легенду. Собрались-де честные офицеры и организовали отряд мстителей. От байки к байке названия разнились. «Белая стрела», «Комитет 371», какое-то «ГПП», чего только не придумывали. Граждане осмелели, расхрабрились судьи. Было несколько громких дел. Посадили десяток донов и столько же чиновников. В ходе слушаний подсудимые проявили лучшие качества – сговорчивость и сообразительность.

Оставшиеся бандиты объявили войну. Группа Ларсена в полном составе забаррикадировалась в Управлении Пограничной Охраны. Пограничники не выдадут. Их никто не подкупает, потому что служба невыгодная. Ходят себе по лесам без всякого навара. Гоняют коров и грибников. В лучшем случае отберут рюкзак с сигаретами у велосипедиста. И то, если поймают. Денег у пограничников нет, зато оружие настоящее.

Однажды к Тому подошла девушка. Прямо в управлении. Тому показалось, он видел её в бухгалтерии. Пококетничала, поболтала какую-то женскую ерунду, потом попросила телефон, отослать СМС дочке. Идеи преследования тогда ещё не сформировали у Ларсена крепкую паранойю. Капитан дал телефон. Девушка написала, отправила, поблагодарила, выразила надежду на встречу в неформальной обстановке. И упорхнула, стуча каблучками. Том тепло смотрел ей вслед. Даже пошёл за ней, но девушка не иначе как ходила сквозь стены. Растворилась. В бухгалтерии никто такую не знал. Нигде в Управлении она не работала. Охрану здания перетрясли, ввели несколько новых протоколов безопасности. А потом Тому позвонили. Голос хриплый и тяжёлый.

– Разговор есть, начальник.

Психологи говорят, скорость речи обратно пропорциональна статусу. Если так, то звонил как минимум царь. Очень медленно говорил.

– А ты кто? – Том мог спросить вежливей, но решил показать, что ему плевать на царей.

– Исаак Заяц. Встретиться надо.

– Мы с тобой непременно встретимся, в своё время, – сказал Том. – Но если неймётся, приходи. Ты знаешь, где меня найти.

К этому имени обычно добавляли «Сам!». Сам Исаак Заяц сказал, сам Исаак Заяц приехал. Он был патриархом. Давно не безобразничал лично, только руководил. Ему принадлежал центральный рынок. Справедливость и авторитет Исаака Зайца были таковы, что карманники добровольно не работали на центральном рынке по средам и субботам, а в остальные дни не обижали бабушек. Том Ларсен даже привстал от уважения. Потом заставил себя сесть и разговаривать сидя. Он тоже не кто-нибудь, а командир ГПП.

Исаака Зайца полиция не трогала. Он был источником порядка. Без него хаос и анархия охватили бы многие кварталы.

– А ты весёлый, – сказал Исаак. По тону не ясно было, это похвала или угроза. – Есть разговор, не телефонный. Заглядывай ко мне, на рыночек. Встречу как гостя, угощу лучше, чем родственника.

– Боюсь, мой желудок угощения не переварит. Говори, раз позвонил. Или отложим до триумфального твоего въезда в здание суда?

Исаак помолчал. Потом сказал веско:

– Ты круто взялся. Многое делаешь не по-людски. Не знаю, как будешь объясняться со всевышним, твое дело. Тебе кажется, ты изменил мир. На самом деле лишь отстрелил шелупонь. Тебя подставили, капитан. Доделаешь чёрную работу, тебя самого приземлят. Охнуть не успеешь. А поговорить нам надо, потому что идёт беда. Одна на всех. Если не договоримся, будет плохо. Скоро сам поймёшь. Звони, когда гонор спадёт.

И повесил трубку.

Тому хотелось всё приписать своим успехам. Сам Исаак Заяц позвонил! Испугался! Почуял старый вор, что земля горит, занервничал. Смущали только нюансы.

Во-первых, даже в радужных мечтах Том не собирался «нагибать» хозяина рынка. И Заяц это знал. Он числится солидным бизнесменом, дружил с половиной правительства. Играть в войну на базаре может только сумасшедший. И тридцать его весёлых наёмников ничего не могут против Зайца.

Во-вторых, сам Заяц прижимал бы Тома сверху, а не так, напрямую, да ещё с телефонным предупреждением. Но нет, он позвонил и предложил сотрудничество, если только Ларсен правильно освоил воровскую семиотику. Значит, есть общая угроза. Какая-то Нибиру нависла и вот-вот рухнет.

После разговора с Зайцем дела застопорились. Самых наглых бандитов уже отстрелили. Оставшиеся приспособились, развили лисьи повадки. Воры не сидели на месте, меняли адреса ночлега, никаких больше тебе малин или блат-хат. О сходках договаривались за полчаса, места выбирали случайно, ходили с крепкой охраной. Агентурную сеть жестоко проредили. За автомобилями ГПП установили слежку, и избавиться от неё не удавалось. Теперь ловили только алкоголиков и школьников. «Приличные» же люди будто научились телепортироваться и отсиживаться в параллельных мирах. Ларсен ездил на ковёр к премьеру-министру, слушал неприятные слова. Хотел даже шмальнуть в политика, по привычке. Но одумался.

А потом совсем плохо, пришли горцы. Местные отморозки, когда-то страшные, оказались комнатными цветами. Горцы были уникальной биологической системой, в которой представитель вида – это не один человек, а сразу тридцать. Они двигались синхронно, как рыбьи или птичьи стаи. Они всё делали в составе банды. Даже в туалет ходили ватагой. Стоит вырвать одного – налетает куча, да с ножами, пистолетами. И бьются каждый раз насмерть.

Они с трудом формулировали требования и не понимали объяснений, почему так не получится. Сама попытка разговора считалась у них оскорблением. Инопланетяне. Жильё они арендовали методом захвата имущества. Редкий хозяин вызывал полицию. Одного-двух захватчиков удавалось запереть в отделении на трое суток. Тогда приходили братья и сжигали имущество дотла. Несогласным ломали кости. Вымогали так же. Требовали денег, а в случае отказа – жгли. Ни одна встреча с братвой не закончилась без побоища. То были не просто банды. Оккупационная армия, дружная и злая.

Раньше всё начиналось с оперативников. Они собирали сплетни, убеждались что гражданин, к примеру, Калэйс, точно враг. То есть не просто лысый и разукрашенный, но и водится с бандитами, посещает соответствующие конференции и семинары. Оперативники составляли график прогулок гражданина Калэйса, определяли, когда и где он окажется одинок и беззащитен. Калэйса брали. Если задержанный не успевал в чём-нибудь сознаться, в жизнь его приходило удивительное невезение. Если не сказать фатальное. Уловив эту тенденцию, многие уголовники заранее готовили сочинение «Как я преступил закон и теперь каюсь».

С горцами такая тактика не работала. Их отряды казались стаями пчёл. Поди разбери, какая укусила, все на одно лицо. Характерные признаки одинаковые – нос горбатый, глаза как угли, волосатая грудь. Задерживать всех, кто выглядит как продавец шашлыка, всё-таки неправильно.

Катастрофически не хватало агентуры. Где смогли, оперативники установили прослушку. Но единственный переводчик не понимал южного уголовного сленга.

Том Ларсен сфабриковал донос и попытался захватить сразу целую группу, прямо в логове. Местные бандиты в таких случаях покорно укладывались на пол, руки за голову. Горцы же забаррикадировались, достали пулемёт. Шесть часов город слушал канонаду. Прибежали блогеры, газетчики, полились звонки иностранных послов. Погибли трое из отряда. Неравнодушные политики устроили скандал с телевидением, дошло до суда. Едва выкрутились. Тома предупредили: ещё одно такое побоище, и бригаду придётся прикрыть. Работать надо тихо.

Горцы, наоборот, обнаглели. Подмяли общепит, парикмахерские, химчистки. Потом транспорт и сельское хозяйство. Добрались до заводов и рынков, наведались в порт. Перепугали банкиров. Частную охрану, с их жалкими дубинками, они игнорировали. Патрульных полицейских прогоняли пинками. Премьер-министр орал на Ларсена по утрам вместо зарядки. Вот тогда Том и вспомнил про Исаака Зайца.

Записанный номер был отключен, но звонок отследили. Хозяин рынка перезвонил сам. В тот же день Том Ларсен надел штатское и отправился на базар.

– Без пистолета, как без штанов, – признался он сержанту на проходной.

Из кабинета Исаака Зайца отличный вид на реку и рынок. Сам он старый, круглый и прокуренный до густо-коричневого колера.

– Открой окно, золотце, гостю кислород нужен, – сказал Исаак. Из дыма поднялась женщина восточного типа, открыла окно. Посмотрела на Тома – будто мёду налила. Женщины с иными взглядами бандитам не интересны. От сигары Том отказался, от выпивки тоже.

– Баб предлагать не буду. Слышал, тебе некогда.

Том не ответил. Исаак хмыкнул.

– Ну, капитан? Прижало?

– Прижало.

– Какие мысли?

– Надо дружить. Иначе сожрут.

– Что предлагаешь?

– В первую очередь, нужна информация. Мы ничего о них не знаем. Ни имён, ни иерархии. Нет ни одного стукача или агента. Приезжаем, когда уже головёшки догорают.

– Что я получу за помощь?

– Покой. Тебя и тех, кого ты назовёшь, я обещаю не трогать. Это не мало. Но говорить могу только за себя.

– Зачем мне тебе верить?

– Потому что я верю тебе. Видишь, пришёл. Хоть знаю, живых в этот кабинет вошло больше, чем вышло.

Старый вор постучал перстнями по столу. Граммов триста золота на каждой кисти. Если таким богатством дать в лоб, собеседник согласится с любым аргументом.

– Я Исаак Заяц. Моё слово – весь мой капитал. А у тебя только погоны. И жизнь. Нам нечем торговать. Впрочем, можешь продать мне своё реноме.

– Это как?

– Например, возьми под свою опеку химчистку. Или пару ларьков. Так чтобы я знал. Тогда ты побоишься мне вредить.

Том задумался.

– Хочу бар. Или кофейню. Общепит какой-нибудь. Люблю вкусно пожрать. Два года на казарменной каше. Вчера баранина снилась.

Исаак Заяц рассмеялся.

…Вечером к управлению государственных границ подъехал фургон с логотипом дорогого ресторана. Ловкие халдеи разнесли кастрюльки по кабинетам. Том Ларсен объяснил, это не взятка и не отрава. Просто партнёры угостили. С тех пор наёмники Ларсена, услышав слова «стадо баранов», одинаково улыбались, будто детство вспоминая.

Местные рэкетиры всегда представлялись. Фирма знала кому платит, а полиция – кого искать. Горцы же были стихийным бедствием. Налетели, пожгли, побили – и унеслись. Взыскивать с них за разрушения – всё равно что судиться с торнадо.

Сильной их стороной были закрытость и дисциплина. Они были единым организмом, машиной по выколачиванию денег. Схема работы эффективная, но единственная. На неумении меняться их и следовало ловить.

Наезд начинался с анонимной угрозы. Директору вменялось держать наготове нужную сумму. За деньгами приходили в произвольный момент. Если взноса не было, гориллы крушили всё подряд – яростно и быстро. Полиция заставала руины и травмированных сотрудников. Найти обидчиков не представлялось возможным. Материальных ценностей они не брали, обыскивать без толку, на грабеже их тоже не поймать.

Бригада местных уроженцев ограничивалась вместимостью одного БМВ. Четыре человека. Если они заявляли права на предпринимателя «Х», горцы ломали им кости. Объединяться местные не умели. Южане, наоборот, собирали рукопашный батальон за полчаса где угодно, хоть под водой. К моменту встречи Зайца и Ларсена оккупанты неплохо уже проредили местную криминальную фауну.

Исаак объявил мобилизацию. Призвал и тех, кто хотел бы отсидеться.

– Или ты с нами, или с ними, – говорил он, многозначительно играя сигарной гильотиной. Он объединил и местных, и северных воров. Наводчики, карманники, проститутки и даже бухгалтеры – дохлые, но умные, – отправлены были собирать информацию. Любую. Где горцы гнездятся, как зовут вожаков, что курят и можно ли кого подкупить. Налётчики, гопники и прочая пехота пошли охранять бары и офисы. Им запрещено было вымогать, красть, грубить и лапать сотрудниц. Взамен Том обещал, что охранники не будут арестованы случайным нарядом полиции.

Скоро в каждой химчистке, кафе или парикмахерской засели стриженые ребята. Им не нужно было блестящих побед. Только вызвать подкрепление и продержаться. Потому что отметелить горцев сложно, южане прекрасно подготовлены. Во-вторых, они не отступают. Просто наращивают численность войска до полной победы. Сценарий крепкий, вот только Том модифицировал развязку.

Первая стычка произошла в ресторане «Метрополь». Братва дулась в карты, когда в подсобку вбежала официантка. Лицо её было белее блузки.

– Пришли! Они пришли! – пропищала девушка и полезла в шкаф. Воины света взяли в руки ударные инструменты – кто кастет, кто молоток – и выдвинулись в зал. Шоу уже началось. Старший официант безмятежно лежал в центре зала. Гостей оскорбило его «чего изволите». Счастливый, он проснётся, когда всё уже закончится.

Самый чёрный и волосатый громила тряс менеджера.

– Кто кассир? Где кассир? Ты кассир?

Доступные формы вопросительных предложений со словом «кассир» закончились, бандит ударил менеджера. Тот обмяк.

– Предположим, я кассир. Дальше что? – сказал старший браток. Он помнил, надо тянуть время. Началась перебранка, распалявшая дух каждого войска.

– Сюда иди. Или ссышь?

– Подойди сам, проверь, как я ссу.

– Ты кто такой?

– Я – кто надо. А ты кто?

– Ты очень умный?

Эти и другие важные фразы забиты в голове каждого люмпена в виде стандартного опросника. Пока текст не закончится, драка не начнётся. Лишь согревшись битвой умов, противники бросились в бой. Урон помещению был нанесён обычный, то есть максимальный. Но финал оказался иным. Неожиданно в зал влетели светлокожие крепыши и быстро-быстро повязали смуглых брюнетов.

Через четверть часа, не дождавшись отчёта, горцы подтянули запасной полк. К этому времени у ресторана «Метрополь» стояли уже автоматчики в бронежилетах. Постояли, поглядели друг на друга решительно. Потом, пообещав отомстить за братьев, южане удалились.

Южных драчунов задержали на месяц по подозрению в вымогательстве. И каждый день аккуратно дубасили. Потом пришлось отпустить. В стране не было ещё храбрецов, готовых написать заявление на горца. Поэтому и суд мог обвинять их только во врождённом великолепии.

Потерпев два десятка поражений, южане придумали атаковать целыми танцевальными коллективами. Сразу чтоб и авангард, и основные силы. Но не догадались ехать не в составе праздничной колонны. Как они ни старались, ни разу не смогли реализовать численное преимущество. Будто из-под земли прибывали защитники и в камуфляже, и в гражданском. В самый неудобный момент подтягивались свирепые наёмники Ларсена. Они ловко сепарировали дерущихся по этническому признаку. Одних вязали, другим крепко жали лапы. Как будто местные бандиты уже и не бандиты.

Исаак Заяц требовал крови, но Том Ларсен вдруг стал человеколюбцем.

– Скольких задержали, стольких должны выпустить. Можешь отлавливать их на выходе из предвариловки, если не лень, – сказал капитан. Последовал ли Заяц его совету, Ларсен знать не захотел.

Полгода длилось противостояние. Дрались повсюду. По городу ходили люди с битыми мордами. Было даже почётно заявиться в приличное место с заплывшим глазом или разбитой губой. Можно было сойти за храбреца и «тоже защитника Родины».

Несмотря на запрет, охранники брали мзду. Им и просить не надо было, бизнесмены сами заносили. К Тому Ларсену тоже протоптали дорожку. Приходили обувщики, ключники, ювелиры и целые банкиры. Просили поселить в их конторе ребят. Именно из ГПП, для наилучшего результата. Том Ларсен отправлял сторожей. От денег сначала отказывался. Потом позвонил Исаак Заяц, попросил не разрушать устои. Года не прошло, Том Ларсен согласился, что считать выручку чемоданами проще и удобней.

В стане врага появились первые стукачи. Некий Ахмет полюбил местную женщину. За возможность легализоваться, он согласился не просто слить своих друзей, но и записать информацию в виде оперы, и даже исполнить. Ахмет рассказал, настроения в войсках агрессора панические. Выручки мало, бойцы разбегаются. Но генералитет планирует какую-то бучу. Ахмет точно не знал, брат дяди его жены рассказал как родственнику. Скоро всё изменится. Горцы наняли итальянских стратегов для разработки бизнес-плана. Выделили деньги на взятки в правительстве. Запланировали примирительные встречи с братвой. Будет большой съезд, а потом сразу новая жизнь. Вита Нова по-латыни. Итальянские стратеги предложили такое название для операции. Съезд произойдёт в далёком приморском санатории. Представители местных семей тоже будут. Ахмед знал детали меню. Много мяса и коньяк.

Том потерял сон. Если съезд настоящий, если бандиты договорятся, все усилия пойдут прахом, мир рухнет. Но сил для генерального сражения катастрофически не хватало. В тяжких раздумьях Том включил навигатор, стал смотреть, где там этот санаторий.

За месяц до съезда драки прекратились. Южане включили режим ожидания. В правительстве страны решили – это победа. Депутаты поздравляли друг друга и народ. Газеты протрубили об искоренении бандитизма и торжестве цивилизации над дикостью.

Ларсен собрал своё войско. И с самым серьёзным видом сказал:

– Братцы. Мы отлично повоевали. Наваляли и тем, и этим. Но дела наши плохи. Горцы собирают конференцию. Хотят мириться с местными. Если не помешать, следующие десять лет мы будем бегать по стране, задравши задницы, как обезьяны. И ночевать будем в казармах. Выхода нет, придётся устроить побоище.

– Будем брать крепость? – спросил командир первого взвода Гвидо.

– Ага. Как греки Трою.

– Давай позовём МВД, у них хорошие ребята. Чтобы атаковать наверняка, нужен как минимум полк.

– МВД нельзя. Информация утечёт, и нам устроят встречу. Все там ляжем.

– А сколько бойцов у Исаака Зайца? Он с нами?

– Есть вероятность, что Исаак тоже договаривается с горцами. Если узнает – ударит в спину.

Тут заговорил командир второго взвода, самый старый боец в отряде. Прежде чем стать наёмником, он год учился в институте культуры. Ему говорили: «Иварс, расскажи о взятии Измаила. Чисто личный опыт». Вместо ответа Иварс бил в печень. Так в отряде выражали взаимную приязнь. Сейчас он был серьёзен. Он спросил:

– Если правильно представляю масштаб, будет полсотни боссов. Южных, северных и местных. И человек триста охраны. Шестьдесят наших против трёхсот пятидесяти их – это кровавая баня. Но даже если великий Тор развернёт над нами волшебный щит, если мы их повяжем, что дальше? Ты не можешь их просто перебить. Ты не Кромвель, а они не ирландские католики. Через несколько дней все выйдут на свободу и первым делом придут нагадить на наши могилы.

– А ты оптимист! – заметил Том.

– Том думает, сама по себе атака сорвёт их планы. Можем ворваться, пострелять и смыться, – сказал Гвидо.

– Так тоже можно. Банды начнут искать стукачей, перессорятся и немножко постреляют друг в друга. Нам это на руку. Кроме того, про сходку с пальбой расскажет телевизор, общественность возмутится, правительство начнёт чесаться. Хоть какой профит. Если будем сидеть и ждать, они объединятся в стадо и затопчут нас. Но дело крайне опасное. Кто не готов, может отказаться. От себя добавлю, есть у меня один план, интересный. Обещаю, скучно не будет.

Согласились все.

Берег Серого моря пологий и тихий. Сосны и песок. Сердечникам очень нравятся эти сырость, йод и прохлада даже в августе. Все же здоровые люди предпочитают моря других цветов.

Когда-то в этих местах круто воевали Запад и Север. Север победил и построил на радостях огромный санаторий для своих военных. Но северяне никогда не умели вовремя остановиться. Разогнав по углам соседей, они стали драться друг с другом, в результате победили сами себя. К огромному удивлению противников, великая Северная Империя вдруг всосалась в прежнюю территорию, втянула щупальца и закрыла военные базы. И санатории свои побросала. Сама. В приступе внезапного бессилия.

По меркам Тихих Стран стационар «Море» был слишком велик. Из шести корпусов кое-как работал один. Столовая, бассейн, концертный зал, тренажёры, номера. Корпус пытались заселить хромыми старушками, но и тех не могли набрать в нужном количестве. Ещё один корпус – совсем разбитый – арендовали пейнтболисты. Всё испохабили, платили мало, но санаторию «Море» важна была каждая копейка. В прочих корпусах гулял ветер. Окна выбиты, стены в паутине.

Директор радовался любым посетителям. Банкеты, свадьбы, пейнтбол, старушки – он всех привечал и никогда не жадничал. Он верил, несмотря на отдалённость от центра, санаторий воссияет. Главное – не сдаваться. События последнего месяца обнадёжили. Сразу два шикарных клиента предпочли «Море» другим санаториям. Сначала конференция любителей лезгинки на четыреста человек. Аренда зала и номеров. Меню богатое. Потом съёмки фильма ужасов «Гудок». Сюжет такой: иногда в доме гудит телефон. Кто поднимает трубку, за тем гонится волосатый мальчик-призрак. Фабула казалась знакомой. Но предложенная за аренду сумма уничтожила сомнения.

– Прекрасная идея! Прекрасная! – воскликнул директор.

Продюсер фильма Том, режиссёр Гвидо и оператор Иварс внимательно осмотрели все корпуса. Им всё очень понравилось. Особенно котельная и подвалы с трубами. У киношников загорелись глаза – такое всё тут было страшное и заброшенное. Они поползали по катакомбам и сказали – самое то, атмосфера прекрасная. Нормальный человек ни за что бы туда не полез. А эти творческие люди, у них свой мир. Чтобы проникнуться энергетикой места, они даже прожили два дня в центральном корпусе. Питались в столовой, вызывая нездоровый интерес у хромых старушек. Директор слышал, как киношники спорят, внося в сценарий поправки. Потом они выплатили аванс, привезли два грузовика оборудования. Сложили до поры в котельной. Начать съёмки обещали сразу после танцоров.

…Первые делегаты-лезгинщики прибыли в десять утра. От их вида на директоре зашевелились вообще все волосы, даже которые в паху и в подмышках. Никому ни слова не сказав, он собрал вещи и через кухню вышел из здания. Он пошёл не к своей машине, а прямо в лес. В лесу, всегда пустом, теперь гуляли горцы. Миновать их не было никакой возможности. Директор сделал вид, что осматривает дыру в сетке ограждения. Потом вернулся в корпус. Взял в подсобке тюк белья. Но понёс не в прачечную, а к служебной стоянке. Там он сел в развозной фургончик и медленно выкатил за ворота.

– В прачечную! – крикнул он ребятам, стоявшим у ворот. Хоть те ни о чём его не спрашивали. К обеду директора задержали за превышение скорости на границе с соседним государством. Он уверял, что спешит в прачечную, однако адреса назвать не смог.

Машины старших делегатов стали прибывать к обеду. Участников радовал уровень охраны. Наблюдатели стояли на дороге и в лесах. У ворот, в машинах, сидела целая рота. Периметр оцеплен, даже на крышах корпусов загорают правильные люди. Внутри здания боевиков нет, потому что лишние уши, а во-вторых, всё на доверии. Участники радостно приветствовали друг друга, некоторые обнимались. Перед входом в конференц-зал все честно сдали оружие. Потому что возможен диспут, и мало ли у кого какие рефлексы сработают.

Расселись. К трибуне вышел седой красавец из числа устроителей. Он сказал, что сердечно рад, что все присутствующие братья и должны примириться. С ответом выступил представитель северных бригад. Сухой, лысый, с золотыми зубами. Он сказал, что накопились проблемы, но северные готовы их обсуждать. И если гости (показал в сторону южан) своевременно признают, что скромность есть добродетель, то почему бы не жить в мире. Хотя северяне и не боятся войны.

Делегация южан недовольно загудела. На трибуну поднялся делегат от Тихих Стран. Он призвал северян не забывать, что они и сами гости на этой благословенной земле. Больше он ничего сказать не успел. Снизу бахнуло, сверху лопнуло, зал наполнился автоматчиками в масках. Гостей уложили и стали вязать. Часть ворвавшихся молниеносно забаррикадировали двери. Было видно, каждый шаг нападавших продуман. Но кто-то успел позвонить, с той стороны дверей начали стучать. Стрельбу пока не открывали, боялись попасть в своих.

Один в маске вступил в диалог с теми, которые снаружи.

– Слушайте внимательно. Я капитан полиции. Ваше руководство захвачено.

Те, что снаружи, никогда не умели слушать внимательно и теперь всё время перебивали. «Ты кто такой, э!» – шумели они. И потом ещё всякие грубости и угрозы, довольно креативные. Полицейский медленно повторял своё.

– Я капитан полиции. Мы будем убивать по одному делегату за каждый удар в дверь. Мы готовы тут сидеть, пока вы не примете наши условия.

– Какой капитан! – кричали ему – Ты глупый шакал! За тобой никто не приедет!

– Ничего, подождём. Вы готовы выслушать наши условия?

Люди в масках не собирались ждать. Связанных, с заткнутыми ртами делегатов рассадили вдоль стены. Из проломленного пола высунулся ещё один в маске, махнул рукой. Ближайшего босса потащили к пролому. Потом следующего. Сопротивлявшихся немножко били. Один за другим авторитеты проваливались в тартар. Капитан меж тем продолжал общаться с охраной:

– Повторяю, мы отсюда не уйдём, пока в стране не наступят мир, покой и порядок. Вы должны покаяться. Откажитесь от преступного образа жизни! Предложите гарантии, и мы начнём отпускать заложников.

Добрые речи лишь распаляли телохранителей.

– Ты что несёшь, шелудивый! Кадык вырву! Глаз высосу!

Капитан вдруг замолчал. Штурмующие решили, испугался или обиделся. Стучать в двери они по-прежнему не решались. Вместо этого привязали к ручкам пару гранат и верёвкой из-за угла выдернули чеку. Когда осела пыль, боевики подползли к дверям и с помощью зеркальца заглянули внутрь. Конференц-зал был пуст. Команда сумасшедшего капитана ушла через пол и делегатов с собой утащила. Кто-то полез в дыру, тут же под полом грохнула мина. Снова дым, пыль. Больше лезть никто не хотел, да и некуда стало – пол провалился, пролом засыпало.

К первому корпусу со всех сторон бежали одни охранники, им навстречу бежали другие, кричали, что надо искать какой-то выход из подземного хода. Ничего искать не пришлось. Из здания котельной начали стрелять. Боевики побежали брать котельную. Через час взяли штурмом. Внутри опять никого. В пол уходят трубы отопления, рядом с ними можно бы пролезть, но никто уже не захотел. А потом местные побежали к машинам. Одного спросили, куда это, он ответил – армейский спецназ едет, валить надо.

Имя Тома Ларсена не прозвучало нигде, ни разу. По телевидению сказали, государственная полиция при поддержке армейских подразделений провела блестящий рейд. Захвачены главари крупнейших банд. Разрушены сети, раскрыты сотни схем и преступлений, по всей стране идут аресты.

В отношении Тома возбудили расследование. На допросе пожелали присутствовать премьер-министр, несколько депутатов и всякие военные шишки. Невероятной красоты костюм премьера диссонировал с напряжённой атмосферой мероприятия. Руководитель государства отодвинул дознавателя и стал задавать вопросы сам.

Том Ларсен отвечал медленно. Если бы его сейчас повели на расстрел, он бы не расстроился. Сейчас ему хотелось спать, спать, ни о чём не думать, не слышать и тем более, не разговаривать. Он шептал ответы, не особо заботясь, слышат ли его. Тишина была, как на драматическом спектакле. И освещение тоже.

– Почему вы не прибегли к помощи коллег?

– Надо было действовать тихо. Коллеги бы раззвонили, ничего бы не вышло.

– Это вы называете тихо?

Том Ларсен вместо ответа развёл руками. Следующий вопрос.

– Кто помогал вам планировать акцию?

– Сами планировали. Нашли в архивах планы зданий, включая подземные коммуникации. Съездили, на месте проверили.

– А горцы что, не проверяли?

– Проверяли. Пришлось их обмануть. Например, они видели, двери заварены. Но им в голову не пришло, что заваренные двери можно снять вместе с косяком.

– А если бы догадались?

– Тогда сейчас бы мы отдыхали на некоторой глубине в прибрежном песочке.

– Когда вы прибыли в санаторий?

– За два дня.

– Вас никто не заметил?

– Мы по лесу, через забор, ночью. Сидели под землёй, в районе котельной. Там коммуникации идут ровно под конференц-залом. Заодно пол разобрали. Заминировали кой-чего по мелочи.

– Почему вы не стали ждать армейского спецназа?

– Они дурные, стали бы нас разоружать. Мафиози бы разбежались. Больше того, я думаю, они за этим и ехали. Кто-то же их вызвал. Точно не мы.

– Как вы ушли?

– А это спасибо северным воякам. Они ходов нарыли под санаторием ещё во время строительства. Заодно выкопали ход на берег.

– Но вы вошли через котельную.

– Входить на берегу было нельзя. Свежая земля, следы, горцы бы заметили.

– Снаружи выход не был виден?

– За годы его завалило, осталась лишь нора, похожая на лисью. Мы его изнутри нашли. Ещё пришлось копать, чтобы вылезти. Изрядно лопатами помахали. Арестованные как на подбор толстые.

– Куда вы отправились потом? Спецназ обследовал берег, вас не нашёл.

– Нас пограничники забрали. У них есть десантный катер. Тридцать лет его не заводили. Ради нас воскресили, можно сказать.

– Пограничникам вы, значит, доверяете.

– Ну да. Им, бедолагам, никто взяток не даёт, вот они и честные.

Напрасно премьер нервничал. После побоища в санатории «Море» рейтинг правящей партии вырос на три пункта. В МВД повысили зарплаты, в полицейской академии впервые поступающим не хватило мест, профессия вдруг стала модной. Преступность сгинула, Тихие страны стали тихими на самом деле. Тома Ларсена полгода мариновали под домашним арестом. Потом вдруг дали премию и орден, перевели в штаб, бумаги перекладывать. Группу Профилактики Правонарушений расформировали, дела бойцов и командира засекретили по самому высшему уровню. Сплетни, конечно, остались. У Тома спросили однажды, правда ли, что Исаак Заяц поздравляет его с днём рождения.

– Вот ещё! – отвечал капитан, обрезая гильотинкой кубинскую сигару.

Паша

Паша Селиванов пишет сценарии для анимационных лент. У него профессиональная деформация. Он примеряет для мультфильма всё что видит. Про крикливую дворничиху написал бы: «…от её крика осыпались листья, упала в обморок ворона и по фасадам домов побежали трещины». Давку в трамвае Паша представил бы так: «…люди лезут внутрь, ворчат. Стенки трамвая растягиваются, трещат и, наконец, лопаются как шарик. Озадаченные пассажиры остаются стоять на открытой платформе. Водитель трамвая дважды моргает круглыми глазами».

Про себя самого он написал бы: «Человек склонился над клавиатурой, воздел руки. Слышен грохот автоматных очередей. По бумаге бегут буквы. Свистят пули, автор не пишет, а строчит. Очень быстро лист заполняется текстом. Взмокший сценарист откидывается в кресле. Его клавиатура дымится, как пулемёт после боя».

Если время действия в прошлом – дымилось бы гусиное перо. И от финальной точки вспыхнет бумага. Но образ с клавиатурой ярче.

Целые сценарии заказывают редко. Чаще Паша правит диалоги в чужих сценах. Иногда доверяют целые эпизоды. Его называют талантливым, но лучше бы просто платили. У Паши есть работа «для поддержки штанов». Он пилит дубликаты ключей в мастерской. Пятнадцать дней в месяц сидит в торговом центре, в дальнем углу, под лестницей. Ждёт клиента и пишет, пишет. И в выходные дни тоже пишет. Он по десять раз переписывает каждую страницу. Писанина заменяет Паше алкоголизм. Это способ сбежать из реального мира в придуманный. Там-то он демиург, творец всемогущий. Захочет – оторвёт ноги негодяям. Или разденет красивую женщину на берегу моря. А потом её же отогреет у камина.

Не всё так просто, конечно. У персонажей тоже характеры. Не все придуманные барышни соглашаются раздеться лишь потому, что так захотел автор. У них своя вредность. А у событий своя логика, а у отношений целые законы. Приходится хитрить, сочинять мотивы и неодолимые потребности. Даже Бог не может сорвать трусы с человека просто так. Приходится сочинять десятки страниц интриг, чтобы героиня потеряла голову и сама оголилась.

Паша увлекается и не сразу понимает, зачем подошёл человек, зачем показывает ключ. Селиванов откладывает ноутбук, точит заготовку, снимает надфилем заусеницы, проверяет штангель-циркулем размеры. С лёгким раздражением. У него на экране зависла вселенная. Герой десять минут уже тянется губами к принцессе, всё у него затекло. Паша мысленно обрушивает на клиента потолок, придумывает ему шишку, сияющую как полицейская мигалка. И немножко успокаивается.

Селиванов не самый везучий человек. Но и ему вдруг повезло. Кинокомпания «Слон» заказала блокбастер. Странная, необъяснимая удача. Директор «Слона», сиятельный Иван Абрамович, уволил всех своих сценаристов. Потому что бездари. Шесть фильмов подряд провалились в прокате. Если бы не государственная поддержка, Иван Абрамович оказался бы у метро с протянутой рукой. Он сам так сказал. Кинокомпания «Слон» объявила конкурс сценариев. Мгновенно тонны шедевров обрушили сайт компании. Тысячи неизвестных гениев прислали самое своё дорогое. Иван Абрамович велел каким угодно способом найти в завалах крупицу золота. Креативные продюсеры Тимур и Володя пошли своим путём. Обзвонили знакомых, попросили прислать чего-нибудь из личных архивов. Что-то потрясающее, но не востребованное. В результате на стол Ивана Абрамовича легла сотня листов. Синопсисы и несколько сцен с диалогами для примера. Три четверти работ директор выбросил не глядя.

– Неудачники мне не нужны. Всегда работайте с теми, кому везёт, – пояснил он свой поступок. Полистали остатки. Обратили внимание на труд Паши Селиванова. Его сценарий начинался с шутки. У всех других либо кровавый маньяк гнался за проституткой, либо похмельный полицейский видел в коридоре ноги покойника. А у Паши трезвые мужчины обсуждали, как при помощи пальто и поварёшки обезвредить танк. Что-то было в этом от раннего Тарантино. Иван Абрамович хмыкнул и ткнул пальцем в это.

– В сцене надо поменять место, написать вечеринку с красивыми женщинами. И пусть напишет ещё несколько сцен, там посмотрим.

В жизни Селиванова будто лампочка зажглась. Легко, на выдохе, он накатал половину картины. Ждал, что завернут, заставят переделывать. Наоборот, похвалили. Продюсеры Тимур и Володя сказали, шефу всё нравится. Персонажи живые, фабула свежая. Провоцирующие инциденты, конфликты, барьеры, поворотные пункты, перипетии и кульминации – всё на своих местах и прекрасно работает на развитие сюжета.

Героя-полицейского Селиванов списал со знакомого оперативника. Там такой капитан, храбрец, гуляка. Обаятельный мерзавец. В рассказах капитан и тех победил, и этих арестовал. Врал, конечно, но как складно! Хоть сразу в кадр. Раз в месяц новая гордячка сдавалась капитану без боя, а потом, растеряв честь и совесть, преследовала и взывала к моральным нормам 19-го века. Казалось, капитан мстит за Пашу, неловкого, толстоватого, невостребованного.

Главная героиня тоже настоящая. Прообраз живёт в квартире напротив. Анна. Зубной врач. В ней всё идеально и каждая деталь завораживает. Она невысокая, спортивная, волосы убирает в хвост. Собранная и ладная. Однажды вышла на пробежку в шортиках. Селиванов видел в окно. Не известно точно, как называются эти штаны. Паша стесняется признать их трусами. Амур тогда воткнул в сценариста не стрелу, а целое копьё или даже кол.

Второй удар случился, когда Анна по-соседски одалживала соль. Тогда их руки встретились. Лермонтов говорил, при встрече рук проскакивает искра любви. В случае с Селивановым случилась шаровая молния. Заряд выжег базу данных по прежним женщинам. Даже бывшая перестала казаться сколопендрой, превратилась в неясное воспоминание. В тот же вечер Паша сел писать фильм об Анне. И целиком вставил написанное в сценарий для кинокомпании «Слон». Сейчас Паша уже здоровается с соседкой. Научился не краснеть. Ещё не отношения, но прогресс. Молодая женщина не представляет, сколько волнующих часов пережил Селиванов с её выдуманным двойником.

К Анне сватается высокий брюнет. А до этого был крепкий шатен. К переходу на оплывшего сценариста не готова ни Анна, ни сам сценарист. Другое дело, если фильм получится. Если дадут приз на фестивале, закажут ещё сценариев. Тогда Паша зайдёт к Анне по-соседски, пригласит в ресторан. Он не скажет в лоб – а пойдёмте лопать омаров! Он придумает ситуацию такую, что невозможно отказаться. Паша сделает вид озабоченный и усталый. Скажет:

– Анна, я давно заметил, вы – женщина.

Она ответит: «А вы наблюдательный». Или: «Я бы на вашем месте не спешила с выводами». Или как-то ещё. Для продолжения неважно. Дальше Паша скажет:

– У меня в сценарии героиня похожа на вас. Признаться, с вас и писал. Очень удобно, вы живёте в пяти метрах. Ваш внутренний мир прекрасно различим в окно или в дверной глазок. Раньше мне этого хватало, но сейчас ваша героиня вдруг заговорила. И заткнуть её не получается. Конечно, можно сочинить слова за вас, многое уже придумано… не волнуйтесь, сплошь цензурные выражения. Но она сейчас разговаривает как толстый сценарист. А надо чтобы как изящная женщина. Вы всё молчите, вы умеете разговаривать, кстати? Так вот, я опишу несколько ситуаций, а вы придумаете свою реакцию. Работа займёт минут тридцать. Остальное время будем смущаться и ждать официанта. Однажды, глядя на экран, вы шепнёте соседу (тут Паша прошепчет, непохоже подражая Анне): «Вот эту фразу я придумала!» Оплата лобстерами, на месте. Если у вас нет времени или вы ненавидите сценаристов, подойдёт любая другая женщина, похожая на вас. Желательно сестра-близнец. Можете выдать себя за свою сестру, чтобы никто не подумал, будто вы изменили своей ненависти к сценаристам.

Это общий план речи. В жизни всё должно быть короче и решительней. Всё-таки, выдуманный мир приятней настоящего. Воображаемая Анна, кстати, та ещё штучка. Обязательно откажется. Скажет:

– Уверена, вы отлично справитесь и без меня.

