Андрей Иванов

Аргонавт

Блажен земной шар, когда он блестит

На мизинце моей руки!

Велимир Хлебников

1

Вчера были с Эдвином в ботаническом саду (Botanisk trädgård, to be precise: в основном экзотические деревья), там собираются любители покурить; он меня представил местным хиппи, и впервые за последние пять лет я немного дунул. Так вылетел, не поверишь. Совсем размяк. Пришлось сесть. Не заметил, как задремал. Открываю глаза: к нам приближается марсианин растаман, марокканец с дредами. Они долго разговаривали, а я, потеряв надежду что-либо понять, сидел и смотрел на огромное тюльпанное дерево с необыкновенно крупными плодами, похожими на снегирей или ткачиков, и они запели…

Когда вышли за ограду, мне показалось, что мы в Тарту, и я стал гадать, как бы свернуть, чтобы выйти к бару «Александр», которого давно не существует (так мне захотелось посидеть среди старых музыкальных инструментов); пока думал об этом, перенесся в Крумлов, и вот я уже иду с чехами по булыжным улочкам Крумлова. Вышли за городскую стену, оказались в порту, бескрайнее море, ветер, закат, меня это сильно озадачило: в Крумлове порта нет! Увидел пальмы и остолбенел: где я? Приятели Эдвина с нами попрощались, плавно растворились, пальмы шуршали, ветер теребил гирлянду с японскими фонариками. Эдвин сказал, что пойдет к своей подружке, предупредил не ждать его до утра. Мы планировали очередную вылазку к тому окошку, про которое я писал тебе в прошлый раз, со странной картиной, мне опять не удалось ее сфотографировать, и он предложил попробовать его большой фотоаппарат с дополнительным объективом (с полкило линза), но тут ему прислала подружка эсэмэс: прибывает ночным паромом из Nynäshamn‘a. Он будет ее встречать. Попросил сходить в магазин и купить что-нибудь на завтрак и еще проведать его отца, тому тоже надо что-то купить, потому что он сидит с утра до ночи и пишет свой бесконечный роман, напрочь утратил связь с реальностью (в хорошем смысле). «Уже темнеет, – заметил Эдвин. – Не откладывай». Улыбнулся и пошел. Я направился в Старый город. Дела вернули меня к жизни. Возле собора Св. Марии (чем-то отдаленно напоминает Нотр-Дам – гаргульями, наверное; кстати, ассоциация с Крумловым была очень уместна: собор Марии для меня тут такой же маяк, как Церковь Нашего Спасителя в Копенгагене или цветная башня замка в Крумлове) навстречу вышли туристы, в одном из них мне померещился эстонец, который жил возле Дома культуры на Калеви и часто попадался на глаза. Разумеется, это был не он, а какой-то швед. Он подошел ко мне и спросил: ты местный?

Я сказал: нет.

И все-таки не отпускал он меня, не знаешь, почему тут знак так странно стоит?

Я посмотрел: и правда странно. Сказать было нечего. Не знаю, и пошел. А сам думаю, что у меня в Дании тоже подобное было. Как-то увидел в одном пассажире в поезде моего напарника по ночным вахтам на мебельной фабрике, даже подойти захотелось. Понимаю, что не он, а влечет – сел рядом, точно погреться, и сидел, пока тот не вышел. Такое причудливое выражение ностальгии.

* * *

Я постоянно вижу людей, похожих на кого-то, и без всякой ностальгии. В жизни никуда не уезжал дольше чем на неделю, даже вообразить себе не могу, что это такое; тем не менее похожие люди встречаются чуть ли не каждый день, просто напасть, причем самые разные: похожие и на близких, и на дальних родственников, из прошлого и из настоящего. Но это ладно. Хуже, когда встречаешь кого-то из даже не из прошлой жизни или кого ни за что в эти дни видеть не хотел бы, например мою бывшую жену, просто наваждение! Несколько лет жили так, словно на разных континентах – только начали судиться, стала мне попадаться с периодичностью в неделю, обязательно, как наказание. Несмотря на это, все равно ни за что из Эстонии не хочу уезжать. Я скорее пожелаю всем людям, которых избегаю, уехать в Штаты-Эмираты, добиться всего самого немыслимого, я желаю им всем счастья в другом мире или в другой стране, лишь бы не видеть их, но сам ни за что никуда не уеду, даже если сюда въедут путинские танки с освободительными лозунгами, останусь. Я не мыслю свою жизнь не в Эстонии. Это не объяснить (как тот негр в Broken flowers: я готов всем устроить счастливое кругосветное безвозвратное путешествие). Понимаю, у тебя там красота, море, природа, ой-ля-ля! и так далее, но это все не по мне, не понимаю я «красоты», плевать мне на «море-природу-птичек», не умею любоваться обрывами, соборами. Мне это абсолютно параллельно, и не чувствую собственной ущербности. Я знаю многих, кто побывал «всюду-всюду», например, помнишь, тот брокер-воротила, про которого я тебе рассказывал, – он едал и крокодилов, прикормленных ягнятами, и акул, и омаров, и кальмаров, и обезьяний мозг, и все такое, а вот поймал, говорит, рябчика на Харку, изжарил в песке и воскликнул: ничего вкуснее в жизни не ел! Так вот, он где только не был, а пожил в Швеции и до сих пор утверждает: лучшая в мире страна, просто top of the tops, и не потому что там воду из крана пить можно, не поэтому, а даже, говорит, не объяснить: просто офигительно, и все тут.

Касаемо Швеции мне давно все понятно, окончательно меня добил Пригов, незадолго до смерти он сказал следующее: мол, в Швеции всего семь или восемь поэтов, зато им платят в виде стипендий миллионы, они бесплатно ездят на курорты, им даны в бессрочные аренды роскошные виллы, и хорошо бы так сделать и в России: «Семь-восемь, быть может, мало, но где-то пятнадцать было бы достаточно, потому что больше просто нет! (Я так засмеялся на этом месте, что вокруг стали на меня поглядывать.) И тогда бы было гораздо больше хороших стихов. А уважающая себя страна должна иметь качественную национальную поэзию!»

Как я хохотал, уже никого не стесняясь! Сознавая невероятность, мечтательность, утопичность да и вообще праздность своих слов, он все равно говорил так, что меня аж завораживало, как будто такое и впрямь возможно, отсюда случился со мной такой неожиданный эффект: хохот до слез. Смеялся, как на спектакле. А он ведь от сердца говорил, всерьез, не юродствуя. И что тут остается, как не хохотать? Это ж абсурд и индульгирование в чистом виде! Но голос его никогда не забуду, запала интонация, прям сейчас пишу и слышу, как сквозила в нем безнадежность. Та самая безнадежность, с какой Реве писал (уже когда состарился и обнищал) о том, что его кошки, может, и доживут до тех дней, когда писателям повысят пенсию, а уж он-то сам точно не доживет. Ах, как Реве опускал Союз писателей за ханжество! За неспособность не только писать, но в первую очередь неспособность потребовать денег, мотивировать надобность повышения оплаты труда (чем писательскую профессию и дискредитировали)! Да, у Реве это было просто маниакально и скрупулезно.

Вот, кажется, скоро и у меня тоже начнется: бедность и безнадежность. (Маниакальность и скрупулезность всегда при мне, как ты знаешь.) В принципе, бедность уже меня захватила – я в ней купаюсь, как грешник в адском пламени, уносит она меня, как горная река, витками, затягивая вглубь, к мраку. Где-то там, у самого дна, ожидает меня нищета. Представляется она мне плоской, сухой, но занозистой – занозами будут болезни. Незадолго перед самым непосредственным концом предвижу, что буду вымаливать себе каждый сент. Ходить по улицам и дергать людей за рукава: не хотите английский учить? Закроют нашу школу, как пить дать. Все к тому и клонится. Распад, зеленая жаба и тотальный контроль. И так групп нет, так скоро и того не будет. Я ведь банку должен – за адвоката (Стен Миллер берет немало, известная во всем городе личность: и правозаступник, и крутых криминалов отмазывает). Мне иной раз снится, как меня уводят из зала суда в наручниках, хоть это и перебор. За такое не сажают. Ох, эта тяжба меня доконает. Засудит меня жена на алименты, захочет она с меня получить враз кругленькую сумму компенсации за энное количество лет (будто я не помогал, Глебу одежду не покупал, за детсад-школу не платил), и придется мне еще один малый кредит брать у банка, пока дают, и ей алименты платить, и банку оба кредита возвращать, и адвокату… На что жить тогда? Матери я без того две с половиной должен (она не торопит, скулит: «Не возвращай», – но я себя уважать перестану, если не верну). Буду каждый ценник по полчаса изучать. Есть вариант: сдавать мою однушку за гроши, а самому жить у родителей (невыносимо) или, как Костя, в офисе: развернул рулет спального мешка и залег, утром свернул, в туалете помылся и к ученикам! Сегодня к нему захожу, а он мешок приготовил, сидит ужинает, а мешок уж постелен; я с ним чаю попил, поговорил, сердце излил, вот как тебе, те же слова, только устно, и пошел, а мешок у меня где-то под сердцем, как тень, свернулся. Чую: ждет меня спальный мешок в пыльном офисе, ей-ей, ждет! Думать не хочется! А что толку? Думай не думай, все к тому и идет! Одно скажу: в среднюю школу или профтех учительствовать не пойду (хватило с меня практики; лучше сразу повеситься, чем школьники: to be finished would be a relief); я и с практикой преподавания для взрослых мечтаю покончить поскорей. Пока нет ничего, подрабатываю уроками. Мучение, а что делать? Молюсь на Бинго. Почти как Слокум на гольф. Он сперва ненавидел гольф, а потом одержим стал и мечтал со ста ярдов, кажется, попасть в лунку. Один раз попал, и можно всю жизнь дурака валять, если что, можно сказать: «Я со ста ярдов попал!» Так и я: стыдился покупать, как порнуху какую-то, если не хуже, а теперь одержим и мечтаю однажды выиграть, ни о чем так не мечтаю, как заполучить куш. Раз выиграл, и ни на что в жизни больше можно не обращать внимания. Мне скажут гадость, а я в ответ заору: «Бинго! Бинго!» – и пойду дальше. Пусть думают – сумасшедший, мне все равно. Шесть билетов покупаю и в тетрадь переписываю: ровно три вмещается на страницу стандартного тетрадного листа в клеточку. Очень удобно проверять. Никогда не проверяю в аппаратах. Сам во время розыгрыша зачеркиваю номера. Все сам. Я не полагаюсь на аппараты. Да и мало ли что? Я себя знаю. Если зазвонит и скажут, что крупный выигрыш, так занервничаю, все поплывет, обливаться пóтом начну, всех кругом подозревать: а вдруг сейчас кассирша обманет, подменит выигрышный билет, или вдруг кто-то услышит, что выиграл, проследит, по голове шарахнет? Я все свои фобии знаю, потому наперед себя избавить от дискомфорта стараюсь, проверяю дома, в прямой трансляции. Так и живу: от розыгрыша до розыгрыша, от чемпионата Европы до чемпионата мира, от олимпиады до олимпиады и так далее. У каждого есть подобные вешки. Не все это признают, но я себя знаю и от себя эти стыдные вешки не прячу.