И пожелает творческих успехов. Но и Паша из будущего – не теперешний овощ. Он не сдастся. Следующим же вечером придёт снова. И нагло так:

– Столик ждёт. Вы готовы?

– Какой столик?

– Мы же договорились!

– Нет же.

– Да же!

– Задавайте свои вопросы здесь, потому что я никуда не поеду.

– Анна, ругаться здесь или сидеть в ресторане – и то, и это займёт полчаса. Я за ресторан. Просто спасите шедевр кинематографа, укусите омара или шпинат, что хотите. И всё. Клянусь, впредь буду писать героинь с падших и легкодоступных дев.

Паша прогоняет морок. Он знает, куда ведут мечты. К потере времени и пустым карманам. Он садится дописывать сценарий. Уже написан десяток эпизодов, основные характеры раскрыты. Осталось свести героев вместе, запереть в тигле обстоятельств, сочинить ещё конфликтов и вогнать в кризис. И чтобы надежда на спасение то приходила, то пропадала. Раз пять. В финале будут грандиозный мордобой и долгий поцелуй. Место для итогового побоища должны выбрать продюсеры, в зависимости от финансов. Если денег дадут много, сражение произойдёт в падающем самолёте или на тонущем корабле. Или на сталелитейном заводе. Если бюджет урежут, будем писать дешёвый автобус без тормозов или заминированный небоскрёб, который так и не взорвут.

Однажды вечером, совершенно вне графика, позвонили креативные продюсеры. Тимур и Володя. Паша ни разу не видел их в полный рост. Только лица в мониторе, где фон менялся. Возможно, они были двухголовым существом. Сейчас продюсеры сидели в богатом кабинете, пили чай. Они даже говорили вместе. Начинает один, заканчивает второй.

– Такое дело. Иван Абрамович остановил твой проект.

И замолчали. И смотрят на Пашу как на бегемота, проглотившего мячик – сейчас задохнётся или потом. Паша встал, не спеша налил в кружку кипятку. Без всякой заварки крупно отхлебнул. Ошпарился, но не заметил.

– А чего это Абрамыч передумал?

– Новая идея. Русские комиксы. Богатыри против вампиров.

– Мультик?

– Киберпанк.

– Эка плющит деда.

– Ты не расстраивайся – сказали продюсеры. – Отвлекись. Хочешь, поехали с нами в Таиланд?

Паша допил кипяток.

– Спасибо, парни. Я дома посижу. Куча других проектов.

Мистика. Лишь вчера придуманная Анна теми же словами отказывала придуманному Паше. Всё написанное всегда сбывается. Хоть садись и пиши фильм-утопию про богатство и успех.

Никаких проектов у Паши не было. Последний мультфильм сдан весной. Полгода ни поклёвки. Ночью Селиванов ходил гулять. Вернулся под утро, мокрым. И целую неделю потом не заглядывал в компьютер. Жизнь не стала хуже, просто лампочка погасла. Он посещал рабочее место, следил в окно за Анной. Спокойно так следил. Будто у них всё уже было, но отгорело, выкипело и улеглось. Паша написал статью для женского журнала о прелестях жизни без амбиций. Призвал читательниц радоваться малому. Ещё пару шуток для стендаперов написал. Он опустился на дно своей карьеры. Стал планировать новую жизнь, в которой вовсе не было никакой писанины. Надо найти нормальную работу. И женщину попроще, постарше, но умеющую печь блины. Может даже, у них будет дача.

Словно бесы пустых надежд, снова позвонили продюсеры. Над их макушками качались пальмы. Пляши, говорят, нашёлся заказчик. Прямо на пляже. Жена губернатора Выдропужской области, Тамара Ивановна, оценила сценарий. Деньги у неё есть, никаких фондов ждать не надо.

– А ей это зачем?

– Может себе позволить.

– Так что, дописывать сценарий?

– Не спеши. У Тамары Ивановны есть пожелания.

– Она хочет в соавторы?

Тимур и Володя переглянулись подозрительно.

– Нет. Автором останешься ты. Но Тамара Ивановна не хочет боевик.

– А что она хочет? Простого астрального секса?

– Почти угадал. Надо всё переделать в любовную драму.

– Какая драма? У нас там взрывы и автоматчики бегают.

– Автоматы сократим.

– Как? Заменим на изящные веера?

– Пашенька, не кипятись. Ты же профессионал. Наоборот, интересная задача. Сделать шедевр, невзирая на помощь Тамары Ивановны. Знаешь принцип работы мозга? Чем больше ограничений, тем лучше результат.

Паша представил, как обе его руки удлиняются, сквозь монитор хватают продюсеров за шеи и душат, душат. Ответив кратко, но ёмко, он закрыл крышку ноутбука. Прошёл час. Продюсеры перезвонили как ни в чём не бывало. Это ещё не всё, говорят. В фильме должна быть реклама сыра. У Тамары Ивановны небольшой сырный заводик под Ярославлем. Называется «Луна».

– Глупое название.

– Тамара Ивановна и сама необычная женщина. Она в детстве мечтала укусить Луну.

– Всё?

– Нет. Герои должны уехать на остров. Оба. И там предаться страсти. Тамара Ивановна хочет больше природы и моря. И пусть всё будет медленно и романтично. Герой сначала влюблён в другую женщину, непременно с клятвой верности. А героине вообще не до замужества. Она устала от житейских бурь.

– Подождите, я запишу.

– Записывай: сыр, остров, природа, клятва верности.

– А я могу поговорить с Тамарой Ивановной?

– Обязательно. Но потом. Сейчас вам лучше порознь творить.

– Нервная?

– Скажем так, подход нужен.

Паша нашёл силы для благодарности. Сказал – «ну, спасибо, мужики». У них тоже работа трудная. Обидчивых уговаривать, от агрессивных уворачиваться.

Паша знает секрет успешных дел. Их надо начинать немедленно. Пока не остыла злость. Не тратя времени на кофе, он сел писать. Будь он мультипликационным героем, сейчас бы у него снова дымилась клавиатура.

…Никто не знал, что она дочь генерала. Думали, просто девушка с вредным характером. В управлении таких по пять штук в каждом кабинете. Пришла из академии. Ноги, талия, грудь – всё сдала на «отлично». Её распределили к другим красавицам, в отдел кадров. Основная задача этого подразделения – украшать собой управление.

В отделе кадров любили Тома Ларсена. Всегда выбритый, надушенный, через раз с шампанским… как такого не любить? Самый загадочный капитан в министерстве, орденоносец, герой каких-то тайных операций. Девушки выстраивались в очередь для поцелуев в щёки.

Хельге он сразу не понравился. Корчит Аполлона. Он назвал Хельгу лапушкой и цветочком, в то время как она в первую очередь профессионал. Раздражение девушки было усилено унизительным распределением. Она училась на следователя. А её отправили к каким-то курицам, личные дела перебирать. Сказали, в следователи переведут потом, однажды, может быть, если место освободится. Это всё папа. Он хочет внуков, а Хельгу считает капризным ребёнком. На папу Хельга сердилась умеренно, сквозь дочернюю любовь. А вот капитана Ларсена возненавидела. Явный же карьерист и прохиндей. Орден наверняка через постель добыл. К тому же и капитан видел в Хельге красивое дитя. Она же чувствовала себя акулой на страже правопорядка.

Талант следователя Хельга обратила против капитана. Других целей пока не было. Сложив вместе факты из рассказов, девушка установила: каждая из работниц отдела кадров хоть раз видела его голым. И он их тоже. Ни одна из женщин при этом не считала себя жертвой начальственного произвола. Наоборот, все они продолжали млеть. Их покорность и бесхребетность возмущали. Где их женская гордость или хотя бы жадность! – считала Хельга.

– Разве вы не видите, он вас не уважает! – сердилась новенькая. Сотрудницы растерянно улыбались. В конце концов, напуганные яростью Хельги, они согласились ненавидеть капитана заочно. Но снова таяли, едва он ступал на порог.

Говорят, он обладал феноменальным нюхом на опасность. Пережил сотню перестрелок, при этом ни сам, ни его бойцы не пострадали. Но в отделе кадров нюх капитану отказал. Он принял новенькую за очередную клушу. И наговорил комплиментов. И получил в ответ автоматную очередь из гневных обвинений.

Никогда ещё капитану не удавалось стать негодяем так легко. Раньше нужно было стараться. Затащить кого-нибудь в постель, даже пообещать жениться. А потом внезапно вспомнить о долге перед другой женщиной. Лицемерно предложить дружбу и свободу. Только после этого его начинали ненавидеть. А тут сразу, да ещё с такой силой.

Том Ларсен не обиделся. Он понимал, каково это, быть женщиной. Сложно сохранить равновесие, если телом управляют одновременно гормоны, луна, подозрительность, любовный зуд, мораль и противоречивые заповеди журналов «Glamoyr» и «Voque».

Дружбу с новенькой Ларсен отложил до лучших времён. Лучшие времена, однако, не наступали. Равнодушные ловеласы бесили Хельгу ещё больше.

Однажды в кабинет капитана вошёл серый человек в сером костюме. Сказал, что его зовут Серж, попросил помощи с одним пустячным делом. Ларсен пустился скромничать в ответ.

– Вы что-то напутали. Я лишь мелкий клерк. Занимаюсь хозяйственной частью.

– Мне вас рекомендовали как человека могущественного, с широкими связями.

– Кто рекомендовал?

– Я бы не хотел здесь произносить имён.

Серж показал глазами на стены, имея в виду, видимо, подслушивающие устройства. Тогда Том встал и сказал холодным голосом.

– Извините, у меня никаких секретов от Родины нет. Если вам больше нечего сказать, то прощайте.

И тоже обвёл глазами стены, с тем же самым выражением, что и посетитель.

– Что ж. Очень жаль. Видимо, я ошибся, – сказал Серж и положил на стол бумажку. Там было написано карандашом:

«Улица Елизаветинская, 16, кафе «Попугай», завтра, в 14-00. Закажите кофе, если всё в порядке, или чай, если вы не один».

Убедившись, что капитан всё прочёл, посетитель скомкал записку, попрощался и вышел. Наверняка до выхода успеет сожрать, шпион хренов, – подумал Том.

В кафе «Попугай» было пусто. Ларсен взял кофе и сел за столик в глубине, подальше от окна. В два часа Серж не пришёл. Том допил кофе и собрался уже выходить, когда в кафе вошла женщина. Она направилась к капитану, на ходу стягивая перчатки.

– Здравствуйте. Вы Том Ларсен?

Он поднялся и церемонно поцеловал женщине пальцы. Уселись. Женщина изложила суть дела. У неё есть магазинчик, в магазинчике нарушения. Налоговый инспектор завёл дело, договориться не удаётся. Так вот, не может ли капитан помочь замять дело? Женщина будет крайне признательна. В разумных пределах, конечно.

– Что за нарушения-то? – спросил Ларсен.

– Двойные накладные.

– Ну так штраф заплатите.

– Инспектор штраф не хочет, требует закрыть магазин и дело передать в уголовную полицию. Говорит, суммы большие.

Том Ларсен посмотрел на женщину пристально. В таких ситуациях положено пристально смотреть. Запыхавшаяся от спешки, растерянная, пальцы чуть дрожат.

– Неужели вы не смогли с инспектором договориться? С вашим-то обаянием.

– В том-то и дело. Я подала ему надежду на интрижку, а он потребовал полноценных отношений. Знаете, мужчины в страстях бывают необузданны.

– А вчера, это кто ко мне приходил?

– Муж.

Женщина опустила голову. Вот-вот заплачет.

«Вот подлецы, до чего хорошо играют. Целый роман сплели. Неужели настоящих артистов нанимают?» – так подумал Том.

– Ну, так что? – спросил он. Женщина положила на стол конверт. Том взял конверт – не пальцами, салфеткой, – и бросил себе в портфель. Тут же из кухни вылетели трое в хороших костюмах, обступили, показали удостоверения. Светятся от счастья.

– Бюро по предотвращению коррупции! Оставаться на местах! Это ваш портфель?

– Триста-двадцать-три, – ответил Том не кстати, но очень отчётливо.

Приглашённый им отдел криминальных расследований просил, чтобы команда к атаке была членораздельной.

С улицы, из грузовичка с надписью «Услуги сантехника», посыпался спецназ. Не франты в костюмах, а грубые, настоящие, в тяжёлых ботинках. Они ворвались, опрокидывая стулья. Положили на пол и борцов с коррупцией, и их артистку. Только Том остался сидеть нога на ногу.

Капитан с удовольствием изложил свою версию дознавателю.

– Поняв, что намечается провокация, я обратился за помощью в соответствующее подразделение.

– Почему не обратились в бюро по предотвращению коррупции?

– Ну, откуда ж мне было знать, что намечается взятка. Думал, вдруг убивать будут.

– Есть за что? – сощурился дознаватель.

– А кто ж их знает. У них фантазия прекрасно работает. Хотя до вас им далеко, конечно.

У Хельги от гнева темнело в глазах. Только законченный негодяй мог так ловко выкрутиться. Всё было рассчитано. В Бюро служил сокурсник, бывший поклонник. Вместе они написали просьбу проверить капитана Ларсена. Дескать, есть признаки нечистоплотности. После позора, пережитого работниками Бюро, заговорщикам устроили выволочку. Потому что Ларсен – гордость полиции. Нашли кого подозревать. Почему гордость – так никто и не сказал. Хельга считала, кроме числа соблазнённых, никаких других заслуг у Ларсена быть не может.

Капитан меж тем пожаловался на Хельгу. Устно. Просил не наказывать, только поговорить. Сказал, проходу не даёт. Почти домогается. Девушке пришлось месяц посещать психолога. И в личном деле Хельги появилась запись «склонность к образованию сверхценных идей». Психолог сказала, не уберёт запись, пока девушка не прекратит свою разрушительную деятельность. От себя же тихо добавила, что понимает Хельгу. Капитан многим нравится. Но страсти надо уметь смирять.

Не иначе как для полного унижения Хельгу вызвал и сам Ларсен. К себе в кабинет. Девушка явилась, влепила пощёчину и вышла, ничего не объяснив. Капитан остался очень доволен этой оплеухой. Радостно, даже с какой-то нежностью он потирал щёку и хихикал до самого вечера. Его расстроило бы равнодушие, но до такого Хельга не додумалась.

Поняв, что мир настроен против правды и помощи не будет, Хельга решила действовать сама. В академии её хвалили. Она умная, цепкая как бульдог, настоящий следователь. А если захочет, то очарует хоть бетонный столб. Подозрительные факты собирались без труда. Например, Том не интересовался своей зарплатой. Пил при этом дорогие напитки, жил в роскошной квартире. Его навещали бизнесмены в спортивных штанах и с золотыми цепями. Хельга за один такой костюм давала бы от трёх до семи без права апелляции. Ещё капитан Ларсен садился за руль нетрезвым. Дорожная полиция возила его домой, грозила пальцем – и все.

Было ясно, это гнойная язва на чистом теле полиции. Но ни документов, ни свидетельств не нашлось. К тому же из личного дела капитана были удалены материалы за все годы, когда страна воевала с бандитами.

Уровень допуска к засекреченным данным зависел от должности сотрудника и приказов начальства. Но сами допуски выписывал отдел кадров. Во имя добра и процветания Хельга пошла на преступление. Подделав пропуск, она проникла в ту часть архива, куда даже мыши боятся заходить. Она нашла историю знаменитой ГПП. Узнала страшные вещи. Захваты заложников, допросы с применением спецсредств и даже расправы без суда. И заправлял этой, по сути, бандой, капитан Том Ларсен. Дело своё он сделал, но как!

История Группы Профилактики Правонарушений читалась как роман. Сражение в Липовке, связь с Исааком Зайцем, создание агентурной сети и кульминация – штурм санатория «Море». Всё, о чём Хельга боялась мечтать, капитан пережил наяву. И этот великий негодяй ходил по управлению как ни в чём не бывало, пряча под пиджаком свои чёрные крылья.

На следующий день Хельгу вызвал генерал Лаас. Велел садиться. Цвет лица у генерала был темней обычного.

– Что ты делала в архиве?

– Искала материалы на Ларсена.

– Ну и?

– Он преступник.

– А ты?

– Как ты можешь сравнивать! Я лишь прочла его дело. А он людей убивал!

Генерал Лаас покряхтел.

– Ларсен выполнял приказ.

– Чей?

Генерал показал глазами на люстру. И продолжил.

– Он неприкасаемый. А твой поступок… Вот бланк, пиши заявление.

– О чём?

– Ты увольняешься по семейным обстоятельствам.

– Папа!

– Это лучшее, что я смог выторговать.

– Папа! Это нечестно!

– Есть альтернатива. Меня увольняют с понижением, тебя судят за попытку разглашения и угрозу национальной безопасности.

– Да кто судит-то?! – взвизгнула Хельга. Генерал снова показал на люстру.

– Нас спасло только то, что они тоже не хотят шума.

Генерал положил руку на плечо дочери.

– Ты поняла меня?

Хельга молчала.

– Ты поняла меня?

– Я заполню бланк у себя. В отделе. Всё равно вещи собирать.

…Она не пошла в отдел кадров. Она пришла к капитану. Шипела на него. Говорила, что не сдастся. Рано или поздно правда выплывет. И тогда ему конец. А он спокойно так:

– Вам сейчас сделать кофе, или вы ещё поорёте? Лучше же, если кофе горячий…

И тогда Хельга бросилась на Тома с кулаками. Её учили драться в академии. При удаче она могла бы даже нос кому-нибудь сломать. Но капитан оказался вёртким. Он мгновенно обездвижил нападавшую и прижал к столу. По ощущениям, пальцы его были выкованы из стали. Лишь чуть усилив сжатие, он бы перерезал ей запястье.

Хельга извернулась и плюнула. Попала ему на щёку. Он наклонился и вытер лицо о её блузку, где-то в районе лопаток.

– Сволочь!

– Дура!

– Гад!

– Истеричка!

– Убью тебя!

– Люблю тебя!

– Пусти!

– Успокойся, тогда отпущу. Слушай, какая ты костистая на ощупь!

Хельга билась сначала как львица, потом как птица, потом как рыбка. Наконец обессилела и заревела. А этот бездушный, бесчувственный упырь утешал и гладил её по голове.

Выходить в коридор с унизительно красными глазами невозможно. Пришлось долго сидеть с ним в кабинете, глотать кофе с коньяком. Поскольку спешить некуда и вообще теперь идти некуда, согласилась с ним поужинать. Теперь уже всё равно.

В ресторане капитана знали. Принесли такой Савиньон Бланк, что пришлось задержаться. Этот порочный человек жил приятной жизнью. К ночи Хельга решила, раз мир не хочет становиться лучше, незачем и стараться. Даже наоборот, Хельга тоже погрязнет в пороке. И пусть всем будет хуже. Или лучше. Некоторые вина странным образом разрушают в женщине логику, но усиливают решимость.

Ларсен сказал, что не надо было ходить в архив. Спросила бы, он сам бы всё рассказал. Месяц они ходили по паркам, как старшеклассники. Проводы до дома с целомудренным поцелуем руки на прощанье, цветочки при встрече, кафе-мороженое, опять парки, улыбки, пять звонков в день, долгие взгляды. Вот и всё, что позволяли себе эти взрослые люди.

Капитан доказывал, что никакой он не кобель. Хельга тоже что-то доказывала, хоть и не взялась бы это сформулировать. За неделю до Нового года капитан заметил вскользь, что собирается праздновать один. Буду, говорит, дома сидеть. Устал чего-то. Хельга промолчала. Ждала продолжения.

Он добавил, ему с ней удивительно легко. Если найдётся время заскочить, он был бы очень рад. Посмотрела бы, как живут капитаны. Хельга ответила, что пока не знает своего новогоднего расписания. Возможно, получится. И, конечно, у неё всё получилось.

Хельга отметила с удовольствием отсутствие женских маркеров в интерьере. Квартира просторная, окна огромные, но занавесок нет. В углах пыль, но центр выметен отлично. Вымытую посуду капитан запихивал в шкаф, возможно, ногой. Всё неловко и оттого вдвойне прекрасно.

Хельга стала первой женщиной, получившей ключи от этой берлоги. И уж Хельга сразу повесила занавески. Чтобы всякий понимал, территория занята.

Том Ларсен с радостью находил её следы. Вдруг одежда в шкафу сложена. Щётка не валяется как ей удобно, а висит на гвоздике. Чашки переставлены из сушилки в шкаф. Причём не просто кучей (это же чашки!), а с какой-то марсианской логикой, картинками к зрителю. Будто кто-то посмотрит, прежде чем взять. На подоконнике появилась пальма. Обувь, одежда, коробки, бельё – все вещи стали выстраиваться в шеренги, будто тоже закончили полицейскую академию. Распределение вещей по цветам оказалось дороже принципа их доступности. Каждую эту глупость капитан готов был расцеловать отдельно.

Том расслабился, поправился, купил телевизор. Спать стал крепко и даже похрапывал. Но проснулся однажды в холодном поту. В квартире кто-то был. Чужие люди вошли, и этот трогательный момент Ларсен упустил. Очень тихо он потянулся к шкафчику с пистолетом. Резкий голос сказал:

– Не надо шума. Просто поговорим. Включи свет.

Том включил ночник. В кресле сидел председатель комитета по обороне генерал Лаас. Зачем пришёл и как умудрился сесть, не скрипнув – не понятно. А может, и скрипнул. Всё-таки постоянная женщина разжижает мозг. Хельга тоже проснулась, села в кровати. Она понимала только то, что надо прикрыться. Занавесилась одеялом до подбородка и ну моргать на генерала.

За спиной военного стояли два мордоворота. В управлении их капитан не видел. Видимо, армейские. Генерал Лаас молчал. Мимические мышцы он отключил ещё в молодости, по долгу службы. Но сейчас выглядел особенно бесстрастно. Это значило, что дела плохи. Том, насколько мог, сохранял невозмутимость. Нашёл брюки, стал надевать. Не хватало ещё, чтобы его тащили через двор в трусах. А дело, судя по гостям, именно к этому идёт.

– Господин генерал, как-то вы внезапно. Что там? Ктулху проснулся? Варвары напали?

Военный не ответил. Перевёл взгляд на девушку. Даже не взгляд, а ствол огнемёта.

– Собирайся. Домой поедешь.

– Ну папа!

– Папа? – повторил капитан с интонацией, подхваченной из женского сериала. – Это твой отец?

– Я хотела сказать, но времени не было.

– За три месяца ты не нашла времени на слова: «Я генеральская дочь»? Это же всего три слова!

– Вообще-то, это секрет. Был.

– Господин генерал. Можно я вас тоже буду папой называть? Тут такие дела… Мы с Хельгой…

– Никаких «мы». Хельга возвращается домой. А господин капитан, согласно программе защиты свидетелей, отправляется куда ему скажут.

Том похолодел. Конец всему. Занавески вдруг показались основой мироздания. Без них жить не хотелось. Комната закружилась, по стенам поплыли синие пятна. Голова сделалась пустой и лёгкой. Так же пусто и легко, наверное, смотреть в чёрные дула расстрельной команды. Том мог бы кинуться и задушить генерала. Мордовороты сработают быстро, зато потом сразу темнота и никакого «потом».

– Я поеду с ним! И вообще, какая такая программа?

Не спрашивая разрешения, генерал закурил.

– Душа моя, посещение архива заметили. Не только мы, увы. Мою дочь они не тронут. Я всё-таки не мальчик.

Генерал скрипнул зубами, будто всё ещё говорил с дураками, желавшими трогать его дочь.

– Так вот, нас не тронут. А весь личный состав ГПП решено спрятать. Были и более радикальные предложения. Но у нас, слава всевышнему, демократия. Поэтому будут созданы новые личности. И где-то в провинциях появятся новые люди.

– Я поеду с ним!

– Не поедешь! – сказал генерал твёрдо.

– Не поедешь, – сказал капитан печально.

– Интересно, что же меня удержит?

– Девочка моя, он отправится в глушь. Каким-нибудь сторожем. Ты захочешь сбежать, года не пройдёт. А сбежать будет нельзя.

Хельга вскочила, стала ходить по комнате, ежесекундно подхватывая сползающее одеяло. Мордовороты оживились. Им бы хотелось, чтобы Хельга не справилась, но девушка попалась ловкая.

– Это всё из-за выборов? Они боятся?

При слове «они» и Хельга показала на люстру. «Это у них семейное» – подумал Том. Ей никто не ответил. Хельга повернулась к Ларсену.

– А ты? Разве не хочешь, чтобы я поехала с тобой? Отвечай! Что молчишь?

– Не хочу.

– Таа-ак. Почему?

– Папа прав.

Генерал закашлялся.

– Господин капитан! Попрошу…!

– Да какая теперь разница. Папа прав. Я знаю места, в которых живут эти свидетели под защитой. Какой год! Ты сбежишь через неделю. Не хочу тебя мучить. Тем более не хочу видеть твой дымный след.

– Не годится. Назови лучшую причину.

– Что ж, изволь. Я тебе изменил. Вчера, в два часа.

Тут дочь генерала, сам генерал и даже мордовороты вытаращились на Тома.

– Спроси у папы. Он наверняка за мной следил.

Генерал хмыкнул неопределённо. Потом кивнул. Хельга села на кровать, спиной ко всем.

– Кто она?

– Старая знакомая. На день в город приезжала. По старой памяти не удержался.

С минуту ничего не происходило. Потом девушка встала. Открыто, уже не стесняясь наготы, прошла по комнате. Мордовороты опустили носы. Капитан проводил её взглядом. Так же, наверное, Орфей смотрел вослед Эвридике. Хельга взяла со стула свои тряпочки, вышла из комнаты.

– Куда меня сошлют? – спросил Том негромко.

– На остров Муху. Начальником отделения.

– Это за то, что я совратил вашу дочь? Или правда дело в старых грехах?

Генерал неопределённо покачал головой. Вернулась Хельга. Тонкая, волшебная. Ни трусов, ни колготок, только пальто на голое тело. Не глядя на отца, обратилась к Ларсену.

– Скажи, зачем ты это сделал?

– Не знаю.

– Тебе было хорошо с ней?

– Мне было с ней плохо.

– Тебе меня мало?

– Я дышу тобой.

– Тогда зачем?

Капитан пожал плечами.

– За тем же, зачем прыгают с моста. Происходящее между нами невероятно. Такого быть не может. Ты сказка, сон. Как в тебя поверить? И видишь, прав был. Такое не может длиться долго. Вообще не может длиться.

Генерал поморщился. Хельга села на кровать, подвернув под себя ногу.

– Послушай. Скажи, что ошибся. Что это худший твой поступок. Что сделал так от неверия в наше счастье. Я выпью мозг, съем твою печень, буду истерить трижды в день, никогда не прощу и не забуду. Но я останусь!

Капитан вместо ответа наклонился, уткнулся лицом в ступню девушки. И так замер. Мордовороты заулыбались. Им явно нравилась их опасная работа. Генерал фыркнул.

– Сопли с сахаром. Оденься как надо и пойдём. Жду тебя в машине. Десять минут на прощание. И кстати, никаких переписок или звонков. Если не хотите осложнений, конечно.

Генерал поднялся с шумом. Сопение, скрип кресла, тяжёлые шаги – целый спектакль. Суровый, но добрый отец покидает разгромленный вертеп. Совершенно непонятно всё-таки, как он умудрился сесть в кресло без единого шороха. Кивнул мордоворотам, те нехотя пошли за шефом.

– Мы должны что-то придумать – сказала Хельга.

– Обязательно придумаем. Моя печень дождётся твоих зубов.

– Ты же наврал мне про измену?

– Конечно, наврал.

– Чтобы я осталась?

– Да.

– В следующий раз я не буду проверять через спутниковый навигатор твоё враньё, а сразу прибью тебя. Чтобы впредь неповадно было.

– Смотри же, ты обещала.

– Тебе придётся уехать?

– Не представляю, как этого избежать. Но я что-нибудь придумаю. Сначала сделаем вид, что покорились, потом начнём друг к другу бегать, как восьмиклассники.

Хельга посмотрела на дверь.

– Он будет следить за нами.

– Не сомневаюсь.

– Сколько ты можешь меня ждать?

– Разумеется, вечность.

– Надо поточнее. Это сколько в годах?

– Лет пять. Но хотелось бы уложиться в год. Потом начну тайно приезжать к тебе. А ты – ко мне. Тоже тайно. А потом уже и явно.

– Если я буду страдать с нужной силой, а ты будешь вести себя как полный импотент, он смягчится за полгода.

– Моя мученица! Только ты уж страдай повыразительней! Без тебя ничто не имеет смысла.

– А если ты не будешь вести себя как импотент, я приеду с папой и мы вместе оторвём тебе смысл твоей никчёмной жизни.

На этот диалог у влюблённых ушло три минуты. Оставшиеся семь минут они целовались. Выходя, Хельга обернулась.

– Так хорошо всё было! Надо же было испортить! Зато не скучно! Всё, пока. Люблю тебя!

И выпорхнула.

Сыр

Ларсену пришло в голову, что генерал пошутил. Просто захотел вернуть дочь таким диким способом. Отцы дочерей бывают странными. Однако утром капитана не пустили в управление. Начальник охраны лично вышел к проходной и всё объяснил. Генерал Лаас велел не впускать.

– Так и сказал?

– Не совсем. Вот точные слова. Через пять минут после вашего входа в управление он лично натянет мой зад на мигалку и в таком виде будет ездить по городу. Не было похоже, что это аллегория или юмор.

– Но у меня там вещи! Набор для педикюра! У меня отрастают адские копыта, мне надо их пилить каждый день!

– Господин генерал сказал, вам всё передадут вместе с компьютером.

Вещей капитан не дождался. В хозчасти сообщили: шесть коробок и компьютер отвезли в полицейское отделение острова Муху. Там уже ждут прибытия нового начальника. В опустевшей своей квартире Том отключил воду, газ и электричество. Вынес мусор. Ключи отдал соседу. Сосед спросил, можно ли пустить в квартиру родственницу. На выходные. Племянница из деревни. Том кивнул.

– Когда будете с племянницей скакать, держитесь левого борта кровати. На правом ямы в форме одного дорогого моему сердцу зада.

Сердечное нытьё немного унялось. Капитан не прочь был доказать, что может любить. Не вообще, а именно одну женщину, достаточно долгий срок. Хельга пришла к схожей мысли. Ей тоже хотелось испытаний и счастливых слёз в награду. Оба втайне надеялись на чудо. Их чистая любовь заслужила скорейшего доступа к пороку. Тем более папа очень добрый, если с ним перестать разговаривать. А если ещё и плакать, то самые стальные папы плавятся и текут куда надо. Для ускорения процесса Хельга обещала звучно рыдать по ночам. Так, чтобы отец слышал. Наверняка же он может повлиять на решение люстры. Том сказал, есть вероятность, сам генерал и подсказал люстре идею ссылки. Значит, может подсказать и отмену.

Посмотрел свои новые документы. Он больше не капитан Том Ларсен. Он теперь штаб-сержант Хуго Пруст. Унизительно.

Автобусное путешествие по Тихим странам невыносимо в трезвом виде. Только отъехали, карманная фляжка закончилась. Том подошёл к водителю, потребовал остановиться у магазина и дождаться. Иначе, сказал, застрелю. И подмигнул.

Литр виски ускоряет время, но не улучшает пейзаж. Лес, поля, всё плоское как ладонь и такое же скучное. Иногда только дорога выбегала на берег, а уж с морем любой пейзаж прекрасен.

Парома Ларсен не запомнил. На место службы он прибыл готовым ко всему, кроме ходьбы. Его встретил капрал размером с крупного лося. Свежий воздух и здоровые продукты – основа успехов в животноводстве, подумал Ларсен. Взгляд капрала светился.

– Приветствую, господин штаб-сержант. Хорошо ли доехали?

– Угу.

– У нас запланирован ряд мероприятий…

– Угу.

– Но мы их, наверное, отменим?

– Правильно.

– Не нужна ли помощь с ужином?

– Скажите честно, капрал, где я?

– На острове Муху.

– А вы читали Данте, капрал? Там восьмой круг ада вот точно так же выглядит. Темно и холодно.

– У нас в участке Данте нет. Только устав.

– В уставе тоже должно быть это описание. Кстати, устав тут очень уместен. Даже органичен.

…Кликнув на помощь прохожего, капрал зафиксировал сержанта в вертикальном положении. Нести тело в контору смысла не было. Тома долго тащили до какой-то сторожки и там оставили на топчане. Раздевать не решились.

Ларсен проснулся в темноте. Не понимал, ночь ли это, каземат или слепота. Он помнил встречу на автовокзале и чьи-то крепкие лапы. Куда его сдали на хранение и где сейчас встречавшие ангелы – непонятно. Ларсен встал, выставил перед собой руки, пошёл осторожно, но всё равно бился о препятствия деревянные, иногда железные. Бранных слов при этом избегал. Многие только в чистилище и начинают добродетельную жизнь. Нащупал включатель, со стоном огляделся. Деревянный дом в северном стиле. За окном темнота, абсолютно чёрная краска. Скорее чтобы согреться, чем из любопытства, Ларсен пошёл изучать свой каземат. Два помещения. Которое с кроватью, соответственно, спальня. А которое с краном, это универсальное, – кухня, гостиная, прихожая, немножко склад. Ещё в доме была душевая, отгороженная от унитаза кокетливой занавеской. Если открыть душ, из трубки наверняка пойдёт снег. За душем ещё банька, в ней можно хранить скоропортящиеся продукты.

Дом роскошней собачьих будок. Настоящая однокомнатная квартира, хранилище мирового холода. Ларсен надел всю наличествующую одежду, залез под одеяло, чуть согрелся и заснул.

Утром за стеной перекладывали тяжести. Когда тяжести падали, дом вздрагивал. «А хоть бы там медведь пришёл, не встану», – решил Том. Потом подумал, вдруг Хельга приехала. И сразу пошёл смотреть. Вчерашний капрал загружал дрова в печь. С ним трудно поверить, что где-то в мире есть нежные дамы, эспрессо и шёлковые пижамы.

– Как спалось, господин штаб-сержант?

– Благодарю. У вас чудесный воздух.

– Это да. Море вокруг. Источник кислорода.

Том стал приводить в порядок одежду. Капрал старался не глядеть на его голые ноги. Провинциальные представления о целомудрии.

– Простите, не запомнил вчера вашего имени…

– Михкель Сакс.

– Да, Михкель. Тут должны были привезти мои вещи.

– Так точно.

Михкель показал мешки в углу. Том вытащил пакет, в нём оказалась форма. Отвратительный китель штаб-сержанта. Надел, внутренне рыдая.

– Послушайте, Михкель. А чья это халабуда?

– Это служебная квартира. Тут жил капитан Саар.

– А где теперь капитан?

– Уехал.

Ларсен подумал, что это самый короткий рассказ о бывшем руководителе. Короче мог быть только жест.

Ноги быстро теряли чувствительность, того и гляди застучат как копытца. Хотелось вернуться под одеяло и там уже дождаться весны. Но нельзя. В следующем пакете нашёл носки и брюки. С другой стороны, чем быстрей замёрзнешь, тем раньше всё закончится.

– Стесняюсь спросить, – крикнул капрал, – а ваша супруга, она позже подъедет?

– Я не женат!

– Простите?

– Не женат, говорю!

Вместо слов поддержки, которые можно бросить издалека, капрал пришёл весь. Остановился в дверях. Майор решил, что дело в каких-то патриархальных устоях. Здесь, видимо, мужчин женили насильно, в детстве. Не было понятно до конца, капрал расстроился или завидует. Ларсен решил объясниться на всякий случай.

– Ну-ну, дружище. В столице, видите ли, жизнь кипучая. Всё как-то не до того. Но, может быть, здесь, у вас, найду себе невесту? У вас ведь есть милые доярки? Или пастушки? Где они сейчас, спят под снегом?

Разрядить обстановку не вышло. Капрал покачал головой и вернулся к дровам.

Руководить полицией острова Муху не очень трудно. Есть много приятных моментов. Во-первых, в отделении тепло. Есть кофе и кипятильник, два условия возникновения жизни. Во-вторых, к обеду встаёт солнце и светит до самого полдника.

Полицейский Михкель рассказал о делах. Этот второй его рассказ тоже не был длинным.

– Тихо тут, – сказал он. И замолчал.

– Ну, а преступления? Правонарушения?

Скорей жестами, чем словами, Михкель рассказал следующий триллер. В прошлом году у мальчика пропал велосипед. Ребёнка допросили и вот что выяснили. Родители отказались покупать новый велосипед, пока работает старый. По внутренним мальчиковым расчётам, износить велик можно было за несколько поездок вокруг света, но времени на это не было. Тогда преступник внёс транспортное средство в лес и там оставил. Островитяне за день нашли пропажу. Родители ремнём вложили в ребёнка уважение к старинным видам транспорта. Всё.

– Как всё? А убийства? Ограбления?

Капрал разочарованно развёл руками. Он и сам был бы рад, но нет. Островитяне ужасно законопослушны. Прям раздражают этим. Из области финансовых махинаций было событие. Однажды на полу в магазине нашли купюру в двадцать евро. Местные сказали, это не их. Вспомнили, заходил один турист. Пришлось звонить в порт, останавливать паром. Деньги вернули, туриста пожурили.

– Теперь всё? – догадался Том.

– Теперь всё, – ответил сержант. Ему самому было стыдно за такую неинтересную жизнь.

– А вы в людей стреляли? – спросил Михкель.

– Стрелял, – признался Ларсен. Капрал вздохнул с восторгом.

– Можно, я вам чаю сделаю?

– Нет, спасибо. Чай я уже пил.

Полицейский участок маленький. На этом острове все дома маленькие. Даже мэрия куда меньше других мэрий. В участке стол, два стула и решётка для преступников. Ключи от клетки Михкель сразу не нашёл, но обещал однажды найти. Судя по натёртым до блеска нарам, капрал проводит в клетке сиесту. Был ещё шкаф той же модели, что и кухня в доме Ларсена. Только тут вместо тарелок папки, отчёты об отсутствии событий. Пустота на острове умела размножаться и порождать новые формы пустоты.

– А чем вы обычно занимаетесь? – спросил Том. Михкель стушевался. Он натренировался спать по двадцать часов в сутки, но стеснялся своих достижений.

– Слежу за порядком, – сказал капрал. – Провожу профилактические беседы. Иногда осмотры.

– Очень хорошо. Просто отлично. Оставьте номер телефона и отправляйтесь следить и беседовать. Если вдруг я позвоню, а вы окажетесь дома, так и знайте, я не буду сердиться. И ещё, напишите мне адреса всех местных ресторанов, кабаков и других мест повышенного социального напряжения. Я должен их осмотреть.

– Чего писать-то? У нас есть одна столовая. По вечерам она же кафе. А если свадьба, то ресторан.

– Не густо. Как называется?

– «У Анри».

– Хозяин француз?

– Местный. Андрис Зиверс.

– А магазины?

– Супермаркет есть. На площади. Мы мимо шли.

– Хорошо, оставьте ключи от служебной машины и нарисуйте, как доехать. И можете быть свободны.

– Господин штаб-сержант, пешком будет быстрей.

– Допустим. Всё равно, нарисуйте маршрут и идите. И ключи от машины оставьте.