А вот еще: в связи с лотереей у меня появилась новая забава: рассматривать квартиры на сайтах недвижимости. Куплю свои шесть билетов и перебираю варианты. В этот раз на кону 20 тысяч евро – не особо разгуляешься. Но я же маньяк, я проделал калькуляцию, учел продажу моей однокомнатной + 20 тысяч выигрыша. Вариантов, честно говоря, учитывая мои капризы: чтоб Таллин, и чтоб поближе к центру, и чтоб как можно выше, желательно без соседей над головой – не так много, раз-два и обчелся. Есть тут одна четырехкомнатная, но ремонт требуется, в остальном – идеально. Ты и представить себе не можешь, как я расстраиваюсь из-за того, что квартира, которую я мог бы купить в случае выигрыша в комбинации с удачной продажей моей однокомнатной, требует ремонта, средств на который у меня после выплаты не останется. Маркузе писал про «одномерного человека». Музиль – про «человека без свойств». А я – «человек модальности», ибо жизнь моя протекает в сослагательном наклонении.

* * *

Сколько громких слов. Посмотри, какой грохот вокруг! С души воротит. Материя ревет. Оглушительный поток. Сплав органики и огня, газов, металлов, пластмассы. Все это хлещет. Затопляет сознание. Тебя подталкивают к бордюру. Дождь шипит. Зонтики вращаются. Флажки трепыхаются. Светофор – красный. Вода пенится. Канализация пузырится. На мои ботинки. Шнурки развязались. Все равно. Я никуда не иду. Будет зеленый – останусь стоять. Пусть идут. По моим шнуркам тоже. Все равно. Дождь на лицо и за шиворот. Струйки. Скользкие червеобразные сгустки. Отрезать. Бросить в этот поток. Кто-нибудь сфотографирует. Status: A weirdo cut his shoelace off. Comment: He’d better cut off his cock[1]. Глупый смех. He толкайте меня! Может быть, я руки в карманах лезвием cutting my cock off. Толпа растет. Мой тайный протест. Не яйца прибить к Красной площади, так хотя бы отрезать и бросить. Ненавижу себя – баста! Откуда их всех принесло? Локти. Плечи. Толкотня. Стоять в толпе и тихо резать. Незаметно для всех. Сквозь штанину на асфальт. Плюх! Ботинком спихнуть ненароком в воду Поползет подталкиваемый как слизняк. Истечь и раствориться. Down in a sewer[2]. Я насквозь! Всеми вами. Посмотрите на меня! Вода змеей влезает на тротуар. Разбегается ручьями. Покусывает мои ноги. Мокрые. Пустяки. Фантики. Лотерейные билетики. Вы все во мне. Я вами по горло. Машины и люди в них. Моллюски в раковинах. Поток бессознательный и безразличный. Куда это все? Что за вой твою мать? Молчите! Silence! Народ, безмолвствуй! Во-первых, Красная сумка: в этой сумке все мое детство… битком набитое подзатыльниками, бормочущий отец, как вечно текущий кран, нескончаемые наставления матери и ни одного велосипеда, даже роликовых коньков не было, старый теннисный стол и пара обшарпанных ракеток на вонючей дачке каждое лето… каждое лето… в школе воровал шарики, запасался… им было лень купить… лень сходить… о тебе не вспомнят… сядь, сиди в своей комнате… без телевизора… чемпионат мира?.. чемпионат европы?.. родокам плевать… ребенок одет-обут-сыт-крыша-над-головой… необходимое, основное. Вот когда во главе угла необходимое, вот когда основное заменяет все остальное, включая самые доступные мало-мальские радости жизни (чего стоило купить мяч не волейбольный за восемь рублей, а футбольный за двадцать? Каких-то двадцать рублей… Это около двух эстонских крон… в евро и того меньше. Нет, как за двадцать?! Это ж двадцать рублей! На какой-то мяч!), тогда начинается мое детство: узкий коридор, обставленный зеркалами лицемерия, ничего, кроме атласов и глобуса… цветные карандаши «кохинор» от тети Лидии из Чехословакии – бесплатно, на весь год, и еще посылки на семерых – карандаши, ластики, точилки; стопки тетрадок по две копейки – от другой тетки из Кехра. Все, ребенок упакован. Самое необходимое есть! Все удивлялись: умный мальчик, начитанный, так географию знает… так красиво читает… А что мне оставалось? У меня не было выхода… книги, чертовы книги… глобус, атласы, журналы… тайком делал из проволоки ворота, гонял карандашом скатанный из промокашки шарик… легко было прятать: выдвинул ящик и сгреб мое детство, задвинул, и снова – география, английский, математика… необходимое, основное… и теперь она каждый день трясет головой и блеет: И что тебя, Пашенька, кормит, скажи на милость? Зна-а-ания…

Один телефонный звонок. Damn! Как иногда один телефонный звонок может перевернуть все внутри! Дождь был источником райского блаженства до того как. Такой легкий летний дождь. В сентябре. На огромные стекла. Солнечные лучи переливались на стенах. Капли весело разбивались о подоконники. Музыка сфер. Подарок свыше. Когда он выходил из. Он выходил под дождь с радостью. Он горел. Светился. Его размывала изнутри песня. Как подземный родник подмывает корни огромного древа. Его сознание переполняли образы. Новое изобретение. Идея. Которую он торопился воплотить. Так много всего нужно сделать. Три или четыре лжеаккаунта – в «ФБ», «Твиттере», «Инстаграмме». Несуществующие личности в разных частях света. Один аккаунт будет подкреплять другой, общие друзья. Паутина! Он готов был рухнуть в экстазе прямо в коридоре, перед бухгалтершей, секретаршей, директрисой и двумя сорокалетними ученицами, которые наперебой жаловались, что у них пропали уроки-часы, потому что их учительница пропускала – не по нашей вине – по причине болезни ребенка – нас направили с биржи – государственное учреждение. Въедливые тетки хотели, чтоб им возместили уроки-часы эстонского в виде дополнительных уроков или деньгами, потому что в протоколе (вами подписанном, между прочим), который они должны отнести обратно на биржу – своему контролеру, написано 50 часов (обычное дело), а мы отходили только сорок – и куда подевались эти десять часов?

Все разваливается, думал Боголепов ехидно. Пусть разваливается! Я создам свой мир. Свою структуру. Непогрешимую.

Хотелось бы справедливого решения, слышал он за спиной.

Голоса женщин взвизгивали, как дрели. Боголепов знал наверняка, по большому счету никому нет до них дела: школа выставлена на продажу, бухгалтерша в доле, секретарша уйдет вместе с ней – никому нет дела до приписок (зачем их тогда делать, инерция?). Скоро этот балаганчик, торгующий волшебными знаниями иностранных языков по частично скопированным рецептам русских американцев, которые, перебравшись на волне брежневской деменции в Штаты, изобрели легкий способ наживы на ленивых мозгах, будет разобран (половину уже демонтировали). Еще прошлой весной он работал как ладный механизм, приносил прибыль, люди были счастливы, директор вывез всех в Берлин, устроил экскурсию по городу и национальному музею, вечер в ресторане, концерт классической музыки; никто не думал, что в считаные недели школа растает, как какой-нибудь мираж. Пятнадцать лет все в городе знали, что такое Verba. Никакого отношения к растению. Омофон. От латинской пословицы Verba docent, exempla trahunt[3]. Большие медные буквы вдоль коридора производили сильное впечатление. Их сняли теперь. Остались тени, которые скоро закрасят. А те надписи с обезьянкой, символом школы, что были на лестничных стенах, уже забрызгали спреями. В углу поджидают картонные трафареты для будущих надписей, стремянка, валики, банки. Тут будет дантист, рядом с ним косметолог, в конце коридора – модный парикмахер-стилист. В кабинете покойного директора расположится массажист-остеопат: нетерпеливый, он каждый день приходит и что-нибудь приносит – полотенца, кремs, халаты, – складывает в закутке секретарши, потирая руки, прогуливается по этажам с характерной улыбочкой и многообещающим взглядом: «я вам всем тут косточки переберу». Из восьми кабинетов функционируют три. Все идет на продажу. Боголепову казалось, что закрасили не только название, разобрали не только кабинеты, но и часть его жизни. Не то чтобы он жалел. Последние семь лет были такими же безрадостными, как и предыдущие десять (с проблесками, которые были слабым утешением). Во-первых, где теперь искать себе применение? Всегдашняя морока, похожая на возобновление болезни, от которой, думал, отделался, а она опять вылезла. Во-вторых, скоротечность пугает, та легкость, с какой приходят изменения, – как землетрясение какое-то! Смерть одного человека может все перевернуть с ног на голову. Забыл восьмидесятые? Выходит, забыл. За последние пять лет совсем расслабился. Несмотря на глобальный кризис, они были своеобразным застойным периодом. Жил в бедности и не искал лучшего. Зачем суетиться, когда и так хватает… Кое-как ползешь, и ладно. Две-три поездки в Лондон – Хельсинки – и можно не думать о большем. Одна поездка действует как наркоз на три-четыре месяца. Увлекла тяжба с женой. Забылся. И на тебе! Все перевернулось. Очень своевременно вышел закон о сокращении. Никаких компенсаций. Прямо подгадали. Раз – и школа на аукционе! С пятидесяти тысяч почему-то урезали до тридцати. В чем там дело, никто не знает. Кроме участников переговоров. Не нашего ума. Школу пилят, не видите? Бренд тем, работников этим. Выставьте и меня тоже! Я согласен. Вспомните Радищева! Языки знаю, все зубы на месте. Могу статью написать. О чем угодно. Доказать существование Бога и обратное. Продайте меня как приложение к курсу, который я написал. Кому ты нужен? Сорокапятилетний. В таком возрасте отцы шли в лес за сыновьями на убой. Подобрал бы меня какой-нибудь немец. Пригрел бы как Душечку. Ходишь по коридорам, сидишь в кабинете, разговариваешь с посетителями, тестируешь их и понимаешь, что все это бессмысленно. Пятнадцать лет мираж влек сюда бедуинов. Шли караванами. Кто с улицы, кто из социальных сетей, кто с рекламным купоном, заплывшим в почтовый ящик вместе с «Яной». Люди на что-то надеялись. Языки открывают мир, полный возможностей. Работники верили, что учат чему-то, а наивные думали, что чему-то учатся. Взаимное доверие. Рекламы, внушаемость, договоренность. Год за годом биржа отдавала школе тендер, полагая, что, сплавляя сюда безработных, они частично снимают с себя ответственность за неспособность как-нибудь устроить обреченных государством на прозябание, – наверное, на бирже тоже верили в магию, полагали, будто в балаганчике что-то происходит, движется, развивается, и даже в согласии с интеграционной риторикой, которая все больше входила в моду, но вдруг директор приказал долго жить, и все полетело в тартарары. Его рерихнутая жена (хозяйка оккультной лавочки) мгновенно испортила прекрасную игрушку, два-три движения – и все загублено, ниточки поползли во все стороны, стало понятно, что вся организация держалась на одном человеке, который – вот парадокс – не говорил ни на одном языке (покойный директор знал только русский), зато умел работать с людьми и торговать, мог продать что угодно. Чем он только не торговал! В середине девяностых арендовал парочку гаражей, собственноручно оборудовал их аквариумами, лампами, утеплителями и спокойно упаковывал плодородную, по скандинавским инструкциям обработанную, взрыхленную малайзийскими червями почву – сельское хозяйство еще не погубили, поэтому покупали хорошо, заказчики множились, гаражи росли как грибы, пока не наехали бритоголовые абреки. «Да и так все накрылось бы вскорости, – вздыхал Алексей Викторович, потаенно улыбнувшись, добавлял: – Что ни делается, все к лучшему». Был оптимист. Испробовав то и это, всюду получив по носу, взялся, наконец, за знания – самое скользкое, самое неприметное и непонятное для бандитов занятие. Как тут наедешь? Пытались, искали волшебные порошки, микстуры, пробирки, не нашли, к чему прицепиться, погрозили пальцем, ушли. Только теперь, когда до них дошло, что можно без конфликтов вкладывать деньги в обучение (даже построенное на столь сомнительном фундаменте), они вернулись: по слухам, балаганчик хотели купить именно «бывшие» бандиты, через какое-то подставное лицо – владельца компьютерной шарашки, торгующей завезенными из России видеоиграми.

Во-первых, смылся… Матроны опять устроили поминки-посиделки. Они плакали. Всем дамочкам за пятьдесят. Слезливые истерички. Одинокие читательницы Мулдашева и Марининой. «Демоны Да Винчи». «Все оттенки серости». Их так подкосила смерть директора. Он нас покинул, отправился на Небо, как Отдыхающий Бог. Ему нет до нас дела. Утлый мирок идет камнем на дно. Bye-bye! Все привычное разом растворилось. Вроде бы те же стены, кабинеты, коридоры, учебные пособия и ученики – все то же самое, тем более языки, – а нет, тут что-то не то… Именно! Что-то не то… Чего-то не хватает… Чего?

Что это? Та маленькая пуанта нехитрого фокуса, которую надо уметь скрыть, а затем вовремя показать, иначе представление идет насмарку и под свист, топот, улюлюканье в фокусника летят помидоры, пустые стаканы, пивные пробки. Боголепов уважал и ценил Алексея Викторовича именно за это: он знал свою скромную роль в им созданном театре и играл ее безупречно. Покойному удавалось проделывать трюк так искусно, что никто не понимал, что тут был какой-то трюк. В душе Боголепов им восхищался. Конечно, тут был нужен особый дар антрепренера: сделать шатер с факирами сертифицированным учебным заведением, в котором, как сулили рекламные постеры, расклеенные по всему Таллину, за небольшие деньги в несколько недель под рэйки и суфи-музыку любого погрузят в тезаурус иностранного языка, пропускать годами сквозь свои сюрреалистические кабинеты тысячи и тысячи людей – предпринимателей, врачей, артистов и культурных работников, не без успеха (!): многие утверждали, что им помогло, они заговорили, они продвинулись, вышли на новый уровень, готовы продолжать, – в то время как сам директор не говорил ни на одном языке (за пятнадцать лет никто не задался вопросом: отчего он так и не воспользовался волшебной комнаткой?); заставить людей поверить в то, что твоя холотропная система (наполовину заимствованная – но кто об этом знает?) открывает языковые чакры, работает, да так хорошо, что тут, за этой дверью, заговорит по-французски и осел, – ну, чем не Хаджа Насреддин?! (Неспроста, ой неспроста, он позволял на одном со школой этаже брать в аренду кабинеты суицидологу, ароматерапевту, гомеопату и специалисту по фен-шуй – рядом с ними его лаборатория с кристаллами и суггестивным речитативом была просто сокровищницей знаний.) Себе Алексей Викторович отводил скромную роль. Каких-нибудь два-три слова, теплое приветствие, напутственная речь, трогательно произнесенная перед началом и по окончании курса (с какой серьезностью вручал дипломы!), и еще – умел обволакивать тихостью: изящная визитная карточка, мягкое рукопожатие, гипнотическая замедленность жеста – и люди менялись, во всяком случае на время посещения курса, в этом коридоре на них воздействовал образ директора – тонкого сердечного человека с бархатным баритоном и манерами интеллигента-шестидесятника в маленьких круглых очках, как у Джона Леннона, с прижатой к груди брошюрой или словарем (узкие плечи, впалая грудь, острый воротничок, тонкая шея). Такая ничтожная деталь, такая хрупкая фигура. Хрупкая. Ничтожная. Мимолетная. И роковая! Всем нам теперь нам всем так его так не хватает. О, как они плакали… Навзрыд! Не хватает… Да без него никуда! Без него все видят, что это просто фарс! Сколько глупостей Боголепов выслушал о гениальном директоре – никто так и не понял, в чем была его так называемая гениальность. Никто не понял, что этот образ интеллигента-шестидесятника был старательно подобран, директор надевал его и носил каждый день, как рабочую одежду, словарь и очки оставались в его кабинете – об этом никто никогда не задумывался. Он был гениальным продавцом. Превратил ремесло в искусство. Никто и не замечал, что попадает не в школу, а настоящий театр. Они рыдали и говорили: он так любил свое дело… он так любил языки… Господи, он и червей своих любил не меньше, и турецкие сладости, и детские игрушки – любил бы и дальше, если бы дали торговать спокойно, а не жгли гаражи, киоски, машины. Но женщины просто помешались, они стонали каждый день… нескончаемый поток слез и фантастические фрески, легенды, мифы. Героический эпос «Песнь о славном Директоре». Ни одна из них не знала его, не поняла, не смекнула. За несколько месяцев каждая состарилась лет на восемь. Оркестром плакальщиц управляла невыносимая сектантка. Поминали, как студентки. Кофе, коньяк, шоколадка. Дешево и сердито. В наши дни это просто устроить. Кризис всему голова. И музыку подобрали соответствующую. Stars on 45. Он ринулся к выходу но: «Павел, посидите с нами», – пришлось посидеть. Четверть часа. Павел поджимал губы и терпел. Сектантка выступила и вышла (всплеснули носовые платки). Сразу стало легче, словно сорвали пыльные шторы. Остальные сносно. Всхлипы в духе где мы все будем, когда кончится лето? К кому перебираться? К Георгию? К эстонцам? С оглядкой на дверь перемывали кости новой директрисе. Надежды, что Эльвира удержит школу, а следовательно, учителя сохранят за собой места, не осталось.

«Она ненавидит школу всем сердцем».

«Она сживает нас со свету».

«Она нам всем мстит».

Нет, Эльвира мстила творению мужа, который бросил ее. Сменила логотип. Выбросила обезьянку Никки, которая прыгала с ветки на ветку в рекламных мониторах общественного транспорта. Пальма эстонского языка: тере! Кас рягите эсти кеелес? На куст английского языка – прыг: ду ю спик инглиш гуд энаф? На немецкий пенек, хвать пирожок: шпрехен зи дойч? Примитивная компьютерная анимация – семь лет назад, когда реклама появилась на местных коммерческих каналах, может быть, это и выглядело круто (творение серого косого программиста с тремя прядями поперек плеши), но в наши дни это как-то убого. Обезьянку озвучила дочка директора, которая давно живет в Берлине, работает в фирме хедхантинга, у нее самой две такие же анимационные дочки. Дурочка, которая сшила и придумала обезьянку (и ни копейки не имела с этого – пожертвовала, блаженная, ради общего дела), хотела вернуть куклу и попалась охранникам, с ней разбирались полицейские, потому что она – трижды дура – влезла в уже закрытые под электронный сургуч помещения, где хранилось старье, в том числе и ею сшитая обезьянка. Эльвира смеялась: ну, конечно, Лена, вы можете забрать свою обезьянку, нам она больше не нужна. Дурочку отпустили. Директриса усмехалась: что за люди… Ей было не понять. Какие-то сентиментальные вещи… Обезьянка… Подумаешь! Она отменила все рекламы. Хватит! Отпрыгалась! Вся суфистика с разноцветными лампочками отправилась на свалку, то есть в комнаты для медитаций. Это была настоящая месть. Так ненавидеть может только стерва. Накипело. Бьет через край. В пустоту. Мягкого человека не поднять из мертвых и не плюнуть в лицо. За что? За то, что сгинул, не спросив! Надо что-то растоптать. И она топтала его бизнес.

Первым делом назначила менеджером своего любовника – пропахший супом и котлетами мешковатый учитель биологии, уволенный из школы за незнание эстонского, приносил обеды в термосе и пластмассовой коробке, просиживал зад в кабинете, почитывая «Дельфи». Сектантку утвердила куратором проекта, который Боголепов задумал с директором (идея была моя, но где это записано? – там же, где и авторские за составление курса).

«Это все Зоя Семенова виновата. У нее был роман с директором. Вот Эльвира и мстит…»

Никто не знал наверняка, было ли там что-то. Одно знали точно: Алексей Викторович был влюблен в Зою. Ухаживал, дарил цветы, подвозил на машине, водил в ресторан, отмечал в школе ее дни рожденья, избегал ее мужа (все замечали неловкость).