– Господин штаб-сержант, у нас нет машины.

– Как это?

– Она есть, но не заведётся.

– Давно не заводили?

– С лета. Да вон она!

Михкель показал на сугроб за окном.

Ларсен прокашлялся.

– Хорошо, Михкель. Приходите завтра с лопатой, будем заводить.

– А островок тот ещё! – сказал майор, оказавшись на улице. Он быстро добрался до своей будки. Домик выстыл до состояния ледяной избушки. Одному сидеть в нём жутко. Тишина такая, будто мир залит парафином. Том натаскал дров, набил до отказа печь. Разжечь не получалось. Если бы не фляжка с техническим спиртом, кем-то забытая в прихожей, Ларсен бы замёрз и больше не мучился. Мысль о гибели не вызвала ужаса, что само по себе было ужасом.

Утром откопали машину. Ни осмотр мотора, ни удары сапогом по колесу, ни изысканная ругань результата не дали. Приехал кузен Михкеля на тракторе, привёз провода и огромный аккумулятор. И будто весной повеяло. На панели приборов загорелись лампочки.

– Дефибриллятор! – сострил Том.

– Не дефибриллятор, а пускач! – поправил тракторист.

«Пятнадцатый век, иронию ещё не изобрели», – подумал Ларсен.

Из-под капота вылетели искры, потянуло дымом. Чихнув, машина задышала, глазки её загорелись. Чищенных дорог на острове две. Одна по кругу вдоль берега. Вторая делит остров пополам, соединяя центр с паромной переправой. При виде парома застучало сердце. Так стучит, наверное, у заключённого при виде напильника.

Ларсен подъехал к шлагбауму. Ему открыли, не спросив билета. Том въехал на паром, вышел на палубу. Скоро паром отчалил от пристани. Через два часа, без опозданий, выпустил на берег всех, кому в этот день захотелось сбежать.

Пьянея от лёгкости побега, Том покатил в столицу. Триста километров. Три часа до Хельги, нормальной еды, до ярких огней и чистых тротуаров. Сам факт побега есть признак любви. Том представил, как назовёт генерала папой, а тот не рассердится. Скоро позвонил телефон. Номер не определился.

– Том… То есть штаб-сержант Хуго Пруст слушает!

– Думаешь, я шучу? – спросил генерал.

Ларсен едва не слетел с дороги.

– Господин генерал…

– Заткнись и слушай. Ты возвращаешься на Муху и больше так не делаешь.

– А если нет?

– Тебя встретят на въезде в город. Тюрьма была бы лучшим выходом, но тюрьмы я тебе не обещаю.

И бросил трубку. У генерала на острове были и глаза, и уши, и даже вкусовые сосочки, возможно. Туча в небе сложилась в огромную дулю. Зная возможности генерала, Ларсен не мог утверждать, что это не случайность. Он остановился, вышел, походил вдоль обочины. Вдохнул полную грудь холода. Потом вернулся в машину и поехал назад, на остров Муху. Там воткнул машину в сугроб и вошёл в домик, как каторжанин в камеру.

…Если человек разговаривает с печкой, это ещё не сумасшествие. Другое дело, если печка начинает отвечать на вопросы. Из пяти тысяч островитян никто не сравнится в обаянии с этой железной тумбой.

Ларсен выключил телефон, перестал ходить на работу. Ровно в полдень он выбирался из дома, чистил снег. Потом приходил Михкель. Как бы за поручениями, на самом деле проверить, не замёрз ли начальник. Ларсен составлял сержанту план работ – принести, например, пельменей из магазина. Или стиральный порошок. И всё. Он впал в апатию. Глядел в окно, читал книжки. Снова чистил снег, стирал, готовил. Научился растапливать печь силой мысли. Тренировал умение спать, организм как мог сопротивлялся. Скоро явь и сон стали путаться. Снился Михкель, Хельга, снег и какие-то размытые лица.

Из всех видов стихий Том Ларсен любил разве что женщин. А ветерочки, облачка, ручейки и цветочки считал уделом идиотов. Но когда в марте выглянуло солнце, он не выдержал. Вышел на улицу и гулял минут сорок или даже час. Обошёл окрестности, порадовался таянию снегов и потолстевшим почкам. Тома не удивляло обилие заброшенных домов. Удивляло, почему не все они заброшены, почему люди не все разбежались, с таким-то климатом. Том надеялся, эта его зима на острове Муху останется единственной.

Вечером заметил свет у соседского дома. Кто-то ползал под окнами, подсвечивая телефоном то окна, то двери. «У нас зреет уголовка!» – обрадовался Ларсен. Взял полицейский фонарь и пошёл разбираться.

Увы. Вдоль окон ходила девица. Никаких признаков криминальных намерений. В полицейских сводках такие выступают жертвами. Светила телефоном, потом телефон сел. Не удивительно. Женщины пользуются зарядкой только в крайнем случае и никогда про запас. Она гладила рукой подоконники, опрокидывала горшочки и вёдра. Ясно было, ключ ищет. Прощупала стены и дверь, вновь вернулась к подоконникам.

– Может, он в снег упал, – сказал Том.

Она вскрикнула резко. Том даже подпрыгнул.

– Тьфу, дура, испугала. Ты чего орёшь?

– А чего вы подкрадываетесь?

– Ну прости, в другой раз повешу себе колокол на шею.

Том прощупал снег под окнами, но ключа не нашёл. Уйти теперь было нельзя. Мы в ответе за тех, кому по дури взялись помогать. Пришлось звать девицу к себе. Она пошла, но боялась всего. Темноты, звука шагов, а особенно – своего спасителя. Попросила телефон, отправила кому-то прощальное СМС. Наверняка любовнику, от которого же сюда и сбежала. Не знает, что если и есть на острове безопасное место, то оно там, где Том.

Уложил её на своей кровати, потратил чистое бельё. Сам спал в холодной бане. Утром путешественница потребовала отвести её на море, сунула несколько монет. После моря водил её в магазин, подарил свои дрова и кофе. К вечеру Том согласился с арабскими запретами на самостоятельное перемещение женщин в пространстве. Всё-то им надо, и всё не так. То вода не льётся, то, наоборот, затапливает, печь у них сначала не горит, а потом иди туши, чтоб не было пожара. И не так уж плохо было зимой, когда никто бестолковый не лез с разговорами.

Её звали Анна. Чем-то она похожа на самого Тома. Тоже непутёвая, несчастная, неприкаянная. Том сначала злился, потом простил её и даже взял у Михкеля колбасы и сыра на угощение. Пришёл к Анне, а там любовник приехал. Средней руки бизнесмен, считающий себя королём. Том не прочь был бы набить ему морду просто так, в честь встречи. Но достаточного повода не случилось. Любовник пошипел да и уехал. Том подарил колбасу, Анна расплакалась. Что творится в женских головах – непонятно. Кто вообще от колбасы плачет?

На следующий день, в восемь утра, Том подумал – как же хорошо и тихо.

В десять подумал, – а вдруг она печь растопить не сможет?

В полдень – что как начальник полиции он обязан проверить состояние дел в соседнем доме.

В двенадцать пятнадцать она сама пришла.

– Хуго! – говорит, – Хуго!

Том не привык откликаться на это имя. Сидит, слушает. Она кричит сквозь дверь:

– Хуго, я знаю, вы дома. Возможно, вы не привыкли столько общаться, тогда простите, но у меня дело важное. Можно я войду?

И вошла. И опять говорит:

– Вот вы местный. Вы вчера сыр приносили. Очень понравился. Вы сами его делаете?

– Не думаю, что мой сыр вам бы понравился. Более того, я горжусь тем, что не делаю сыр. Это мой вклад в мировое добро!

– То есть не вы?

– Да вы сообразительная!

Анна уселась, стала объяснять.

– Хочу научиться делать сыр. Открыть сыроварню. Буду возить его в город. Маленький такой бизнес. Ночью как представила, аж ноги свело, так захотелось. Вдруг это моё призвание?

– Ноги могло свести от холода. От призвания сводит другое. Бред тоже, кстати, на морозе усиливается.

– Хуго, мне нужна информация. Кто готовил тот сыр? Я пойду в ученицы.

– Мне этот сыр дал капрал Михкель Сакс. Даже если это конфискат, всё равно найдём чей. Сакс очень аккуратно всё записывает.

В центре острова дома стоят вплотную. Получается городок. Представьте, театр, декорации к «Снежной королеве». Вот так же выглядит центральная часть острова Муху.

Анна пришла в восторг:

– Боже мой, какая архитектура! Сказка!

Ларсен смотрел туда же, но видел лишь подгнившие балки и старые крыши. И опасные для граждан сосульки. На площади перед ратушей резвились дети. Завидев Тома и Анну, пустились наутёк. Молча, что для детей не характерно.

– Куда это они?

– Сообщать родителям о вашем приезде. А может, просто проголодались.

Капрал Михкель Сакс сказал, что сам сыр не варит. Варят его родители и тётя. Но лучший на острове сыр готовит губернатор. Бруно Сепп. Вот он как раз выходит из ратуши. Капрал показал за окно.

Анна тут же выбежала. Том остался в участке. Анна вернулась, затараторила.

– Ну вы идёте? Быстрей, вы должны меня представить.

– Кто б меня представил, – буркнул Том.

Анна опять убежала. Пришлось тащиться следом. Даже бежать, что для этих мест дико. В таких городах ничего не происходит, спешить некуда и опоздать невозможно.

– Господин мэр! Господин мэр!

Мэр, он же губернатор, выглядел интеллигентно. Ровесник Тома. Но выглядит свежее. Животик прикрывает дорогим костюмом. Посмотрел синими весенними глазами и приятно улыбнулся. Том заговорил, уже не путаясь в легенде.

– Меня зовут Хуго Пруст. Штаб-сержант полиции. Добрый вечер. Хочу представить вам мою соседку Анну. Она мечтает жить на этом острове, грезит сыроварением.

Том хотел добавить, что на острове сумасшедших умственные патологии Анны не будут заметны. Но сдержался. Губернатор поцеловал Анне руку и в глаза смотрел дольше, чем положено при первом знакомстве. Он обратился к Тому, но всё равно глядел на Анну.

– Я заходил к вам под Новый год. Поговорить не удалось, у вас был творческий кризис.

Том смутно припомнил картину, где он во хмелю был кем-то недоволен. И как раз под Новый год.

– Простите великодушно. Надеюсь, я вам не угрожал?

– Вы как леопард, никогда не угрожаете перед броском.

– Простите.

– Ничего. Но поздравлять я вас больше не приду.

– Обещаю перевоспитаться.

– Раз уж мы встретились, приходите сегодня ко мне на ужин. Будут сыры, и ещё сыры. Для голодных – рулька с капустой и суп. Надеюсь, вы не заняты?

Обычно вечерами Том Ларсен мысленно выл на Луну. Поход в гости мог стать приятным разнообразием. Да ещё в компании с Анной. Губернатор в деталях описал дорогу к своему дому. Поклонился Тому слегка, Анне чуть ниже.

За столом губернатора собралась местная аристократия. Пастор, сельский доктор, управляющий отделением банка, директор школы и хозяин лесопилки. Все с жёнами. А жены, в свою очередь, с пакетами. Сам мэр холостой. Общительный пастор успел шепнуть Тому, что спрашивать об этом не стоит. Тяжёлый вопрос.

Тут-то и выяснилось, что Хуго Пруст – начальник полиции. Анна всплеснула руками. Целый штаб-сержант. Присутствующие выразили уверенность, что повышение не за горами. На пенсию можно выйти целым лейтенантом. Аппетит начальника полиции всем понравился. А также искренность. Он честно сказал, что не собирается отвечать на вопросы, пока не поест. Доктор отметил, больной организм не мог бы жрать так много и с такой радостью. Здоровая полиция – лучшая защита от хаоса.

– Чтобы победить хаос, его нужно сначала найти, – заметил Том. Мало кто понял этот тонкий комплимент.

Тому встречно понравился простой и честный гастрономический стиль островитян. Холестерин здесь считали источником силы, подсчёт калорий – признаком духовной нищеты. Есть овощи не возбранялось, как не запрещалось, например, грызть ёлочные игрушки. Но приличная еда та, которой можно топить печь. Том заедал свинью бараном и отбивные чередовал с котлетами. Очень вкусно.

– А не выпить ли нам вина? – сказал хозяин, ни к кому особо не обращаясь. Согласовано, как рыбы в стае, гости произвели перемену блюд. Подали вино, сыр, хлеб и мясо, на этот раз копчёное. Всё самодельное, никаких магазинных подделок. Получился голландский натюрморт.

Аристократы обсуждали неких Хаттуненов, позорящих остров. У них и дети балованные, и калитка не крашена. Но главное, Хаттунены готовят невкусный сыр. В отличие от этих Хаттуненнов, присутствующие готовили замечательный сыр. Любой из гостей объявлял громко, что хочет попробовать вот этот сыр. Отрезал тонкий ломтик, жевал, объявлял продукт великолепным. Другие гости тоже пробовали и соглашались. Некоторые требовали признать сыр божественным. Требовали автора. Тот смущался, вставал, краснел и пересказывал рецепт. С точки зрения Ларсена, сплошная тарабарщина. Куда-то сыворотка, сычужный какой-то фермент, бактериальные инвазии. Но присутствующие понимали, о чём речь, восхищённо кивали головами. И так по кругу. Когда очередь дошла до Ларсена, он решил соригинальничать, сравнил чей-то сыр с французским. Он сказал:

– Очень похоже на знаменитый Реблюшон, производимый в регионе Савойя, что лежит в предгорьях Альп и в дословном переводе значит «второй раз доить корову».

Не снижая темпа, майор пересказал историю сыра Реблюшон, прочитанную только что в телефоне, под столом. Идея казалась отличной. Но присутствующие набычились. Том совершил бестактность. Может даже, оскорбил.

– Сын мой, – заметил пастор голосом, каким добрые психиатры говорят с буйными идиотами. – В основе французских сыров лежат гордыня и маркетинг. Мы же готовим из любви и молока. Чувствуете разницу? Вы, кстати, сами варите сыр?

– Я, признаться, так себе кулинар. Бутерброды делаю отличные, но это потолок. Зато я неплохой полицейский. Рассказать, как мы брали банду Райво Одноглазого?

– В другой раз. У вас там кровавые детали, а тут женщины. Попробуйте лучше вино, приготовленное нашим дорогим хозяином. Чистая амброзия. Но осторожно! Ноги могут отказаться выполнять ваши приказы.

Присутствующие заулыбались. Алкоголики-теоретики. Они не знали, из каких сражений Том Ларсен выходил победителем, какие жидкости сдавались перед его решимостью.

Островитяне разглядели в штаб-сержанте заблудшего пса, хромого и косоглазого. Больше ни о чём не спрашивали. Том Ларсен ел, пил. Не в кухне, как дальний родственник, но и не со всеми вместе. После очередного бокала вспомнил Хельгу. Она там, изящная, умная. Подруги, бары, беседы о кино и музыке. А он тут, в диких снегах, среди напыщенных болванов. Варвары! Какое испытание во имя любви? Зачем? Любить всегда надо здесь и сейчас, а не за триста километров.

Анна, напротив, всем очень нравилась. Весёлая, остроумная. И всем восторгается.

– Это же настоящее! Неповторимое! Невероятное! – говорила она.

Нехорошая волна поднялась в майоре. Ему захотелось довести до греха всех, абсолютно всех жён и девиц этого захолустья. Может, потому островитяне и спрашивают так часто, не женат ли он? Чувствуют демона?

Компания согрелась. Спели несколько песен, потом пустились в пляс. От танцев Ларсен уклонился. Не хотел смущать деревню своим мастерством. Анна, напротив, танцевала охотно и очень красиво. Наверное, занималась где-то.

Ларсен решил уйти, не прощаясь. Ему не нравилось, когда его не любят. Пока искал пальто, ввалился не в ту дверь, напугал дочку мэра. Чудесное создание. Снежная королева в юности. Не просто светловолосая, а будто источающая свет. В комнате торшер, часы в углу, кресло и диванчик – капитану до мути захотелось такой же дом, с такой же комнатой и такой же дочкой. Девочка сидела спиной, стригла ножницами икебану. Слишком занята, чтобы обернуться.

– Папа? – спросила она.

– Насколько мне известно, ещё нет, – ответил Том.

Тут она вскочила, обернулась быстро, как положено при испуге. Ангелок. При ней кто угодно почувствует себя птеродактилем.

– Простите, нас не представили. Хуго Пруст. Штаб-сержант. Начальник полиции.

– Кира. Вы что-то хотели?

– Я домой хотел. Но заблудился. Ищу гардероб.

– Пойдёмте, покажу.

Кира шла впереди. Качала бёдрами, как взрослая. Сказочная принцесса, дочь дракона. Вот она стоит уже, пропуская его на улицу.

– Не заблудитесь?

От малейшего проявления заботы мужчины тают. Если это дочь, интересно, как выглядит жена мэра. Том стукнул себя по лбу. Вспомнил, что страшно любит Хельгу.

Анна занялась промышленным шпионажем. Это тяжелая работа и вредная для фигуры. Например, Анна спросила пастора, какой сычужный фермент тот использует. Правильней было спросить, что это вообще такое, сычужный фермент. Но не хотелось выглядеть дурой. Поэтому спросила – какой.

Пастор ответил, это тонкий вопрос. Если Анна согласится зайти, выпить чашечку кофе, пастор непременно расскажет. Зашла на кофе. Жена пастора как раз накрывала стол. Позвонил мэр, пастор сказал, что Анна в гостях, обсуждаем сычужный фермент. Точней, собираемся обсуждать, готовимся пока, греем суп. Будем рады, если господин мэр присоединится. Потом присоединился банкир. Потом директор школы.

Единственное, что узнала Анна о сыроварении острова Муху, тут любой вопрос перерастает в трапезу, потом в танцы. Единственное пока достижение – мэр разрешил ей продавать сыр на ярмарке.

Это было весело. Анна надела три слоя одежды и чувствовала себя пышной селянкой. Ей вдруг понравились грубые шутки. В соответствии с новым образом, она даже хохотать стала иначе – громче, счастливей, запрокидывая голову.

Когда вдруг на ярмарке появился Роберт, Анна растерялась. Он совсем не из этой жизни, пришелец в дорогом пальто. Она-то теперь от сохи, за ней силы природы, а он – городской дрыщ. Будет знать, что на нём свет клином не сошёлся. Роберт, конечно, уговаривал вернуться. Многозначительно обещал перемены. Анне хотелось ехать с ним. И хотелось остаться тут. Под утро решила ни от чего не отказываться, а просто совмещать. Заснула совершенно счастливой.

Паша

Снова звонили продюсеры. Тамара Ивановна хочет девочку. Говорит, дети в кино – символ чистоты и источник юмора. Паша схватился за голову.

– Зачем девочка! Куда я её дену!

– Тамара Ивановна обещала племяннице карьеру актрисы, – говорят продюсеры. – Отказать нельзя.

– Но в детях ничего смешного нет. Особенно в чужих.

– Старик, так надо.

– А можно я поговорю с Тамарой Ивановной?

– Вы разругаетесь, мы останемся без проекта.

– А сырный завод?

– Сырный завод тоже хочет, но потом. Мы и так бьёмся. Знаешь, как трудно с ней спорить?

Продюсеры прислали фото Тамары Ивановны. Паша согласился. Губернаторша похожа на бетонный куб, не сразу поймёшь, куда тут говорить аргументы.

Иногда Паша ненавидит женщин. И с ними невыносимо, но и без них невозможно. От них никакой помощи и бесконечность непонимания. Сначала мама, потом жена. Обе врывались, шумели, требовали принести им пользу. Сходить в магазин или пропылесосить что угодно. Им плевать, есть там пыль на самом деле. Просто иди и пылесось, идиот ленивый. Хорошим выходом было бы бросать в женщин пачки денег. Но у Паши никогда не было пачек. Всё как-то россыпью, в мелких купюрах.

Селиванов завидовал крупным писателям. У Стивена Кинга, например, есть чердак. Он запирается, включает тяжёлый рок и не слышит женских закидонов.

Другой писатель, вроде бы Смит, устроил себе в саду сарай с окнами-бойницами. И стрелял горохом во всё, кроме подноса с обедом. У Паши никогда не было ни сада, ни подноса.

Борис Акунин исторические романы писал во Франции, детективы в Англии, а документалистику в Испании. Очень удобно. Говоришь жене, что едешь писать детектив. Она привычно собирает швабру, тряпки, пылесос, молоток, картины, которые Акунину надо срочно развесить в Англии. Приезжает мешать работать, врывается, а там никого. Он уже во Франции. Или в Испании. Не угадаешь. Пока найдёшь, полромана написать успевает, гад.

Диккенс имитировал шизофрению. Говорил, что персонажи книг видны отчётливей семьи и везде за ним ходят. Как-то за обедом он потребовал выйти вон, обращаясь к пустому стулу. Сказал, тут сидит девочка и плохо себя ведёт. Конечно, к такому человеку страшно врываться с тряпкой или требовать путешествий.

Женщине не объяснить, зачем ты сидишь перед экраном, если из системного блока не высыпается мгновенная польза. Сначала Паша разъехался с мамой. Потом от него самого ушла жена. Теперь он снимает однушку в спальном районе. Пиши сколько влезет. Вот только вдруг перестало писаться. Воображение уснуло. Слова растерялись, предложения не складываются. И ещё, заказы кончились.

Полгода Паша таращился в пустой монитор. Текст не шёл. А потом появилась Анна. Паша придержал для неё дверь в подъезде, потом поднимался за ней по лестнице. Три этажа старался не смотреть на попу, оказавшуюся перед ним волею судеб. Они улыбнулись друг другу, обнаружив, что живут на одной площадке. И всё. В тот же вечер Селиванов накатал тридцать страниц. Немота отпустила.

Потом эти её пробежки в трусах. Будем называть вещи своими именами, это трусы. А в вечер, когда соседка зашла за солью, родилась удачная сцена встречи принцессы и великана. Её вставили без купюр в известный мультфильм. Предыстория такая: принцессу похитили вымогатели, великан ограбил вымогателей, принёс домой мешок, нашёл в нём девушку. Вытряхнул из мешка на пол.

…Принцесса поправила причёску и топнула ножкой.

– Вы совершенно не умеете похищать. Мне, вашей правительнице, за вас стыдно.

Великан сел на пол, уставился. Девочка погрозила пальцем.

– Вот вы меня в мешок засунули. А должны были нести на плече в открытом виде, чтобы у птиц и зверей от жалости разрывались сердца. И ещё, надо было связать меня и вставить кляп. Но не туго, а так, чтобы я могла грустно стонать. Вы что, не читали сказок?

Великан растерялся. Сидя на полу по-собачьи, он почесал ухо, как огромный пёс, задней лапой. Принцесса всплеснула руками.

– А кто это у нас чешется как собачка? Разве здесь есть собачка?

Великан вскочил, огляделся, зарычал.

– Где собачка?

– Правильно. Здесь нет собачки. А только хорошие мальчики.

– Где мальчики?

– Успокойтесь. Вы ужасно дикий. Для мужского характера это плюс, а для интерьера минус. Завтра будете пылесосить в порядке самообразования. Ничего, теперь я здесь. Мы купим занавески и всё исправим. Сейчас начинайте обо мне заботиться так, чтобы я захотела вас поцеловать.

– Чего?

– Вот глупый. Без моего поцелуя вы останетесь чудищем. Но поцелуй надо заработать. Можете начать с приготовления завтрака для принцессы. Меню вы должны чувствовать интуитивно. Хотя, судя по убранству дворца, можете и не почувствовать. На всякий случай намекаю: смузи и кокосовое мороженое нравятся многим принцессам. Украшать поднос лучше розой. Надеюсь, у вас есть розы?

…Кажется, это называется сублимация. Если бы Анна сейчас ворвалась, потребовала занавесок и путешествий, Селиванов был бы счастлив. Пусть бы даже она закатила скандал. Персональную истерику, посвящённую только ему. И никаких тебе высоких брюнетов и крепких шатенов. А Тамара Ивановна – дура! Девочек ей подавай. Откуда, как на остров могут проникнуть девочки?

Том снова скис и даже запил. Он, наоборот, хотел в город, но его не брали. Не рады были ему и в деревне. Весёлая соседка мелькнула вспышкой. После неё ещё темнее стало.

Из запоя вывел дверной звонок. Том и не знал, что у калитки есть кнопка. Если нажать, в доме зазвонит. Том выглянул в окно. Пока он спал, остров подменили. Снег растаял. Вместо него бурые листья, старая трава, но сверху – новенькое солнце. На улице был другой мир, грязно-бурый, с морями-лужами и ярким светом. У калитки кто-то топталось. Невысокого роста, плохо различимое за оградой. Оно и звонило, видимо. Дорожка к калитке залита была водой, холодной и мокрой на вид.

– Не звоните больше! Я уже встал! Входите! – крикнул Том.

Калитка открылась. Пришла Кира. В резиновых сапожках, вся яркая, в куртке и без шапки. Снегурочка. Всё красивое кажется хрупким. Пока Кира балансировала по лужам в сторону дома, Ларсен успел испугаться, что девочка поскользнётся: упадёт, вымокнет, заболеет, поранится.

– Вы почему без шапки? – спросил вместо «здрасте».

Кира отмахнулась.

– Мне срочно нужна ваша помощь.

Девочка вошла, огляделась с сомнением.

– У меня уборка! В другое время здесь намного чище! – наврал Том. Зачем-то ему хотелось казаться лучшим человеком. До Киры он считал, такого быть не может.

– Так вот, вы же начальник полиции?

– Так точно. А вы весна?

– Почему это?

– Ну, растаяло, солнце. И вы пришли. Всё сходится.

Кира умеет быть очень серьёзной.

– Послушайте. Я не ребёнок. И у меня серьёзное дело.

– На всякий случай, единорогов не существует. Дедов Морозов тоже, хотя это сложно бывает доказать.

– У меня пропал попугай.

– Даже не знаю. Может, улетел?

– Конечно улетел. Он же птица. Будь у вас крылья, вы бы тоже улетели.

– Ох, Кира. Не представляете, как точно вы сформулировали мои проблемы.

Раньше Ларсен избегал детей. Он и с людьми-то бывал неловок. А дети – гипертрофированные люди. Они не бывают равнодушны, только рады или недовольны. Игнорировать их бессовестно. Орать на них плохо. Правду им не скажешь, но и врать им невозможно.

– Скажите, Кира. А вы пробовали обратиться к капралу Саксу? Мне кажется, поиск попугаев соответствует его профессиональному уровню.

– Капрал не подходит. Он толстый и неловкий. Он все ветки обломает и сам убьётся.

– Не понял, откуда в нашей истории появились ветки?

– Нам же надо будет лезть на деревья.

– Нам?

– Ну хорошо, вам.

– Мне???

– Одевайтесь, надо срочно идти, пока он не погиб!

– Послушайте. Даже если я вскарабкаюсь к нему, дальше-то что? Как его хватать?

– Скорее всего, он сам пересядет на вас.

– С чего вдруг? Раньше на меня попугаи не садились.

– Вероятность – 50/50. Или сядет или нет. Надо пытаться.

– А какова вероятность упасть?!

– У вас же профессия такая, вы должны любить риск.

Здесь очень бы пригодилось умение Тома закрывать уголовные дела, даже не открывая их. Но Кира игнорировала бюрократию. Она ждала действий. Ей не скажешь, «мы начнём следствие, будут опросы, зайдите через месяц!» Не найдя причин не заниматься спасением попугая, Ларсен полез за спортивным костюмом.

Деревья острова Муху плохо приспособлены для восхождений. Берёзы и клёны хотя бы просматриваются насквозь. Хуже всего дубы. На многих с осени остались листья. Кира считала, что попугай может за ними прятаться. Хорошо бы влезть и осмотреть. Ещё хуже сосны. Нижние ветки где-то на девятом этаже. Обнимая их стволы, Ларсен говорил каждый раз «только бы не здесь».

– Я бы всё-таки поселилась на дубе. На месте попугая, конечно, – сказала Кира. Ларсен вздохнул, обошёл очередное дерево, ткнул ботинком. Подпрыгнул сантиметров на десять. До места, где можно было бы зацепиться, оставалось три мужских роста или пять детских.

– Чутьё охотника подсказывает, здесь дичи нет, – сказал Ларсен.

– Попугай не дичь.

– Считаете его певчим?

– Он просто душа компании.

– Весёлый и ест не много. Отличный друг.

– Вы заговорили про еду, – заметила Кира. – Хотите прерваться на обед?

– Хотя бы посидеть. Для этого подойдёт любая скамейка, – сказал Ларсен и повёл Киру в ресторан «У Анри». Заведение оказалось открыто. День грозил из хорошего сделаться прекрасным. Вот что бывает, когда делаешь добрые дела без надежды на успех.

– Что-нибудь для мозгового штурма. И быстро, у нас там попугай гибнет, – сказал Ларсен официанту. Принесли мороженое и стейк, широкий, как палуба авианосца. Минут десять спасатели унимали аппетит. Потом разом откинулись. Мысли стали стройней и логичней, настроение улучшилось.

– Думаю, Жакоб попал в чужую квартиру. Он как ласточка вылетел и не нашёл пути назад.

– Надеюсь, он попал к добрым и сытым людям. В подобных случаях следствие обращается через прессу. Пиши объявление! – сказала Ларсен.

– Почему я?

– Ты умная, а я ещё не доел!

– А ошибки?

– Ошибки пригодятся. Поймут, что ребёнок писал, сжалятся.

Ларсен затребовал у официанта бумагу и карандаш.

…Совсем не просто в нескольких строках описать попугая. Текст должен быть простым и ярким. Нужно точно описать черты характера и привычки. Чрезмерно хвалить нельзя. Полюбят по описанию, не отдадут. В результате вышел пронзительный опус. Вот он:

Пропал попугай с хохолком. Просьба вернуть за вознаграждение. Советуем не доверять его обаятельному виду. Характер сварливый, кричит по ночам. Нуждается в дорогом лечении от заразной болезни.

Это Кира добавила от себя.

– А если спросят, чем болен? – спросил Том.

– Чума. Или холера. Чтоб наверняка отдали.

– Мне кажется, хватило бы обещания денег. Ничто так не побуждает к доброте, как жадность!

Кира запомнила это мудрое замечание, но переписывать не стала. Она знала своего попугая со времён, когда он был голубым яйцом. Уже тогда Жакоб был обворожителен. Девочка готова была прожить с ним всю его жизнь, но он улетел.

Немного поспорили о том, клеить ли объявления на мусорных контейнерах. С одной стороны, там людно. С другой – обидно для улетевшего. Кира не хотела бы читать рассказы о себе в таком месте. Ларсен считал – результат дороже предрассудков.

Первое объявление прилепили на самый полный, а значит, и популярный контейнер. Второе – на двери магазина. Потом украсили столбы. Майор велел возвращаться домой и ждать.

…Том был чрезвычайно собой доволен. Служебное рвение проявил, девочке подарил надежду. Он немного знал о попугаях. Но уверен был, следствие окончено. Весь следующий день он наводил порядок. Не как обычно, лопата и мешки. Очень аккуратно. Пришлось завести тряпку для пыли, а многим вещам придумать места хранения. И не зря. Утром вернулась Кира. Принесла печенье. Стали пить чай. В разговоре Том избегал слов «белый», «хохолок» и «перья». Кира рассказала, как провела время в разлуке.

Раньше за ужином папа шутливо тыкал в Жакоба вилкой, называл пирожком. Попугай смешно убегал. Ирония и юмор украшали семейные ужины. Теперь даже спагетти проскальзывали с трудом. В первый день они с папой ждали звонка. Но звонила только бабушка.

В десять вечера, когда осталось в отчаянии помыться и лечь спать, позвонили Хаттунены. Папа убежал в том трико, которое Кира считает позором. С собой взял клетку, попугайские игрушки и банку орехов, и кошелёк для выражения благодарности. Так в дом вернулся попугай.

Было ясно, у него стресс. Он сам не свой от увиденного за стенами. На имя не реагировал, не хохотал, не играл с колечком. Попугай прилетел к Хаттуненам, живущим на другом краю острова, в деревне с названием Молокозавод. Они бы хотели оставить себе такого ангела, но совесть и папина сотня победили их любовь к прекрасному.

Утром приехала бабушка. Осмотрела беглеца и сказала:

– Кажется, это не наш попугай.

– Как ты можешь! Он же слышит! – Кира всплеснула руками. Бестактность родных её поражала.

– Это точно Жакоб! – сказал папа. – Увидев меня, он посмотрел вот так!

Папа изобразил любящий взгляд. Кира и Бабушка решили, что папе не стоит играть в театрах. Спать легли счастливыми. Но утром Кира увидела Жакоба на шкафу. А в кухне встретила ещё одного Жакоба. Их родной оказался женщиной. Всё это время он сидел в шкафу на яйцах. Теперь у них два попугая, но потенциально их число бесконечно.

Беременная вернулась в шкаф. Дома запрещено шуметь, чтобы не беспокоить будущую мать и не вызвать преждевременные роды. Папа ищет положительное в жизни с двумя попугаями.

– Что говорит?

– Говорит, один попугай собеседник, два попугая – бразильский фестиваль.

– А ты что думаешь?

– Я сосчитала. Если они начнут плодиться, через пять лет у нас будет сто двадцать восемь попугаев.

– И что? Кто будет их расстреливать? Начальник полиции?

– Помогите вернуть попугая Хаттуненам.

– А папа?

– Он стесняется.

– Я тоже стесняюсь.

– Как вам печенье?

– Вкусно.

– Сама пекла. Хаттуненам надо объяснить, что разбрасываться попугаями – жестокость. Вас они послушаются. Мне поехать с вами?

– Ни в коем случае. Присутствие детей на полицейской операции исключено.

– Вы собираетесь стрелять?

– Там посмотрим, – сказал Том и мрачно поглядел в сторону Молокозавода.

Сферический мужчина в вакууме только ел бы и спал. Он может всё, но не хочет ничего. Женщина наоборот, не может ничего, но хочет всего. Благодаря женщинам, мужчинам никогда не будет скучно. Их надо отвезти на пляж, пожалеть, прикрутить картину к стене, поймать попугая, потом подарить его людям, которые только что от попугая избавились.

По дороге к Хаттуненам майор насчитал четыре вида дождя. Мелкий, висящий облаком, крупный косой с ветром, густой сразу со всех направлений и четвёртый – просто дождь без изысков и характерных особенностей. Через два часа, выбритый и отглаженный, Том Ларсен подъехал к дому жуликов. В машине стояла клетка с попугаем.

Хаттунены такие же, как их дом. Невысокие, крепкие, с глазами-бойницами. Их не сдвинут с места ни дождь, ни ветер, ни штаб-сержант.

– Я к вам с хорошей новостью! Попугай Бруно Сеппа нашёлся! А эта чудесная птица может пожить у вас! Поздравляю!

Хаттунены спрятали руки за спины, как дети, которым суют ненавистный веник.

– Ваш попугай?

– Нет.

– Но Бруно Сепп утверждает, что получил птицу из ваших рук.

Фермеры опустили головы. Будь на дворе восемнадцатый век, уже схватились бы за топоры.

– В результате розыскных мероприятий установлено: воспользовавшись тёмным временем суток, вы подсунули гражданину Сеппу поддельного попугая.

– Вы суньте ему палец, узнаете, какой он поддельный.

– Соседи говорят, это ваш попугай. Вам грозят статьи за жульничество и подлог.

Том достал наручники.

– Руки!

Хаттунен послушно протянул два кулака, каждый с кочан капусты. Ногти на больших его пальцах огромные, выпуклые, заползающие на бока. Один хиромант говорил, что такие бывают у жестоких убийц. Том спрятал наручники.

– Попрошу не покидать остров до окончания розыскных мероприятий, – сказал полицейский. Потом сел в машину и уехал.

Так в отделении полиции острова Муху появился попугай.

– Это кто? – спросил капрал Михкель Сакс.

– Это важная улика. Найди инструкцию по хранению и начинай ухаживать. А мне домой надо.

Только вернулся, пришла Кира. Видно, ждала в засаде. Том обрадовался. Рядом с девочкой солнце ярче светит.

– Отдали попугая?

– Нет.

– Застеснялись?

– Подумал, Хаттуннены мучить будут. Они злые на вид.

– И где попугай сейчас?

– В полицейском участке. Арестован за бродяжничество.

– Попугаев нельзя арестовывать.

– Шучу я. Он знакомится с Михкелем. По глазам вижу, между ними любовь назревает.

– Честно?

– Полицейские детям не врут!

– А кому врут?

– Преступникам. Иногда начальству.

Кира вытащила из кармана длинный леденец. Аккуратно разломила, половину отдала Ларсену.

– Пастор говорит, врать нельзя. Земные неприятности ничто в сравнении с небесными карами за враньё, – сказала девочка. Том усомнился.

– Пастор это тебе лично сказал?

– Всем. На проповеди.

– Хм. А когда следующая проповедь?

– В воскресенье. Придёте?

– Будет весело?

– Точно нет. Но полезно всем, кто нацелен на рай. Вы как?

– Ещё не готов. А кто там будет?

– Апостолы, ангелы, Бог. Херувимы. Лучано Паваротти, надеюсь.

– Да нет, кто в церковь ходит?

– Я всегда хожу, потому что дочь мэра. Другие иногда пропускают. Придёте?

– Приду. Начальник полиции обязан знать всех праведников в лицо.

– Ну тогда до воскресенья!

Кира помахала рукой и ушла. Солнце понемногу убавило яркость.

Путеводитель по острову Муху утверждает: нынешняя церковь построена в восемнадцатом веке. Высота шпиля 22 метра. Предыдущая была поменьше, не такая красивая, она сгорела. До неё ещё меньше и проще, тоже сгорела. Очень пунктуально, раз в сто лет церкви сгорали, освобождая место новой красоте. Путеводитель будто подводит нас к мысли о пользе пожаров.

До церквей здесь молились идолам. Археологи рылись в церковном подвале, обнаружили останки кострищ и деревянные морды. Это значит, земля тут с прекрасной энергетикой.

Мужчины и женщины сидят отдельно. У мужчин чем приличней гражданин, тем ближе к кафедре. В первом ряду мэр, банкир, доктор, директор школы. У женщин наоборот. Приличные дамы сзади. А под самые очи пастора рассаживают юных кокеток или даже проституток. Чтоб сразу пресечь непотребства, если что. Том глубоко понимал это правило. На месте пастора он бы и сам предпочёл видеть постоянно распутных вертихвосток.

Чтобы ненароком не прослыть гулящими, все женщины уселись подальше, у самого выхода. Мужчины наоборот, прошли вперёд. Том отказался от борьбы за уважение и сел поближе к женщинам. Мэр махал рукой, звал в первые ряды. Том сделал вид, что не понимает, помахал в ответ. Тогда мэр сам подошёл.

– Я занял вам место. Почётное, для начальника полиции.

Ларсен переполнился скромностью и смирением.

– Ничего, ничего, я отсюда послушаю. Здесь я не должность, а человек. По числу грехов мне бы сидеть вовсе с той стороны двери, на ступенях – так ответил Ларсен и смиренно опустил глаза.