Однажды ни с того ни с сего принес свой студенческий дипломный чертеж какого-то двигателя, повесил его в рамке на стену, как картину, и долго рассказывал о том, как работал над ним, сколько раз переделывал (наверное, это было частью своеобразного ухаживания). «Вот тогда-то я и научился правильно точить карандаши», – сказал он.

Точить карандаши было любимым занятием директора: это его успокаивало – и других. Заходишь к нему, а он сидит, с довольным видом карандаш правит, пробует его на бумаге, трогает подушечкой большого пальца, щурится и с благодушной улыбкой ставит в карандашницу – смотришь на него, и тепло на сердце становится.

Эльвира каким-то образом прознала о его влюбленности (возможно, донесли), ревновала; скандалистка по натуре – могла наброситься с кулаками – тем не менее обошлось без сцен, разве что говорила с Зоей подчеркнуто вежливо. На праздниках, которые Алексей Викторович устраивал в самых неожиданных местах (однажды по ошибке отмечали в ресторане, где на втором этаже был бордель), Эльвира тоже появлялась, и все видели, с каким трудом они втроем держатся: Алексей Викторович терял самообладание, было очевидно, что он переживал самые ужасные мгновения своей жизни – страсть и ужас смешивались, он сильно пьянел, делался бледным; все переживали, как зрители в театре; Зоя старалась казаться натуральной, но переигрывала; Эльвира носила отвратительную резиновую улыбку, громко рассказывала про диеты, йогу, Васанта Джоши, но все это было ширмой: по ней было видно, что за духовностью – Рерихом, иконами, святыми и Индией («Это такая страна! Вы просто обязаны съездить в Индию! Как можно жить, не побывав в Индии?!») – скрывалась необузданная животность.

Алексей Викторович умирал полтора месяца. Все это время наточенными им карандашами пользовались: и секретарша, и бухгалтер, и жена. Он лежал в коме, а в школе тем временем творилось черт знает что. Бухгалтерша чуть не оттяпала себе большую часть предприятия, которое состояло из нескольких фирм-поплавков (сегодня есть, завтра нет), всеми делами этих фирм – сокрытием доходов и неуплатой налогов, увольнением работников «по собственному желанию», их наймом в новой фирме, исчезновением учеников и приписыванием фантомных затрат – занималась бухгалтерша, многие нематериальные активы – лицензии, патенты и прочие объекты интеллектуальной собственности – по бумагам принадлежали ей (когда-то она убедила директора, что так безопасней, и он согласился, с тех пор, регулярно уничтожая и воссоздавая фирмы-поплавки, она переписывала всю продукцию и все проекты на свое имя). Узнав о намерениях бухгалтерши, Эльвира пришла в бешенство. Где-то что-то разбилось. Карандаши летали как дротики. Поговаривали о какой-то драке. Кто-то на кого-то собирался подать в суд. Казалось, по мере угасания жизни директора умирало и его дело. Затем шептались, будто компромисс найден, но никому от этого легче не станет: школа будет продана.

«Потому что Эльвира не в состоянии вести дело».

Каждый день натыкалась на что-нибудь непонятное и теряла самообладание. Предприятие, которое казалось таким основательным, прибыльным и перспективным, даром что требовало времени и сил, так еще и разваливалось на глазах. В сейфах обнаружились директором подписанные бумаги, свидетельствовавшие об обязательствах перед туманными вкладчиками, представитель интересов которых слез со стремянки, снял халат электрика, надел деловой костюм и предложил пойти на грабительскую сделку. У Эльвиры сдали нервы. Помимо этих неприятностей, предстояло принять страшное решение. Какая-то интрижка с учительницей больше не имела никакого значения – все это в прошлом, которое немедленно станет очень глубоким прошлым, как только в больнице отключат аппарат жизнеобеспечения.

Поэтому когда говорили, что Эльвира в первую очередь уволит «пассию директора», они ошибались: Зоя проработала до сентября и уволилась сама – у нее и правда не было групп, так как их уже никто не набирал. Даже для Боголепова. Он ходил туда по инерции. В надежде рядом с Зоей увидеть ее фантастическую дочь. Своей презрительной ухмылкой Аэлита сводила его с ума. Иногда она сидела на пластмассовом стуле в фойе: небрежно, по-ковбойски вытянув ноги в грязных полусапожках с острыми носами, читала какой-нибудь роман с кошмарной готической обложкой (в последний раз – «Тень автора» Джона Харвуда). Освещенная мерцанием смартфона, с отсутствующим видом шла по сумеречному коридору: джинсы, спортивная кофточка PUCK FUTIN! красные кеды с разноцветными шнурками, ponytail Лары Крофт. Он смотрел на нее, и время замедлялось; ему казалось, что никто, кроме него, ее не замечает. Павел останавливался, пропускал ее, чувствуя, как в горле растет сухой ком. Аэлита исчезала, а он, поперхнувшись, спешил в туалет, с мучительным наслаждением умывался и, как в детстве в жаркие дни, пил ледяную воду.

Ее мать появилась у самого лифта. Он за ней. Прошу прощения на бегу.

– Зоя, подожди, пожалуйста!

Она задержала лифт. Улыбаясь: ну?..

– Спасибо.

– Что случилось?

– Нет, ничего.

– Куда летишь?

– Никуда. Просто, – понизил голос до шепота (в лифте!), – искал предлог сбежать.

– Тоже никак?

– Да.

Оба смущенно улыбнулись.

– А ты?.. – неловко спросил Павел. – У тебя группа или?..

– Нет, я вещи забрала. Ухожу. Все. С концами.

– Не секрет куда?

– Нет, не секрет. Я свое дело открываю. – Он поднял брови, будто первый раз слышит. – Об этом с тобой хотела поговорить.

Это было ожидаемо. Но виду не подал.

– Конечно. Мой телефон знаешь. Звони!

– А сегодня?..

– Сегодня совсем никак. Тороплюсь, – соврал он (надо оставаться скользким объектом).

– Понимаю. Подыскал себе что-нибудь?

– Перебираю варианты… – И прочистил горло для важности (врать так врать).

– Я позвоню. – И после паузы добавила: – Оказывается, меня заманить пытались. Все друг друга тянут, кто куда… Хаос.

– Да, точно, panic on the streets of London.

– Если б London, – горько усмехнулась Зоя.

– Я никого никуда не тяну, – улыбнулся.

– Зато я тяну. Добавлю тебе еще один вариант. – Опять смущение (ей идет).

– Хорошо. – Двери. Он пропускает ее вперед. В вестибюле только вахтер. – Сугубо между нами, один вариант я сплавил в небытие сразу: Кудрявцева предложила кое-что, но так как я ее не выношу…

– Я тоже. – Зоя шумно выдохнула. – Еще с универа.

– Вы учились вместе? – Его глаза загорелись (всегда замечала, что любит сплетни).

– Да, – посмотрела в сторону лестницы: никого. – Она была нашей старостой.

– Господи!..

– Ты представить себе не можешь, какие она номера откаблучивала… Вплоть до того, что набивалась на похороны матери нашего декана. Ее всегда тянуло…

– Некрофилка?..

– Не думаю, просто ей хотелось, как бы это сказать… Не спешишь?

– Пять минут есть.

– Да это много не займет. В общем, она все время старалась не то чтобы в душу влезть или вызнать, кто с кем спит, нет, ее больше интересовало, кто чем болен, у кого где родинки-бородавки… Мелкое извращение, и это как-то совмещалось в ней со склонностью к общественно-полезной деятельности. В одном ряду с обычными вопросами она готова была обсуждать месячные, придатки, тампоны, оставленные в ванной общежития, прямо на собрании в присутствии парней. Слава богу, ее затыкали. Я. Поэтому она меня тайно ненавидит. Поэтому меня и сняли с групп, как только она появилась. Нет, вынырнуть из книжного магазинчика и тут же произнести речь над могилой – вполне в ее духе. Она родилась для таких моментов. Кстати, у нашей директрисы она не только торгует эзотерической литературой и амулетами, она там какие-то собрания ведет, типа семинары, объясняет, как пользоваться приобретенными оккультными бирюльками. К ним туда ходят всякие старушки… Ты бы видел ее сына! Настоящий вампир из «Сумерек», гот, весь в пирсинге и тату. Зато в компьютерах шарит. Что неудивительно, ведь она сама с этого начинала. Для нее когда-то компьютеры были своего рода религией. Трепетала. На спецкурсы по информатике собиралась, как в церковь, перебирала свои бумаги, книги и шептала: все взяла, ничего не забыла… Включит компьютер – помнишь, как они раньше шумели? – и говорит: ой мама, я сейчас кончу… А теперь хочет людей обучать языкам в трансе. Меня это ничуть не удивляет, потому что она по своей сути всегда такою была: гадать у свечи перед зеркалом или духов вызывать – любимые занятия. Перепробовала все. Продавала таблетки от кровяных червей. Это тоже была еще та секта.

– Это те шарлатаны, которых разоблачили и пересажали?

– Да, лет десять назад, если не больше. Она и меня тоже к ним водила.

– Да? Ну, и как?

– Устроили представление. Втирали мозги, брали кровь и внушали, с демонстрацией какого-то видео, что там якобы у меня есть черви в крови, от которых только их таблетки могут помочь. В общем, зомбировали…

– Ужас. И как ты решилась пойти?

– Любопытно было. Я не собиралась лечиться. Просто хотела посмотреть.

– Ого! Ничего себе: просто посмотреть… – Он вдруг подумал, что знает одного человека, кто тоже пошел бы на такое – просто чтобы посмотреть.

– Знаю, ты бы от брезгливости умер.

– Я бы ни секунды не думал, – сказал он автоматически, делая стремительное сопоставление Зои и своего знакомого, – ничего общего. Странно. – И как ее не посадили? Их же всех привлекли. Разветвленная интернациональная мафия. Пирамида!

– Вот так, не посадили, значит. Теперь она опять у нас появилась и всеми манипулирует. Я когда дома рассказываю о том, что тут творится, Эля бесится: «Как ты можешь дышать с этими идиотками одним воздухом!!!»

Он чуть не вздрогнул, когда услышал имя девочки. Мурашки побежали по коже. И запахнулся душой. Открылись стеклянные двери. В холл вошли люди, вместе с ними ворвались звуки улицы, запахи выхлопных газов. Люди идут мимо. Складывают мокрые зонтики. Шуршат пакетами.

– Кажется, на улице дождь, – сказал он.

– Да, – в ее сумочке зарычал телефон (лев Лео, MGM). Павел хотел проститься, но Зоя жестом задержала его, отвечая на звонок:

– Speaking of the witch[4]. Она!