Вышел пастор, все расселись. Тема проповеди, как на заказ, любовь господа к раскаявшимся грешникам, ибо их путь к вере длинней и жёстче, чем у праведников с рождения.

Том Ларсен старался не пялиться на женщин. Но не мог, всё равно пялился. Четыре месяца воздержания научили его любить любых женщин. Теперь он находил прекрасное и в корпулентных доярках, и в покосившихся от тягот матерях-героинях.

Дамы тоже косились на Тома. Он сразу отворачивался, смотрел на балконы, витражи и расписной потолок. И снова, как бы невзначай – на прихожанок. Они были главной радостью богослужения. Тому нравилось просто наблюдать их. Взгромождая на себя обет целомудрия, он не представлял, какая это тяжесть. Особенно в начале весны, на проповеди. Чувствуя, что падение становится неуправляемым, Том вышел на улицу. Настроение было ужасным.

– Что ж я за человек-то такой? Сходил в церковь и хорошенько там нагрешил, – подумал Том.

Ярмарка

Однажды в субботу майор вышел пройтись. Он добрался до шоссе и замер. От парома к центру ползли машины. Сотни автомобилей, забитых пассажирами. И все приехали на остров.

– Что за инвазия… – пробурчал Ларсен, набирая номер капрала Сакса. – Привет, Михкель. Заряжай пулемёт, на нас напали.

– Это вряд ли. Мы никому не нужны.

– Родина-мать зовёт, говорю! На Муху приехали переселенцы! Много!

– Так ярмарка сегодня.

Оказалось, с апреля по ноябрь на острове проводятся ярмарки всемирного масштаба. По субботам, на площади перед ратушей. На Муху всё перед ратушей. Свадьбы, драки, гуляния. Вот казней не было никогда. Отсечение головы слишком серьёзный праздник, для этого возили в столицу.

Прилегающие улочки быстро заполнились машинами. Островитяне не ропщут, потому что приехали деньги. На площади толпа, какой в столице не бывает. Ларсен ввинтился в это облако, стал ходить вдоль рядов, улыбаясь и кивая в обе стороны.

Вот чем можно торговать на острове, где в избытке только ветер и камни? Но островитяне исхитрились, они имитируют изобилие одними только корнеплодами. Картошка, морковь, свёкла, какая-то репа, лук, редис. Сырое и запечённое, многое в тесте, тысяча видов пирогов и запеканок. Из наземной еды яблоки, огурцы, капуста.

Бананов нет, зато колбас целые джунгли, с лианами и вертикальными побегами. Горные массивы из копчёностей, рыбных и мясных. Жирное, сухое, с перцами и травами, на разных дровах. В недрах острова, оказывается, есть такие драгоценности, что ни угля, ни нефти не надо.

Для дегустации отрезали кусочки, какие в иных ресторанах считаются обедом. Поймав прохожего, продавец угощал так, чтобы человек не смог идти дальше. Если тут не купит, пусть и нигде не купит, считали торговцы. Ларсен согласился попробовать листик ветчины. Потом другой, для сравнения. Потом у соседа, чтобы понять разницу. Не пройдя и трёх шагов, он стал икать. Улучив момент, выскочил в соседний ряд. Там варенье и разносолы. Том усугубил состояние маринованным чесноком и черемшой. Покачиваясь, пришёл в молочные ряды. Тут всё было иначе.

Сыроделы на острове Муху считались элитой. Мясо – это просто. Засунул в коптильню, вытащил и съел. Каждый может. Приготовить же сыр – это искусство, наука и магия. У суетных людей молоко никогда не створаживается, например. У нечестивых сырное тесто болеет и пропадает. Только у отрешённых и чистых помыслами монахов может получиться. Такие подвижники на острове были. Каждый из них готовил на свой лад и вкус. Сыры мягкие, твёрдые, с корочкой и без, солёные, сладкие, копчёные, похожие на творог, с добавками, всех расцветок, от снежно-белых до тёмно-красных и даже синих. За некоторыми сортами покупатели приезжали из соседних стран.

Тут никто не уговаривал пробовать. Если и отрезали лепесток, то прозрачный и невесомый – только на язык положить.

Ларсен не любил сыр. Но поддался общей магии. Туристы ходили по сырным рядам, как Али-Бабы среди сокровищ. Продавцы, напротив, были спокойны и загадочны. Их секреты стоили дороже тайн левитации или превращения свинца в золото. Потому что драгметаллы не сожрёшь, а вот без сыра просвещённый человек оскотинится.

Ларсен завороженно смотрел на этот снежный мир, вдыхал ароматы. Что до запахов, то в иных местах многое признали бы биологическим оружием. Но здесь всё считалось прекрасным. Даже звуки были тише.

Ровно в центре праздника, за самым роскошным прилавком, стояла Анна. Просто милая раньше, здесь она казалась царицей. Том Ларсен стушевался. Он, стрелявший из пистолета по живым бандитам, главный столичный Казанова, остановился перед Анной, не умея даже поздороваться.

Девушка улыбалась покупателю, тощему финскому менеджеру в разноцветной шапке. Менеджер вошёл в раж. Он говорил Анне комплименты. Он считал, что она раньше такого не слышала. Его хотелось застрелить. Сначала скормить ему его головной убор, потом застрелить.

«Да я ревную!» – удивился Ларсен. Эта мысль стала последней здравой в ту субботу. Финн потянулся поцеловать Анне ручку. Ларсен внутренне взвыл и пошёл в атаку. Он отодвинул узурпатора плечом, перебил, сказал «привет» и поцеловал Анну в щёку. Женщина впала в ступор. Зато финн понял – эта принцесса охраняется драконом.

– Ну что? Покупаем? Так сказать, потворствуем слабостям? – спросил Ларсен. И, приобняв финна, поволок прочь от Анны. Болтая ерунду о красотах острова, Том оттянул приезжего метров на двадцать. По пути насочинял советов, где чего купить – и бросил. Всё это заняло минуту. Когда вернулся, Анна уже говорила с новым покупателем, крупным, усатым. Чистый негодяй на вид. Завидев Ларсена, Анна показала толстяку пальчик – подождите минутку! – и сама поспешила к полицейскому. Выбежала из-за прилавка, невысокая, ладная, порозовевшая от холода, прекрасная.

– Хуго, дорогой, – заговорила она быстро, будто эпилептика заговаривая, – я примерно понимаю, что происходит. Уходите, пожалуйста. Я потом вас найду, мы поговорим.

– Ещё чего. Я тут слежу за порядком!

– Я сама послежу.

– Но я…

– Вы мне покупателей перестреляете. Слушайтесь меня! Идите!

Тут произошло странное. Послушно, будто ему сменили программу, Ларсен повернулся и пошёл прочь. Дойдя до конца ряда, обернулся. Анна уже улыбалась немолодой семейной паре. Мозг запечатлел эту картину. Позже видение будет всплывать по поводу и без. Весеннее небо сверху, мостовая снизу. Прилавки, сыры, бутыли с молоком и творогом. И в центре Анна, в молочно-белом народном костюме, в передничке и чепце.

– Расскажи мне, Михкель, про эту вашу ярмарку.

– Если хотите хорошую колбасу, найдите Томаса Мяаге, спросите с чесноком и мятой.

– Нет, не это. Дорого место стоит?

– В картофельном ряду тридцать. В мясном пятьдесят.

– А в сырном?

– Там самое дорогое, восемьдесят.

– А чужие могут торговать?

– Если сыр хороший. Комиссия проверяет. Но чужой сыр ни разу ещё не признали годным.

– Вредничают?

Капрал Сакс сделал неопределённый жест. Дескать да, комиссия субъективна. А с другой стороны, откуда вне пределов острова взяться хорошему сыру?

Следующий вопрос дался Тому не просто.

– А если я решу сыр варить, у меня получится?

– Ваш предшественник, капитан Саар, тоже пробовал. За домом есть погреб, там оборудование осталось.

– Вот кстати, куда делся капитан Саар?

Михкель вздохнул.

– В сумасшедшем доме он.

Михкель вздохнул, подошёл к шкафу, достал из ящика связку ключей.

– Пойдёмте, покажу.

Это Африка круглый год всегда одинаковая. То ли дело остров Муху. Декабрьский или апрельский – совсем разные острова. Зимой – это тюрьма и каторга. Сейчас же, с почками и птичками, Муху казался полным жизни, всяких смыслов и даже перспектив. Предложи вернуться в город, Том ещё бы подумал. У него нашлись планы на эту местность. Предчувствие великих дел влекло майора в погреб за домом.

– А что, Михкель, не возьмётся ли кто из местных обучить меня секретам сыроварения?

– Это вряд ли.

– А за деньги? Приятно же Родину продать по хорошей цене?

– Родину – запросто. Душу тоже могут. Но только не рецепт.

– Чего так?

– Отдать семейные секреты – значит от себя отказаться, от предков, от своего места в мире. Никто не хочет становиться пустотой.

– Вы сейчас на Шопенгауэра похожи.

– Это кто?

– Неважно. А вот соседка моя, Анна. Пошла к мэру в обучение.

– Мэр хитрый. Показал сыроварню, дал на кнопки понажимать. Но самое главное, суть – не расскажет. Если только она замуж за него не согласится.

– Уже предлагал?

– Известное дело. Женщина красивая.

– И что она?

– Думает.

Некоторое время шли молча, наслаждались теплом.

– Послушайте, Сакс. Вот я три месяца жил тюленем, но это не значит, что я тюлень. Почему у меня не получится? Кто-то же сварил сыр в первый раз?

– В первый раз колдовство помогло. Вот у Анны может получиться.

– Почему это?

– Наши говорят, она ведьма. В хорошем смысле. Ей люди покоряются и животные. Она и с молоком справится. Капитан Саар был просто человеком, не смог – вот и сбрендил.

– А что, мэр не боится жениться на ведьме?

– Жить с такой женщиной, конечно, испытание. Но и счастье тоже.

– И что, всё население острова так считает?

– Уж такие мы люди.

Странный остров. Раздражает и притягивает одновременно. Тут сплошные антитезы. Михкель Сакс, например, и туповат, и мудр одновременно.

– А капитан Саар как потерял рассудок?

– На ярмарке. Никто у него не покупал. Так он выхватил пистолет и ну за покупателями гоняться. Насилу повязали.

За три месяца Том осмотрел все берега, рощи и фермы на острове. Но ни разу не заглянул в дальний конец собственного сада. Сначала сугробы мешали, потом времени не было. За яблонями нашёлся погреб с травяной крышей. Больше похоже на нору. Света нет, пришлось светить фонариком. Внутри полки и полки. Здесь должен зреть сыр. За погребом ещё строение, сама сыроварня.

Там медный чан с трубочками, ванна, тазы, кастрюли, вёдра, холодильник, стол ненормальных размеров. На верёвках сушатся простыни. Запах ужасный.

– Сыр мы кое-как продали, на корм поросятам. Деньги перевели капитану. Ему там понадобятся.

На миг майор представил себя сидящим в смирительной рубашке, в пустой палате с решетчатым окном.

– Диспансер хоть приличный?

– В Швеции. Хороший.

Михкель глядел в пол. Не нравилась ему вся эта история.

Перед закатом майор ещё раз обошёл хозяйство. Зажав нос, осмотрел оборудование, залез во все углы. Ничего почти не понял, но странно возбудился. В прекрасном расположении духа он отправился в магазин и скупил весь ассортимент моющих средств. До полуночи тёр, мыл, протирал, но не вычистил и половины. Шарль Перро плохо представлял себе работу уборщицы. Той не хотелось бы сейчас ни балов, ни хрустальных туфелек, ни сексуально активных принцев.

Утром сидел в сети, читал что попало про сыр. Ларсен не обольщался. Вряд ли он станет классиком гастрономии. Но и стыдно не будет. С той же дотошностью, с которой соблазнял девиц и душил бандитов, Том собирался производить сыр. Это новый жизненный этап. Он представил себя остепенившимся, зрелым человеком. Возможно, даже с пузиком. Вообразил, как семья выбежит ему навстречу, когда он, усталый, чего-то там вернется с работы. У придуманной жены оказался лик Анны. Смуглая, восточные глаза. Том постарался приделать миражу лицо Хельги, вышло плохо, изображение размыто. Настроение чуть испортилось. Кто-то другой жил сейчас желанной жизнью Тома Ларсена. Во имя светлого будущего Том пошёл домывать сыроварню.

Рецепты сыров теперь не секрет. Тонкости и нюансы расписаны подробно, любой дурак справится. На форумах говорят, главное аккуратность и терпение. Именитые сыровары набивают себе цену. Знаменитый Август Штерн из Тироля пишет: чтобы сыр получился, нужно забыть отца и мать, забыть себя, самому стать сыром. Очень хороший совет. Тому Ларсену как раз хотелось бы забыть себя. Жизнь сложилась не очень, и ясность сознания скорей раздражала. В третий день новой жизни майор закончил мыть сыроварню. Но от запахов не избавился.

Принцип приготовления у всех сыров общий. Берётся молоко, неважно чьё. То есть важно, но это скорей вопрос маркетинга. Если напишете «из молока горбатого кита» – сыр расхватают и будут требовать ещё. Никто и не подумает, как это кита доили. А если честно укажете, молоко коров Пеструхи и Зорьки, старух с отвисшим выменем, – спрос уменьшится.

Итак, берём молоко какое есть, створаживаем. То есть отделяем вкусный белок от полезной сыворотки. Сыворотку сливаем. Получаем как бы творог. Массу выкладываем в форму с отверстиями – для стекания избыточной влаги. Теперь нужно дождаться, когда сырное тесто достигнет нужного процента влажности. Подсохший сыр сжимают и погружают в рассол на пару недель. Потом выкладывают на полки. Тут нужно холодное помещение. В нашем случае это чулан. Сыр зреет от трёх недель до нескольких лет. Чем дольше зреет, тем он твёрже и дороже.

Теперь нюансы. Для правильной моцареллы необходимо молоко чёрных буйволиц. Что выйдет из молока рябой буйволицы или пегой, энциклопедия не указывает. Сам вопрос, видимо, бестактен. Моцареллу нужно всё время примешивать. И при нагревании, и при отделении сыворотки, и при охлаждении. Тренированные итальянские сыровары месят и месят, голыми руками, без устали. Пока не получится крем. Из него катают шарики и кладут в рассол. Сыворотка от моцареллы очень хороша для приготовления рикотты. Если это кому интересно.

Пармезан готовят в огромных медных чанах. Молоко утренней дойки смешивают с верхним слоем молока вечерней дойки. Добавляют сыворотку, нагревают до температуры человеческого тела. Потом добавляют сычужный фермент, взятый из желудков телят не старше двух недель. Молоко створаживается. Сырное тесто режут на кусочки размером с рисинку. Всё это заворачивают в ткань и раскладывают в формы. Когда сырный круг усыхает с 45 до 38 килограммов, его кладут в рассол на 25 дней. Потом – на полки, как все уже догадались.

Зреет пармезан не меньше года. Каждую неделю круги переворачивают и протирают. В конце инспектор серебряным молоточком стучит, определяя на слух, есть ли трещины. Бракованный пармезан отправляют в Америку. Им всё равно, что в бургеры пихать. Некоторые сорта зреют по три, а то и по десять лет. Грызть такое слишком твёрдо, принято тереть на тёрке.

Десятилетний сыр дороже хорошего коньяка и так же редко встречается в природе. Опытные дегустаторы различают пармезан на летнем молоке и на осеннем. В одних им чудятся орехи, в других грибы и сено.

Том нашёл в сети книгу, написанную неким Франсуа Моро, повёрнутым на сырной плесени. Франсуа знал о плесени такое, чего сама о себе плесень не знала. Начинается книга с общих сведений. Аристотель и Гомер любили сыр, прекрасно разбирались во вкусах и сами его готовили. А Заратустра 20 лет отшельничал, питаясь одним только сыром. И какую доктрину выдумал.

Франсуа Моро скоро переходит к современным плесневелым сырам. Описывая их вкусы, использует музыкальные слова. Тон, ритмика, гармония. Ему слышатся созвучия пикантных пряных нот и стихающее послевкусие. До эпохи пастеризации все сыры были с плесенью. Плесень проще приручить, чем истребить. Сыр, сделанный по старой технологии, непременно заплесневеет. Главное, чтобы росла вкусная пищевая плесень, а не ядовитая марсианская зараза. У каждого сыровара свои секреты. Кто-то готовит исключительно из вчерашнего молока. Кто-то доит корову два раза за вечер и только молоко второй дойки пускает в дело. Синий рокфор делают из любого молока, но хранят в специальных морских гротах, заливаемых в прилив. Там выживает только один вид плесени, невообразимо вкусный. Чтобы не поранить эти синие побеги, сыр Рокфор режут специальной «рокфорезкой». Франсуа переживает от того, что сейчас всё пастеризуют, все бактерии убивают, а плесень добавляют искусственно. То ли дело в средние века. Всё было с настоящей гнильцой и оригинальной тухлятинкой. И плесень тогда была – не чета нынешней.

Она бывает белая, красная и синяя. Причём красная – это та же белая, только омытая много раз вином или морской водой. Некоторые моют сыр сидром, виноградной водкой или кальвадосом.

В сыре Марой сразу два вида плесени. Оба растут густым кустом. Перед употреблением куст надо стричь и счищать щёткой, смоченной в морской воде.

Сыр Эпуас моют водкой по специальному графику с учётом лунных циклов. Поэтому цвет сыра скользит от розового снаружи до коричневого внутри. Бри Нуар просто весь розовый. Привычный нам Камамбер… (Для кого это он привычный? – думает Том) погружают молодым и незрелым в сидр на 15 дней, чтобы придать вкус фруктов. А если погрузить в кальвадос, выйдет Камамбер де Кальвадос. Красноватый и острый. Его потом обваливают в сухарях. Для сравнения Пон-л’Эвек сам по себе красный, а плесень на нём белая. Картины абстрактного импрессиониста Марка Рокто выглядят так же и стоят примерно столько же. Знаменитые сыры Куломье и Нефшатель, вы удивитесь, это тот же самый Бри! Только другой формы.

Увлекшись повествованием, Франсуа забывает себя. Речь его становится бессвязной. В ней всё меньше фактов и всё больше названий. Он уже не рассказывает, он поёт с присвистом. А иногда бьётся в припадке.

Савойский Реблюшон и пиренейский Рокамадур козий Кротен де Шавиньон, Кер де Шевр, Шеф-Бутон, Робиола Бра, Дом Блан, Эксплоратер, Гаперон, Дрё а оа Фей, Гале де Бигор, Бурсо, Шаурс – вот то, что должен попробовать приличный человек, если не хочет считаться дикарём.

Но! Настоящий эстет, интеллигент и гуманист с большой буквы Г не должен умирать, не отведав сыра с чёрной плесенью. Эта плесень ядовита, её надо счищать полностью. Такие сыры не экспортируют. Интеллигенты и гуманисты жрут на месте весь урожай. Найти название такого сыра – вот домашнее задание для читателя – интригует Франсуа.

В конце книги автор даёт таблицу вкусов. Вот они. Землистый, пышный, маслянистый, без примесей, приятный, цветочный, ароматный, фруктовый, ежевичный как Реблюшон, сливовый как Комте, душистый, козий, с ароматом сена, травянистый, насыщенный, мягкий, грибной, ореховый, с ритмичными нотками пастбищ Оверна, острый, стойкий, крепкий, молочный, соленый, атласный, овечий, шелковый, соломенный, сладкий, терпкий.

Это если сыр удался. Если же пошло не так, есть специальные ругательства. Плохой вкус называют вяжущим, аммиачным, горьким, резким, химическим, ферментированным, серым, мучнистым, металлическим, пересоленным, острым, гнилым, тухлым, мыльным, кислым, сернистым, несбалансированным и слабым.

В эпилоге Франсуа дал несколько советов, как и с чем сыр следует есть. В этой части были понятны слова «возьмите», «полейте», «добавьте», «обжарьте», «нож» и «сковородка». Остальное было французской тарабарщиной, утомившей даже переводчика. Начитавшись вдоволь, Том Ларсен пошёл в магазин, купил килограмм пельменей и аккуратно съел их со сметаной.

Через неделю Том сделался сыроваром-теоретиком. Он посещал форумы и даже вступал в перепалки с другими теоретиками. Том нашёл и записал координаты производителей оборудования. А в субботу отправился на ярмарку. Овощные ряды миновал. Из мясных выбрался почти без потерь, с одним только куском ветчины. Зато в акваторию сыра нырнул как Жак-Ив Кусто. Заложил несколько широких кругов. Напробовался до икоты. Только в самый центр площади, где Анна ворожит, туда не пошёл.

Когда выходил с площади, подбежала Кира. Протянула свёрток.

– Что это?

– Сыр.

Увидев купюру, девочка подняла ладонь, как маг, останавливающий пламя.

– Это подарок. Анна сказала, догони Хуго, угости. И пусть не обижается.

– Глупости. Я вообще никогда не обижаюсь. Люди с пистолетом страшно незлобивы.

– Понятно. Значит, вы кружите по ярмарке, скупаете сыр, а к нам не заходите, потому что не обиделись.

– Вот именно. Как называется сыр?

– Никак. Лучшему сыру острова название не надо. Зачем столько?

Кира указала на пакеты.

– Кальция хочется. Старикам полезно.

– Вот ещё. Совсем вы не старый. Просто пожилой.

– Спасибо. Я пойду, пожалуй. А то годы уходят. Заходи вечером в гости. Будем пробовать.

– Приду. Я в сыре хорошо разбираюсь.

Анна подарила сыр. Значит, Том ей не противен. Возможно даже, имеет виды. Очевидные варианты – жалеет, задабривает, рекламирует, просто добрая женщина или «просто так» – Тому не подошли. Домой он вернулся в отличном настроении.

Ужин был ветхозаветным: вино, мясо и хлеб. Два десятка сыров не давали признать трапезу скромной. Ещё Кира принесла пирожков.

– Скажи честно, Анна послала тебя узнать, не собираюсь ли я варить сыр?

– Это и так понятно. Собираетесь.

– Думаешь, лучше не браться?

– Лучше браться. Даже если не получится, отдадите сыр черепахе.

– Какой черепахе?

– Наш остров – это спина огромной черепахи.

– То есть, Земля опять не круглая?

– Круглая. Но мы плывём на черепахе. Об этом говорить не принято, но раз в год все сыровары относят в море немного сыра. Черепахе нравится. Её зовут Кильпиконна.

– И вы её подкармливаете?

– Угощаем. А она нас за это не топит. Когда все люди на острове станут хорошими, черепаха тронется с места и отвезёт нас в тёплые края. Здорово же будет!

– А если победят плохие?

– Тогда черепаха закричит на прощание и утонет.

– Ну, такого не может быть.

– Говорят, однажды с материка приедет бес и совратит самую добродетельную женщину. Вот тогда она и утонет.

Том перестал жевать.

– Кира, дорогая. Ты же это только сейчас выдумала?

Кира посмотрела в глаза капитану. Очень внимательно посмотрела.

– Но ведь это же глупость! Сказки! Ты в это веришь?

– Давайте лучше пробовать сыр.

Ларсену хотелось побольше узнать про черепаху. И ещё, не переселилась ли Анна в дом губернатора. Но девочка сменила тему.

– А сколько вам лет?

– Глубоко за десять.

– Вот мой психологический возраст примерно сорок лет.

В этом месте Том стал так смеяться, что все серьёзные вопросы позабыл. Они пробовали сыр так и этак, запивая и закусывая. Потом Кира ушла, а Том напился, потому что запутался.

Никаких записей не сделал, выводов не вывел. Утром снова ел сыр, почти с ненавистью. Отрезал понемногу, грыз как лекарство. Подтвердил смутную вчерашнюю догадку. На вкус всё это одинаково. Вчера ещё были иллюзии, но теперь ужас положения стал очевидным. Всё это оконная замазка разной консистенции. Люди любят не сыр, а свои фантазии о нём. Люди вообще любят свои фантазии. Вот привиделось Тому, что Анна очень хороша, даже лучше Хельги. Сам он после этого подлец, но и обстоятельства тоже виноваты. Они разлучили с Хельгой и свели с Анной. Ради неё Ларсен не прочь был утопить черепаху Кильпиконну. Майор копнул ногой почву. Где-то внизу должен быть гранит, принимаемый дикарями за панцирь. Но вернёмся к сыру.

Раз вкус не важен, подойдёт самый простой рецепт. Главное – придумать название и красивую легенду. Если сложится, можно покорить мир. Или даже заинтересовать Анну. Большего Тому пока не хотелось.

Одна фирма из Трансильвании предложила сыроварню под ключ. Готовый цех. Приезжают, монтируют. Если надо, доставят коров и сено. Полный цикл, от доилки до нарядных упаковок и ценников. Какие-то бывшие крестьяне графа Дракулы. У них есть все алхимические снадобья: сычужный фермент, хлористый кальций, белый уксус, термофильная закваска, сыворотка.

Том сформировал заказ. Чтобы унять волнение, пробежался до моря и обратно. Только занёс палец над кнопкой «заказать» – позвонил директор школы. Говорит, у них урок труда. Дети выбирают профессию. В соответствии с возможностями острова. Например, будущие космонавты сразу отправляются на свиноферму. Зато трактористы ездят на тракторах, а юных рыбаков с пяти утра уже тошнит в открытом море.

Директор хихикнул. Говорит, к доктору набилось тридцать человек. По очереди слушают в фонендоскоп хрипы бабушек. Том с трудом терпел говорливость островитян. Он перебил директора.

– Говорите быстрей, кого арестовать? Бабушку? Доярок? Море?

– Господин штаб-сержант, я вас заболтал, извините. Дело в том, кое-кто изъявил желание стать полицейским. Не откажете?

Отказывать тут, видимо, не принято. Том решил, сколько бы ни явилось детей, все они пойдут патрулировать улицы под руководством капрала Сакса. Всех, кто встанет на его пути к новой жизни, Том готов был отлупить.

– Ну, и кто меня выбрал? – спросил Ларсен.

– Кира Сепп.

– Понятно. Кто ещё?

– Только она.

– Скажите, пусть идёт в участок. Я дам инструкции капралу Саксу.

Директор школы помялся.

– Насколько я знаю Киру, она придёт куда захочет и сама даст всем инструкции. Желаю вам выдержки и всего доброго.

Директор повесил трубку. Сослать девочку в участок не вышло. Она не хотела патрулировать улицы. Но не прочь была наладить производство. Ларсен решил, пусть себе. Вдвоём веселей. Кира проверила заказанное оборудование. Сказала, не хватает всяких мелочей. Например, мешалки, каталки, стучалки, давилки.

– Ты уверена, что всё это так называется?

– Посмотрите на всякий случай, как будет по-румынски каталка и давилка.

Вместе они проверили остатки оборудования капитана Саара. Котёл, сказала Кира, неправильный. Нож слишком короткий и широкий. Посуды для всяких растворов не хватает. Ларсен сопротивлялся. Он считал, нож на вкус не влияет. Котёл сгодится, а сыворотку готовить можно и в ведре.

– Чего это ты тут командуешь? – не выдержал он.

– Потому что я заместитель директора, – ответила Кира. – То есть твой.

– Это с каких пор?

– А что, тут есть другой заместитель? – девочка картинно обвела рукой безлюдное хозяйство.

– Здесь нет также дворника, сторожа и уборщицы!

– Первое время тебе придётся самому убирать и сторожить.

– А ты?

– Я в школе учусь. Но всегда помогу советом.

– Ну знаешь что, принцесса! Ты нахальная! Но обаятельная. Из тебя получится отличный заместитель директора.

Компаньоны пожали руки. Главное, договорились они, никому не слова. Секрет!

Нехорошо так говорить, но овдовел губернатор очень удачно. Сразу стал самым желанным женихом на всём острове. Во-первых, несчастный. Во-вторых, ответственный – сам дочь растит. В-третьих, губернатор иногда больше, чем царь. Потому что царь далеко, а этот сияет вот прямо над нами.

Чтобы вдруг жениться, Бруно Сеппу достаточно было поскользнуться, упасть, потерять сознание. Тут же налетели бы островитянки, зацеловали бы, зажалели, устроили бы брак под наркозом. Но губернатор хранил бдительность. Он не хотел островитянок. Хоть они и ничего себе. По материковым меркам этот мэр зажрался.

Весёлую приветливость Анны Бруно принял за часть всеобщей охоты на него. И очень удивился, поняв, что Анна интересуется именно сыром. Просто ходила по цеху, чего-то записывала. Никаких улыбок или намёков. Глазки не строила, пирожков не приносила, пуговицы пришивать не бросалась. Губернатор не боялся, что Анна вызнает секреты и сбежит. Чтобы повторить его сыр, простых наблюдений недостаточно. Он сказал Анне недвусмысленно:

– Секрет сыра – семейный секрет.

Анна пообещала никому его не передавать. И даже позабыть, когда разработает свой рецепт. Бруно Сепп ждал другого ответа. Отказ породил в нём нетерпение, которое так легко спутать с увлечением. Зная, что симпатичные женщины часто бывают недогадливы, Бруно Сепп решил намекнуть на возможность счастья. Как-то раз оба они, опершись на плетень, наблюдали за стадом коров. И Бруно положил Анне руку на бедро. Анна со смехом отстранилась.

– Нет, Бруно, нет. Только не обижайтесь. У меня есть жених. Я его целый год выхаживала и не могу так просто бросить.

Бруно улыбнулся и ничего не сказал. У мужчин это значит – нанесённая обида несовместима с жизнью.

– Да ладно, Бруно, дорогой! Зачем вам я! В ваши объятия готовы прыгнуть все красавицы острова Муху. Только хлопните в ладоши. Некоторые, я уверена, мужей своих отравят, лишь бы доказать серьёзность намерений.

Бруно ещё шире улыбнулся.

– Пить хочу, – сказал он. И ушёл, судя по походке, плакать.

Скоро Анна заметила, что на шкафчиках в сыроварне появились замочки. Работники перестали в её присутствии заниматься собственно сыром. Она приходит – крестьяне начинают мыть полы. На местном языке символов это значило «уходите».

Анна не хотела становиться губернаторшей. Она решила оставить сыроварню мэра и заняться своей. Кое-что уже подсмотрела, что-то прочла, остальное можно нащупать методом творческого тыка.

Михкель Сакс сказал, что штаб-сержант тоже собирается сыр готовить. Анна поняла, это знак.

– Вы уверены? На вид он совсем не сыровар.

– А то! Ходит, всё покупает. Заказывает с материка какие-то ящики. Сыроварню отмыл. Может, конечно, он просто чистоплотный. Но вряд ли. Все вновь прибывшие хотят заниматься сыром. Только ничего у него не выйдет!

– Как вновь прибывший? Разве он не ваш? Он такой лохматый и потрёпанный, будто всю жизнь тут. Извините. Я хотела сказать, он выглядит как очень занятой крестьянин.

– Нет. Его прислали в декабре. И никто не знает, откуда взялся. Я пробовал узнать в столице – тишина. Не было нигде такого человека, Хуго Пруста. Как с луны свалился.

Анна почувствовала лёгкое любопытство, переходящее в зуд. И утром отправилась к соседу.

– Привет, Хуго!

– Привет, Анна!

– Слышала, ты сыр варить собираешься?

Прежде чем ответить, штаб-сержант моргнул пятьсот раз примерно.

– Откуда слышала?

– Уже весь остров знает. А ты ещё нет?

– Заходи.

На острове Муху есть две главные заповеди и одна побочная. Главные – любить и работать. Любить надо всех, работать – всегда. Побочная заповедь: если к твоему дому пришёл человек и чего-то топчется, пригласи его на кофе. И газон сбережёшь, и новости узнаешь. В этом смысле и Анна, и Том стали уже завзятыми селянами. Сначала поговорили о погоде, затем о видах на урожай. Только потом перешли к делу. Анна выпалила в лоб:

– Послушай, давай я стану твоим директором!

– И ты туда же. А не хочешь начать карьеру с уборщицы? Просто так положено.

– Меня в уборщицы? Это глупей, чем компьютером бить тараканов.

– А кто у нас компьютер?

– Да я лучше, чем компьютер! У меня связи на материке. Я продам сыра больше, чем все местные снобы вместе взятые. И у меня есть деньги.

– У меня тоже есть деньги.

– Не смеши. Мой жених Роберт богатый человек. Любое оборудование, любые ингредиенты. Всё будет. Твоя задача – выполнять мои инструкции.

– Но это же моя сыроварня!

– Дом твой?

– Лучше, чем мой. Дом принадлежит полицейскому управлению. Это наш с полицией дом.

– Хорошо. Ты будешь соучредителем. Директором по производству. Хочешь, красивую визитку сделаем?

– Ты предлагаешь работать на деньги твоего жениха?

– Ты забыл, что деньги не пахнут. А если и пахнут, то в нашем случае – дорогим одеколоном.

Слово за слово – и разругались. Раньше эта женщина казалась Тому красивой. Иногда милой или смешной. У неё стройные ножки, восточные глаза и смуглая кожа. Куда-то всё ушло. Сейчас перед ним сидела мегера, сколопендра. Первый раз в жизни Том нагрубил женщине. Он сказал, что она курица. Что он таких поганой метлой гонял по закоулочкам. И ещё несколько неприятных выражений. Анна в ответ применила термины «валенок», «ушлёпок» и «пень». Она надеялась хлопнуть дверью так, что вылетят окошки. Но сил не хватило. Она позвонила Роберту и потребовала немедленно, сейчас же забрать её с этого дурацкого острова. Она густо ненавидела это место и вдвойне – бывшего соседа Хуго Пруста. Потому что он дикарь и недоумок. Через полчаса за Анной прилетел вертолёт. То-то было радости детям.

– Анна улетела. Жалко. Хорошая была бы мачеха, – сказала Кира.

– Городская, разбалованная пигалица! – ответил Том.

– Она тебе тоже понравилась?

– Вот ещё!

– Почему же ты сердишься?

– Послушай, Кира. За сплетнями иди на ярмарку. Я же собираюсь работать.

Девочка обиделась. Замолчала. Тому стало неловко. Просить прощения он ещё не научился. Поэтому заговорил о якобы главном.

– Подскажи лучше, у кого молоко купить.

– Хаттунены! – сказала Кира и подняла палец.

– Что? Обогащать этих жуликов? Они наживаются на бедах попугаев! Никогда им не видать моих заказов!

Том вкратце пересказал впечатления от встречи с этими людьми. Звучало так, будто Хаттунены произошли от гномов и живут в норе. У них такие же маленькие глазки и огромные кулачищи.

– Отлично! – ответила Кира. – У гномов молоко было бы жирное. Хаттунены – настоящие островитяне. Честь молочника им дороже жизни. Во-вторых, с ними не страшно поссориться, потому что мы уже в ссоре. Нас будут связывать только деньги. К тому же такие хмурые, жадные люди не сболтнут лишнего. Не то что некоторые. А попугая они могли съесть или выгнать на мороз. Но нет же. Дождались случая и вдули тем, кто хорошо о нём позаботится.

Ларсен почесал макушку. Из девочки получится отличный заместитель директора.

Следующие дни прошли в страшном волнении, Томас почти не спал. Он договорился с Хаттуненами о поставках. Решил начать со ста литров. На выходе рассчитывал получить четыре килограмма сыра. Это один круг среднего размера. Или два поменьше. Ларсен мысленно повторял все технологические этапы. Даже потренировался на простой воде, чуть подкрашенной гуашью. Нагрел, размешал, долил ещё воды вместо хлористого кальция, потом аспирина вместо сычужного фермента. Торжественно вылил тренировочную воду под крыжовник. Бедный куст не даст летом ни единой ягодки.

Ночью снилось: вместо сыра получился цемент. И Том бегает с пистолетом за покупателями. Потом снилось, что выпал зуб. Точно к неудаче. Но маховик гордыни раскрутился. Приехал белый фургон, привёз реактивы. Вдвоём с водителем установили ящик в центре комнаты, как рождественскую ель, как дымящий метеорит. Терпеть не было сил. Ларсен позвонил Хаттуненам.

Удивительно, как меняет людей возможность заработать. В этот раз молочники были милы и даже забавны. Они шутили, улыбались, хвалили умение Томаса отличать хорошее молоко от плохого. Потом хвалили и самого Тома, какой он умный и красивый. Хаттунены оставили даже свои молочные бидоны без залога. Звали на чай, обещали познакомить с коровами. С трудом их выдворил.

По совету Киры начали с молитвы. Ларсен скачал в интернете подходящую. Потом он вылил молоко в котёл, включил, нагрел, смешал. Приготовил и залил закваску. Девочка торжественно читала рецепт. Всё сделали правильно. Почему-то молоко отказалось створаживаться. Просто скисло и обрело дурной запах. Проверили рецепт. Оказалось, график нагрева котла нарушили.

Хаттунены привезли ещё сто литров молока. Назвали Томаса другом. На этот раз молоко свернулось, но слишком быстро. Масса загустела и обрела свойства клея. Насилу выскребли.

…Молоко знает триста способов не превращаться в сыр. Все их Ларсен получил в своём котле. Молоко вспучивалось, расслаивалось, загустевало или, наоборот, становилось чистой водой. Томасу удалось произвести кефир, ряженку, простоквашу, сметану и ещё несколько субстанций, не известных науке. Однажды молоко забродило. Ларсен очистил продукт и получил бутыль уникального молочного вина, довольно крепкого. Продукт пьянил человека и одновременно очищал изнутри. Таким товаром могли заинтересоваться и медики, и алкоголики. Но ему хотелось сыра.

Он купил точнейшие градусники, приборы для определения кислотности, жирности, спирометр, электронные весы, пробирки. Установил систему поддержания микроклимата. Заменил котёл на современный, обновил посуду. Том изучил жизнь и быт молочнокислых бактерий, научился отличать коагуляцию от гомогенизации, пепсин от химозина и много узнал о проблемах взаимоотношений кальция и лактозы.

Результаты его опытов переполнили выгребную яму. Ассенизаторы потребовали тройную оплату и подпись, что это не биологическое оружие. Они всякого навидались, но такое нюхали впервые. Откачивали жидкость с большой осторожностью и ныли, что придётся давать взятку начальнику очистных сооружений.

В конце мая Том впервые получил сырное зерно и даже залил его в формы. На радостях купался в море. Было холодно, но майор не простыл, потому что некогда. Сыр теперь то рассыпался, то твердел неравномерно. Местами делался как камень, а где-то оставался жижей. Когда надо было плавиться, он крошился. А иногда чернел и начинал так смердеть, что из сада улетали птицы.

На трансильванском сайте Dracula & Co предлагали рабов-наладчиков. Приковав парочку таких к котлу, можно наладить производство. Более того, привозные технологи научат сыроделию даже самых недалёких гуманитариев. Том провел собрание руководства. Очень удобно, когда начальников всего два и один из них девочка. Её всегда можно насмешить и так добиться нужного решения.

Итак, постановили нанять румынского колдуна. Пусть приедет и всё покажет, раз такой умный. Томас написал письмо, сделал заказ, но оплатить не смог. У него вдруг закончились деньги. Его состояние, нажитое годами непосильной коррупции, всё ушло на ремонт, закупку сырья и оборудования.

Несколько дней он ходил по двору опустошённый. От отчаяния даже посетил работу. Там капрал Сакс воспитывал попугая. Окна были открыты, остров Муху готовился к лету. Увлекшись сыроделием, майор не заметил, как отцвели сады.

Два месяца в городе показались Анне двадцатью годами. На острове была жизнь, предощущение полёта. В столице же – только женатый Роберт. Теперь ещё и обнаглевший, потому что был прав.

Анна пробовала сменить работу. Ну как пробовала, позвонила «в пару мест». Везде одно и то же. Место среднего менеджера и флирт с начальником в перспективе. Роберт хоть в постель не тянет, из чего возникает иллюзия уважения к Анне как личности.

Она хотела назад, на остров. Анна вообразила, как хорошо должно быть сейчас на Муху. Солнце, море, зелень. Даже если реальность вдвое хуже, чем в её мечтах, всё равно лучше, чем в городе. И когда вдруг позвонил сосед по даче, не просто было скрыть радость.

– Здравствуйте, Хуго. Рада вас слышать.

– Здравствуйте, Анна. Как ваши дела?

Кажется, он тоже был рад собственной смелости. Чувствует вину, деревенщина. После церемониальной болтовни о пустяках (как принято у нас на Муху) перешли к сути.

– Анна. Я был не прав. А вы были правы. Нам нужна ваша помощь. Не то чтобы я не справляюсь, но в две головы дело пошло бы вдесятеро быстрее.

Анна обещала подумать только потому, что приличная женщина не соглашается сразу даже на бриллиантовое платье. Зато она сразу меняет жизнь так, будто уже его надела. Анна ворвалась в кабинет к Роберту. Силы переполняли её. Анна не могла сидеть от возбуждения.

– Роберт. Я возвращаюсь на Муху. Открываю сыроварню. Нужны будут деньги.

Такой злой рожи у Роберта никогда ещё не бывало.

– Нет.

– Как нет? Ты обещал!

– Передумал. И слышать не хочу всю эту твою чушь. Ты же маешься дурью на мои деньги. Иди работай, может, мозги на место встанут.

Анна вспыхнула, выскочила вон. Через минуту вернулась с заявлением об уходе. Роберт спокойно подписал. Очень обидно и очень теперь страшно. А с другой стороны, такая лёгкость – лети куда хочешь. Кроме как на Муху лететь было некуда.

…Увидев в окно идущую Анну, Том не выдержал, побежал навстречу. То есть мысленно побежал, на деле неспешно пошёл, ибо не пристало начальнику сырного цеха бегать. Том помог нести сумку. Сказал, что очень рад. Анна в ответ странно хмыкнула.

– Послушайте, у меня изменились обстоятельства. Мы с женихом поссорились, денег не будет. Вы согласны взять меня на работу по любви, а не по расчёту?

Анна искусственно рассмеялась. Том улыбнулся, показывая, что тоже отличает шутку от серьёзного разговора. Что именно было шуткой – про деньги или про любовь – он не понял.

– Но я могу быть полезна. У меня много связей. И я приношу удачу. Или всё равно уволена?

Анна заглянула в глаза Тому.

– Вечером соберёмся, подумаем, что делать.

Удивительно. Нищая Анна была Ларсену намного интересней, чем богатая.

Кира тоже обрадовалась. На минутку она оттащила Тома в сторону.

– Вы что, её себе решили забрать?

– Ну что ты. Мы только работаем вместе. Кто я такой против твоего отца?

Кира посмотрела пристально, но смолчала.

Второе, расширенное собрание руководства сыроварни прошло в полицейском участке. Акционеры предвидели вопросы к местному населению в лице капрала.

– Ну, как ваш сыр? – спросил Сакс.

Том услышал в вопросе только участие и никакой иронии.

– Спасибо, хорошо.

– Уверен, у вас получается отлично. Когда сможем попробовать?

Том кратко описал свойства получаемых им сыров. Анна не дослушала, пошла заваривать кофе.

– Расскажите, как вы добиваетесь всех этих результатов? – спросил капрал.

Том рассказал. Технологических ошибок Михкель не заметил. Посидели, помолчали. Поглядели в открытое окно. Шумели листья. Зимой этого звука не было. Попугай грыз семечки. Он не знал гордыни, а значит, и уныние ему было чуждо. Вдруг хмыкнув, капрал заговорил.

На севере острова есть лес. В его центре метеоритный кратер, туда туристов водят. Дальше кратера люди не ходят. За этим лесом, у самого моря есть хутор. Там живёт один латыш. Его зовут Оярс Вимба. Он старый и очень злой. Он из рода сыроделов. В шведских хрониках восемнадцатого века есть упоминания о некоем Иманте Вимбе, живущем на острове в Холодном море. Пишут, эта страна варварская, но сыр у Вимбы прекрасен. Покупатели приезжали из Англии и даже Франции. Потом было несколько войн, сыроделов поубивали и вообще как-то стало не до деликатесов.

Все думали, рецепт утрачен. Но однажды Оярс Вимба пришёл на ярмарку и потребовал самое лучшее место. Он говорил, по суммарной заслуге его предков он не должен стоять на задворках. Но все ларьки и палатки были уже расписаны. И никто не уступал. Островитяне бывают вредными. Оярс разругался с мэром, обозвал всех на старинном языке ливов и ушёл. Мешок с сыром бросил на дорогу. Кто-то не удержался, попробовал, чего он там наварил. Интересно же. На словах сказали – так себе. Скорей всего это значило, что сыр бесподобен.

Потом мэр ходил мириться с Оярсом Вимбой. Тот прострелил мэру шапку.

– Ух ты! Попытка убийства на почве сыроделия! Какой темперамент. Оярса посадили?

– Мэр сказал, не будем портить статистику правонарушений. Старик стрелял в шапку. Если бы в мэра, у нас был бы уже какой-нибудь другой мэр.

– Хорошо стреляет?

– Почему-то да.

Михкель хотел произнести другое слово, но посмотрел на Анну и сказал это. Анна сидела молча, слушала мужчин. Прилежная, внимательная. Том снова чувствовал себя героем. Возможно, для успеха капитану нужны были не деньги, а готовность убивать во имя прекрасной дамы.

– Так он варит сыр или нет?

– В продажах не замечен.

– Может, к нему покупатели напрямую ездят?

– Кто-нибудь бы увидел. Через час весь остров знал бы, что хрыч взялся за старое.

– То есть, рецепт есть, но не активен.

– Народ говорит, мэр пытался украсть у Оярса рецепт. А ружьём показал, насколько дорого ему дело предков. Бруно Сепп не дал делу хода, значит, что-то такое было. Если бы мне прострелили фуражку, я бы обиделся.

– Ты предлагаешь украсть у Оярса Вимбы рецепт?

– Ни в коем случае! – воскликнул капрал. По жару отрицания было ясно, именно это он и предлагает.

– Фу, Михкель. От тебя я такого не ожидал. Запомни, честь полиции – это основа государства. Сегодня я ограблю старика, завтра варвары захватят столицу.

– Мне не жалко столицу.

– Хорошо. Тогда скажем так: если я ограблю Оярса, черепаха Кильпиконна утонет.

От этих слов Михкель вскочил, подбежал к солонке и бросил щепоть через плечо и дунул в кулак.

– Михкель, ты что, веришь в черепаху?

– Нет, конечно. Просто не хочу быть виноватым в гибели острова. Черепаха может утонуть независимо от моего неверия в неё.

Капитан подивился трезвости деревенских рассуждений.

Анна провожала, как на войну. Положила в сумку пирожки, яблоко и бинты. Велела посидеть перед дорогой. Вздыхала, сложив по-бабьи руки. Отличная, просто отличная из неё получалась селянка. В отражении дверного стёклышка Том видел, она его перекрестила в спину.

Ради поездки опять оживляли полицейскую машину. Том надел форму штаб-сержанта. И поехал. Дорога к метеоритному кратеру шла через мрачный лес. Иной бы наполнился чувством тревоги, но Тому было плевать на деревья. Даже страшного Оярса, будь он хоть людоедом братьев Гримм, он не боялся. Дорога закончилась автобусной стоянкой. Вокруг бродили туристы. По лицам было понятно, тут вам не Рим и не Египет. Ничего циклопического или хотя бы величественного. Метеоритный кратер был небольшой круглой ямой. Но экскурсовод старался. Говорят, этот метеорит летел, летел и упал, потому что железный. Сила удара была – десять килотонн. Есть версия, что это не метеорит вовсе, а следы войн древних цивилизаций. Фантазии экскурсовода не впечатляли. Вот если бы образовался провал к центру земли, тогда да, туристы бы сказали своё «ого!»

Собрались уезжать, не досчитались двоих. Стали сигналить. Из леса выскочила парочка. Судя по сверкающим глазам, целовались. Тут-то Ларсен и заметил неширокую тропу. Капрал Сакс говорил, именно так выглядит дорога на хутор Оярса Вимбы. Штаб-сержант решительно направился в чащу.

Полчаса ходьбы, и лес закончился. На поляне, в траве до подоконника, нашёлся дом. За ним сараи, возведённые без всякого уважения к геометрии. В южных странах, где народу много, хутор Вимбы считался бы отдельной деревней. Но у Серого моря живут не густо, поэтому ландшафты просторны. Сараи велики, амбары огромны, и всё это на приличном расстоянии друг от друга. Так безопасней при пожаре.

Лишь только Том вступил на поляну, грянул выстрел. Падать в траву Томас не стал, но присел и поднял руки.

– Я вообще-то начальник полиции! – крикнул он.

– Новый, что ли? А старый где?

Из кустов вышел дед с ружьём. Видимо, пальбу в воздух он считал формой приветствия.

– Предыдущий начальник в психушке, говорят.

Старик почесал макушку, отставил ружье.

– Заходи, расскажешь.

– А стрелять не будешь?

Дед махнул рукой.

– Там холостые.

– А мэр говорит, ты ему шапку прострелил.

– Брехло твой мэр. И ворюга. Обворовать меня хотел. Квасу хочешь?

Оярс Вимба был похож на сушёную корягу. Коричневый, морщинистый, со скрипучим голосом. Томас понял, рецепт просто так не подарит.

Дед выставил запотевшую бадью, бросил на стол пару сухарей и тарелку с огурцами. Говорит:

– Ты молодец. Не убежал. Обычно сразу убегают. Даже поговорить не с кем.

Дед изобразил бег трусливого человека – пригнувшись, с оглядками.

– Пробовал не стрелять?

– Стрелять смешнее. Я люблю, когда смешно, – ответил хуторянин.

Снова издалека, погода, потом политика. Через полчаса обмена газетными штампами, собеседники признали друг друга вменяемыми. Можно было переходить к сути.

– Зачем пришёл-то? – спросил Оярс Вимба. Том решил сказать прямо. Без доверия тут не договоришься.

– За наукой пришёл. Научи меня, дед, сыр готовить.

Оярс не удивился.

– Это вряд ли.

– Не можешь или не хочешь?

– Ты по званию кто?

– Штаб-сержант. Но раньше всякое бывало.

– Молодец. А то придут и врут. Один притворялся родственником из Риги. Потом кинулся, чуть не задушил. Другой в окно влез, весь дом перевернул. А нет никакого рецепта. Всё вот тут! В голове и останется.

Сыродел постучал себя по лбу.

– Не жалко?

– Люди не заслужили моего сыра.

– Может, людям, чтобы стать лучше, твоего сыра как раз и не хватает?

Оярс скривился.

– Говоришь как пастор.

– Пастор тоже приходил?

– А как же. Только дулю им всем. Ты мужик неплохой, но и ты про сыр забудь.

Налили ещё по кружке, молча выпили.

– Мой капрал говорит, ты хорошо стреляешь?

– Да уж. Со ста шагов мухе в зад. Причём в нужную ягодичку.

– Ставлю полицейскую машину против твоего сыра. Я стреляю лучше!

– Сыр не получишь в любом случае. Да и машина мне твоя не нужна.

– А что нужно? Лучшее место на ярмарке?

В каждом дедовом глазу вспыхнуло по прожектору. Том знает этот взгляд. После такого бывают драки. Но хуторянин лишь попыхтел.

– Мне ничего не надо, – сказал он.

– Если проиграю, буду возить тебе из магазина продукты. Целую неделю! С мигалкой!

– У меня всё своё. Сам ращу.

– Устриц тоже растишь? Может, и вина французские производишь?

– Привезёшь мне новый насос. Мой чего-то сдулся. Пошли.

– Погоди. А если я выиграю? Рецепт?

– Хрен тебе. Ставлю ружьё.

Оярс достал две старых миски. Гвоздём пробил по дырке, повесил на дуб. Начали с тридцати шагов. Попали оба. Отошли ещё на десять. Снова два выстрела, оба в цель. Отошли ещё. С пятидесяти шагов старый Оярс Вимба попал, почти не целясь. Майор перестал улыбаться. Целился уже серьёзно. Попал и выдохнул с облегчением. Хуторянин похлопал полицейского по плечу.

Круглую охотничью пулю называют «спутник» не только из-за формы. Вместо цели она летит куда-то в космос иногда. В оправдание охотники говорят «спутник запустил».

У Томаса зазвонил телефон. Капрал Сакс доложил, на севере слышна пальба. Местные считают, старый Вимба расстреливает туристов. Ларсен ответил, всё под контролем. Учения идут. Скажи гражданам, полиция задерживает лося-террориста.

С шестидесяти шагов тоже попали оба. Посмотрели друг другу в глаза, ухмыльнулись. Отступили ещё. Дед не спеша поднял ружьё, выдохнул и выстрелил. Совсем уже дырявая его миска подпрыгнула и закрутилась. Вторым стал целиться Томас. Его мишень чуть качалась. Полицейский медленно подвёл мушку к цели, чуть поднял, компенсируя расстояние, дождался пока стихнет ветер, прислушался к сердцу, высчитывая паузу между ударами, выдохнул… вдруг чуть отвёл ствол и выстрелил в жёлудь. Тот взорвался и пропал. Дед рассмеялся. Том кратко выругался.

– Всё равно молодец, – утешил Оярс. – Завтра жду тебя в полдень. С устрицами. И с насосом.

Дорога мимо кратера короткая, но пешеходная. Чтобы подъехать на машине, нужно добраться до паромной пристани, свернуть направо, мимо складских ангаров, через охраняемые ворота выехать на старое шоссе. По ямам, вдоль самого берега. Через пятнадцать минут покажется дом Вимбы. Том Ларсен вёз не просто мешок продуктов. В машине сидела женщина. Была она в теле и ярко накрашена.

– Это зачем? – нахмурился Вимба.

– Повариха. Специалист по морепродуктам. Если я буду готовить, больше одного обеда нам не пережить.

Томас достал два больших пакета. Повариха потащила провизию в дом, лишь чуть кивнув хозяину. Зад поварихи при ходьбе рисовал знак бесконечности.

– Хм, – сказал Оярс ей вслед.

Первый обед растянулся до самой ночи. Чопорная поначалу повариха оказалась хохотушкой. Она предупредила, что от красного вина засыпает. Однако ж успела выдуть три бутылки. Потом вдруг свалилась и засопела.

– Ничего такая. Пусть уж тут ночует, – сказал Оярс Вимба, накрывая повариху пледом.

Повариху звали Флор. Имя не склоняется. Во второй день она приготовила камбоджийский крабовый суп с крокетами, котлеты из щуки с рябиновым желе и печёным картофелем, морские гребешки с авокадо и соусом из физалиса, вино и сыр в ассортименте.

Меню разрабатывала Анна. Том протестовал. Написал альтернативное предложение, но был высмеян.

– Какая вареная картошка! Какая капуста с клюквой! Ты абсолютно, абсолютно не умеешь соблазнять мужчин! – говорила Анна. Том обнаружил, что любой ответ на это обвинение разрушит его репутацию. «Нет, умею» – плохо. «Да, не умею» – тоже не очень. Пришлось смолчать.

Анна, автор проекта, отказалась участвовать в оргиях. Сказала: «так надо». Том подумал, боится растолстеть.

Нужных продуктов на острове Муху отродясь не бывало. Пришлось заказывать с материка. Корзины передавали с первым паромом. Ненавидящий ранние подъёмы Ларсен с утра ехал на пристань, потом к Оярсу.

До обеда Флор была не в духе. Так гремела посудой, что казалось, на кухне война. Но готовила божественно. Трапеза начиналась в шесть вечера и длилась до полуночи. Нетрезвый Том возвращался. Анна ждала в его домике. После подробного доклада Том провожал Анну, возвращался к себе, а утром снова на паром. Жизнь-праздник ужасно изнуряла.

За неделю мужчины слегка распухли, а Флор и раньше была хороша. Оярс проникся к поварихе уважением и даже рвался помогать. Она сперва фыркала, но к концу недели стала сама звать.

– Оярс, котёл подними!

Или:

– Оярс, мусор!

Хуторянин не вставал – подпрыгивал! И быстро шёл на кухню. В шестой день, в субботу, собираясь домой, Том подмигнул поварихе. Та подмигнула в ответ.

В тот вечер Анна засиделась у Тома. Ларсен показывал на себе методы соблазнения, применённые Флор против старика. А потом, как Оярс смотрит на Флор и переходит на фальцет при её приближении. Анна хохотала. Сыра интриганы ещё не сварили, но сам процесс им уже нравился.

В два часа ночи зазвонил телефон. Только клинический оптимист не боится ночных звонков. В это время даже звук у телефона другой – резкий, истеричный. Том не мог не поднять трубку. Звонила Флор.

– Том, он упал и не встаёт!

– Дай синюю таблетку. Ты ж профессионал.

– Нет. Оярс схватился за сердце и лежит.

– Живой?

– Дышит, но неуверенно. Мне это не нравится. Мы так не договаривались!

Флор что-то ещё трещала. Том стал звонить в службу спасения. Ему ответили, медицинский вертолёт сломался. Как починят – сразу вылетят. Или, говорят, добирайтесь на перекладных, всегда будем вам рады.

Местный доктор не брал трубку. Не иначе в сговоре с вертолётом. Если Оярс умрёт, будет похоже на убийство из-за рецепта. Весь остров знает, как и с кем старик развлекался. Том вспомнил, Вимба с вечера жаловался на испарину и боль в левом плече. Но Ларсен, пьяный баран, и не подумал про симптомы инфаркта. Наоборот, благословил Флор на смертоносную любовь.

– Ну что ж, – сказал Том. И стал звонить самому заклятому своему врагу. Генерал ответил сразу. Каркающий голос на другом конце, кажется, никогда не спал.

– Какого хрена?

– Мне нужен вертолёт! Тут инфаркт.

– Надеюсь, у тебя?

– Ко мне бы не прислали, и я бы не звонил.

– Очень жаль. Спокойной ночи.

– Подождите. Старика надо спасти. Хороший дед. Если помрёт, придётся улаживать мои дела с программой защиты свидетелей.

Анна посмотрела, подняв брови. Том махнул рукой – потом объясню.

Генерал помолчал.

– Хорошо. Жди.

– Давайте я объясню, где нахожусь…

– Я знаю, где ты находишься. Жди.

Генерал повесил трубку. Том напялил брюки, какую-то рубашку. Велел Анне оставаться. Сам помчал к хутору Вимбы. Через пять минут над головой прогрохотал вертолёт. Когда приехал, старика уже загружали. Он что-то показывал рукой, шевелил губами, под лопастями не расслышать. Так и улетел. Флор сидела в кухне. Глаза красные, нос разбух от слёз.

– Том, я всё делала как договорились.

– Прости. Это я не сообразил.

Том положил на стол конверт.

– Как договорились. Всё честно.

– Том, я не виновата. Не первый год в профессии. Просто он не тренированный.

Том заварил кофе. Флор не унималась.

– И план был отличный. Я вертелась перед ним на все деньги. Ноги показывала, лямку майки роняла, декольте всякое, всё исключительно случайно. Два раза бегала босой в ночной рубашке. Полотенце просила подать. При этом сама строгость. Когда он подсаживался, я фыркала так, что посуда дрожала. В общем, настоящая крестьянка-вамп. Только без трусов. Да. В последний вечер, согласно плану, прикоснулась к нему грудью. Ненароком, разумеется. Но отпрянула не сразу. Он за пол секунды понял, что можно атаковать. И такой пылкий оказался. Только начали – упал, стал хрипеть. Ох, только бы обошлось.

Том разлил по чашкам кофе.

– А где ты, Флор, готовить научилась?

– Если бы все мои таланты были написаны на лбу, я бы шага не прошла, вышла бы за князя Монако.

Вдвоём они навели на хуторе порядок. Утром Ларсен посадил Флор на паром и помахал рукой с пристани. Так принято, если провожаешь человека в море.

Будто в трансе, капитан ходил по городу и окрестностям. Глупо улыбаясь, смотрел на деревья и дома. Ему нравились люди. Он находил чудесным местный воздух. Коровы казались богинями. Трава с её честностью и простотой казалась сутью мира. Несколько раз принимался просить прощения у Анны, чем немало её напугал. Михкель Сакс признался, ему тоже предлагали стать начальником полиции. Но после сумасшествия капитана Саара стало ясно, должность несчастливая.

– Теперь вот и этот, – капрал многозначительно показывал на Тома, сидящего под дубом у ратуши с совершенно отрешённым видом.

Через три дня позвонили из больницы. Оярс Вимба выжил. Доктор сказал, старик хочет серьёзно поговорить с неким Хуго Прустом, штаб-сержантом.

– Только никаких волнующих тем, пожалуйста.

И передал трубку.

– Ты хитрый бес, – сказал хуторянин без всякого «привет». – Ты притащил мне эту сирену. Думал, я выболтаю рецепт сыра? Дулю! Не на того напал!

– Оярс. Дорогой! Засунь себе свой рецепт куда хочешь! Я так рад, что ты выжил!

Связь прервалась.

Через неделю Том встретил Оярса на пристани. Больше некому. Молча доехали до хутора. Потом Оярс ушёл в дом, не произнеся ни слова.

Однако ж, на следующий день явился к дому Ларсена.

– Рецепт хочешь?

– Не хочу. Ничего больше не хочу.

– А я тебе всё равно его дам.

– Не понял?

– Дам тебе рецепт. А ты за это вернёшь Флор.

Том растерялся. Посмотрел на старика, не спятил ли. Но тот заговорил с последним пылом.

– Верни мне её! Ты можешь! Ты хитрый!

– Кого вернуть?

– Флор!

– Зачем?

– Люблю!

– Я дам телефон, если уговоришь, пойду свидетелем на свадьбу.

– Нет. Надо наверняка. Я с женщинами не умею. А ты можешь.

– Иди домой, Оярс. Будет с тебя страстей. Храни свой рецепт.

Старик надулся. Помолчал.

– Не приходи больше. Ещё раз тебя увижу – застрелю.

Паша

Продюсеры сообщили, заказчица хочет руководить напрямую. Её идеи, с её же слов, теряются в пути. Продюсеры пожелали Паше выдержки, умоляли держать себя в руках. Вскоре на мониторе появилась Тамара Ивановна. Её лицо по форме и площади точно совпало с экраном. Идеальный прямоугольник. Несимметричные горизонтальные прорези – глаза и рот. Селиванов не хотел бы быть губернатором Выдропужской области.

– Здравствуйте, дорогой Паша! Наконец-то мы увиделись! – сказала женщина.

– Очень, очень рад, – слукавил сценарист. Тамара Ивановна была щедра на похвалы. Ей нравился сценарий. Она тут смеялась и там смеялась, а вот в тех местах и этих не могла оторваться. «Не такая уж она и страшная», – подумал Паша.

– Только вот что. Лично мне мало любви. Для женщин это главное. А фильм – для женщин.

– Тамара Ивановна, любовь будет. В финале.

– Что же будет ДО финала?

– Развитие отношений. Их предчувствие. Неясное томление. Намёки.

– Вы, Паша, ещё молоды. Вам намёки может быть и заменяют чувства, а зрителю надо здесь и сейчас. Зритель не хочет ждать. Зритель знает, за что деньги платит.

Заказчица шевельнула тем местом, где у других людей брови.

– Тамара Ивановна. Есть законы драматургии. Любовь должна созреть. Это наивысшая точка. Развязка, кульминация. Если у нас развязка в середине, что же мы будем делать дальше?

– Я вижу, вы меня не слышите, – сказала Тамара Ивановна внезапным баритоном. В Выдропужске, наверное, от этого голоса седеют. Губернаторша продолжила.

– Дальше будет ещё любовь. Чтоб вы знали, это чувство бесконечно. Жду от вас соответствующие решения.

И отключилась. В чиновничьей семиотике это значит – «знай своё место». По Гоголю – щелкопёр, бумагомарака.

С обычными продюсерами тоже не просто. Но их претензии как-то понятней. И ещё, они сами предлагают ходы. Например:

«Арка персонажа плохо выгнута. А что, если герой в конце застрелится?»

Или:

«Во втором акте нет развязки. Пусть героиня родит, что ли».

Или:

«Мотив для убийства недостаточен. Пусть наша бабушка будет не просто богата, но и врежется на “бентли” в остановку. И сбежит безнаказанной!»

Такие идеи просты и понятны.

Тамара же Ивановна хочет неясно чего, непонятно зачем. Ещё спрашивает, – а во что они одеты? Не слушая ответа (одевать – работа художника по костюмам), Тамара Ивановна стала диктовать. Зачитывала с трогательного листика.

«На Анне должны быть строгая чёрная юбка выше колена, белая блузка, рукав «три четверти», свободный, воротничок с оторочкой, маленькое жабо, сантиметр. Не больше. Теперь туфли…»

Селиванов дождался конца тарабарщины, пообещал всё сшить самолично. Тамара Ивановна посуровела, но тут же простила, стала требовать любви. Герои должны встретиться в интимной обстановке и понять, что созданы друг для друга.

Внутренне звеня от злости, Паша сел писать любовь.

Иногда Анна звала соседа на помощь. По меркам острова Анна настоящая красавица. Мужчины таким помогают за удовольствие попялиться в спину. Принято говорить «в спину», хотя глядят, конечно же, ниже. Анна могла бы вовсе не платить. Но избегала пересудов. Каждый раз совала Тому по монетке. Пусть не думает, будто она видит в нём мужчину. Он для неё просто носитель мужских рук. К тому же пьющий. Пойман не был, но место жительства и костюм соответствуют.

Анна даже говорила с соседом как с возможным дебилом – простыми словами и членораздельно. Пока не выяснила вдруг, что он знает слово «пропедевтика». Ещё он процитировал Андре Моруа, наблюдая, как четыре деревенских кобеля ухаживают за дворняжкой. Сосед сказал тогда: «В любви нас привлекает то, что нравится другим». Ещё он бил молотком себе по пальцам, как настоящий рукожопый интеллигент. В общем, не простая, интересная личность. Желая разузнать побольше, Анна устроила обед на двоих. Никаких изысков. Ей хотелось выглядеть простой и домовитой. Ещё она подумала, что слишком много думает о том, что подумает сосед.

Котлеты приготовила из индюшки. Свиные жирно, куриные простовато. Для салата купила квашеной капусты, замешала с луком, сахаром и маслом. Перетёрла свеклу с майонезом, чесноком и грецкими орехами. Вышло вполне по-деревенски. Гарнир – картофельное пюре со сливочным маслом и укропом. Такое меню хорошо должно влиять на мужскую искренность. Заметьте, никаких «гратен дефинуа» или «галантинов». Однако ж, три часа провозилась. Потом позвонила, попросила наколоть дров. Сосед с утра в хорошем настроении.

– А вчерашние что, не годятся? Дрова по характеру скорей вино, чем булочки. С возрастом только лучше.

– Вчерашних мало. А я хочу побольше, впрок. Мне так спокойнее.

Пока мужик колол дрова, женщина расстелила скатерть, расставила тарелки. Том из вежливости отказывался трижды. Уверял, что позавтракал плотно.

– Вы что, стесняетесь?

Конечно, он стал доказывать, что не стесняется. Проявил прекрасный аппетит. Анна спросила, что он ел на завтрак. Она обожала лёгкую иронию.

– Кофе и бутерброд.

– То есть ничего. Зачем же кокетничали?

– Из страха привыкнуть. К хорошей еде привязываешься душой, а потом ломка.

– Рассказать вам рецепт вареного картофеля? Сможете сами готовить.

– Догадываюсь. Картошка, ножик, кипяток. Из специй любовь, конечно.

– Да вы эрудит!

– Некоторые мужчины имитируют кулинарную тупость в надежде на жалость и еду. Так вот, я – не такой.

– Не какой?

– Я ленивый, но не жалкий.

– Ну, я и сама не стала бы приманивать мужчину котлетами.

– Это жаль. Вам, наверное, чаще приходится готовить дрянь, чтобы мужчины отстали? Я так себе представляю проблемы красивой женщины. Устав от женихов, она думает: «Почему бы их не потравить».

– Радуйтесь тогда, что вы не жених.

– Это да. Не для вас цвела эта черешня. – Сосед поднял руки, изобразил черешню. Анна улыбнулась.

– Это что же, я вам не нравлюсь? И вы говорите такое после моей картошки, сваренной на чистой любви?

– Вы ничего, милая. Но у меня уже есть суженая.

– Воображаемая? В историческом романе повстречали?

– Наша современница. Ноги, грудь, все необходимые признаки невесты. Всё реально. Критерии отлично функционируют и постоянно при ней.

– Где же она?

– Дома. В городе. Мы отложили общение на три года.

– Вы мазохисты?

– Нет. Но её папа – садист.

Том рассказал о Хельге, без деталей. Из-за недомолвок история прозвучала странно.

– Не понимаю. Шекспир какой-то. Папа против свадьбы. Или вы просто не хотите быть вместе? А папой прикрываетесь.

– Тогда и вы не хотите быть вместе со своим женихом. Какая у вас формальная причина? Жених женат?

Анна перестала улыбаться. Сказала:

– Приготовлю кофе.

Сосед покряхтел. Наверняка снова глядел на спину Анны, пока она доставала чашки. Говорит:

– Извините, я тут слегка одичал.

– Это точно.

– К тому же вы первая начали.

Анна повысила голос.

– Что начала? Оскорблять?

– Не орите. Я не оскорблял, а проявил бестактность. Оскорбляют намеренно, бестактности говорят по ошибке. Простите ещё раз. Не сразу разглядел в вас принцессу.

– Да потому что вы – валенок!

Том вскочил.

– Я валенок?

– И чурбан!

– А ты…

– Ну кто?

– Самонадеянная, оголодавшая кошка! Приехала тут задом вертеть.

Анна запустила в грубияна кофейником, но промахнулась. Прибор ударился о стену, оставил кляксу. Грохот и брызги стали точкой в диалоге. Мужчина схватил куртку и покинул дом. И долго не показывался. Даже во двор не выходил, вроде.

Через две недели, без предупреждения, приехал Роберт. Недовольный, взвинченный. Говорил, пора что-то менять. Махал руками, ходил по комнате. И вдруг за его спиной, в окне Анна увидела соседа. Он шёл к её дому. С букетом. Не с ромашками, настоящие пионы заготовил. Надел подобие костюма. Анна мгновенно перестала понимать речь Роберта. Предупредить, выбежать навстречу она не могла. Всё равно что признаться в несовершённых грехах. Приготовилась хлопать ресницами и уверять, что этот крестьянин – сумасшедший. Она видела, как Том подошёл к воротам, как увидел машину бизнесмена. Букет его сразу обвис. Немного потоптавшись, Том пошёл дальше. Тут его и Роберт заметил.

– О! Куда это наш аграрий? Да с цветами? У него есть половая жизнь?

– Не знаю. Корове какой-нибудь подарит.

Остаток вечера Анна думала, кому достанутся её пионы…

Тамара Ивановна осталась недовольна. Сцена, говорит, вообще не про чувства. Для примера рассказала пару личных историй. Паша представил эти истории в виде газетного заголовка – «Бетонный куб догнал и надругался над прохожим в парке». Он ловко сменил тему. Заговорил о правилах развития конфликта в литературе и кино.

– Вы знаете, что такое любовь? – перебила Тамара Ивановна. Селиванов завёл старую песню.

– Герои не могут отдаться чувствам в середине фильма. Что им делать оставшиеся сорок минут?

– Любить, Паша. Они должны любить!

– Но у нас же не порнография! Отношения необходимо развивать! По шажочку. От взгляда к взгляду, собирать по вздоху… Вы знаете, что такое вздох? В смысле, как важен вздох в литературе?

Тамара Ивановна не заметила обидного второго смысла. Асфальтоукладчики не слишком чувствительны. Они просто едут дальше. Тамара Ивановна сказала:

– Поверьте женщине. Хороший поцелуй ещё ни одного фильма не испортил.

– Да потому, что в нужный момент происходит! Нет логики, понимаете? Ну не могут герои сейчас целоваться!

– Могут! Любовь не остановить. Она сильнее человека!

– Герои уже любят друг друга. Зритель это понимает. Ну не такие они. Не из тех, кто прыгает в постель!

Тамара Ивановна рассмеялась.

– Просто вы не знаете, как это бывает. Даже у очень приличных и сдержанных людей. Вот, например, одна моя знакомая…

Паша понял, почему губернатор женился на этом сооружении. Ей было проще отдаться, чем объяснить, что у тебя другая ориентация. Сценарист Селиванов согласился добавить любви. Такой, чтобы капало и кипело. Чтобы сочинительницы женских романов содрогнулись и отреклись. Но это не всё.

Ещё описать во что и кто одет. И чего-нибудь французского добавить. Франции, оказывается, тоже не бывает много. И ещё надо показать, что героиня добродетельна. А в любовь падает, потому что слаба и эмоциональна.

– Подождите, я должен записать. Значит, одежда, Франция, добродетель…

…Анна приготовила бламанже, фрикасе и арико вер соте о бур в качестве гарнира. (Творожный торт, курица в соусе и свежие зелёные бобы в кипящем сливочном масле). В холодильник поставила бутылку шампанского. Всё не для себя. Обещал зайти сосед, починить крышу. Лёгкий перекус мужчине не повредит.

Поскольку вокруг деревня с гусями и коровами, Анна решила не наряжаться. Надела простую белую блузку, воротник – маленькое жабо, рукав три четверти, свободный. Юбка чёрная, короткая, потому что прятать такие ноги – грех. Подчёркивать их тоже не надо, ибо скромность – ценнейшая женская добродетель. Босоножки от Маноло Бланик, без изысков, почти как «Мэри Джейн».

Анна не собиралась соблазнять соседа. И вообще не готова была к отношениям. Но внутренний аристократизм не позволял ей принять гостя не идеально. Пусть он даже обычный крестьянин с широкой спиной, мускулистыми руками, синими глазами и хорошим чувством юмора. Да, от него веяло мужской силой и надёжностью. Но Анна всё равно ничего такого не планировала.

Он принёс букет полевых цветов. Он стучал молотком по крыше, потом размазывал какую-то вонючую дрянь. Все мужчины умеют чинить крышу. Ещё они знают, где найти вонючую дрянь. У них с детства чутьё на такие вещи. Ещё он смешной. Говорит, «какой вкусный бефстроганов». На фрикасе! Анна десять минут хохотала.

(Селиванов с трудом дотащил героев до ужина. Пришла пора укладывать их в кровать, но как? Как?! Подумал, не сломать ли героине ногу? Или подвернуть хотя бы.)

Открыли бутылку, заговорили о любви. О чём же ещё под шампанское. Производители точно что-то доливают, гормональное. Сосед рассказал пару сюжетов. Не своих, из жизни знакомых офицеров полиции. Анна ответила историями подруг. Оба сказали «со мной бы такого точно никогда не произошло». Сошлись также на том, что между ней и ним ничего быть не может. Даже смешно. Они совершенно разные. Он – простой, от сохи. Забор починить, помидоры подвязать – вот и все интересы. Она хотела бы сейчас поговорить о Модильяни, зачем он рисовал такие глаза и шеи? Но не с кем. Так и сидели, далёкие и близкие. При этом сосед не хотел уходить. Анна не готова была его выпроводить. И всё-таки нужно было прощаться. Он сказал:

– Я пойду. Ещё дела остались.

– Ночью?

– Ну да. Сон, например. Я хотел бы сегодня лечь спать.

– Согласна. Мне самой ещё пару писем написать.

Во дворе темно. Том пообещал наладить освещение. Завтра же. Он влезет на столб. И там, если не убьётся, зажжёт для соседки звезду. У калитки попрощались. Не успел пройти десятка шагов, услышал вскрик. Так кричат от резкой боли. Бросился назад, нашёл Анну сидящей на земле. Подвывает, за ногу держится. Какой-то хороший человек, говорит, молоток на дорожке бросил. Копытце подвернула.

– Не копытце, а ноженьку, – поправил Том. Он легко подхватил взрослую девушку и внёс в дом. Осмотр принёс, в основном, эстетическое удовлетворение. Том сказал, нога очень красивая. Хоть и с растяжением. Такое лечится водкой. Алкогольные компрессы лечат всё. При должных порциях даже чума и аппендицит отступают. Он мгновенно сбегал за бутылкой, бережно замотал щиколотку. Велел Анне выпить рюмку для анестезии. Сам тоже принял, чтобы разделить боль на двоих. Действовало не сразу. Пришлось повторить. Потом ещё. Том предложил подуть на рану, в детстве помогало. Оказалось, метод работает и у взрослых. Снова говорили о любви, теперь уже честнее. Он сидел в ногах, обновлял компресс. Сказал, как только Анна уснёт, он встанет и тихо выйдет. А ей всё не спалось. От водки комната кружилась. Язык заплетался.

– Дай руку, не то я упаду, – сказала женщина.

– Вот глупая. Ты уже лежишь.

– Всё равно дай руку.

Теперь стали вдруг кружиться его рука, и весь сосед, а потом и вся жизнь завертелась. После Анна пересказывала происшествие как историю из жизни подруг. С точки зрения анестезии, кстати, всё было безупречно.

– Ну, можешь же! А упирался! – похвалила Тамара Ивановна. – Теперь перейдём к вопросу сыра. Ты знаешь, что такое термофильная закваска?

Праздник середины лета устраивают на берегу. Жгут костры, поют песни и едят, едят, едят. Том и Анна получили несколько приглашений. Анна побежала по гостям, а у Тома случился приступ нелюдимости. Но к полуночи и он пришёл к морю. До самого горизонта горели костры. Тома тянули за руки, звали к себе, дарили кулинарные шедевры. Он пел, танцевал, целовался в губы с юными селянками. Жизнь у него не получилась, но и не закончилась ещё.

Довольно быстро из эйфории от прощания со свободой Том рухнул в депрессию от отсутствия перспектив. Анна сказала, – ничего. Она прочитала одну книжку. Там указаны типичные ошибки. Мы попробуем ещё раз. Сама закупила молока. Приволокла Тома в сыроварню, вручила мешалку, похожую на весло, заставила мешать. Понемногу Том не то чтобы ожил, но впал в транс, похожий на жизнь. Он вылил молоко в медный чан. Он любовался бегущим молоком, наслаждался его запахом и тихим звоном струй. У чана двойные стенки, для водяной бани. Молоко в таком никогда не перегреется. И вся посуда, и сарай, воздух и поля, где пасутся коровы, даже мешалка, похожая на весло, вдруг показалось прекрасным. Том стал готовить закваску. Достал из холодильника бутыль с вонючей жидкостью. Этот холодильник подключен к отдельному генератору. Даже если в мире пропадёт электричество, закваска сохранится, воссияет и даст начало новым поколениям бродильных бактерий.