– Yes, Ally, we did. Who? Me and Pavel, friend of ours. Yes, that Pavel[5].

Обо мне! Я. Friend. От смущения он готов был провалиться, точно Аэлита могла материализоваться тут в любую секунду.

– Okay… Yes, but… Please… could you do me a favor… Please, listen to…[6] – Она отвела от уха телефон и, посмотрев на него с гримасой третьесортной голливудской актрисы, сказала: – She hanged up on me![7]

– Дети, – сказал он растерянно, стараясь не дрогнуть голосом.

Пока она прятала телефон в сумочку («Сказала, что уходит и не знает, когда вернется, и бросила трубку»), он мысленно наложил на ее лицо образ Аэлиты и с облегчением понял: ничего общего (отдаленное сходство Зои с Джиной Роулэнде вытесняло из нее образ дочери). Двадцать лет пройдет – Аэлита не превратится в свою мать, она станет другой: сухой, как отец, возможно, унаследует алкоголизм и язвительность. Видимо, в какой-то момент отец для нее стал гораздо важнее матери (нельзя же все объяснять генами, человек намного сложнее спирали ДНК и может выходить за грань любой структуры, не только социальной, но и биологической). Судя по тому, как Аэлита бесится, кричит, кусает всех вокруг, скандалит в школе, бьет своих парней, она станет такой же взрывной и эксцентричной, как ее писатель-отец; во всяком случае, ее посты в тысячу раз круче, чем его книжки, статьи, реплики, жесты, значит, сама тоже станет в тысячу раз язвительней и злей.

– Семнадцать лет. Пора бы манер набраться. Но это мое упущение…

– Ну, а какие мы были в семнадцать? Я так гулял, что ого-го…

– М-да…

Раньше его занимало, почему они с дочкой говорят по-английски: ему это и нравилось, и не нравилось, казалось каким-то выпендрежем: жить в спальном районе и говорить по-английски. Потом он случайно узнал, что это придумала Аэлита, и перестал задумываться. Всем ее выкрутасам он находил оправдание. Он боготворил ее.

– Хорошо она говорит?

– Лучше меня. С ошибками, но намного смелее. У нее богаче диапазон и запас. И свои ошибки она оправдывает тем, что они натуральны… – Передразнивая дочь: – Англичане сами с такими ошибками говорят.

Павел кивнул.

– Да, верно. Как сказал Бруно Крове, язык, на котором говорят англичане, что угодно, но только не английский, это не язык вообще.

Она засмеялась смехом, в котором можно было расслышать… Нет, ноток дочери не было. И слава Б. К черту!

– Ну, если ты говоришь… – Зоя легко перевела дыхание. – Ты в Лондоне бываешь чаще, чем мы на даче. Да мы туда и не ездим. Элю туда ничем не заманишь.

Его грудь налилась озоном; в голове промелькнули солнечные зайчики.

Зоя продолжала:

– Она говорит, что не на дачу нужно ездить, а в Англию… Сел и полетел на выходные. Что тут сидеть?

– Да, верно: что тут сидеть? – О нем говорят. Она говорит. – Бывают дешевые рейсы. Надо ловить момент. – Он задрожал и покраснел. Покашлял в кулак.

– Если б все было так просто… Я пообещала ей, что спрошу тебя, как там лучше добираться, где остановиться, и всегда забываю. У тебя наверняка нет времени на подобные консультации…

– Да ты что! О чем речь! С радостью. Все знаю, все напишу подробно. Если хотите, даже сам с вами полечу! Это я шучу, конечно.

– А что, давай полетим все вместе. Будет веселее. Только… этого надо расшевелить, он опять впал в депрессию…

Этого… Ничего себе, как она о нем! Депрессия. То есть пьет. Злая.

– Понимаю. Сам держусь седьмой год.

– Молодец, вот она – воля.

– Никакая это не воля.

Они вышли под козырек на крыльцо. Мимо ехал троллейбус, притормаживая. Дождь шел взапуски. Зонта не было.

– Такси, что ли, взять?.. – проговорила она сонно. – Нет, пойду в кафе. Может, все-таки посидим?

Отказался. Больше не в силах находиться рядом с ней. Не в состоянии прятать счастье, которое переполнило его. В мечтах он уже летел с ними в Лондон… воображение уносило… Поскорее остаться одному! Бродить по улицам Старого города, петлять, невзирая на дождь, никого не видеть, фантазировать… В каком-нибудь кафе выпить кофе… Одному.

Рассудком он понимал, что никуда они не полетят, но сейчас, завтра, весь месяц можно себе позволить… Короткий разговор, незначительный, но такой малости достаточно для того, чтобы его воображение ткало из ночи в ночь персидский ковер фантастического путешествия… три, четыре волшебных дня… Он придумает эти дни в мельчайших подробностях; он снимет в своем сознании настоящий фильм; в очередной поездке в Лондон на все вокруг он будет смотреть своими и ее глазами, Аэлита будет рядом – месяц, три месяца, год – это можно тянуть до конца жизни. Когда-нибудь, на пороге полного провала в маразм, выдуманный трип станет более подлинным, чем вся эта тухлая реальность. Вот тогда-то… тогда… мы и будем по-настоящему вместе! И потом, о нем говорят в их семье… Вот так надо жить! Молодец, Аэлита! Правильно!

Боголепов считал свою жизнь образцово-потерянной. Если жизнь – роман, то заглавие его романа: «Жизнь утраченных возможностей». Он мог смело про себя сказать: «Я всё профукал, я – мот всех моих залежей и ресурсов», за что, как он сам считал, и был наказан убогой квартиркой, рутиной, работой, бедностью, одиночеством. Однако умел находить лазейки, как никто другой; это умение выпрыгивать из плена времени считал одним из немногих им реализованных талантов; и удавалось это ему только потому, что в сердце Боголепов верил: такие прыжки надо совершать, потому что кто знает, однажды такой финт может все исправить, ибо ветхие страницы гроссбуха мироздания должны иметь дыры, сквозь которые можно проскользнуть в другую жизнь, и все наладится. Тех, кто примерял и пользовался им обнаруженными ходами, выводящими за пределы пошлости хоть на час, он внутренне приветствовал и считал своими духовными соратниками.

Чтобы осуществлять эти вылазки, ему приходилось больше работать. Он много переводил: субтитры для телевидения и театров, различную документацию, резюме научных работ, расшифровки интервью с диктофонов. Был активным членом сайта Translators cafe (которое уважал за анонимность), оттуда получал большую долю всей работы, но там платили по договоренности, а денег ни у кого не было, часто ему казалось, что могли вовсе не заплатить (такое случалось, не с ним, но этого было достаточно, чтобы нервничать), деньги в таком случае переводили через Paypal или «Контакт», и он всякий раз чувствовал себя преступником, когда шел получать перечисления в пункт «Контакта» (как-то ему не доплатили десять долларов, он не стал скандалить, сильно разозлился, молча занес человека в черный список, это была женщина, которая попросила его перевести ее статью о московских выставках современных художников из Китая на английский, договорились на тридцать долларов, он все сделал, даже дополнил и откорректировал оригинал, чему она была очень рада, – позже обнаружил свою работу на престижном американском сайте, заказчица не только ободрала его, но еще и недурно заработала). После этого случая он боялся брать такие переводы, раздумывал написать что-нибудь свое – эссе… попытался, но не пошло, да и кому это нужно?.. Бросил и через месяц, преодолев в себе опасения, снова стал переводить. Возня отнимала много времени и сил, денег на поездки не хватало, что неизбежно привело к стратегии жесткой экономии, отказывал себе в пище, перестал есть мясные продукты, вызывая в людях изумление – «убежденный вегетарианец», говорил он (и пусть все катятся к черту). Ради той подлинной жизни, которая происходила на концертных площадках и часто казалась ему сновидениями, вызванными кислотой, он был готов пожертвовать многим.

Перемены, которые могли бы произойти с Россией, если б не болван Ельцин и его кровопийца-преемник, или с Америкой в случае победы Чарльза Линдберга на выборах в 1940 году, или те метаморфозы, что случились с Кастанедой после встречи с Доном Хуаном, не сравнятся с тем, что произошло со мной 19 июля 1991 года на Рок-саммере, когда я увидел The Stranglers.

При любой возможности он находил время и деньги, чтобы выбираться на концерты в Стокгольм или Хельсинки, в Ригу или Вильнюс (несмотря на то что панически боялся России, он дважды ездил в Петербург и Москву поездом). Ему понадобилось десять лет, чтобы преодолеть аэрофобию (ради этого он посещал сеансы гипноза, которые проводил пожилой заезжий психоаналитик, – разумеется, хранил это в секрете). С тех пор он настойчиво пополнял свою сокровенную записную книжку, в которой было четыре столбца: date, place, name, set list. Ни один поэт не выводил слова любви с большим трепетом и чувственностью, чем Павел, когда писал: Hammersmith Odeon, Earl’s Court, Royal Albert Hall, Rockpalast, Hovet, Glastonbury, Théâtre de Poche, Paradiso (Amsterdam), Tavastia. В беседах он старался произносить эти названия непринужденно, как бы невзначай, при этом его переполняло волнение, гордость; он вспоминал о своих поездках в Амстердам или Лондон, как альпинист вспоминает покоренные вершины или солдат – сражения, в которых принимал участие. Впрочем, и менее легендарные места, более похожие на сквоты или трещины в отполированном мире, заставляли его сердце ликовать, когда он видел на сцене барабанную установку, микрофоны, клавишные и прохаживающихся работников сцены, настройщиков с гитарами, чуял дух марихуаны, пота и алкоголя.

Из странного суеверия, помимо фотографий, Павел хранил какие-нибудь мементо: ленточки, билеты, браслеты, талончики (забавное изобретение европейского ума: ты ничего не покупаешь на концерте, кроме талончика, который можешь обменивать на алкоголь, воду, шоколадку и т.д.) – их он прикреплял к картонным страницам больших альбомов, приобретенных отцом еще в восьмидесятые. На редкость крупные, в кожаных переплетах, альбомы стояли на книжной полке в главном родительском шкафу – гроб, в котором покоилась литература, – и для невнимательного глаза запросто могли сойти за книги, к которым отец не разрешал прикасаться. Стеклянные створки шкафа никто никогда не сдвигал, их только протирали снаружи. Несколько лет назад мать попросила Павла остаться с отцом, чтобы она могла сходить в церковь. Отец неожиданно уснул. От нечего делать Павел перебирал книги, дошел до альбомов, мстительно вынул, заполнил образовавшуюся пробоину тремя томами Стриндберга, что лежали в бабушкином комоде под замком (ключик блуждал по баночкам из-под крупы – найти не представляло труда), унес домой – никто не заметил.

Сначала он вкладывал в них только билеты после тех концертов, что произвели самое сильное впечатление; затем это переросло в привычку, которой он до недавнего времени страстно потворствовал: вклеивал ленточки, подобранную спичку, распечатывал большие цветные фотографии; особой гордостью был медиатор, который выбросила в толпу прекрасная Кирило, медиатор описал сверкающий полумесяц, ударился в лоб рядом стоящего болвана и упал Павлу на плечо; с неожиданной для себя ловкостью он прихлопнул его, как комара, в следующее мгновение ощутив на себе сразу несколько рук. До недавнего времени наполненные альбомы лежали на стуле возле изголовья его кровати, перед сном он их подолгу листал, продумывая, куда бы еще поехать, какую фотографию вставить – ведь можно добавлять страницы, вклеивать… или купить новый альбом? Однажды после сильного стресса (встретил в супермаркете бывшую жену, обменялись натянуто фразами, в присутствии сына, что было самое неприятное), когда он открыл, как обычно перед сном, последний альбом, его охватило беспокойство. Ему вдруг представилось, будто это фрагменты чьей-то чужой жизни. Его пальцы гладят железнодорожный билет Wien – Krems an der Donau (двое суток – 22 и 23 апреля 2009: Sonic Youth, Butthole Surfers – жил в провинциальной гостинице, обедал в потертом ресторанчике, в уборной на стенах были эротические фотокарточки, в рамочках, черно-белые, начала двадцатого века – сплошь толстушки в шапочках с перьями и мебель на картинках та же, что и в ресторанчике), но в том поезде вместо него ехал кто-то другой, кто-то, кто никогда не был женат, не имел родителей, не жил в СССР; или взять этот билет на самолет, в котором был облит горячим чаем (прелестная мулатка, так извинялась; ну ведь пустяки, из ее точеных рук – хоть кислота), потом носил этот пластырь семь дней («7 мая 2010 года, Morrissey»), – но почему-то ему казалось, что и билет на самолет и пластырь принадлежали не ему; эти веревочные и бумажные браслеты охватывали запястье как две капли воды на него похожего голема, который существовал в чьем-то безумном воображении, вдохнувшем в образ Боголепова чуждый ему esprit. Сердце Павла замирало, и он спрашивал себя: «Так кто из этих двоих я – тот, что на фотографии, или тот, что на нее смотрит?» Он спрятал альбомы и запретил себе к ним прикасаться. Думал некоторое время переждать. Беспокойство не проходило. Альбомы не давали спать. Хотел их выкинуть, но тут ему в голову пришла безумная идея: в одно из воскресений мать попросила его посидеть с отцом, он согласился, в большой сумке под ворохом белья для стирки контрабандой принес с собой спрятанные альбомы, и как только она ушла, он, не обращая внимания на отца, поставил альбомы, на их прежнее место, а Стриндберга спрятал обратно в комод. Беспокойство улетучилось.

Дождь. Ноги промокли. Не чувствуя холода. Ему даже казалось, что вокруг него пар – так горел от радости. В мыслях взвешивал возможные рейсы в Лондон, знал дешевые и при этом приличные гостиницы наперечет. Но решил, что обязательно пройдется по сайтам вновь. Взвесит варианты. Прикинет цены. Посмотрит фотографии. Представит себя вместе с ними в самолете, в каждом отеле. Осенью в Kensington Gardens. На Kings Avenue зимой. Regent’s park… Edgware Road, Edgware Road… можно идти бесконечно… Помимо этой мечты, есть замысел. Паутина! И вдруг позвонила пиявка: Отец умирает! В этот раз совершенно наверняка!

Мгновенно действующий яд. Воображение скрючилось покойником. Убогость не дает скрыться. – Черт, как я уязвим! Как доступен! – Только ускользнул с похоронных посиделок, хлебнул радости, как вновь настигла серость.

Во-вторых – я сказал, не трогайте меня, – ayahuasca. Она сегодня упомянула в фейсбуке церемонию (the ceremony of ту dream), кинула ссылку дурочке, которая не знала, что это такое (понимать с полуслова – вот что ценю, а тех, кто не в теме, в отсев!). Необходимо будет задействовать и Pinterest, English, baby! Flickr, Orkut… Мои аватары будут иностранцами, эти сети среди них популярны. Тонкие взаимосвязи. Нельзя идти напролом. Все в одну дверь. С какой стати? Howdy? Она не дурочка. Семнадцать лет. Подозрительность. Сетевые констебли. О господи! О чем я? Это же шедевр! Как я трясусь! Насквозь прозрачен. Изящно. Чем тоньше, тем лучше. Отследить будет невозможно. Да, невозможно. И… Было что-то еще. Третье… Какой стыд! Иногда мне кажется, что весь мир слышит и знает. Как меня обдало в лифте. До сих пор трясет (или заболеваю?). Мой внутренний дикарь испугался. Пещера налилась страхом. Зачем краснеть? Куда бы спрятаться? Так-так, Красная сумка. Она была вообще-то не красная. Просто так ее называла мать. А если б, допустим, она не была их дочкой? Это что-нибудь изменило бы? Если б я не знал ее родителей? Какая разница. В этом дело или не. Я продолжаю думать о ней. Я думаю о ней, даже когда не думаю. Сумка. Сумка. Она лежала в шкафу. Под чемоданом, на котором стояла упакованная швейная машинка, которой мать давно не пользовалась. Не оглядывайся. Никто не смотрит. Никто тебя не знает. Одни иностранцы. И тех сейчас унесет автобус. Это не мой. Каждый раз, когда мы отправлялись на дачу, она просила отца… Она сказала, что он умирает. В этот раз на самом деле, нет никакого сомнения, это конец, конец… Сколько раз мы это слышали: это конец, на самом деле умирает… Он так давно умирает, что давно уже сдох. Good bye, Lenin! Да! На самом деле ничего этого нет. Не существует. Мираж. Пародия. Плагиат. Галлюцинация. Миазмы. Газ. Мы все просто газ, мама, и папа, которому уже девяносто два года, тоже не существует. Это противоестественно – жить так долго. Его и не было никогда. Нам всем привиделось, что у меня был отец. Своим абсурдным существованием он опровергает любое самое убедительное доказательство реальности нашего мира. Потому что он износил мои представления о материи. По одной причине. Просто&напросто! Так долго ебать мозги нельзя. Они начинают лопаться. И мир вместе с ними, понимаешь! Господи, но зачем же тревожить брата! Если отец не мог по какой-либо причине снять швейную машинку – немецкая, старинной работы, чугунного литья (любил я ее без меры, все мое детство в ней, любимая игрушка), оттого возникали некоторые сложности, особенно с годами, когда ревматизм, подагра и боли в предстательной железе одолели отца, превратив его в сморщенного жалкого гнома, любые ничтожные неудобства – наклониться за газетой или перчаткой – вырастали до размеров вселенского потопа, а так как нашему путешествию на дачу неизменно сопутствовали всяческие неудобства, мнившиеся и всамделишные, то для отца оно становилось библейским исходом или странствием в ковчеге, так что ближе к середине вомидесятых мать его уже и не тревожила, а прямиком обращалась к брату, а если того не оказывалось поблизости (исчезал как Гудини, а в девяносто третьем аж на три года – и хоть бы намекнул: заставил всех похоронить себя, скотина!), со швейным гробом и чемоданом, на котором стояла машинка, приходилось бороться мне, – все эти пертурбации, чреватые членовредительством, возникали по причине того, что под машинкой и чемоданом мать прятала Красную сумку, бесценный ларчик наших нетленных душ, на дачу мать ее всегда с собой брала, потому что в ней, изношенной и неприглядной, хранилось самое-самое главное: сберкнижки, паспорта, свидетельства о рождении и прочие и прочие бумаги, без которых наши жизни не представляли никакой ценности и с похищением которых мы, конечно, перестали бы существовать, как бывает в таких случаях: первыми исчезают волосы, затем блекнут глаза, сползают ногти, за ними пальцы, уши – коротко говоря, мы бы прошли все те стадии деидентификации и дематериализации, которым подвергались в старинных голливудских ужастиках вампиры, да, да, по праву; то же случилось бы и с нами, потому как мы были самым типичным семейством советских вурдалаков, наибесполезнейших кровососов, лентяев, дармоедов (vene okkupandid raisk!), нас бы сразу утопить, в ведро, как котят; но нет, о нас позаботились, нам выдали документы, отца даже не расстреляли, когда он, дебил, в сорок шестом вернулся из Парижа, вопреки воле родительской, и в девяносто первом эстонцы нас пощадили, не спустили с говном в унитаз, синие паспорта выдали, по матери, предки которой тут жили со времен Александра III (согласно программе обрусения окраин семейка мелких лавочников с небольшими подъемными была заслана сперва в Финляндию, а затем «Ананас» самодержавия закинул их в Курляндию, где и пустили корни).

Ну вот, всех смыло. Никто не подглядывает. Но как-то не легче. От перетасовки масс. Мать постоянно скулит: ну вот, разгладится, и все наладится… вот солнышко выглянет… Солнышко выглянет, и что? Ничего не изменится. Никогда. Это как трясти пустую копилку. Таков мир. Он без устали будет работать. Его ничто не остановит. Он будет намыливать облаками небо. Надувать ветром зонтики. Наполнять словесами газеты. Гнать белый шум. Многомиллионные армии журналистов будут жужжать, как трутни. О, мегасуперпуперскоростной интернет. Что там Уренгой – Помары – Ужгород! Жалкая насмешка. Фантастическое количество информации, которое в единицу времени перегоняют бездушные машины сквозь мое сознание, ни за что не сравнится с миллиардами обогретых или не обогретых тел. Рядом с этим иллюзорным потоком ты меньше, чем ничто. Даже нейтрино есть. О нем известно. Есть экзотическая масса и темная материя, а тебя нет. О тебе нечего сказать. Тебе нечем противостоять. Ничего, кроме Красной сумки, ты этому потоку предложить не можешь. Вот поэтому. Вот поэтому. Продолжать. И. На самом деле. Да, на самом деле она была синяя, только хлястик и язычок были красными, и даже не красными, а красноватыми, язычок был даже желтый, и не кожаный, как и вся сумка, по сути, из дрянного кожзаменителя, зато с очень важной потертой эмалированной кнопкой и замочком, ключ от которого мать носила вместе с крестиком на серебряной цепочке.

2

Утро.