Том перемешивал молоко сложным движением боевого монаха. Он проверял температуру специальным градусником. В нужный момент добавлял закваску. Это волнительно и символично. Нужно размешать, но нельзя взболтать. Через несколько часов молоко свернётся. Том подождёт этого момента, глядя из шезлонга на вечернее солнце. А ночью сделает всё остальное.

– Судя по запаху, ты готовишь крысиный яд!

Том вздрогнул. В дверях стоял Оярс Вимба. Старик понюхал воздух, сморщился. По-хозяйски подошёл к чану, макнул палец, облизнул, сплюнул.

– Ещё можно исправить. У тебя котёл холодный. Нагревай.

– Но в рецептуре сказано…

– Отойди!

Оярс не испугался электронного блока, сделанного карпатскими вампирами. Влез в программу, изменил настройки.

– Дальше. Сыворотка у тебя не кислая. Так ничего не свернётся. Где тут…

Сейчас Оярс совсем не выглядел дедом. Просто коричневый мужик, высушенный на морском ветре. Человек-хамон. Он залез в холодильник, вытащил склянки и порошки, осмотрел сигнатуры, намешал в большой кастрюле, добавил из своего мешка одну таблетку и два порошка, попробовал на язык, поставил греться на плиту. Философский камень делается проще, чем сыр. Примерно так же Бог создавал когда-то первую белковую молекулу.

– Слушай сюда, повторять не буду. Белок осаждается при семидесяти пяти градусах. Кислотность сыворотки – семьдесят два. В чём измеряется титруемая кислотность? Не знаешь? Идиот! В градусах Соксклета-Хенкеля. Повтори.

– Я идиот.

– После осаждения белка двенадцать градусов.

– Оярс! Ты же колдун! У тебя должны быть старинные методы. Заговоры какие-нибудь. Заклинания. Травы.

– Травы тоже будут. Слушай дальше. Ты льёшь холодную сыворотку. Так нельзя. Нагрей до сорока градусов. Знаешь, как рукой определить сорок градусов?

– Нет. Опять идиот?

– Всё ещё да, но диагноз не окончательный. Температура сырной массы после осаждения должна быть 65 градусов. Я выставил график снижения температуры. Если ошибемся, казеин отщепится от кальция, и сыр не будет плавиться. Станет гореть и крошиться.

– О да. Такое было.

– Что-нибудь запомнил?

– Не-а.

– Хорошо. Дальше. Я добавил в сыворотку термофильную молочнокислую палочку. Но это секрет.

– Она тоже из старинного рецепта?

– Да. Тогда она называлась тёртым глазом василиска. А осадок смеси казеина и альбумина назывался «цигер святой Жанны».

– А где на женщине цигер?

– Молодой ещё, знать такое.

– Оярс, спасибо тебе.

Старик мотнул головой.

– Чепуха. Я подумал, ты мне всё-таки жизнь спас. А до этого ещё её показал.

Отойди, не мешай.

Старик проверил температуру в ведре и в котле. Без пиетета влил сыворотку. Размешивал он тоже грубо. Потом показал, как резать сырное тесто. Ещё он толок в ступке траву, сказал это донник голубой. Он же пажитник, он же грибная трава, греческое сено, чаман и тригонелла.

– Я думал, тригонелла – это болезнь.

– Не понимаю, как такой дурак дослужился до штаб-сержанта.

– Ты тригонеллу сам выращиваешь?

– Ещё чего. На китайском сайте заказал.

Потом Оярс наклонился над котлом и стал шептать. Том не выдержал.

– Это была магия? Или тоже таблицы кислотности?

– Заклинание одно. Работает или нет – не знаю. Но в сыроделии нельзя пренебрегать мелочами.

– Можешь перевести?

– Примерно так: Ханна, Пихла и Илтамар, матери этого сыра, призываю вас, а также других символов молочной промышленности проследить за процессом осаждения и не допустить нарушения технологии. Не мешай.

– Ханна, Пихла и Илтамар, это кто?

– Мои коровы.

– Но ведь молоко не их.

– Ещё слово, получишь палкой по башке.

Котёл снова нагревали, перемешивали. Вечером сырное тесто разложили по формам. Получилось два жёлтых круга, не таких больших, как хотелось бы. Решили готовить рассол, не нашли соли. Закончилась. Том побежал в магазин. У кассы встретил Киру. Девочка оценила содержимое корзины – десять пачек соли и сосиски.

– Понятно. Снова варишь сыр. Без меня.

И пожала плечами. Ларсену не нравится быть предателем.

– Кира, тут такое дело…

– Я понимаю. Кому нужен бестолковый ребёнок. Никому не нужен.

– Нет же, послушай. Ты всё ещё заместитель директора. Просто я уговорил Оярса Вимбу. Он мне секретный рецепт выдал. Но он такой недоверчивый…

– Оярс Вимба?

– Ну да!

– Ты что, его пытал?

– Нет. Думал попытать слегка, но потом само получилось. Он пришёл и стал помогать! Сейчас он у меня… у нас в сыроварне!

– А можно к вам?

– Конечно, пошли! – сказал Том. Он знал, Вимбе это не понравится. Дочь мэра – не его компаньон. Но обидеть девочку Ларсен не мог категорически. Он представлял, как Вимба возмутится. Готовился уговаривать, придумал несколько примиряющих шуток. Но старик на девочку посмотрел спокойно, даже приветливо.

Кира стала распаковывать соль, Оярс наладил весы. Потом они готовили рассол и говорили непонятные слова. Какие-то местные термины. Том не знал, чем помочь, пошёл готовить ужин. В самый важный момент он оказался бесполезен, как и большинство директоров.

– Хуго! В нашей сыроварне кто-то орудует!

Том не пошевелился, даже глаз не поднял. Анна встала ровно перед ним.

– Что ты сидишь! К нам воры влезли! У тебя есть пистолет? Или хотя бы сабля. Я сама пойду!

Том не спеша откладывает ножик и картофелину. Снимает фартук. Идёт в сыроварню с голыми руками. Анна волнуется, идёт следом, забегает то слева, то справа.

– Возьми хоть оружие какое! Воры могут не знать, что ты начальник полиции!

Том входит в сыроварню, указывает на очень загорелого мужчину в возрасте.

– Анна, познакомься. Это знаменитый Оярс Вимба.

Несколько дней сыр лежал в рассоле. Потом его вынули, помыли, перенесли в чулан. Раз в три дня сырные круги переворачивали и протирали самогоном. Оярс сказал, секрет самогона не раскроет.

Компаньоны не просто ждали сырной зрелости. Они вынашивали младенца. Как потом его резать и есть – не понятно. Всё такое родное. Через месяц достали, обнюхали. И не нашли изъяна.

– Я попробую позвать Флор, – предложил Том. Оярс не ответил. Но если бы старик был собакой, у него бы сейчас хвост отвалился от перегрузок при вращении.

Том послал ироничное СМС:

«Несмотря на все твои усилия, Оярс поправился. Сыр готов, пора пробовать. Приезжай в субботу, мы соскучились».

Дегустировать решили на хуторе Оярса, на просторе. Собравшиеся казались дружной семьёй – предатель своей девушки Том, чужая любовница Анна, чужая дочь Кира, закоренелый холостяк Оярс и проститутка под прикрытием.

Долго накрывали, делали вид, что всё равно. Будто просто на пикник собрались. О сыре не говорили, чтобы он не услышал и не зазнался. Наконец уселись, разлили вино. Нарезать поручили Флор. Оярсу нельзя, с его инфарктом, Ларсен не умеет, у Киры от волнения дрожали пальцы. Анна вовсе убежала. Велела крикнуть, что получилось, она в лесу подождёт. Волноваться в лесу оказалось скучно, тут же прибежала обратно.

Флор отрезала четыре тонких ломтика. Том первым попробовал – и заскучал. Ничего потрясающего или хотя бы выдающегося. Сыр и сыр.

Флор сказала – хороший сыр.

Кира сказала – очень хороший. Наверное, даже прекрасный.

Анна сказала – ничего не понимаю. Волнуюсь.

Оярс покачал головой. Очень жаль, сказал он, что в помощники ему достались такие бесчувственные, а местами даже тупые люди. Тут он выразительно посмотрел на Тома. Потому что сыр – божественный. Во-первых, цвет бледного сена, это очень дорогой цвет. Второе – вкус!

– Ореховый, с ритмичными нотками пастбищ Оверна! – выпалил Ларсен. Откуда-то он знал, что такой бывает.

– Ореховый вряд ли, скорее сливочный. Про пастбища промолчу. К тому же смотрите, какая структура! – сказал Оярс.

Присутствующие посмотрели на структуру. Том тоже посмотрел и ничего не увидел. Решил, это неважно. Главное – компания очень хорошая.

Выпили за успех. Попробовали для сравнения чужие сыры. Ни один близко не сидел с великолепием родного сыра. Потом было вино, костёр, потом капитан спел на французском. Оярс и Кира ответили боевой песней ливов. Анна исполнила танец Коломбины. Флор рассказала пару баек из жизни распущенных богачей. Все смеялись. Ларсен любовался друзьями и не понимал, зачем он столько лет провёл в гнилой и холодной столице.

Разошлись за полночь. Спальню заняли дамы, Ларсен в гостиной. Хозяин пошёл в сарай. Там сено, воздух, это лучшее место на хуторе, на острове и вообще в мире.

Ночью Ларсена разбудил огромный белый призрак. Флор.

– Том! Том!

– Чего тебе? – спросил он, тоже шёпотом.

– Я плачу!

– Не плачь! Иди спать.

– Том! Я не хочу уезжать.

– Не надо сейчас уезжать. Надо спать! Потом уедешь!

– Том! Я хочу остаться!

Пришлось проснуться.

– Флор, прости. Ты очень хорошая. Мы давно знакомы. Ты дорога мне. Но наши отношения…

– Том!

– Чего?

– Ты идиот! Я не хочу с тобой! Я хочу остаться с Оярсом!

Всегда обидно вдруг перестать быть всеобщим любимцем. Одна радость, сваха из Тома вышла неплохая.

– Ну, тогда иди к нему.

– Да как же. Он не знает, кто я.

– А кто ты?

– Проститутка. А он думает, что повариха.

– Чушь! Всякий мужчина мечтает о проститутке, умеющей готовить. Я бы сам от такой не отказался. Иди к Оярсу, он ждёт. Он тебя любит! Иди!

– Он сам сказал?

Не дожидаясь ответа, Флор навалилась на Тома с горячим поцелуем. Вдруг дверь скрипнула. Заговорщики стихли. Тихо-тихо вошла Кира. Не уверенная в зрении и памяти пожилых по её меркам людей, представилась.

– Это я, Кира! Там Оярс расстроился. Он видел, как Флор сюда пошла. Надо бы его догнать.

Оказывается, никто не спал. Пока одни выясняли отношения, другие за ними подглядывали. Оярс завёл полицейскую машину. Быстро проехал десять метров и врезался в дуб. Ларсен не успел добежать. Его обогнала Флор. Подбежала, оторвала с мясом дверь, полезла спасать своего ревнивца. Подошедшая тихо Анна сказала «тут вам не театр». И увела Тома с Кирой в дом.

– Помни, у него инфаркт! – сказал Том на прощание.

Из двух наборов оборудования собрали один цех мечты. Наварив сотню килограммов, отправили Ларсена на встречу с мэром. Гордыня губернатора выражалась в его скромности. В кабинете просто стол и просто стулья. Даже компьютера нет.

От кофе Ларсен отказался. Мэр осведомился, не докучает ли его дочь. Просил нагружать девочку работой, не стесняясь. Интерес к труду – явление редкое, его надо поддерживать.

Том поклялся, что присматривает за Кирой всякий миг. Мэр улыбнулся. Сказал, что дети и коровы бродят по острову совершенно свободно. Главное, чтобы ночевать приходили домой и те, и другие.

Ларсен сказал, что завидует маленьким островитянам. Лично он вырос в каменных джунглях и потому каждый ноябрь у него ангина. Потом перешли к делу.

– Я, знаете ли, не устоял. Оживил сыроварню. Приготовил немножко сыра. Хочу арендовать палаточку на ярмарке.

– Прекрасно! Я подберу вам лучшее место! Навес, холодильник, весы и касса. Дадим скидку.

Мэр широко улыбнулся. Ларсен улыбнулся в ответ. Со стороны казалось, эти мужчины в восторге друг от друга.

– Право, не знаю, как вас благодарить.

– Не стоит. Мой долг поддерживать и развивать традиционные промыслы. Каждый новый адепт бесценен для нас!

– На правах старинного знакомства я бы хотел место поближе к центру.

Улыбка мэра стала прохладней. Он как бы слегка расстроился.

– Наша ярмарка имеет старые традиции. В центре размещаются самые именитые сыроделы. Я предлагаю вам начать с краешка. Это и дешевле, и честно.

– Но нашим технологом выступает Оярс Вимба. Скажем так, САМ Оярс Вимба!

– Это кто?

Такой наглости Том не ожидал. Голубые глаза мэра глядели не моргая. Но и Тому было не занимать напора.

– Оярс Вимба наследник рода сырных гениев. Именно его таланты стали причиной его затворничества. Жертва завистников и чиновничьих интриг, знаете ли.

– Да, теперь припоминаю. А ещё я слышал, ваша соседка Анна тоже предпочла работать с вами?

– А вы что, ревнуете? Или боитесь конкуренции?

– Я не боюсь ничего. Просто не люблю чужаков, попирающих традиции земли, принявшей их.

– А я не люблю мелких бюрократов, считающих себя римскими императорами.

– Послушайте, как вас там. Вы ни черта не смыслите ни в торговле, ни в сыре. Оргии вам удаются прекрасно, наслышан. Но я, человек ответственный за будущее, должен охранять этот остров от источников позора, подобных вам!

– Это я источник позора?!

– Да, вы!

– Надутый пузырь!

– Бомж и неудачник!

Рассыпая голубые искры, майор вышел из здания. В руках у него была папка с договором и сертификатами. Его торговое место было на краю земли, у туалета. Перейдя площадь, Том обернулся, хмыкнул.

– Неудачник? Ещё посмотрим.

Кира явилась в пять утра, стучала в дверь ногами. Том умел терпеть холод, несправедливость, отсутствие воздуха и любви. Но только не ранние подъёмы.

– Уходите, или я буду стрелять! – крикнул он.

– Ярмарка открывается в шесть! – отозвалась Кира. – Опаздывать стыдно!

– Послушай, Кира. Хочешь ли ты прожить счастливую жизнь, полную детей и котят, или хочешь поседеть молодой от встречи с маньяком в погонах?

– Всё-таки первое. Хотя маньяк тоже интересно.

– Будем считать, ты выбрала первое. Так вот. Никогда, никогда не буди меня в пять утра.

– А то что?

– Превратишься в тыкву! И муж твой будет тыквой. И дети, и котята.

…Том оказался единственным продавцом единственного сорта сыра. Все другие продавали несколько сортов и ещё всякую всячину, от самодельных пирожков до яиц и хлеба. У Тома совершенно не торговое лицо. Он не похож на крестьянина. Покупатели косились и шли мимо. Некоторые пробовали, говорили «неплохо», обещали вернуться и пропадали навсегда.

Анна сразу не пошла. Сказала, нервы не выдержат. Кира пришла, но разволновалась и сбежала. Сказала уходя, что всё наладится, народ распробует. Часам к десяти вернулась, спросила, не закончился ли сыр. Нет, не закончился. Остался двадцать один круг.

– А было сколько?

– Двадцать один и был. Этого количества хватит до Нового года.

Кира принялась зазывать.

– А вот попробуйте сыр! Чудесный сыр! Уникальный продукт! Старинный рецепт!

Звучало жалко. Тут нужен был озорной, заливистый клич. Кира же тихо пищала. В глазах её плескался ужас. Прохожие оборачивались, чтобы посмотреть, не плачет ли кто. Расстроившись почти до слёз, девочка ушла. Тому сделалось стыдно. Он выглядел глупо. На нём был с иголочки передник. Сверху новенький навес. Позади два холодильника, только из магазина. Ботинки начистил. Павлин в курятнике.

Обшарпанные соседи вытирали красные носы и считали выручку. У них одежда в заплатах, пальцы будто из морёного дуба. Настоящие фермеры. У таких всё душистое на вид, вкусное, деревенское, в песке и мухах. С волосами настоящей коровы. Их прилавки – как рекламные картины молочного направления. Масло, молоко, творог, сыры. Все оттенки белого. С мягкими вкраплениями ветчины, яиц и хлеба. Всё сочится, манит и поёт о чудесном завтраке. Прилавок Тома выглядел дегустационным столиком из супермаркета. С растерянным дядей вместо обычной для этих дел школьницы. Пирамида его сыров могла бы вызвать интерес архитектора, но не едока. С шести утра до полудня полковник не продал ни кусочка. Лишь ближе к закрытию одну голову на двоих купили сердобольные соседи.

В два часа торговля сворачивается. Островитяне с довольными рожами собирают пустые ящики. Том перекладывал свой сыр из холодильника в тележку. Двадцать кругов, пятьдесят килограммов. Всё надо везти назад. И вдруг увидел Анну. Звуки стали глуше, всё вокруг сделалось размытым и неважным. Только она, идущая к Тому, улыбчивая, глядящая прямо, только она имела значение. Подошла, кивнула. Всё поняла с полувзгляда.

– Первый день, я считаю, пристрелочный. Притворимся тихонями, а потом ка-ак отшибём тут всех покупателей!

– В следующую субботу думаю взять с собой пистолет. Отличный мотиватор. В подземных переходах ночной столицы такие сделки совершались, любо-дорого!

– Вы служили в столице? А вот кстати, что там за история с программой защиты свидетелей?

– Анна, не заговаривайте мне зубы. Сейчас я могу думать только о моей депрессии.

– А правда, что будет, если выстрелить покупателю в ногу? Вас посадят?

– Он сразу станет оптовым покупателем. Сделает заказ на год вперёд.

– Я чувствую в вас коммерческую жилку. Мы её разовьём непременно.

Одним своим присутствием Анна оправдывала восемь часов позора. Том решил, что этот день удался. И не в сыре дело.

К дому Оярса он подкатил в отличном настроении.

– Ну как? – спросил хуторянин.

– Отлично! Ничего не продал!

– Совсем?

– Один круг соседям вдул.

– А чего такой довольный?

– Потому что лето! Потому что жизнь!

Том хотел добавить «потому что Анна», но сдержался. Насвистывая единственную песню, чей мотив он мог не переврать, Ларсен выгрузил сыр в погреб. Оярс пошёл жаловаться Флор на то, что и этот начальник полиции сбрендил.

Август выдался жарким. За три недели не выпало ни капли. Люди и животные ходили медленно, даже деревья старались не трясти листвой из страха перегреться. Только сверчки и кузнечики орали в траве, стараясь расплодиться максимально. В такую погоду, казалось, можно сесть под дерево и просто жить без денег. Есть при жаре не хочется, и одеваться тоже. Но проклятые финансы снова закончились. Хвалёные торговые связи Анны оказались певицей Джудит. Точней, её продюсером Альфредом, который клялся, что смог бы продать снег пингвинам, обещал заняться сыром, но времени не нашёл.

Анна сказала, придётся уехать и работать. Том предложил ей зарплату, рассчитывая выщипывать деньги из своего оклада. Анна раскусила благотворительный жест и отказалась. Их соседские отношения к тому времени стали теплей иных семейных. Они сходились к завтраку, потом шли гулять, потом к Оярсу, а там и ужин. Всё бы хорошо, вот только сыр не продавался. Компаньоны продолжали варить. Не на продажу, а потому что это достойное занятие. Оярс говорит, честная работа заменяет молитву.

Погреб в доме Ларсена давно заполнился, склад на хуторе тоже. Флор в сыроварню не заходила. Ей казалось, вместе сидеть под навесом было бы куда приятней, чем это разделение – все в цеху, одна лишь Флор от скуки готовит фантастические ужины, которые никто не ценит.

– Зачем нам столько сыра! – ворчала она. – Разве мы готовимся к неурожаю? Вы дикари! Купите мне баранину и кавказских трав! Я покажу, что в мире полно другой еды!

Анна успокаивала Флор. Том и Оярс улыбались. Флор хорошая, но совсем ещё чужая. Не привыкла и не поняла законов течения времени. Сами они давно перестали спешить и волноваться о чём-либо. Если сыр производится, значит, это кому-нибудь нужно.

Том купил велосипед. В одну из суббот, после службы, он ехал к Оярсу. И чуть не погиб под колёсами красной машины. Какой-то чужак пронёсся в сантиметре. Автомобиль занесло в одну сторону, потом в другую. Так он и ушёл за поворот, метя хвостом. Лишь только скрылся из виду, впереди загрохотало. Недалеко, сразу за поворотом. Том надавил на педали. Красная машина снесла дерево и теперь лежала в болоте, грязным пузом кверху. Колёса беспомощно крутились. Салон затапливало. Водитель изнутри молотил по стеклу. Он бы утонул, не случись тут Ларсена.

– Вот они, электрические стёкла и прочие блага цивилизации, – сказал Том. Если бог не убил автомобильного хулигана, значит, его надо спасать.

У водителя полиловело лицо и стали жёлтыми ладони. Он что-то кричал. Том показал, что собирается разбить стекло велосипедным насосом, береги глаза! И тут же врезал. Выломав ботинком осколки, стал вытаскивать водителя. Оба перемазались. Только выбрались, машина с хлюпаньем ушла в грязь. Ангелы до последнего держали две тонны железа на плаву.

Том сделал водителю выговор. Сказал, так носиться могут только дураки. Вообще, превышать скорость в незнакомых местах – это неуважение к высшим силам. После проповеди Том настроен был на возвышенный лад. Водитель – длинный, тощий, очень модный, – не знал благодарности. По выговору северянин. Говорит:

– Вы куда прётесь на своём велосипеде! Деревня! Вы что, корова, посередине дороги ехать!

Нахал потребовал назвать адрес, куда он смог бы явиться за компенсацией. Том пригласил его на хутор к Оярсу. В иные времена капитан засунул бы спасённого обратно в утонувшую машину. Но была суббота, настроение хорошее. Том сказал: «Приходи завтра, я тебя застрелю и закопаю в саду под яблоней». Потом сел на велосипед и уехал.

Спасённый и правда приехал. На точно такой же машине, только синей. Его зовут Яша. За ночь в его голове извилины сместились и заняли новое положение. Том, оказывается, ангел. Без него бы Яша утонул. Он приехал благодарить. Ларсену стоило немалых усилий стряхнуть с себя северянина, практиковавшего объятия с поцелуями.

Он привёз подарки в северном стиле. Водку пяти сортов, цветастый платок «бабе твоей», какой-то особый хлеб и банку икры. Том отказался от даров. Варвар изобразил обиду.

– Да забери, потом выбросишь, – посоветовал Оярс.

Тут на крыльцо вышла Анна.

– Ого! – сказал Яша. Том мог поклясться, мгновение назад на его пальце было обручальное кольцо. Походкой, подсмотренной в кино про гангстеров, пришелец пошёл в атаку.

– Яша! – представился он и поцеловал ручку. Смотрел так, будто раньше женщин не видел вовсе.

– Анна. Очень приятно. Хотите кофе?

Женщина покосилась на Тома. Тот опасно хмурился.

За кофе Яша рассказал о себе. Он бизнесмен. Член правления какого-то завода, и дома у него комод всяких акций. Сюда Яша приехал отдохнуть. Тут спокойно.

«Было до тебя», – подумал Том. Оярс встал и поблагодарил за визит. У нас сегодня полно дел, говорит. Коровы не доены, сыр не солен.

– Спасибо за подарки! – сказала Анна и преподнесла в ответ пару голов сыра. Всё равно девать некуда. Яше позволили всех по очереди обнять, лишь бы отстал. Наконец, он уехал. Но не навсегда. Тем же вечером вернулся. И сразу перешёл к делу. По пятёрке за килограмм он готов выкупить весь сыр. Такой как вчера, зеленоватый.

– Невозможно, – ответил Том. – Пятёрка – меньше себестоимости. Килограмм стоит тридцать евро. Молоко цельное, не пастеризованное, закваска на миндалинах ягнят, ручной труд, секретные ингредиенты. Эксклюзив. Что там тридцать, даже сорок евро стоит каждый килограмм.

– Но на ярмарке вы продаёте по десять пятьдесят! Мне купить то же самое в субботу?

Он оказался пройдохой. Уже позвонил кому-то и разузнал. Настоящий прохвост.

– Так и быть, по десять за кило, – сказал Яша и вытащил купюру.

– Нет! – сказал Том.

– Нет! – сказал Оярс. – Только что подорожало!

– Хорошо! – сказала Анна. – Пойдёмте, Яша, поможете донести.

Северный варвар пожал плечами и пошёл за ней.

– Десятка – это дороже, чем на рынке, – сказал Оярс.

– Десятка – это хорошая цена, – ответил Том.

Яша загрузил сыром багажник, расплатился и укатил. Оярс и Том решили объяснить Анне, что не дело встревать в мужские дела. В ответ Анна исполнила блестящую сцену. Почему мужчинам вечно нужно всё портить, спросила она. У неё была сложная жизнь, и она не собирается отказываться от мечты из-за глупой чьей-то гордыни.

На звуки лебединой песни прибежала Флор. И встала на сторону Анны. Показала дыру в пальто. И рваные какие-то туфли, которым нечего было возразить. Флор сказала, что не согласна жить как тролль под мостом лишь потому, что у кого-то чванство на первом месте. Никто не мешает мужчинам варить сыр. А торговать отныне будут они, женщины. Том заметил, торговля – это не просто. Но если все перестанут орать, он так и быть, объяснит некоторые тонкости. В ответ увидел два средних пальца и успокоился.

Северяне меж собой очень дружат. Сначала приехала одна семейная пара, по рекомендации Яши. Купили три сырных круга и колбасу производства Хаттуненов. Оярс хотел эту колбасу съесть сам. Но Флор назвала такую цену, по которой ни один островитянин колбасу есть не станет. Только приезжие.

Потом ещё машина приехала. Эти брали только сыр, зато много. Вскоре у ворот гудела очередь дачников. Сыр брали ящиками. Когда погреб опустел, устроили продажу по записи. Флор выучила слово «фьючерсы». Также она заявила, что хочет новое пальто и велосипед.

Опять приехал Яша. Ему сыра не досталось. Показали пустой склад. Яша сказал, надо наращивать производство.

– Это Абдулаев. Зараза. Всем растрепал, – сказал северянин, почёсывая макушку. – Вам надо расширяться!

Анна просила не ругать Абдулаева. А Флор пригласила Яшу на обед. С этого обеда всё и началось. Том не хотел расширения. Денег нет, кредит на оборудование брать нельзя. Зимой дачники разъедутся, и что тогда?

Яша пообещал договориться о поставках в супермаркеты Северной империи. Там в смысле жора всегда один сезон – высокий. Том скривился. Он не доверял северянам. Бездонный их рынок со стороны выглядит пещерой сокровищ. Но любой совместный бизнес заканчивается грандиозным провалом. Маленькая сыроварня, немножко покупателей – вот залог счастья. А большие крылья лишь увеличат высоту падения. В конце речи Том позволил себе метафору. Оглядел присутствующих, поддержки не увидел.

Яша успел совратить и Оярса. Он сказал:

– Хорошо бы расширить линейку продукта. Чтобы было сортов пять. Оярс, вы сможете насочинять ещё рецептов?

Оярс выпрямился, даже немножко взлетел над стулом. Он всю жизнь ждал этого предложения. И сразу стал планировать.

– Камеру созревания надо побольше. И котёл купить новый. Литров на триста. С электрической мешалкой и сливом сыворотки. Ну и там ещё…

– Ну, купим, – сказал Яша. – Возьмём у Абдулаева денег.

– Что значит «купим»? Какой Абдулаев? – возмутился Том.

– Тише. Не мешай! – Анна положила ладонь на руку Тома. И будто парализовала этим движением. Внутри, довольно глубоко, кто-то орал, что нельзя брать денег у Абдулаевых, а Яша – настоящий искуситель. И это его, Тома, сыроварня. Но тёплая ладонь Анны была дороже всей правды мира. Сделав страшное усилие, Том высвободил руку. И сказал Яше.

– Я знаю, что будет дальше. Вместо процветания ты притащишь к нам северных бандитов. Через год у Оярса и Флор не останется ни земли, ни хутора. А мне придётся бегать с пистолетом по лесу, гонять оккупантов. И вообще, ты сам кто такой?

– Я – никто, – сказал Яша. – Но я могу продавать ваш сыр поездами. Танкерами. За ма-аленький процент. Вот скажите, Флор, вы хотите шубу?

Женщина выразительно посмотрела на гражданского мужа. Яша показал пальцем на Оярса, Флор и Анну.

– Видишь? Их теперь не остановить. Неужели ты их бросишь? Дашь пропасть?

– Ты авантюрист, мошенник! Конь бледный! – воскликнул Том. Голос его улетел в пустоту. Чтобы показать, насколько ему не нравится эта идея, Ларсен встал и, не прощаясь, вышел. Анна сказала, ничего. Одумается. Начать мы можем и без него. Оярс займётся технологиями и производством. Яша организует торговлю. Я беру на себя финансы и снабжение. В конце концов, он всего лишь штаб-сержант.

Чтобы не думать «как там у них», Том взялся ремонтировать дом. Например, насос. Он шумел в последнее время. Каждый мальчик знает, как чинить насос с помощью простой отвёртки, смелости и ютуба. Равномерно покрыв пол кухни болтиками, винтиками и пружинками, Том добрался до крыльчатки. Высунув язык, обследовал подшипники. Их следовало заменить. Может, они и исправны, но такой ремонт можно растянуть на пару дней. Это как раз то, что нужно для лечения нервов. Том полез искать в сети нужные детали. Но пришла Анна. Не успела зайти…

– Стоять! – крикнул Том.

– Ты не пустишь меня в дом? – Она ещё не решила, это смертельная обида, или просто хозяин так флиртует.

– Входи, но крайне осторожно. У меня тут насос разложен.

Анна на цыпочках, взмахивая руками, как лебедь из балета, дошла до табуретки и залезла на неё с ногами. У неё был вопрос о том, как оформлять в налоговой службе расширение предприятия. Был малый бизнес, теперь будет средний, поборы другие, документы тоже. С горем пополам за пару часов разобрались. Анна ушла.

Том вернулся к насосу. Нашёл производителя подшипников, но заказать не успел. Снова Анна. Новый вопрос, по банковским кредитам. Три с половиной, нормальный процент? И что закладывать?

Опять ушла, опять вернулась. Не хочет ли Том поужинать? Нет, не хочет.

В четвёртый раз Анна пришла со своим компьютером и ворохом бумаг. Сказала, чего бегать туда-сюда, уж лучше она тут посидит. И когда возникнет вопрос, то сразу и задаст. И сразу спросила, что делать с архитектором. Без него нельзя строить даже шалаш, не то что цех. После архитектора была проблема экологов, потом регистрации в ассоциации торговцев, потом двойной бухгалтерии и так до бесконечности. Через два дня, устав таскать воду в вёдрах, Том заказал на материке новый насос. А свой подмёл и выбросил.

Рожать заводы трудно, но увлекательно. Вопреки личным планам, Тома охватил азарт. Он сел за переписку. С кавалерийской лихостью договорился о кредитах, получил разрешения у налоговиков, архитекторов и экологов. На хуторе Вимбы появились строители в ярких комбинезонах. Они ввинтили сваи, проложили трубы и электричество. Через неделю с неба опустились два новеньких жёлтых контейнера. Монтажники затащили внутрь котлы, прессы, сушилки, чаны, нагреватели и охладители. Один контейнер назначили быть сыродельней, второй – камерой созревания.

Молочники Хаттунены купили новых коров, очень перспективных. Старые коровы Оярса – Ханна, Пихла и Илтамар – сначала ревновали. Пришлось обнять их, рассказать, что так надо для общего блага. Они всё равно останутся любимыми. Оярс обещал назвать в их честь сорта сыра.

Яша велел придумать название всему бренду. Оярс предложил «Ринтатахти Кирстиинанкаупунки», в честь его предков, выходцев из Финляндии. В переводе это значит «Звезда Крестовоздвиженска».

– Название хорошее, звучное. Но не все его выговорят. Особенно в конце рабочего дня, когда народ идёт за сыром, – сказал Том.

Анна захотела название с французским прононсом. Монплезир какое-нибудь.

Флор предложила взять имя её бабушки, Бригитта.

Кира сказала, сыр должен называться просто и знакомо. Например, Луна. К тому же ей в детстве хотелось попробовать луну. Наверняка и всем тоже.

Кира грустила. Её отправляли на материк, в дорогую гимназию.

– Папе больше не нравится, что я тут с вами, – говорила она, вздыхая очень тяжело. В утешение её вздохам и назвали сыр Луной.

Однажды Том вышел во двор в одной рубашке. Холодный ветер так дунул в грудь, что свежего воздуха расхотелось. Том всполошился, заказал дров, которые уже подорожали, и весь вечер топил печь. Показал зиме, что не беззащитен.

К середине сентября пришли дожди. Листья липли к стёклам, будто просились в тепло. За неделю все деревья облысели. Островитяне переоделись в плотные куртки с такими капюшонами, из-под которых не всегда виден нос. Ярмарки обезлюдели, а с октября и вовсе прекратились.

К ноябрю загрузили сыром первый грузовик. На борту фургона нарисована была луна с долькой, отрезанной острым треугольником. «Настоящий вкус луны» – было подписано ниже. Посигналив тревожно и весело, грузовик выкатил за ворота.

В декабре Флор на новеньком «вольво» снесла эти ворота. Мужики беспечно смеялись её неловкости.

К Рождеству приходили пастор с супругой. Поздравили предпринимателей с коммерческим успехом. Потом директор школы, доктор и лесозаготовитель. Все с жёнами. От привычки делить людей по парам Анну приписали к Тому. Обоим это было приятно уже потому, что одинокий человек считался тут недочеловеком. Между полицейским и танцовщицей и намёка не было на близость. Но когда Анна уезжала на материк, у Тома в груди делалась чёрная промоина. А когда возвращалась – всё зарастало свежей травкой. Ради Анны не жаль было рисковать и вообще заниматься сыром. Что в нём вкусного, Том так и не понял.

Плохо, когда товар не продаётся. Настоящая же беда приходит, когда ваш продукт хотят все, а у вас столько нет. Граждане Северной Империи вдруг записали сыр «Луна» в остромодные. На Муху повалили агенты торговых сетей. Они совали взятки всем и за всё.

Оярсу – чтобы произвёл левого сыра без документов.

Флор – чтобы уговорила мужа.

Анне – на всякий случай.

Ларсену – чтобы уволил Яшу и весь товар направил кому-то одному, увеличив цену втрое. Сам Яша брал взятки за всех. Он распродал сыр на два года вперёд. И требовал, требовал увеличить производство.

Собрания руководителей проходили одинаково. Первым выступал Яша, хвастался победами. Предлагал купить какой-нибудь огромный завод, чтобы завалить сыром весь мир. Оярс, Анна и Флор поддерживали Яшу.

Слово брал Том. Он говорил, не верьте северянам. Их любовь как первый снег, кажется бесконечной, а потом тает, будто не было.

Хорошо, говорил Яша. Не хочешь завод, давай расширим цех, наймём рабочих.

Том снова сопротивлялся.

Тогда поднималась Анна. На собрания она надевала строгий костюм и очки для солидности. Говорила важным голосом.

– Бизнес не бывает стабильным. Он или растёт, или падает. Если не идти вверх, покатимся вниз. Я выбираю развитие!

Том сдавался, махал рукой – делайте что хотите. Он не мог сказать «нет» женщине в таком костюме. Анна же приписывала победу своей несокрушимой логике.

Взяли очередной кредит. Опять приехали рабочие, установили новые контейнеры. Хаттунены купили новенький молоковоз. Флор приобрела чёрный джип. Она сдружилась с Яшей и полюбила северные песни. Там пелось про жизнь в тюрьме, в основном. Наслаждаться этим искусством полагалось определённым образом. Непременно в машине, на ходу, и чтобы прохожие вздрагивали. Ещё Флор купила шубу.

Оярс сиял. Теперь все знали, кто лучший сыродел на острове. До обеда хуторянин изобретал новые рецепты. После обеда воспитывал работников.

Анна управляла всем, что под руку подвернётся. Раскрашивала контейнеры в разные цвета, считала выручку и планировала отдых в тёплых странах.

Только Том ходил чернее тучи. Он затыкал дыры, правил договоры и ругался с поставщиками, транспортниками, строителями. Он знал, нельзя работать с северянами. Ему не нравилась их музыка. Он не считал, что сыр спасёт мир. Но хуже всего – Яша. Каждая идея искусителя приближала беду. Вдруг, поверив предчувствиям, Том отменил заказы на оборудование. В большом, пустом пока ангаре устроил собрание для всех работников. С Хаттуненами набралось пятнадцать человек. Яшу Том специально выслал. Он обратился к присутствующим.

– Послушайте – сказал Том. – Не верьте происходящему. Так не бывает. Наш поезд летит, но рельс под колёсами нет. Скоро мы хлопнемся на попу, и наши тощие зады этого не переживут.

– Как мило. Он назвал наши зады тощими, – шепнула Флор, наклонившись к Анне.

– Ты просто лентяй! – сказал Оярс.

– А ещё я брал кредиты. Значит, решения принимать мне. С сегодняшнего дня мы не тратим ни цента. Мы готовимся к провалу.

Снова поднялся Оярс.

– Наш сыр лучший в стране. Мы – сырные боги. Спасибо Яше, теперь нас знают. Яша правильно сказал, хороший продукт сам пробьёт себе дорогу. Я был в Северной Империи. Она огромная. У них городов больше, чем коров у нас на острове. Сколько бы мы ни произвели, им будет мало.

– Сегодня они берут, завтра передумают. Северяне не умеют считать деньги. У них в любой момент может случиться великое оледенение. Или революция. Они каждые двадцать лет обнуляют капиталы. Они живут как мотыльки. Деньги им нужны, чтобы ярче гореть. Наш Яша головой уже в Вальхалле. И нас туда тянет! А я бы ещё пожил. Мне нравится этот остров!

Том разошёлся. Его голос звенел, глаза горели. Он ходил по сцене. По воображаемой сцене. Даже жестикулировал, что на острове не принято. Подчинённые притихли. Том заворожил своей страстью. Люди насторожились. Правда, странное везение, – подумали.

На следующий день Яша снял приворот. Он рисовал картины фантастического успеха. От Яшиных речей кружилась голова и перед зрачками плыли бриллианты.

Со слов Яши, сыры компании «Луна» произвели фурор. Покупатели их алкали и вожделели. Яша показал, как будут раскрашены фирменные грузовики в Северной империи. Голоногая модель протягивает зрителю яблоко в виде луны, надкушенное, с хвостиком и листиком. Тем самым Яша признал, какое библейское существо прислало его на остров. Он показал расчёты рекламной кампании. Весь остров Муху стоил дешевле. Снова Том возмущался, остальные радовались.

Том сказал, никакой рекламы в долг. А Яша сказал, пока дело идёт в гору, надо вкладывать. Время экономить наступит, когда спрос стабилизируется. Анна снова вступилась за Яшу. Оярс тоже поддержал беса.

– Ты кто такой? – шипел Яша с брызгами. – Что ты понимаешь в бизнесе! Солдафон!

– Зря я тебя вытащил. Из тебя бы отличный торф получился, – ответил Том. Плюнул и ушёл.

…Вопреки прогнозам Ларсена, бизнес пёр в гору. К весне на компанию работала половина острова. В туристических буклетах Муху называли Родиной всемирного бренда. Местные сыроварни именовались сырными бутиками. Первые заказы сделали датчане и шведы. Немного, но с удовольствием.

Выступления Тома перед народом сделались традицией. На них ходили семьями. Ларсен докладывал, сколько сыра продали, какие сорта запустили. И какие ещё города считают Муху сырным раем. С прибаутками, с репликами из зала. В конце Том призывал не поддаваться иллюзиям. Так будет не всегда. Обязательно начнутся трудности.

– Опять разнылся, – умилялись островитяне. Сейчас они любили Тома, не зная, что и это не вечно. Люди не верили мрачным прогнозам. Все считали, благоденствие даётся за праведную жизнь, а не кому попало. Начинался спор с уклоном в мистику. Том говорил, что резкий рост всегда обман. Настоящее богатство прирастает по чуть-чуть. И не у каждого, а только у тех, кто умеет любить и трудиться.

Случайных же денег, рухнувших на башку, надо бояться.

– Ты трус и зануда! – кричали весёлые островитяне.

С каждым разом их приходило всё больше. Однажды сорвав голос, Том заказал микрофон и усилитель. Получалась какая-то сырная секта, прости господи.

После речей устраивали застолье. Еду приносили с собой. Ливы не самый щедрый народ. Даже прижимистый. Но худшей бедой тут считают голод на празднике. Поэтому каждый берёт двойной комплект еды. Чтобы своих накормить и ещё кинуть в топку голодным жадинам, пришедшим с пустыми руками. Ни на одном банкете ни одного такого жадины не бывало. К ночи хозяйки обижались, что их пирожки и запеканки до сих пор не съедены.

– Что за мужчины у нас! Лентяи и бездельники, – ворчали они.

Мужчины ощущали себя шарами, но не сдавались… Мяли и мяли, пирожки и запеканку. Всё напрасно, еда не убывала.

В полночь начинались танцы. Потом песни. Решительно, тот год был самым счастливым в истории острова. Том Ларсен обогнал по популярности мэра и пастора. Мудрые мысли, сказанные им, цитировали. Жители переходили улицу, чтобы пожать ему руку. Самые преданные предлагали назвать его именем улицу.

Мэру пришла награда от налоговой инспекции – хрустальная ваза. За рекордную сумму уплаченных налогов. Мэр остервенело бил её молотком, стекло оказалось невероятно прочным. Пришлось выбросить в море.

Пастор благодарил своё руководство за отпущенную острову благодать. Сперва он подозревал Тома в организации секты. Но посетив собрание, успокоился. Речи Ларсена вполне соответствовали церковным канонам. Самого же священнослужителя приняли с должным пиететом.

Жители вовсю ремонтировали дома, а некоторые возводили новые. На улицах стали встречаться черноволосые люди в строительных робах. Из министерства регионов прислали план развития на двадцать лет вперёд. В плане значились мост и аэропорт. Макеты и диаграммы показывали, центр мира медленно перемещается на остров Муху.

Все ходили смотреть этот план, кроме Тома. Он знал, ничего не будет. Где лишь камни и вода, рай не построишь. Потом говорили, он всё накаркал. Другие утверждали, что он провидец. Третьи – что Том дружил с северной разведкой, а там всё знали заранее.

Внешне всё было прекрасно. Лакированные грузовики с луной на бортах приезжали за сыром. Сначала раз в неделю, потом ежедневно, потом трижды в день. Островитяне свозили продукцию к хутору Оярса Вимбы, помогали загружать. Смеялись, обменивались планами по расширению. Хвастали, кто какую машину купил. Лодочка-сыроварня разрослась до размеров Титаника. И где-то для неё вырос персональный айсберг.

В газетах написали коротко. 14-го августа две тысячи четырнадцатого года Великая Северная Империя ввела запрет на ввоз сыра из Тихих стран.

На следующий день Том проснулся поздно. Не спеша приготовил огромный бутерброд. Позавтракал. Походил по двору, съел первое яблоко. Потом поехал на хутор. В пути смотрел по сторонам, будто прощаясь с этими дубами и берёзами. В лесу был просто август, жаркий и жирный. Птицы отъедались перед отлётом. Толстые зайцы прыгали не от человека, а к нему, как кошки.

– Ничего. Скоро вас всех сожрут, – сказал Том зайцам.

Как и положено пророку, он не испытывал никаких эмоций. В лесу грохнул выстрел. Сразу за ним – второй. Из кустов, с треском ломая ветки, выбежал человек. Белые волосы, толстая попа. Пробежав десяток шагов, человек упал, тут же вскочил, обернулся. Том удивился тому, как меняются люди, стоит по ним шмальнуть из ружья.

– Яша! – позвал полицейский.

– Не могу сейчас говорить, – ответил северянин и побежал дальше. Он петлял и пригибался. С большим отставанием позади бежал Оярс. Его тоже сложно было узнать. Сократив дистанцию, хуторянин остановился, выдохнул и поднял ствол.

– Отставить! – крикнул Том. Напрасно. Грохнул выстрел. Рядом с Яшей повалилась берёзка.

– Прекратить убивать деревья! – снова крикнул начальник полиции. Яша в несколько грациозных прыжков доскакал до чащи и скрылся. Оярс подошёл к Тому, закурил.

– Да я так. Попугать только.

– Понимаю. Но всё-таки, отдай ружьё.

Крестьянин не сопротивлялся. Сдал оружие, закурил.

– Прав ты был. Надо было сразу его грохнуть.

– Яша не виноват. Все хотели как лучше. Как там Флор?

– Картошку чистит. Говорит, вы мужики, чего-нибудь придумаете. Пойдём пообедаем?

– Нет. Мне ещё к Хаттуненам надо. Там тоже горячие головы.

Аксель Хаттунен был очень спокоен. Он выстроил у стены своих коров. Принёс ящик патронов и тоже достал ружьё. Он объяснил коровам политическую обстановку. Попросил прощения. Прицелился. Первая корова потянулась, понюхала ствол. Хаттунен опустил оружие.

– Мне нечем тебя кормить! – сказал он и вытер глаза, и высморкался.

Тут во двор въехал Том, с мигалками.

– Дай мне ружьё, Аксель. Корова не виновата. Флор говорит, мы что-нибудь придумаем. Мы же мужики.

– Всё, что мог, ты уже придумал, – буркнул Хаттунен. Бросил оружие и пошёл прочь.

– Я же теперь и виноват, – покачал головой Том.

Руководство сыроварни собралось для оглашения траурной отчётности. Вопреки опасениям, организм не сдох целиком. Тихие страны съедали две тонны сыра в месяц. Дальние страны ещё тонну, и какие-то крохи отправляли за океан, в Америку. Итого шесть тонн в месяц. На остатки после выплаты кредитных обязательств можно неплохо жить. Всяко лучше, чем хорошо умирать. Придётся, правда, уволить чужих, вернуть лишнее оборудование, не отапливать жильё и питаться капустой.

Том стал для островитян главным врагом. Два года назад он был пустым местом. Его приезда не заметили. Целую зиму просидел в пустом доме. Никто не спросил, не помер ли начальник полиции, не замёрз ли.

Потом он стал шутом от сыроделия. Готовил такие субстанции, что сама природа в страхе отступала. До сих пор трава не растёт в том месте, куда он вылил сыворотку.

Связавшись с Оярсом Вимбой, Ларсен стал знаменитым отщепенцем. Потом возник Яша, и карьера расцвела. Ларсена признали наместником высших сил. Приятное было время. Но маятник судьбы хорошую часть траектории пробегает до обидного быстро. Побыв яйцом, гусеницей, куколкой, чуть-чуть бабочкой, он снова стал гусеницей, в нарушение традиций. Теперь он чистый враг. Без извинений. На Великий Север сердиться не с руки. А Том вот он, под боком. Анонимный местный колдун подбросил к порогу курицу без головы. Дилетант. От его порчи Том даже не простудился.

Анна на зиму уехала в город. Обещала вернуться, если что-нибудь вдруг наладится. Ларсен заперся в домике, топил печь и не следил за календарём. Сырным цехом не интересовался. Глядел на небо да книги читал. Жизнь снова стала походить на желе.

Вдруг приехала Кира. В общем трауре её весёлость ослепляла. Кира стала красоткой. Говорит, осталось написать диплом и пожалуйста – она бакалавр психологии! Очень хорошо, что Тому необходима помощь психолога. Потому что Кире как раз нужна практика. Том почесал голову.

– Да не нужна мне помощь психолога.

– Мне лучше знать. Кто из нас специалист?

Том не стал спорить. Щебет юных дев живителен для раненых ветеранов.

– Итак, начнём, – сказала Кира.

Она велела Тому улечься в шезлонг. Сама взяла тетрадь, надела очки для солидности. Села очень прямо. И попросила метафорами описать состояние души.

– У меня нет души – ответил Том Ларсен. – Сплошные кредитные договоры вместо наполнения, – и постучал себя в грудь.

– Можешь ли ты это описать как непреодолимую стену?

– Я могу это описать как желание кому-нибудь врезать.

– Кому, например?

– Себе для начала. Знал же, чем закончится.

– Очень хорошо.

– Что хорошо?

– У тебя есть чувство вины, понятно, с чем работать. И ещё депрессия.

– И что мне с этим делать?

– Больше общения, физические нагрузки и позитивное мышление. Тебе надо воспарить и идти к людям.

– За чем идти? За лечебными побоями?

– Ты директор. Созови собрание. Объясни, что неважно, кто виноват. Попробуй их вдохновить, заодно и сам вдохновишься.

– На что вдохновить?

– Ну, не знаю. Если восстановить им веру в промысел, они сами всё наладят. С первого раза вряд ли получится. Но мы запишем твою речь на видео, потом разберём ошибки.

Том посмотрел на Киру.

– Скажи честно, тебе просто нужен материал для диплома.

– Мне нужны диплом и счастье для всех, кого люблю.

Кряхтя, Том вылез из шезлонга. Сходил на кухню, заварил кофе в большой кружке. Потом вернулся и сказал:

– Хорошее дело ты придумала. Мне как раз надо что-нибудь доброе сделать. Приходи в пятницу на хутор к Оярсу. Снимешь кино о терапевтическом избиении начальника полиции. Будет лучший диплом на курсе.

Чума не распространяется так стремительно, как весть о новой попойке. Достаточно брякнуть мимоходом, что хорошо бы встретиться, как в старые времена. Том пригласил двоих, в результате пришли все, способные ходить. В ангаре случился аншлаг. Даже Анна вернулась. Соскучилась, говорит.

Кира установила видеокамеру. Показала Тому: «Можно». Он вышел и встал перед залом. И заговорил:

«Ну что, сыровары? Как бизнес?

(В зале недовольное гудение.)

Понимаю. Мы хотели как лучше, но эти негодяи не жрут наш сыр. Из-за них у нас лёгкие трудности, похожие на большую (слово запикано). Пусть не жрут, но пусть пришлют нам наши деньги. Это же наши деньги?

(Зал молчит.)

Говорят, врага надо понять. Поставим себя на место северян. Холод. Три месяца в году просто холодно. Остальное время страшный дубак, так что слюни леденеют. Плевок как пуля. Там на дуэлях пистолеты не нужны. Вышли, поплевали. Или просто постояли на ветру. Победил тот, кто замёрз последним.

Наши термометры не могут выразить происходящее в Северной Империи. У нас нет рисок так низко, где-то на уровне колена. И ещё там полярная ночь. Солнце уходит, потому что всё равно всё плохо, так зачем вам свет. Удивительно, что люди вообще там о чём-то думают. Тем более о сыре. На их месте я бы думал только куда сбежать.

Мы уступили не в бизнесе, а в силе духа. Северянам плевать и на нас, и на деньги. Им каждые сорок минут надо найти батарею, чтобы прижаться и оттаять. Наши же проблемы – банк прислал письмо с просьбой как-то почесаться.

Мы забыли о том, что дух сильней материи. Потянулись за кошельком, как собака за костью. Материя неразумна. Когда она формирует реальность, получается вот это.

(Том нарисовал в воздухе перевёрнутое сердце, то есть зад. В зале хмыкнули.)

Мы должны следовать за духом. Мы сами должны создавать реальность. Клерк в банке должен знать, мы не пожалеем ни его, ни детей, ни тёщу. После встречи с нами он должен менять памперс. Мы должны вставать не в восемь, а в пять. И пахать, пахать. Чтобы соседи говорили – островитяне с Муху, у них стальные орехи. Поэтому на острове всегда лёгкий звон…»

Тома несло. Лицо пошло пятнами, пальцы дрожали. Его возбуждение передалось зрителям. Они верили ему, как верят добрым гадалкам. Том рассказал, что выход есть. Просто надо вкалывать. Этот очевидный ход в его устах казался откровением.

Ему аплодировали стоя. Кира показала большой палец. Анна подошла и крепко поцеловала в щёку. Очень, очень удачный день.

Когда было хорошо, Том говорил – всё плохо. В него швыряли банки. Метафорически, конечно. Теперь стало плохо, и Том сменил пластинку. «Всё отлично!» – говорил он. «Просто надо потерпеть и поработать». И тогда к Тому повалил народ. Собрания становились всё многолюдней. Всем хотелось обмануться. Хоть на полчаса избавиться от большого уныния, повисшего над островом. В новом, оптимистическом ключе Ларсен отвечал на любые вопросы мирян.

– Том, расскажи, бог есть? – кричали из зала.

– Вы про дядьку на облаке? Вряд ли. На облаках холодно, мокро и ненадёжно. Бог, сидящий на облаке, был бы не очень умён, я бы себе такого не хотел. Мой личный – не знаю, как выглядит, но обувь у него крупная. Как-то раз я выпил в баре рюмочку. И сразу как в кино: склейка, свет моргнул, и я уже сижу дома. На заднице вот такой синяк. А на брюках отпечаток огромной подошвы. У людей таких подошв не бывает. Судя по тому, что в ту ночь я бросил пить, это была Его нога. Точно не бармен.

Схоласты говорят, раз недоказуем, значит, точно есть. Сахаров говорил, Бог даёт смысл абсурдному миру. А бог Эйнштейна проявляется в совпадениях. Совпадения – способ Господа сохранять анонимность. Смешные, конечно, доказательства в сравнении с моим пенделем.

– А когда конец света?

– Зависит от твоих отношений с электросетями.

– А женщины, они от Бога или наоборот?

– От Бога, конечно. Так я и дал вам настроить против себя половину зала.

Кира записывала встречи, выкладывала в сеть. Ролики тиражировали, приделывали заголовки:

«Начальник полиции рассуждает о религии».

«Сыровар отжигает на собрании».

«Коп подался в проповедники».

Комментаторы просили новых лекций, многие спрашивали, где можно послушать вживую.

Контрабандисты

Однажды раздалось гудение. Над головой Тома зависла странная конструкция. Механический паук с четырьмя пропеллерами, между ног привязана бутылка. Аппарат спикировал, Ларсен едва увернулся. За первым чудищем прилетело второе. Тоже с бутылкой. Этот был не так агрессивен, приземлился подальше. Тут же, сияя лаком, во двор вкатилась спортивная машина. За рулём Яша. Только он мог в такие времена кататься на машине стоимостью в половину острова.

– Как хочешь, старик, не могу тебя бросить! Ты уже испугался, что я сбежал? Эх ты, Фома неверующий! Северяне своих не бросают!

– Я не думал, что ты сбежал. Но я надеялся на это.

Яша был слишком поглощён собой, чтобы думать о вторых смыслах.

– Так вот, гляди, идея на миллион!

– Что это?

– Квадрокоптеры! Новое слово в маркетинге. И в логистике. Выходим на острие прогресса.

– А в бутылке?

– Водка!

– Ты собираешься отравить остров, поливая его водкой?

Яша посмотрел на Тома снисходительно.

– Мы будем на квадрокоптерах возить сыр.

– Куда?

– На Север!

– А водка зачем?

– Водку будем возить обратно, на Муху. Не гонять же порожняком!

– Ты же помнишь, что я действующий начальник полиции?

– Потому тебе и предлагаю. Прикроешь как друг?

– Как друг я прослежу, чтобы тебе дали камеру с окном на море.

– Да рисков никаких! Ты просто продаёшь мне сыр! А куда и как я его переправляю, притворимся, ты не знал. К тому же если не ты, то Оярс согласится. А мы с ним непременно влипнем в историю. Так что выручай заранее.

– Я могу тебя выручить. Прямо сейчас. Знаешь какую-нибудь молитву? Читай, пока я хожу за лопатой.

– Ты отказываешься спасти своих гномиков? Не понимаю этой глупости. Вообще никаких рисков. Сыр просто улетает. Ты получаешь деньги и снова ходишь по острову с вот таким нимбом над головой.

– Оставь меня, нечистый.

Яша не сдался, подослал Оярса. Старик начал издалека.

– Новый рецепт вчера написал. Сегодня заложил сыр в камеру, через две недели будет готов. Очень удачный. Жаль, никто не попробует. Скорей всего, придётся выбросить.

И посмотрел жалобно.

В ответ Том рассказал историю синих стёклышек. Раньше их производили так, что само стекло было синим. А потом технологию утратили. Сейчас наклеивают синюю плёнку.

– Ты это к чему?

– К тому, что дулю тебе с маком, а не обогащение незаконным путём.

Ларсен был собой доволен. Ему нравилось находить в себе какие-нибудь твёрдые принципы.

Яша обратился за советом к особенно хитрым идолам. И те подсказали беспроигрышный путь. В ближайшую же пятницу, после очередной встречи сектантов, к Тому подсела Анна. Она тоже принялась интимно вздыхать. Против её вздохов Ларсен был почти бессилен. Он знал арифметику достаточно, чтобы вычислить финал. Но решил не помогать притворам. Если Анна хочет, пусть сама формулирует желания. Когда сопение не помогло, женщина заговорила прямо. Почти прямо.

– Губернатор устраивает бал. Хочу пойти, да надеть нечего.

– Говоришь со мной, как с мужем. Очень приятно. Хочешь, я дам тебе мундир? У меня их два.

– Ты же понимаешь, к чему я клоню.

– Понимаю. Агитируешь за контрабанду.

– Не агитирую, а призываю задуматься.

– Нет, Анна. Нет. Закончили.

Анна встала, поправила платье. Непонятно, как они, женщины, любой жест превращают в спектакль с нужным смыслом.

– Очень жаль. Тогда мне придётся уехать.

– Не вижу связи, – надулся Том. Связь он видел, но признавать не хотел.

– Не хочу видеть, как умирает сыроварня. И потом, правда деньги нужны.

– Хочешь, я отдам тебе свой процент от прибыли?

– Не хочу. Да и прибыли у нас нет, ты знаешь. Счастливо, господин директор. Весело было.

Вместе с Анной из Тома уходила жизнь. Она не жена, не любовница, да и верность он обещал хранить другой. Но расстаться с Анной не мог. Только не сейчас.

Он послал Анне короткое СМС. «Не уезжай. Мы запускаем контрабанду».

Яша всё рассчитал. Дронов предоставит министерство лесного хозяйства Северной Империи. Они закупили для наблюдений за пожарами. Пожары взяток не дают, поэтому у Яши приоритет на использование техники.

Каждый дрон поднимает по десять килограммов. Для полёта в оба конца нужен час. Прибавляем время смены аккумуляторов, погрузки – выгрузки. Получается, один летающий робот за сутки приносит пять сотен выручки. Всего их надо десять штук, с большим числом не управиться.

За месяц выходит сто пятьдесят тысяч. В пять раз больше, чем сейчас. Сыр выкупает подложная фирма. Сыроварня «Луна», с точки зрения закона, остаётся чиста. Если, конечно, не начнут трясти. Тому снова всё не нравилось. Те же грабли. Яша заливался соловьём:

– Север готов сожрать любой объём. Мы там… Они там вообще без сыра остались.

– А почему ты просто не купишь сыр, любой? В Тихих странах сотни производителей.

– Я не хочу торговать любым сыром. Только лучшим. К тому же я честный человек. Мой принцип – карты на стол. И у нас всё налажено: склады, логистика, торговая марка. А как гений торговли, я имею право на капризы. Мне нравится этот остров. Я патриот и вас не брошу.

Том мог поклясться, что Яшин патриотизм, как и патриотизм самого Тома, ходит по острову летом в коротком платье, а зимой хлопает ресницами из-под меховой шапочки.

– А как вы будете торговать в Империи? Это же запрещено.

Яша сделал лицо, означавшее «дай покой, дикарь». Объяснил. Есть тысяча способов подделки накладных. Старые запасы, свой производитель по лицензии – что угодно. Главное – через таможню перетащить. А продать можно хоть в подворотнях из-под полы. Ларсен представил, как распространители наркотиков станут толкать его сыр. Настоящее признание, что и говорить.

Дроны

Северянин взял в напарники крепкого парня, не достигшего возраста уголовной ответственности. В фургон загрузили сотню сырных голов. Три часа ехали строго на север. Потом свернули в лес и ещё час тряслись по просёлку. В пяти километрах от границы был арендован хутор с удобствами. Можно было бесплатно занять любой заброшенный сарай, но такие места чаще проверяются, и любая активность там вызывает подозрение. К тому же там нет электричества. А тут мало ли чего, молодые богачи открыли школу управления дронами.

Для маскировки Яша взял с собой мангал и девицу. Она должна была шуметь и совершать непристойности в случае облавы. Приехали, осмотрелись. Засады не нашли. Яша установил мангал. Отнёс в центр двора радиомаяк, замаскированный под старый ботинок. На его сигнал, как пчёлы на сласти, должны были слетаться дроны.

Сыры складывали в пластиковые пакеты, потом увязывали в гирлянды. Яша позвонил по секретному номеру, сказал кодовые слова. Сели ждать. Смотрели в небо, слушали жаворонков и кузнечиков. В другое время контрабандисты настроились бы на лирический лад. Очаровались бы неспешным небом, неяркими красками севера, бесконечным воздухом и стаей птиц на горизонте. Сейчас было не до природы. Дрон запаздывал. Яша куда-то звонил, там не брали трубку.

Помощник Урмас разлил по кружкам кофе. Девица приволокла тряпок, соломы, соорудила лежбище, умеренно оголилась и легла загорать. Урмас в два укуса слопал булку. Ему нравилась новая работа. Он заметил философски, что хорошее дело обязательно должно начинаться с неразберихи.

– Это кто тебе сказал?

– Том Ларсен сказал. На собрании.

– А зачем ты его слушаешь?

– Он умный. Много повидал. Родители говорят, он участвовал в перестрелках и даже застрелил кого-то. Значит, в жизни разбирается.

– Тебе нравятся собрания?

– Сначала просто пожрать приходил. Потом вслушался. Иногда смешно рассказывает.

– А если он врёт?

– Может, и врёт. В кино тоже врут. Но мы же смотрим.

Урмас наполнил вторую кружку. Вдруг в небе загудело. Только что ничего, и нате – опустился чёрный робот. Точно на ботинок с маяком. Инопланетное насекомое. Яша обрадовался, схватил монстра, перевернул. Отсоединил бутылку водки, потом вырвал из груди робота пару аккумуляторов. Было видно, он тренировался. Ловко сменил батареи, подцепил груз.

– Теперь нужно поставить его на ноги. Отойти. Он знает, куда лететь.

Яша открыл ноутбук, ввёл несколько цифр, нажал «ввод». Робот побибикал, поднял облако пыли и унёсся. Не прошло и минуты, прилетел новый аппарат. Потом ещё и ещё. За сорок минут в небо унеслись сто килограммов сыра. Вслед последнему дрону Яша перекрестился.

За границей, на стороне Империи, не было никаких хуторов. Там вообще людей нет. Только лес на сотни километров. Лишь на одной секретной лужайке стоит военный грузовик. Гражданские грузовики в империи вызывают подозрение, такая страна. Поэтому даже велосипеды у них выкрашены в камуфляж. Дроны взлетают с грузовика и на него же садятся. В случае тревоги грузовик переезжает, дроны догоняют и садятся на ходу. В случае поимки – нет никаких признаков, что сыр прилетел из-за границы. Да и всегда можно откупиться.

Сыроварня опять ожила. Что интересно, везде случались накладки. То коровы не доились, то оборудование ломалось, работники болели, сыворотка прокисала, то молоко не сворачивалось. И только Яшин преступный механизм работал как чугунный паровоз. Ни сбоя, ни опоздания.

В семь утра грузовик въезжал на паром. Ровно через четырнадцать часов возвращался. Что происходило в это время с грузовиком, с сыром, с Яшей, почему фургон на кочках стеклянно звенит – всего этого Ларсен предпочитал не знать. Но Яша такой болтливый заговорщик, что сохранить невинность невозможно. Он всё докладывал в деталях. Даже про водку, которую Том запретил.

Яша давно снял себе домик на острове, с видом на море. По вечерам к нему приезжали неприятного вида земляки, загружали спиртным багажники, расплачивались и уезжали. Ларсену не нравился Яшин бизнес, но островитяне снова стали выплачивать кредиты, снова запели песни. Ради них Том терпел. И ради Анны.

Однажды Яша вернулся озадаченным. Кто-то стал воровать сыр. Прямо в полёте. Получатели позвонили, сказали «что за хрень?». Это краткий пересказ их претензий, ругательства и угрозы опущены. Дроны приземлялись с разорванными пакетами. Вместо сыра лишь ошмётки пластика. Сначала, по законам имперской мнительности, подумали на конкурентов. Искали, какая банда в Тихих странах могла бы организовать нападение на дроны. Выяснили, что в Тихих странах не осталось банд. Тогда запустили два дрона одновременно. Первый обычный, грузовой. Второму вернули камеру, снятую для облегчения веса. Этот второй летел на ручном управлении и всё снимал. Оказалось, ровно на границе завелась банда чаек. По рожам не определишь, местные они или северные. Налётчицы догоняли воздушное судно и клевали прямо в пузик. Обедать на лету было неловко. Струи воздуха сбивали птиц, винты шумели, сыр раскачивался. Но трудности только раззадоривали пиратов. Сыр из разорванного пакета в конце концов падал, птицы пикировали за ним. Их места занимали новые бандиты.

– Я люблю фауну и готов делиться. Даже сыром по двадцатке за килограмм, пусть подавятся. Но ладно бы брали десять процентов. Стандартные расценки на Севере. Они же забирают всё! Не по-божески! – возмущался Яша.

– Сама природа против контрабанды. Может, остановимся? – спросил Том.

– Ни в коем случае!

Яша перепоручил запуск сыра помощникам. Сам скакал по лесам с ружьём. Был задержан пограничным нарядом, так и не успев никого застрелить. И очень хорошо. Убей он дрона, имперский министр лесного хозяйства заставил бы летать самого Яшу.

Тогда контрабандист привёз на склад бутылку бесцветной жидкости. Вооружившись шприцем, попытался сделать инъекции сырным головам. Том застал момент, когда Оярс почти уже задушил торгового агента. Оба лежали на холодном полу. Вокруг следы борьбы.

– Он хотел сыр отравить!

– Яша, зачем?

– Я их убью!

– Кого? Птиц?

– Какие они птицы? Террористы настоящие.

– Если до Империи долетит хоть одна отравленная голова…

– Я их предупредю. Предупрежу.

– Они могут перепутать. Более того, северяне обязательно перепутают. Сожрут, отравятся, и тогда мы в лучшем случае сядем. А про худший случай лучше не думать.

Том растащил борцов.

– Что же делать? – спросил Яша.

Выход нашла Флор. Предложила возить сыр в жестяных коробках. Обычные, с крышкой, в каких хранят крупу и макароны. Яша притащил лист жести. Очень ловко выгнул первую коробку, скрепил заклёпками.

– Тебя этому в тюрьме научили? – спросил Том.

– В школе. Я ещё думал, зачем это мне, будущему космонавту? А вот гляди-ка, пригодилось.

Жестяные ящики выдержали, хоть и покрылись вмятинами. Чайки горестно орали, никак не хотели смириться. Следы клювов, похожие на вмятины от пуль, придавали работе особый шарм.

Неожиданной проблемой стал избыток денег. Яша привозил их пачками, без всяких документов. Островитяне сначала радовались. Потом оказалось, кредитные выплаты требуют отдельных доказательств. Поди объясни банку, что ты не продаёшь женщин острова Муху саудовским школьникам. Том нашёл выход. Заказал липовые места на дальних ярмарках и рисовал такие продажи, каких никто ещё не видывал.

Яша обнаглел. На следующем собрании подсел к Анне и что-то ей шептал. А потом крикнул с места.

– Расскажи нам, что такое любовь!

– Мужская или женская?

– Женская сначала.

– Женщина любит свои мечты. Сочиняет человека, придумывает жизнь. Потом находит неважно кого и старается убедить себя, что всё идёт так, как она хотела.

– А мужская любовь?

– Там примерно триста тысяч вариантов. В твоём случае это просто гормональное отравление.

– Расскажи про свою любовь!

– Лично я всегда люблю то, чего нельзя. Как только можно – сразу не люблю.

Беседа о любви стала самой длинной записью и самой популярной. Её и сейчас можно найти в сети под названием «сырный пастор рассуждает о любви». После неё в сети стали возникать сообщества друзей острова Муху. Психологи заговорили о новой секте. Одна пронырливая турфирма организовала религиозный круиз на остров. Первый корабль должен был прибыть в сентябре. В первый день продали не то три тысячи билетов, не то шесть.

Грузовик с сыром всё-таки попался. Захватили северные бандиты. Водитель терпеть побои не нанимался, а потому все секреты подробно слил. Яша грозил нанять каких-то рейнджеров, отправить в имперские леса. Он знал своих земляков. Эти не уймутся. Приедут на остров.

– Пусть приезжают, – ответил Ларсен.

И они приехали. Машины у бандитов толстенькие, со свиными пятачками. И сами бандиты смахивают на кабанов. Вместо глаз прорези, на затылках складки. Первым делом приехали к Яше. Добрые островитяне указали, где живёт главный по торговле.

Яша успел позвонить в полицию. Капрал Михкель Сакс зарегистрировал вызов. В журнале появилась запись:

«14:35. Яков Гольдштейн, иностранный турист, требует прибытия группы спецназа для войны с бандой имперских гангстеров. Судя по голосу и тексту, у Якова острые галлюцинации вследствие неумелого обращения с алкоголем. О вызове доложено начальнику полиции».

Сделав эту запись, капрал Михкель Сакс покормил попугая и вернулся к компьютерной игре. Начальник же полиции отправился к дому Яши. В островной мифологии северные гангстеры занимали место драконов. Им приписывали агрессию, глупость, жадность и пироманию. Но, в отличие от драконов, бандиты существовали на самом деле.

Яша сидел с очень прямой спиной. Звуков не издавал. Он хотел бы сейчас стать невидимым и даже неосязаемым. Гостей было семеро, среди них ни одного дистрофика. Северяне встали между окон. Самый здоровый загородил входную дверь собой. Ни зайти, ни выйти. В центре, на корточках, сидел руководитель проекта. Длинный, сухой и какой-то разочарованный. В некоторых командах переговоры ведёт самый нахрапистый, а настоящий босс сидит в стороне, притворяясь шофёром. Здесь, похоже, всё честно. Подошедшего Тома втащили в дом. Забрали телефон и бумажник. Указали на стул.

– Ты кто такой? – спросил долговязый.

– Я на этом острове главный. Чем обязаны?

Началась дипломатическая часть. Стороны заверили друг друга, что ни у кого тут нет проблем, никому их и не надо, но если надо, то можно устроить. Долговязый перешёл к сути.

– Вот этот, – бандит указал на Яшу, – возит сыр через наш лес. Мы хотим ма-аленький процент. В знак дружбы. В помощь развивающимся странам.

– Сколько?

– Тридцать.

– От чего?

– Что от чего?

– Ну, от стоимости перевозки? От отпускной цены? От прибыли?

Долговязый в грубой форме призвал Тома доверять будущим партнёрам.

– Всё просто, – сказал он, – пять сотен с каждой машины, и катайся где хочешь.

– А в обмен что?

– Защита от стихий.

– Со стихиями мы разберёмся.

– А с добрыми людьми? В лесу много добрых людей ходит.

– И ты?

– Я самый добрый. Другие сначала режут, потом разговаривают.

– Мы вежливо отклоняем твоё предложение.

Длинный нехорошо улыбнулся. Кабаны напряглись. Двое встали и демонстративно размяли плечи. Третий полез в карман за чем-то нехорошим. Фактор мордобоя повис под низким потолком. И тут Яша сделал глупость. Захотел сбежать через окно. В фильмах это красиво. Герой вылетает в брызгах стекла, делает сальто и скрывается в кустах. Яша добежал, ударился и упал на пол. Окно выдержало. Бандиты заулыбались. Тот, что стоял у двери, даже пошёл помогать Яше подняться. Том вскочил, бросил в здоровяка табуретку и кинулся к двери. И тоже не смог. Его поймали, втащили назад, связали и от души потоптали. Выключили и Яшу, для острастки.

– Зачем прыгаешь? – спросил длинный. – Ну сбежал бы ты, и что?

– А ты развяжи, и тогда узнаешь.

– Послушай. В полицию позвонить ты не можешь, потому что занимаешься контрабандой. Узнают – тебя же и посадят. А нас – только пожурят за хулиганство. Даю неделю на сбор средств. Аривидерчи.

Попрощавшись, длинный лично врезал Тому. Снизошёл. Перед отбытием бандиты заглянули и к Оярсу. Перебили посуду, пообещали спалить хутор.

По результатам набега был созван совет. Полицию вызывать бессмысленно, её уже побили. Иногда, особенно в кино, шрамы делают внешность романтической. Тома же отметелили «под алкоголика». Никаких изящных ссадин, сплошные синяки и отёки. Том смотрел на коллег сквозь примочки.

Яша вовсе не пришёл. Лежал у себя, уверял, что умирает. Анна ходила его навещать. Народ горячился, сочинял меры пресечения. Требовали объявить бандитов в розыск. Желательно – международный. Том сказал, нет оснований. Из-за одной битой рожи дороги перекрывать не станут. Даже если Яшины раны добавить, чтобы рож было две, всё равно не повод. К тому же гангстеры уже дома. Поджидать их на въезде, ловить по словесному описанию – это как? Требуем задержать семь толстых спортсменов и одного длинного?

Кто-то предложил выставить наблюдателей на паромной переправе. Со стороны материка. А при появлении подозрительных людей в чёрных машинах вызывать спецназ.

– Тоже не подходит, – сказал Том. – Спецназ приедет в первые двадцать раз, а в нужный момент плюнет. К тому же, по нашим законам, пока никто не убит, никого задержать нельзя.

Оярс предложил арестовать рэкетиров с поличным при передаче денег. Том сказал, задержат одного, который с деньгами. Шестеро оставшихся приедут и сожгут хутор. Тогда мы их, конечно, задержим. Но хотелось бы как-то подешевле решить вопрос.

Хорошо, сказал народ. Тогда мы вооружимся. И в минуту опасности ударим в набат.

Нет, снова сказал Том. Мы не в Колумбии. Никаких народных волнений.

– Я сам всё решу. Положитесь на меня.

Тут он встал и повернулся к зрителям в фас. Все увидели: вовсе он не жалкий со своими синяками, а вполне себе страшный. Том остановил торговлю. Напрасно Яша рассказывал о безопасности новых наработок. С его слов, достаточно каждый раз менять диспозицию, и их никто не найдёт. Контролировать сотни квадратных километров силами одной банды невозможно. Лес – единственный опасный участок. А на складах и в городе уже другая земля и свои бандиты.

– Нет! – сказал Том. – Пока не разберёмся с добрыми людьми, никаких больше полётов. Я закрываю небо.

Вопреки общим тревогам, Том ничего не делал. Ничего не придумывал. А через его голову нельзя было даже полицию вызвать. Никто не пришлёт вооружённую подмогу. Ведь местный начальник утверждает, что на острове всё прекрасно. Нанимать журналистов, раздувать скандал – дорого и долго. Короче, мат.

Том сидел дома, собирал яблоки. Увлёкся вдруг кулинарией, закупал в магазине продукты сумками. Потом взялся строить альпийскую горку. Натаскал во двор песку, укрыл его сеткой, высадил мхи и карликовые пихты. Он делал всё, чтобы вызвать к себе презрение и даже ненависть. Такого бесхребетного силовика свет ещё не видел.

Яша возглавил народное подполье. Он говорил, нельзя успокаиваться, я знаю своих земляков. Это саранча, а не земляки. Пока живы, не уймутся, обязательно приедут. Говорил:

– Этот ваш Том сбрендил от страха и побоев. Он и сыроварню-то никогда не хотел. Всё палки в колёса вставлял. Может, специально устроил подлость, из вредности.

Ополченцы выставили наблюдателей. Составили график обхода береговой линии. Искали чужие лодки и подозрительные следы на берегу. Заказали партию бейсбольных бит. Раскупили ножи, серпы, косы и даже бензопилы. Панические настроения ушли, пришла холодная решимость. Некоторые с азартом предвкушали, как бандиты приедут и получат таких тумаков, о которых сложатся песни и легенды. Или даже снимут фильм: «Остров Муху против северян». Впопыхах, не разобравшись, напугали семью туристов, приехавших на чёрной машине.

Яша подбивал торговать за спиной директора. Но храбрецов не нашлось. Возить сыр в леса, бегать там от бандитов, а тут ещё скрываться от начальника полиции – проще в зоопарке прыгнуть к медведям.

Трижды Тому звонили с незнакомых номеров. Приятный женский голос. Группа борцов за права выхухолей предлагала встречу на нейтральной территории для интересного общения. Иначе, говорил голос, выхухоли могут пострадать. Том ничего не отвечал и никуда не ездил. Среди островитян распространилось мнение, что Том не трус, а мудрец. Что бандиты брали на испуг. А теперь сдались. А может, их уже пересажали. Потому что начальник полиции сообщил куда следует, тайно. Усыпил бдительность предателя, который сидит на острове.

Вдруг позвонил лично капитан парома. Ну, говорит, держись. Едут. Потом позвонил дежурный наблюдатель. Две машины. Те же самые. Те же морды внутри. Том говорит, хорошо. И продолжает копаться в саду. Яша стал звонить ополченцам. И всем говорил одно и то же: «Пора. Собирай наших».