Кого ты ищешь в этой комнате?

Раннее черствое утро.

L’air est puant, le ciel implacable[8].

Чье это тело?

Птица? Собака? Человек? Скот?

Одно дыхание у всех.

Кто?

Dans ce lit fleurdelisé se transforme en tombeau[9].

Oh.

Руки-ноги набекрень, как собака. Приоткрыв один глаз, как птица.

Embryo in utero.

Sleep, sleep! – the world doesn’t exist yet[10]. Он ронял голову, как девочка – мячик. Поклонялся и Симу и Реглу. Плыл, покачиваясь, как буй: то сон, то явь. Крик за ним летел, как ветер, вращая полоски: красная, белая, синяя; и обратно: синяя, черная, белая…

Перевернуться. Нет сил.

В троллейбусе, я кричал на людей в троллейбусе:

Ma femme est morte, je suis libre![11]

Строка выворачивалась из своей кожуры в стеклянной будке прямо на скамейку, кто угодно мог видеть.

Свесившись у края могилы, упирался рукою в рассвет. Руки грязные. Капли крови блевотины вина моря смертельной усталости на рукаве рубашки. Рубцы. Ноги болят. Ходил. Много ходил. Ботинки. Возвращался босиком. Вчера…

Je me suis couché sur la terre et je dormais comme un chien![12]

Бумажные ирисы и гиацинты.

Где видел? На зонтике? В цветочном? На машине? В окошке?

Заплатки памяти. Опечатки похмелья. Wasawis[13]. Холодно. Осень.

Кажется, встретил кого-то.

О чем говорили? Наболтал глупостей? Обругал? Оскорбил?

Неважно. Звонил. Кому-то звонил.

Физиологический раствор для ребенка. Сколько лет? Скоро пять. Произнес четко. Помню! Аптека. Все шарахались. Грязный как собака. Блевотина на рукаве. Где-то валялся. В шиповнике. У моря.

Лучше не думать.

Sleep, sleep! Pretend, if you can’t[14].

Ирисы. Цветы похмелья. Всюду они. На каждом балконе. На каждой могиле. Каждый год случается такой день. Словно умираешь.

Я выливал вино на камни.

Он помнил, как выливал вино. На камни. Ел хлеб. Гули! Гули! Гули! Над ним хохотали чайки. Было смешно. Он смеялся. Оплеван морской водой. Облеплен тиной. Вылил вино. Что-то сообразил вылить. Не все выпил. Угощал. Мальчишки эстонцы, как галчата, сидели на камнях и слушали, глядя на него снизу вверх. Он устроил спектакль. Они курили, слушали, перемигивались. Чокнутый русский поэт читал…

Sans cesse à mes côtés s’agite le Démon; Il nage autour de moi comme un air impalpable[15].

Решил пить y моря. Авось похмелье будет не таким страшным. Это он подумал спьяну. Это нашептал демон, и засмеялся. Собака залаяла. Дьявольский смех мой ее напугал. Он прыгал по камням с бутылкой и кричал: Это дух вина! Дух пьянства! Дух буйства! Цветок зла! Ла-ла-ла! Он кричал и махал руками. Кому знаки подавая? Высовывал язык. Кричал во всю глотку:

Ma femme est morte, je suis libre!

Собака подбежала и прыгала рядом. Заливалась. Он прыгал по камням и хохотал. Лил на собаку вино.

Пей! Пей, шакал! Пей, псина!

Он был жутко пьян. Руки пахнут рыбой.

Он пил один. Читал Бодлера и Эдгара По.

Семенов?

Кто-то окликнул.

Кто это был? Не помню. Помню, стихи читал.

Плохо, когда знаешь наизусть много стихов. Можешь читать бесконечно. Это сводит с ума. Всегда заканчивается плохо. Поэзия съедает мозг. Как во время голодания, организм поедает себя. Глист поэзии сосет мои соки. Сходишь с ума тогда, когда начинаешь думать в стихах. Когда говоришь, будто укачивая младенца внутри себя. Никто не замечает. Никто не поможет. Как Рагин, ты и не хочешь, чтоб помогали. Вышить на спине № 6.

Ты читаешь стихи, не можешь остановиться.

Плохо, когда запоминаются именно такие. Мрачные. Холодные. С запахом гнили и сырости. С привидениями. С заспиртованными трупиками в колбах. Туго свинченные.

Ходил, как по палате, туда-сюда, туда-сюда, и читал, точно вызывая духов. Галька под ногами ворчала, недовольная.

Издали завидев Семенова, люди отворачивались и уходили.

Все тебя знают, поэт. Никто не хочет тебя видеть.

Теперь он лежал ни жив ни мертв, сквозь веки ощущая, как линяет ночь, слушал, как воет ветер, колеблет занавеску, бросает ветки на стекло, и все внутри Семенова вздрагивало, как на ухабистой дороге.

Холод и гололед. Крик чаек. Лай. Осколки вчерашнего.

Я выкинул блокнот! Три месяца записей. Выкинул. Помню, как швырнул, и сам испугался. А потом гоготал над собой: Что, жалко стало? Трепещи, стихоплет!

Поэт выкинул блокнот, чтобы сюда не возвращаться. И бил бутылки… Поэт. Об эти камни головой: умри, поэт!

Вчера он пытался от себя избавиться.

Где он был вчера? Там, куда проваливаешься во время кошмара. Только в бреду туда попадаешь.

Он рыскал по улицам как одержимый. Город превратился в бесконечную фреску. Век идти – не обойти!

Он ел пиццу в Americana. На него смотрели незнакомые люди. Туристы из России. Он ел пиццу, отрезая подгорелую корку. Аккуратно срезал. Неторопливо. Серьезно. Со стороны был похож на баклана. Длинный нос. Лысина и хохолок. Он носил укороченный плащ. Он снял его и повесил на соседний стул. Чтобы не подсели. В пиццериях почему-то подсаживаются. В кафе – нет, а в пиццериях – да. Как в столовой. Он был в легком свитере. Старался ни на кого не смотреть. В тарелке набралась горочка горелых обрезков. Люди из России смотрели на него. Он это чувствовал. Краем глаза он видел, как они поворачиваются. Они скучали. Ждали свой заказ и пили пиво. Шептались и посмеивались. Наконец, полагая, что он не поймет, женщина сказала мужикам: что вы смеетесь, настоящий эстонец, аккуратист, все эстонцы вежливые и культурные, не то что вы… И они начали игриво на нее дуться. Бизнесмены. Хамоватые карликовые магнаты. Только-только из скорлупы нос высунули – и сразу надо над кем-нибудь посмеяться. Подвернулся он. Приняли за эстонца. Любой местный ни за что не перепутал бы Семенова с эстонцем. Эти перепутали.

Долго не мог выкинуть из головы. Озирался. Почему они на меня пялились? Прятался в подворотнях. Пил тайком из обернутой в газету бутылки. Вспоминал их и гневался. Откуда в человеке берется эта наглость? Когда человек начинает смотреть на других с таким превосходством, с какой минуты? Что там внутри произойти должно, чтобы так на других смотреть?

Надо было идти в другое место. Говорят, лучшая пицца где-то в Пярну. На Вооримехе была хорошая. В подвальчике под сапожком. Воняло туалетом и еще чем-то. Но пицца была что надо. Теперь модно жрать суши. И пить саке. Когда-то было модно наголо и с бородой ниже кадыка. Теперь финские хэви-металлисты так ходят.

Он покупал дешевое вино, и на него смотрели.

В аптеке – физиологический раствор. Во внутреннем кармане – бутылка вина. Тяжесть. Стыд. Люди смотрели и понимали, что у него под плащом. Семенов, узнавали его. Глаза Семенова сверкали. Узнанный старался говорить правильно и ровно. Физиологический раствор. У ребенка насморк. Его слушали. На него смотрели. Семенов. В его голове плясал смех. Не русский, эстонец. И что с того? Даже если эстонец! Что этот маленький торгаш о себе воображает? Нацепил на ухо hands free и теперь может похихикивать, вытянул ноги и улыбается…

Всюду чувствовал взгляды. Они облепили его, как лиственная тень на спине. Снял и повесил плащ на ветку. Полегчало?

Нет.

Море тоже смотрит и вздыхает.

Уста-алостъ, шепчет море. Уста-алостъ… Чувствуешь, какая в море усталость?! А небо… Ох!

В те годы был в моде экзистенциализм.

La Nausée. La noia[16]. Это мое время. The Time of AirConditioned Nightmare[17]. Я в нем как рыба в воде. У меня все есть. До конца жизни хватит. Никуда вылезать не собираюсь. «Черную книгу» до сих пор не перевели. Анаис Нин только начали. XX век еще не кончился, не торопитесь хоронить. Совпис тоже не сдается, переобулся, переоделся и бравой походкой – кто в постмодерн, кто в новый реализм. Удачи! Остаюсь в прошлом. До наступления истеричных девяностых. Мне не нужен катарсис миллениума. Я тут как в колбе формалина. Что у нас там? Кротовьи норы. Текстуры и фукоиды. Кто-то пишет биопики, а кто-то в историю мировой литературы въезжает верхом на маньяке, как Вакула на черте. Скучно. Тебе скучно? А деньги? Как же деньги? Твоя жена берет кредит – у тех же чертей-маньяков. А ты… Думай, как отдавать будешь!

Твои сказки читают детям, пьесу ставили в театре, все смеялись: смешная пьеса, пустая, но смешная, должны быть и такие пьески. Критик-дурак пишет, критикесса-идиотка хохочет: и никто толком сказать не может, сколько псевдонимов породил наш Семенов, сколько фантастических романов написал, подрабатывая литературным рабом. Мой подвал в Ласна! Тут пашет раб, фантастические романы под псевдонимами для всяких серий. Смейтесь! Псевдонимы, и те не мои. Даже тут себе не хозяин. Раздаю себя по кусочкам. Меня шинкуют, как капусту. Отдаю все великие замыслы под нож. Как телят. Great Upgrade за двадцать тысяч рублей. Кошачьи слезы! Смейтесь! Твоя жена взяла в банке кредит и у бандитов. Двадцать тысяч евро, Семенов! Очнись! А ты плачешь о каком-то романе. Прокормить семью… Тут голову спасать надо… Нашинкуют – и тебя, и жену. Эти люди не вымерли в девяностые – они затаились, как вирус. Придут и все отнимут. Подпишешь любые бумаги. Квартира уйдет. Будете жить на улице. Ты и твоя семья, понял! Стыдно ему имя марать.

Great Upgrade.

Головная боль.

Great Upgrade.