Большинство активистов в решительную минуту заболели. Из полутора сотен человек пришли двенадцать. С палками, обрезками труб, в касках. В приветственной речи Яша назвал их дружиной нового мира и надеждой, которую несёт человечеству остров Муху.

У бандитов всё страшное, даже автомобили. Домик Тома Ларсена, казалось, сжался и хочет отползти от забора. А машины хищно скалятся на него. Тут же расслабленно гулял бандитский часовой. Увидев Яшин отряд, он совершенно не испугался. Он назвал восставших крестьянами, поинтересовался, не затеяли ли пришедшие игру в бейсбол или городки, вот с этими палочками. Если да, то лучше найти другое место. Яша не струсил, а потребовал убраться с острова во избежание неприятностей.

– Хорошо, хорошо. Позову товарищей, и мы сразу уедем, – ответил бандит. И крикнул в сторону дома:

– Эй, парни, тут пришли нас насиловать. Кто согласен, выходите с высоко поднятыми штанами!

Из дома вышли четверо. Начались шутки относительно боевых свойств островитян. Многое звучало обидно. Тогда Яша подскочил и врезал самому длинному бандиту. Палка отскочила от головы легко и звонко. Ударенный даже не присел. Он повернулся к Яше. Посмотрел спокойно. Мгновенно выбросив длинную руку, ударил. Яша упал. Как-то мгновенно бандиты кинулись на толпу. Они не боялись палок. Человек с дубиной, оказывается, очень неповоротлив. Пока прицелится, пока замахнётся. Бандиты же двигались и дрались очень быстро. Через секунду половина Яшиного отряда лишилась чувств, а в некоторых случаях и зубов. Задние ряды, увидев достижения передних, побежали. Самых медленных бандиты догоняли, били под зад. Не смертельно, но оскорбительно.

Раненые отправились к доктору. Замечательно, замечательно – говорил врач. Отсутствие практики из кого угодно сделает садиста. Уцелевшие пришли в полицейский участок. Нашли капрала, но вытащить из-за компьютера не смогли. Одолжить пистолет Михкель также отказался. Господин штаб-сержант предупреждал, что прибегут люди. Возможно, с битыми рожами. Господин штаб-сержант велел ни во что не ввязываться, ждать. Фразу «его там убивают» начальник тоже предвидел. За ослушание обещал переломать капралу ноги. Объяснив всё это, Михкель надел наушники и потерял связь с реальностью.

В том же ключе выступил губернатор. Он звонил на материк. Разнообразные войска, к которым он обращался, отказались прислать свои отряды. Все говорили «это дело полиции». Полицейское управление перезванивало штаб-сержанту Хуго Прусту. Тот сказал, на острове тишина, лето, птицы поют, люди друг другу улыбаются.

– Да его там пытают! – возмущались жители. Горячим утюгом принуждают описывать происходящее в лучезарных красках. Островитяне ужаснулись, какая это всё-таки, несчастливая должность. Второй начальник полиции за три года. Где искать третьего?

Мэр вышел к людям. Предложил собрать всех владельцев ружей. И вдруг вспомнил:

– А где Анна?

Анна с утра порывалась пойти к Тому. Она считала, при ней никто никого не обидит. Наоборот, помирятся и даже обнимутся. Ничего не поделать, её красота так действует на мужчин. Оярс и Флор не пускали. Тогда Анна лесом и огородами сбежала туда, куда ходить не велено.

Она прошлась вдоль дома Ларсена. Туда, потом обратно. Все окна были целы, кровь начальника из щелей не вытекала. Страшные машины показывали, тишина обманчива. Никто не бросался на стёкла дома с искажённым лицом, но это только пока. Анна постаралась придать лицу спокойное и высокомерное выражение. И позвонила в дверь. Она приготовила текст. Кто бы ни открыл, она назовёт его джентльменом и предложит обсудить мирный договор от лица цивилизованного человечества.

Она звонила трижды. Когда провернулся замок – ей стало трудно дышать. Голова закружилась. Дверь открылась. Но в глазах такие пятна, что не сразу разглядишь, кто это.

Открыл Том. Абсолютно целый, в выглаженной рубашке. Ни синяков, ни рваных ран. Анна оглянулась – автомобили бандитов всё ещё перед домом.

– Как у тебя дела?

– Спасибо, прекрасно. Рад тебя видеть.

Том явно выспался, позавтракал и теперь думает, не пойти ли искупнуться.

– А где эти?

Анна показала на военный транспорт.

– Отдыхают.

Пройти внутрь он не предложил. Анна помялась. Настоящей леди следовало улыбнуться, попрощаться и уйти. Но Анна бы сгорела от любопытства, не пройдя и ста шагов.

– Тебе нужна какая-то помощь? – спросила она, стараясь заглянуть за плечо.

– Нет, спасибо.

– А можно войти?

– Нет.

– Тогда я пойду?

– Да, конечно.

Полицейский улыбнулся и закрыл дверь. Непонятно, где его воспитывали. Наглец. Женщина спустилась с крыльца, пошла было прочь, но не выдержала. На цыпочках подбежала к окну и попыталась заглянуть внутрь. Там темно, пришлось ладонями закрыть лицо от солнца. И всё равно ничего не видно. Вздохнув, отошла. Вдруг окно раскрылось, выглянул Том, сказал:

– Любопытство – единственный твой порок. Но и в нём ты очень хороша. Рад, что могу совратить тебя хотя бы в этой области. Заходи.

В прихожей повален шкаф, одежда разбросана, люстра разбита. В кухне разгром. Том поднял стул, разбросал ногой черепки. Показал – садись.

– А где эти?

Полицейский мотнул головой в сторону комнаты.

– Можно посмотреть?

– Только не вздумай кормить. Они сыты.

– Они тебя обижали?

– Если да, ты меня пожалеешь?

– Вот ещё.

– Тогда не обижали. Наоборот, были милы и приветливы.

Бандиты сидели вдоль стены. Семеро. Руки стянуты за спиной, рты заткнуты. Разбитые носы и брови показывали, их пришлось уговаривать так рассесться. Анна по привычке поздоровалась, ей не ответили.

– Оставим их. Они думают о поведении, – сказал Том.

– Ты их сам связал? Один?

– Ну что ты. Это всё сила молитвы. Кофе будешь?

Вторую волну партизанской войны возглавил лично мэр. Он пробудил ленивого капрала. Мобилизовал Оярса с его двустволкой. По меркам острова Муху это почти артиллерия. И ещё был один охотник, убивший в прошлом веке зайца. Стрелков выставили вперёд. Задние шеренги сформировали из дубиноносцев. Ветераны, уже познавшие горечь поражения, вдохновляли новичков. С их слов, нелепая случайность не позволила им победить врага с первого раза.

– Если бы Андис не оступился и если бы Урмас не сдрейфил, всё было бы иначе! – говорили они. Пополнение смачно сплёвывало на дорогу. Теперь они не струсят и не оступятся.

Само по себе хождение в толпе придаёт сил. Особенно с дубинами. Им казалось, вместе они способны растоптать дом вместе с содержимым. Яша к тому времени уполз под куст, на него смотрели с жалостью.

– А ну-ка, выходи! Разговор есть, – крикнул капрал и подмигнул народному ополчению.

– И женщину отпустите немедленно! – добавил губернатор. Дверь распахнулась, вышла Анна. Толпа загудела. Люди настроились на победу и отмщение. Всем хотелось кого-нибудь стукнуть. Следом вышел Том, здоровый и улыбающийся. Это значило, войны не будет, только зря тренировались. Анна сообщила, наш дорогой начальник полиции сам обезвредил всех врагов. Но она крайне признательна и рада всем своим друзьям-спасителям. Толпа отказалась верить. Первыми в дом вошли Оярс и мэр. Потом, по очереди, всё войско.

– Я же говорил, он разберётся. Нет же, наорали, оторвали от работы, – ворчал капрал Сакс. – Видели бы вы, как он попугаев ловит, не сомневались бы.

Нехотя стали расходиться. Уговорились в пятницу устроить праздник на площади, в честь середины лета. Втайне надеялись разузнать волшебный приём, позволяющий одолеть семь бандитов и при этом не пострадать. Ларсен был на том празднике, изрядно выпил, даже танцевал с дамами, но секрета не выдал. Анне только сказал:

– Ты слышала что-нибудь о конференции любителей лезгинки в санатории «Море»?

– Нет.

– Как-нибудь расскажу.

А сам забыл. Лишь через много лет, полунагой женщине, чьи черты сквозь толщу времён не разглядеть, он поведает следующее:

Альпийская горка никак не связана была с красотой. Чем-чем, а любовью к ботанике Том не отличался. Он вырыл тоннель в сырный погреб. Песок острова Муху копался хорошо, хоть потолок и сыпался. Пришлось ладить крепёж. Потом проводить свет. Очень увлекательно. Следовало уложиться к понедельнику.

В субботу, в толпе прочих туристов, на остров приехало пятеро мужчин средних лет. Каждый был коротко стрижен, у каждого была спортивная сумка. При встрече мужчины отводили глаза быстрей, чем это делают незнакомые люди. Они разбрелись по городу, а к ночи, по одному, пробрались в сырный чулан Тома Ларсена. Это было в субботу.

А во вторник приехали северяне. Их лазутчик доложил: комитета по встрече нет, а главная жертва всю неделю копается в огороде. Из дежурной осторожности бандиты высадились за несколько кварталов от дома. Всё обошли, осмотрели. Затемнённых машин со спецназом не нашли. Тогда только подъехали к Тому. Видно было, им не впервой. Сначала вошли двое. Отодвинули хозяина, проверили комнаты, шкафы и кладовки. Специальной коробочкой прозвонили стены, подслушивающих устройств не нашли. Тогда только выдвинулись основные силы. Последним вошёл долговязый. Он включил радио, сделал громче. И заговорил. О том, как тяжело найти друга и как ценно доверие. И как люди не ценят жизнь и здоровье. И что не хотят помогать ближним.

Том поморщился.

– Просто по-человечески, предлагаю вам уехать. Включите интуицию. Ничто не смущает?

Тут один из разбойников ударил Тома в живот. Том упал.

С улицы закричали что-то глумливое, про изнасилование. Четверо вышли, двое остались сторожить Тома. Было слышно, на улице ругаются, потом дерутся. Играючи подавив крестьянский бунт, бандиты вернулись.

– Теперь ты меня послушай, – сказал Долговязый. – Новые условия такие.

Что за условия – узнать не удалось. В комнату вошёл тот часовой, которому сказали ходить вокруг. Руки он держал за головой, глаза его были вытаращены. Из-за спины высыпали тяжело вооружённые люди. В масках, шлемах, в форме. Они мгновенно разбежались по комнате, укладывая северян лицом вниз. Бандиты знали правила. Сами легли, руки сами завели за спины. Когда вяжут люди в масках, не надо сопротивляться. А то не просто крутанут сустав, но и сломают. Поэтому смирение и непротивление. Бандитов сволокли в одну кучу, врезали по самым наглым мордам. Тома, наоборот, подняли очень бережно. Спросили о самочувствии.

– Спасибо, теперь лучше.

– Прокурор будет счастлив. Хотите попрощаться с гостями?

– Нет, пожалуй. Можете грузить.

И тут на плече командира заработала рация.

– К вам идёт женщина. Задержать? – спросила рация.

– Какая женщина? – спросил Том.

– Клёвая такая. Можно задержать? Хотя бы потрогать?

– Отставить! Это… моя женщина.

Пока Том беседовал с Анной, люди в масках ссыпались назад, в дыру на кухне. И даже доски пола за собой прикрыли. Анна никак не уходила, всё чего-то говорила и волновалась. Потом припёрся мэр с народной армией. Каждый боец зашёл удостовериться. Насилу их вытолкал. И лишь когда улица опустела, подъехал фургон. Минуты не прошло, те, что в масках, загрузили тех, что связаны. Как фургон покинул остров – неизвестно. На пароме его не видели.

На следующий день народ пришёл поздравлять. Первым – Яша.

– Старик, это успех! Грандиозная победа! Теперь мы развернёмся!

– Теперь мы свернёмся!

– Господи, да что ж тебе опять не нравится?

– Северные бандиты. Они бесконечны, как снег. Не хочу остаток жизни посвятить единоборствам.

– Нет, ты не понял. Я придумал другой способ. Море! Морская контрабанда! Быстро, надёжно, безопасно!

Том достал пистолет и выстрелил. Пуля вошла в стену над Яшиной головой.

– Понял, понял. Отдохнуть хочешь. Я позже зайду! – сказал северянин, пятясь к двери.

Отдохнуть не дали. Пастор, директор школы. Мэр заходил, кислый совсем.

Потом пришла Анна и ну обниматься.

– Я так переволновалась!

Том хотел подробностей, как именно переволновалась. Но пошли ещё люди, Анна отпрыгнула. Шепнула «вечером зайду» – и ушла. Эти, вновь пришедшие, оказались и не островитянами вовсе. Две девушки в просторных одеяниях. У каждой значок с изображением полной луны.

– Вы сумасшедшие? – спросил Том приветливо.

– Мы – Лунатики! Ваши ученики! Нам доверили к вам обратиться.

– Кто доверил?

– Другие ваши ученики.

– Не помню, чтобы собирался преподавать.

Девушки переглянулись.

– Он ничего не знает! – сказала одна другой со счастливой улыбкой. – Типичный пророк!

– И сколько вас?

– Нас миллионы!

Без ведома Тома у него завелись фан-сайты. Его доктрина двух заповедей набирала популярность. Адепты объявили себя наднациональной организацией. Однажды они объединятся во всём мире. И тогда восторжествует то, что всегда торжествует, когда объединяются сумасшедшие. Но сначала все хотят вкусить от источника, коим является этот скромный человек, притворяющийся штаб-сержантом.

Том насторожился. Слово «вкусить» прозвучало как «сожрать».

Нет же, рассмеялись девушки. Только послушать вживую. На остров едут люди. В автобусах и на машинах. Самая большая партия прибудет на корабле через неделю.

– Извините, дорогие дурочки, – сказал Том, – мне срочно нужно связаться с моим начальством на Луне. Приходите завтра. А лучше – через неделю.

Выпроводив этих ненормальных, Том бросился звонить.

Генерал Сепп ответил мгновенно. Кажется, он умеет выхватывать телефон из кармана, как ковбои свои револьверы. Вопреки обыкновению, генерал не грубил и не пытался прервать разговор, не дослушав.

– Знаю, знаю о твоих подвигах. Что ж, молодец.

– У меня другая сложность. Одна девочка, неважно кто, выложила в сеть видео наших тут собраний. И теперь на остров едут хиппи. Довольно много.

– И это знаю. Ну, порадуй их. Оживи кого-нибудь. Излечи от импотенции.

– Я же в программе защиты свидетелей, мне нельзя светиться.

– Уже нет. Программу свернули.

– Как свернули? Давно?

– Год назад. Конституционный суд признал действия правительства по борьбе с преступностью оправданными. Операции твоей группы признаны сообразными полученным приказам. Вопрос закрыт. Иски к тебе и твоим подчинённым рассматриваться не будут. Гриф секретности на архивы продлили на сто лет. Думаю, в ближайшее время все документы случайно уничтожат.

Том помолчал.

– А Хельга знала?

– Знала.

– И не позвонила?

– Как видишь.

– Я могу вернуться?

– Можешь. Только прошу, не трогай Хельгу. Не тревожь. У девочки через месяц свадьба.

Том повесил трубку. Когда стемнело, он решился, пошёл к Анне.

– Кто там?

– Это я, Том.

– Хуго? Чего ты дурачишься? Какой Том?

– Меня зовут Том Ларсен. Я капитан полиции.

Анна села в кровати, закуталась в одеяло. Том устроился рядом и всё рассказал. Как в детстве учил французский и боялся женщин, а потом, наоборот, не пропускал ни одной. Как воевал с бандитами и получил капитана. А потом совратил дочь министра обороны и по сумме заслуг был сослан на остров Муху. А теперь ссылка закончена.

– И что же ты хочешь, Хуго, который на самом деле Том?

– Всё просто. Хочу быть с тобой.

– Правильно ли я поняла, чтобы быть со мной, тебе нужно обмануть ту девушку, дочь генерала?

– Нет. Я только что узнал, что она меня не ждёт.

– Ещё лучше! Она тебя бросила, и поэтому ты припёрся ко мне!

Том схватился за голову.

– Господи! Почему так трудно? Что ж ты дурная такая вся, такая…

– Какая?

– Какая-какая… Красивая, разумеется.

– Уходи, Том.

– Послушай…

– Иди, иди. Там к тебе почитательницы приехали. Они утешат.

Утром Анна отправилась на автобус. Том видел в окно, как она тащит сумки. Но не пошёл помогать. Просто запомнил картинку. Потому что, скорей всего, больше её не увидит. Потом он призвал Яшу.

– Что там у тебя за план?

Паша

Удивительно, насколько преграды стимулируют творчество. Даже воображаемые. Без жены писателю приходится самому выдумывать сложности. Поэт Михаил Кочетков, например, однажды за месяц не написал ни строки. Тогда он запретил себе пить. И через пятнадцать минут написал лучший стих своей жизни. Называется «Ода трезвости». Говорит, то были самые страшные пятнадцать минут в его жизни.

Паше не надо выдумывать препятствий. У него есть Тамара Ивановна. Центнер чистого бетона. От каждого её слова он приходил в бешенство. Но в гневе этом писалось легко и воздушно. Она была тем злом, в борьбе с которым развивается мир. Сам Паша не удосужился сотворить зло в своей вселенной. И в помощь ему, сверху, послали Тамару Ивановну. С учётом её конституции, сбросили скорее, чем послали.

Селиванов увлекался, забывал, для чего пишет. Не помнил, что настоящая Анна живёт напротив. Встречая соседку на лестнице, терялся. Но каждый раз снова влюблялся и бежал домой к клавиатуре. В выдуманном мире Селиванов мог с ней даже заигрывать.

По законам драматургии в третьей части наступает кризис-кризис. А когда герои из него выберутся, с огромным трудом, когда забрезжит счастливый финал – всё снова рушится. Становится ещё хуже. Хотя, казалось бы, куда уж. Убитый злодей возрождается и нажимает кнопку «взорвать всех». В любовных романах жених с невестой оказываются братом и сестрой, всё пропало, семьсот страниц насмарку.

У сценаристов эта часть называется «Точка Хуже Некуда». ТХН, сокращённо. Паша неделю готовился. Сочинял что-то необычное. И наворожил. Точка Хуже Некуда случилась с ним самим. Тамара Ивановна вдруг перестала выходить на связь. А Паша уже привык к ней. Даже скучал без глазок-прорезей и суперподбородка. После нескольких дней томительного неведения объявились продюсеры. Тимур и Володя. Снова с траурными лицами. Они по-прежнему говорили каноном, подхватывая слова на лету.

– Такое дело, Паша. Наш губернатор попался на взятке. Сейчас это модно. Не хочешь с нами в Таиланд?

– А как же сценарий?

– Кина не будет. Тамара Ивановна поехала грустить куда-то в Индонезию.

– Значит, конец?

– Увы. Но ты не расстраивайся, будут другие проекты.

– Да ну что вы. Я профессионал. Расстраивают только первые пятьдесят отказов. Потом понимаешь, работа такая.

– Вот и молодец, – сказали продюсеры. Они были благодарны за неслучившуюся истерику. Ярость сценариста не знает границ, когда его никто не видит. Однажды Селиванов пырнул вилкой подушку. Но с продюсерами он всегда улыбчив и бодр. Паша повторил, что ничуть не расстроен. Даже рад, потому что есть у него работа поинтересней. Но лишь окончив разговор, достал бутыль бальзама и всю её выкушал. Герои его произведений всегда так поступают в знак печали.

Дальнейшие события Селиванов помнит в чёрно-белом цвете и с провалами. Он пошёл к соседке. Ему захотелось сказать многое. Зачем, например, она бегала в трусах? Из-за неё он стал писать любовь на основе реальных фантазий. Потом несколько логических ходов пропущено, но результат такой: Паша несчастный, а она там в своих трусах.

Он звонил в дверь. Хотел добиться правды здесь и сейчас. Открыл незнакомый мужчина. Паша велел мужчине удалиться, потому что кто он такой вообще. Его в сценарии нету. И попытался пройти вперёд. Мужчина вытолкнул Селиванова и как-то хитро ударил. Паша упал. «Надо же, настоящая драка с моим участием», – подумал он. Драться оказалось не так уж больно и даже весело. Возможно даже, зря он столько лет избегал подозрительных компаний в тёмных переулках. Паша чувствовал, что может убить соперника с одного удара. Нужно только подняться и ловко подскочить. Почти всё так и вышло, только враг ударил первым. Была вспышка, потом во всём мире погас свет. Вечер встреч и откровений закончился.

Проснулся в своей постели, одетый в домашнее. Левая половина лица была тяжелей, чем правая. Веко нависало, закрывая обзор. Видимо, мужчина всё-таки победил. Паша повернулся на спину и застонал. Встать целиком получится только к обеду. Послышались шаги, в комнату вошла Анна. Ради неё Селиванов сразу сел, несмотря на смертельную опасность резких движений.

– Привет! Как ваша голова?

Анна села прямо на постель, поглядела участливо. Паша не понял вопроса. Он вообще ничего не понимал.

– Какая голова?

Анна указала пальцем на лоб Селиванова.

– А у вас их сколько? Давайте обсудим эту, потом расскажете об остальных.

– Сейчас я хотел бы себе другую голову.

– Вы помните вчерашнее?

– Я хотел зайти к вам в гости.

– А кто первый стал драться?

– Вообще-то этот, ваш. Не знаю имени. Мы не успели познакомиться.

– Я так и подумала.

– А он что, сказал, что это я напал? Как Польша на Германию?

Анна пожала плечами.

– А где он сейчас? Тоже прячется у меня на кухне?

– Отправила домой.

– Вы поссорились из-за меня? Как это правильно!

– Не из-за вас, из-за его вспыльчивости и ревности.

– Мириться будете?

– Ещё не решила. А вы зачем приходили?

– Уже не важно.

– Но помните, как приходили?

– Это да. Мой визит прямо врезался в память.

– Вас тошнит?

– Нет. Но есть некое чувство неопределённости…

Анна проверила Пашин пульс, надавила пальцем там и тут, сказала – «хорошо».

– Что ж хорошего?

– Если у вас и сотрясение, то лёгкое. Первая степень.

– Вы врач?

– Зубной. Но могу определить, что угрозы здоровью нет.

– Вы осмотрели мои пломбы, пока я спал?

– Пока вы спали, я тоже спала. Вот тут, в кресле.

– Всю ночь со мной? Может, я не всё помню? Мы вчера случайно не поженились?

– Нет. Вас втащили на кровать, положили на бок. Я укрыла вас одеялом и несколько раз проверяла пульс. Такая форма близости ни к чему вас не обязывает.

Паша вздохнул. Он был не прочь завести обязательства.

– Что же теперь?

– Теперь вам пять дней лежать.

– А вы?

– Мне лежать не надо. Но я буду за вами ухаживать.

– Потому что я хороший?

– Вы будете хороший, если согласитесь не жаловаться на моего знакомого. Могу я вас об этом попросить?

Паша изобразил тяжкие раздумья. Потом сказал.

– За пять дней ваших ухаживаний я согласен ещё четыре раза по морде получить.

– Договорились.

– Не-не-не!

– Шучу. Никакого дополнительного мордобоя. Только куриные супчики и валериана.

Свойство счастливого времени: рассказывать о нём нечего. Пять дней Паша пролежал на боку, воображая себя мужем красавицы. Потом он будет ругать себя. Нужно было включить мужика, отбирать картошку и ножик, водить Анну в интересные походы. Из полезного – Паша рассказал о работе. Он сценарист, довольно известный. Изящно уйдя от перечисления фильмов, Паша рассказал, с какими актёрами знаком. Звучало так, будто многие звёзды кино считают Селиванова талантливым, а некоторые звонят в пьяном виде. Это не что иное, как дружба. Паша несколько раз сетовал на этот простой в работе. Анна вынуждена была спросить, что же такое Паша пишет теперь.

Селиванов кокетливо назвал сценарий пустячком. Задумывался как боевик, но любовная линия главных героев такая сильная оказалась, что теперь это лирический фильм о современной провинции. Звучит неярко. Феллини тоже в устных пересказах звучит невыразительно, и всё равно он Феллини.

Конечно, Анна захотела почитать. Потом, когда всё будет написано. Но до того, как будет снято. Паша рассказал об атмосфере страшной секретности, в которой пишутся сценарии. Для Анны, конечно, будет сделано исключение. Тут вдруг пять дней закончились.

Заказчика не было, но теперь он писал для соседки. На диване, с опухшей мордой, он не мог произвести впечатления. Другое дело – придуманный мир. Когда он покажет Анне свой остров, она позабудет про явь.

Паша вернулся в начало, добавил где-то весеннего ветра, где-то падающих листьев. Героям приделал мелких жестов. Ей – дрожания пальцев и внезапных слёз, ему – морщин на лоб. Обычно этого всего нет, это режиссёр додумывает. Но у Анны в воображении должно получиться кино.

Паша не спешил. Даже наоборот, оттягивал премьеру. Он вообще тревожная личность, во всём сомневается. Три недели ушло на доработку финала. Ещё две – на чистку языка. Выбросил наречия, прилагательные, возвратные причастные обороты, а глаголов, наоборот, добавил.

Неожиданно, и даже не кстати, объявились креативные продюсеры кинокомпании «Слон», Тимур и Володя. Попросили показать результат. Отправил им что есть. Сказал, ещё будет править.

Пашин тестостерон дал интересный эффект. На него откликнулся киношный князь Иван Абрамович. Теперь и он захотел любовную драму. Такую, чтобы на Каннский фестиваль отвезти не стыдно. Криминальный боевик в Канны не отправишь, фантастический триллер тем более. А Пашины провинциальные сопли – самое оно. Снова начались переделки. Сыр решили оставить. Европе понравится. К тому же нашёлся другой спонсор, огромная ферма под Воронежем. Снова спорили об арке персонажей, поворотных моментах и на любимую тему Ивана Абрамовича – о Точке Хуже Некуда. Теперь и он руководил лично.

– Понимаешь, герой должен всё потерять! Это бездна, надежды нет.

– Что ж его, обанкротить?

– Он живёт не ради денег. Какой у него основной мотив?

– Любовь.

– Ну вот. Значит, она, его любовь, уезжает бесследно и навсегда. И пусть он покажет, как ему плохо. Пусть захочет утопиться, но как-нибудь изящно. Без камней и верёвок.

– Но мы же его не утопим?

– Нет, конечно. У нас же не трагедия. Заканчивай быстрей, и отдаём в производство. Обнимаю.

Целый месяц Селиванов скакал по киностудии, дорабатывал на ходу диалоги, что-то переписывал под актёров. Но в первый съёмочный день понял – пора.

Он распечатал сценарий. Надел дизайнерский свитер. Щетину – маркер занятого человека – решил оставить. Распечатал гонорар. Взял вина, сыра и сушёных каких-то деликатесов. И отправился к Анне. От её двери на лестничную клетку шли белые следы. Раньше Паша их не замечал. Но теперь насторожился.

Дверь открыл южанин в костюме штукатура, а может, плиточника. За его спиной виднелась разруха. Ни мебели, ни обоев. Технический свет, вёдра, мешки и рулоны. И провода свисают, как вырванные жилы.

– Привет! Я сосед, из квартиры напротив. А хозяйка-то где?

– Хозяйка внизу. Только приехал. Сейчас придёт.

Мужские окончания в глаголах Паша приписал сложностям перевода со штукатурного языка. А зря. Пришёл новый хозяин квартиры. Купил недавно. О бывших владельцах ничего не знает, с телефоном помочь не может. Оформлял через банк и маклера. Прежняя хозяйка, он слышал, собиралась за границу переезжать. Паша выпросил телефон маклера. Тот обещал найти номер и перезвонить. Во второй раз сказал, что вот-вот пришлёт смс. В третий – не поднял трубку.

В домоуправлении нахамили. Они тут не справочный стол. Селиванов врал, что соседка сбежала, заняв денег. Паше сказали – надо было головой думать. Тогда Паша выбрал бухгалтершу постарше и проявил себя сценаристом. Сочинил историю несчастной любви. Дескать, втрескался, но всё откладывал признание, а теперь она уехала. А он спать не может, царапает по ночам обои. И показал сломанный ноготь. Бухгалтерша рефлекторно откликнулась на слова «любовь», «страдание» и «обручальное кольцо». Не жалея рабочего времени, вместо законного чая с пирожными она сходила в архив. Выписала нужное. Соседку звали Анна Николаевна. Фамилия – Новикова, 32 года, зубной врач. Новое место жительства не известно. Зато есть номер.

Паша вчерне набросал речь, перекрестился и позвонил. Но ни в этот день, ни через неделю или месяц никто не снял трубку. Видимо, соседка не только покинула страну, но и номер поменяла.

…В Каннах фильм не победил. Но две награды на провинциальных фестивалях заработал. Это значит – не самое плохое кино. На фестивальном просмотре в Польше одна женщина сказала другой:

– Удивительное дело. Эту историю мне рассказывал мой знакомый. Говорил, что работает сценаристом.

– За тобой ухаживал настоящий сценарист?

– Это я за ним ухаживала.

– Да ладно! Чтобы ты за кем-то ухаживала! Он богач? Красивый? Как Пирс Броснан?

– Обычный. У него сотрясение мозга было.

– А, понимаю. Что ещё так красит мужчину, как сотрясение мозга. Очень сексуально.

– Мой бывший ему врезал. Не знаю, за что. Они сцепились в коридоре. Лоси. Гон у них был.

– Так этот сценарист ещё и горячий?

– Главное – мой-то на условно-досрочном. И вот, чтобы моего не упекли, я кормила соседа супом. В знак дружбы.

– Надо было у соседа и остаться. В знак дружбы. Была бы сейчас сценаристихой.

– Мне тогда нравились негодяи. Лучше бы упекли, как потом выяснилось.

Женщины вышли из кино. Им обеим за тридцать. Но по внутренним ощущениям – двадцать четыре. Ощущения подзуживают ещё поскакать. А паспорт утверждает, пора вить гнездо. Любопытная женщина разволновалась. Стала пытать ту, что упустила сценариста.

– А какой он?

– Никакой. Добрый пельмень. Снимал однушку в спальном районе.

– Телефон остался?

– Где-то есть.

– Дай, позвоню.

– Вот ещё. Я сама могу позвонить.

– Тебе же пельмени не нравятся.

– Во-первых, у меня изменились ориентиры. Во-вторых, тогда он был пельменем, а сейчас сценарист с наградами.

– Аня, не вредничай. Тебе же он не нужен!

– А тебе он зачем? Ты обратила внимание, как зовут героиню? Человек целый фильм мне посвятил! Он мечтает обо мне! А ты ему не нуж-на!

– Дай телефон, и через год поглядим, как будут звать героинь в фестивальных фильмах. Уверена, хоть одна окажется Ольгой.

– Это с тебя, что ли, кино снимать?

Анна рассмеялась. Ольга надулась. Сказала:

– Ну и пожалуйста. Тоже мне бином Ньютона. Позвоню на студию, представлюсь польским радио. Попрошу интервью у сценариста. Через год, на свадьбе, у меня не будет ни одной подруги по имени Анна.

Теперь и вторая обиделась. Целый квартал шли молча. Анна сдалась первой.

– Оль, ну пошутили, ладно. Ты мне дороже всего мирового кинематографа. Честно. Записывай.

Анна достала телефон, нашла в записной книжке строку: «Поликлиника Балашиха, Чёрная Дыра». Продиктовала номер. И поцеловала Олю, и обняла ласково.

…Анна снимала комнату в той же клинике, где работала. Кровать, тумбочка и телевизор. Душ на этаже. Вернувшись из кино, откупорила бутылку. Одинокая, к тому же зубной врач, она прекрасно владела штопором. Потягивала вино, глядела в окно. Вдруг сказала вслух: «Эта дура же не остановится, позвонит на студию». Тут Анна достала из сумки телефон, нашла строку «Паша; Сотрясение Мозга» и нажала кнопку вызова.

Северянин верил в торжество жадности над разумом. Тем более, его морской план был лучше сухопутного. В море отправляется баркас с сыром. Не входя в нейтральные воды, это важно. Параллельным курсом в нейтральных водах ходит катер северных торговцев. Как и в прошлом случае, дроны переносят сыр. Катер северян обыскать не могут, он в нейтральных водах. А к баркасу с сыром какие претензии, может, мы черепаху Кильпиконну сыром кормим. А друг с другом суда не соприкасаются, все радары это подтвердят. Как северяне ввезут сыр к себе – их дело. Говорят, всё схвачено. Ну, гениально же?

Тому было всё равно. Он хотел убраться с острова до прибытия паствы. Руководить церковью любви и работы ему хотелось меньше, чем заниматься контрабандой.

Оказалось, у Яши всё готово. Баркас одолжил губернатор. Узнав, кто владелец, Том покачал головой. Но смолчал. Сыр уже загружен. Ждали только команды Тома. Неожиданно Том прогнал нанятых матросов.

– Вдвоём пойдём. Ты и я.

Яша насторожился.

– Ты же не собираешься меня утопить?

– Я дураков не топлю. Могу дать подзатыльник, и то не насмерть.

Отправлялись на рассвете. Провожали Оярс, Хаттунены и чайки. Баркас оказался плавающей газонокосилкой. Пять тонн сыра были для него предельной нагрузкой. Сыр лежал на палубе. Рубка вмещала двух человек исключительно в стоячем положении.

Остров Муху уменьшался, уменьшался, стал полоской на горизонте, потом совсем пропал. Яша открыл инструкцию к навигатору.

– Ты что, раньше её не учил?

– Да тут всё просто!

– Ну-ну.

– Ты ж сам матросов выгнал!

Первые измерения показали, баркас вот-вот врежется в Норвегию со страшной скоростью. Яша проверил показания ещё раз. Теперь выходило, баркас обогнул Землю и возвращается назад.

– Ничего не понимаю, – признался Яша.

Том взялся помогать. От его попыток экран погас навсегда. Том сказал, надо возвращаться. Обычно жадный до торговли Яша тут не возражал. Он сказал, можем идти по звёздам. Или по солнцу.

– С тем же успехом можем идти по мху или по тени от пня, – ответил Том, имея в виду небо без просветов. Впрочем, ясная погода не помогла бы. Том помнил хотя бы, что он Овен, а Яша и этого не знал.

Мореходы развернулись, как им казалось, на сто восемьдесят градусов. Те же три часа шли назад, но не приплыли никуда. Море и море. Заблудились. Том велел послать сигнал SOS. Яша включил рацию – та задымила и тоже сдохла.

– Сука губернатор. Убил нас, кажется, – сказал Том абсолютно ровным голосом. Яша всхлипнул.

К вечеру поднялась волна. Яша позеленел, принялся тошнить. Сначала по чуть-чуть, каждый раз прося прощения и целясь за борт. Скоро он уже фонтанировал со всей дури, не прицельно, с громким рёвом.

– Господи! – плакал Яша в перерывах между спазмами. – Прости меня! Никогда больше ничего не захочу! Ни денег! Ни огромных денег! Только отпусти!

Ночью заглох мотор. Мэр оказался обстоятельным человеком. Аккумулятор поставил такой, чтобы фонари погасли быстро. Волны били в борт, запрыгивали внутрь.

У Яши помутился разум. Он поругался с морем.

– Чего ты сюда лезешь! – кричал он воде. Попытался её стукнуть багром. Потом, со словами «раз ты сюда, то я туда», прыгнул за борт. Но неудачно, запутался в верёвках и не утонул. Том вытащил торговца, несильно дал по морде, затем привязал к мачте. Остаток ночи Том черпал воду резиновым сапогом. Где-то открылась течь. Мокрый ад длился до утра. Утро же не наступало целую вечность. Мимо плыли огни здоровых, исправных кораблей, но докричаться до них не получалось.

С рассветом баркас выбросило на камни. Мореходы выпали из судёнышка, доползли до берега. Том кашлял, Яша рыдал. Когда земля и облака замедлили кружение, оба влезли на пригорок. С другой стороны холма была такая же вода до горизонта. И слева, и справа. Их выбросило на остров. Крохотный, сто шагов в поперечнике. Том хмыкнул.

– Создал Господь твердь. Хорошо, но мало.

Придя в себя, контрабандисты проверили запасы. Одна канистра пресной воды и пять тонн сыра. Всё. Дров нет, зажигалок нет, телефоны умерли.

Весь первый день Яша рассказывал про свою жизнь.

– Зачем ты мне это рассказываешь, Яша? Помолчи. Мне абсолютно не интересно.

– Скоро ты попытаешься меня съесть. Я хочу, чтоб ты знал, кого ешь.

Во второй день Том учил Яшу французскому языку. Позабытые правила сочинял на ходу. Всё равно никто не проверит. Яша ныл.

– Я не хочу знать французский. Отстань, пожалуйста.

– Скоро я попытаюсь тебя съесть. Я бы предпочёл есть что-нибудь французское.

На третий день раздалось жужжание. Механизм, похожий на паука с большими пропеллерами, опустился с неба и уставился стеклянным глазом. Пяти минут не прошло, показался катер.

– Ну, чего разлеглись! Вам лишь бы бездельничать! – крикнула с палубы смуглая женщина с восточными чертами. И вытерла глаза. Надуло ветром, видимо.

…На пристани Анна взяла Тома за руку и повела к себе. По дороге не пошли, полезли огородами.

– У тебя во дворе идолопоклонники с палатками. Раздерут на ниточки.

– Тебе меня жалко?

– Не хочу показаться не заботливой. Покормлю, вымою, потом пусть раздирают.

– Много их?

– Полный остров. Все дома арендовали, все сараи захватили. А ещё корабль вот-вот прибудет. Круизный лайнер, везёт к нам тысячи сектантов. Одна радость, сыр слопали. И ещё хотят. Ты завтра, кстати, выступаешь на площади. Аппаратуру установили.

– Разве я не утонул?

– Ты не можешь. Твоя мудрость тебя спасла.

– Моя мудрость – это ты?

– А ты и вправду мудр.

Тем временем огромный корабль заворачивал к острову, целясь ровно в пристань.

– Точно пройдём? – спрашивал недоверчивый капитан.

– Сто процентов! Тысячу раз так делал! – отвечал нетрезвый лоцман из местных.

Под днищем заскрежетало, корабль толкнуло, тряхнуло, где-то упали люди. Тяжело и густо, словно раненый, исполин загудел.

– Что это? – испугалась Анна.

– Черепаха Кильпиконна тонет.

– Какая черепаха?

– Местные говорят, когда приезжий демон совратит самую добродетельную женщину, черепаха, чьей спиной является остров Муху, – утонет. Но предварительно закричит басом.

– А добродетельная женщина – это, значит, я?

– Ты, ты. Спи давай. Нам завтра ещё бежать отсюда.

Content

Слава Сэ
Когда утонет черепаха

Анна

Том Ларсен

Война

Паша

Сыр

Паша

Ярмарка

Паша

Контрабандисты

Дроны

Паша