Ты быстро сдался.

Я боролся.

Нет, ты сдался.

А потом рвал волосы, посыпал голову пеплом: mea culpa, mеа culpa…

Я сделал все возможное чтоб.

Семенов пытался добиться самостоятельного издания. Но московский редактор склонил его уступить права на манускрипт. Были доводы, редактор говорил тоном уверенного бизнесмена, в терминах, какие используют всамделишные бизнесмены, когда предлагают хозяйчику какого-нибудь маленького предприятия продать дело за неплохие отступные (говорили по скайпу). Семенов сломался: лучше синица в руках. Рукопись ловко разобрали на части. (Видимо, у них уже был замысел, в который мой роман вписывался.) Семенов как никогда хотел посмотреть, что получилось «на выходе». Заказал книгу из Петербурга через магазин «Alfa-Beta raamatupood» нарвских русских, которые книги продавали, расхваливая их как бытовую технику. Семенов не раз это слышал. Твердый переплет, яркая обложка. Стыдно войти в такой магазин… Публичный дом какой-то, а не книжный! Долго ждал. Заказывал мучительно. Сердце колотилось, во рту сухо. Название книги: «Билет в Дистопиус». – Как-как? – Пришлось повторить… Автор: Владислав Дорин. Издательство: «Гидра». Получилось дороже, чем думал, – двенадцать евро. Ждал две недели. А потом еще неделю ноги не шли. Подвергать себя пытке не торопился. Только после того, как ему позвонили: ну, так вы заберете свою книгу или нет? – Да-да, извините… – Прочитал за ночь. Выкурил две пачки сигарет! Как и предыдущие, книжку выкинул поутру (обветшала, как за год) – не в бешенстве, как было раньше, а в странной задумчивости (в пуповине теснилось чувство вины, чем-то схожее с наплывами подросткового стыда): он клялся, что больше так не поступит. Стараясь читать посторонним глазом, он снисходительно бормотал: ладно склеили… ну, накрутили!.. а как умело взвинтили темп, шельмы!.. а интрига-то недурна! Не без тщеславия отметил, что вошли его собственные, как никогда большие куски описаний, некоторые диалоги и названия, был сохранен даже главный герой, почти целиком, но на вторых ролях: его герой – отец небольшого семейства – пытается добиться «билета» в лучшее будущее для своего младшего сына-гения, в котором чает большие изменения для всего человечества (моя надежда… мой маленький ангел…), принося в жертву не только собственную жизнь, но и всех остальных членов семьи – разумеется, такой персонаж (впрочем, как и сюжет) не мог потянуть действие киберпанковского триллера, поэтому по уходящему в зону отбросов городу с «глушителем мыслей» в поисках заветного лифта в лучший мир бегал молодой мускулистый папаша, который время от времени зализывал раны у старика-аптекаря – все, что осталось от главного героя Семенова. Как всегда, в каждом узнаваемом фрагменте чувствовалось еще чье-то присутствие, как бывает после болезни, – слегка кажешься себе чужим. Успокаивала мысль, что не только его рукопись вывернули и вытряхнули, чтобы склеить этакое; по крайней мере, еще два «негра» отдали на растерзание свои рукописи, – и все это кроили-штопали маркет-технологи от литературы, у которых ничего святого, кроме продаж, за душой нет. Книга вышла в серии футурологических триллеров дистопического проекта «Квадроматик». Семенов следил за тем, как был принят роман и что о нем говорил «автор» – молодой фантаст 1977 года рождения, отец двойняшек, хозяин королевского дога, заядлый охотник на глухарей, в прошлом – кандидат в мастера спорта по стрельбе из лука, альпинист-аматер, буддист-вегетарианец, окончил социологический факультет МГУ заочно, живет в Подмосковье в скромном деревянном доме, работает журналистом, на всех фотографиях он был в водолазке и темных очках, очень часто в дождевике, высоких черных сапогах и шляпе с полями, с ружьем и собакой, – все это не имело значения, скорее всего, человек на фотографиях был тоже подставной. Наверное, интервью писали какие-нибудь «составители проекта». Вся Российская Федерация – это проекты, которые движутся, как поезда, в бюрократическом виртуальном пространстве, растворяются, сливаются, сталкиваются, идут на распил и лом. Но мой Great Upgrade был о другом. Не о России, на которую, чувствовалось, намекали сшиватели «Дистопиуса» (инерция, сохранившаяся с советских времен). Мой роман не был проектом. (Но он стал частью проекта – ты сам его продал!) Это был роман, который я вынашивал три года. Я засыпал и просыпался с ним. Он был со мной в автобусах и трамваях. Я с ним искал, находил и терял работы. Роман жил во мне, а я – в нем.

И ты его предал; предал чувство покоя, которое дарил тебе твой вымысел; предал тот странный мир, в котором ты, несмотря на его беспощадность, чувствовал себя уверенно и свободно, и который – признайся! – был намного реальней, чем этот. Кому расскажешь? На каком суде? Кто спросит? Всем плевать.

Он читал стихи. Мочился в море за камнями. Над ним смеялись чайки. Там была женщина с ребенком. Она фотографировала паром. Звонила кому-то. Наверное, кому-то, кто был на пароме. Что-то говорила ребенку, показывая на паром.

Там твой папа, наверное. Говорила так, как женщины обычно говорят с детьми: там – твой – папа.

Женщина – сеть, сердце – зверек, руки – оковы.

Что могла она ему говорить? Папа поехал, наверное, видишь, там папа. В Финляндию на заработки. Сейчас все ездят. И мне так надо. Куда-нибудь ехать. На заработки. Два дня дома, месяц за границей. Одна нога тут, другая там. Все сделались челноками. Тут семья, там семья. Даже Антон, и тот куда-то уже съездил. Работал на заправке, где и Ступин работал. Ступин говорил, что у него сам Рюйтель заправлялся. «Audi А8». Бензин Аи-95. Ступин сам наливал, базарил с телохранителем и водилой. Президента в машине не было. А может, и был, стекла тонированные. Как знать, может, был? Трепло. Антон на том же StatOil’e работал в прошлом году. До сих пор вспоминают, как Рюйтель у них заправлялся. Дураки, еще лет десять об этом вспоминать будут. Все друг друга знают. Антон напортачил, и его уволили. Сегодня уволили, лет через двадцать пожалеют. Дали под зад. Он им еще покажет. Будет хозяином всех колонок и паромов, мечтатель. Чем он ей нравится? Я знаю, Аэлита, он тебе нравится. Я ее понимаю. Парень что надо. Мир повидал, себя показал. В Англии собирал клубнику; в Ирландии – шампиньоны. Лихач. Мотоциклист. Футболист. Завсегдатай ночных клубов. Казино, стриптиз. Всяко. Это его всяко.

О нем он тоже думал, когда пил. Ходил по магазинам и думал: вот где она сейчас шляется? В каком подъезде мир лапает мою дочь? Мою! Какое мне дело? Что я, как мусульманин?

Думал ли он когда-нибудь, что будет бродить в таком диком состоянии по городу, пытаясь вывернуться из себя. Избавиться! Чужие псевдонимы способствовали. Ведь он хотел все поправить. Залезть сквозь жерло своих фантастических романов (которые суть один большой тоннель) в генератор реальности и кое-что в нем переключить, чтобы дать возможность всем насладиться лицезрением чуда. Чуда! Которое от нас утаивают. Кто? Дизайнеры нашей убогой лечебницы. Незримые санитары. В этом лепрозории мы все равно несчастны. Деньги ничего не меняют. Есть они или нет. Все равно…

Так он думал, когда проходил мимо института. Забрел в тупик. Остановился возле кучки человеческого кала и долго смотрел. Дерьмо! В руках кусок плаката – сорвал по пути. Сам себя привел к этому дерьму. Стоял и бранился. Не мог куда-нибудь в другое место пойти? Надо было в дерьмо вляпаться! Теперь стой и смотри, раз пришел. Походил по дворику, потягивая вино. Успокоился. Вспомнил себя. Двадцать лет назад тут, в этом дворе, был хеппенинг. Разбитый «запор» облили красной краской, как кровью. Автор перформанса, тоже весь в краске, поджег покрышки и улегся на капот машины. На стене мелом: accident. Все это под страшную какофонию. Никто не вызвал ментов. Музыка играла минут тридцать. Он так лежал. Покрышки горели. Музыка кончилась. Художник поднялся. Ему помогли погрузить хлам. Уехали. Четко. Организованно. Красиво. А где-то через год Совок пошел на слом.

Больше чем двадцать.

1989. Зашел в магистратуру. Случайно.

Его звали Маяковский, человека, который устроил хеппенинг. Где он теперь? Высоченный эстонец, лысый, как кегельный шар. Он носил плащи и шлем, как у танкиста. Что-то рисовал и переводил с английского.

Вчера Семенов стоял на большом, очень большом камне и думал: в каждой квартире должен быть крюк, чтобы можно было повеситься. Emergency Exit. Если б так дома строили, он бы вчера. Непременно.

Кому-то на лестничной площадке он говорил, что надо держаться.

Ах да. Алкоголику сверху. Я срываюсь раз в год, говорил он тому.

Ссадина на ладони: ползал по полу. Ребенок смеялся.

Кроха, подумал он. Внутри сжалось.

Вчера он стоял во дворике на солнечной заплатке. Свежо. Зябко. Кутался в плащ. Бесплечий, бесполый. Призрак. Растворялся в ярком солнце. Курил и дыма не чувствовал. Холодный ветер. Бесполезное солнце. Сверлило солнце, выдавливая взгляд. Он смотрел в себя. Пил и смотрел в себя. Это так мучительно, знаешь, когда смотришь в себя, потому что солнце ест глаза, вдавливая взгляд. Он пил вино, один, в закутке, через дорогу театр. Это так мучительно, знаешь, пить одному, вино в закутке, когда на тебя смотрит театр, полный окон и воображаемых людей. Несколько лет назад в этом театре играли твою пьесу. Кто теперь вспомнит? Только смех. Замшевый смех. Позолота. Паркет. Зеркала, зеркала. Блестящая плешь культурного обозревателя. Артур Дмитрич – лакированные башмаки, одеколон, красные от бритвы щеки, перхоть на твидовых плечах (воротничок задрался, показывая войлочную изнанку). Ничего-ничего, похлопал по плечу (жалел или радовался?). Первый блин – с кем не быва-. И люди, люди чмокали в темноте, выказывая недовольство (знали: автор слышит), люди, которые громко вставали, не придерживая сидений кресел, уходили, не досмотрев (одна дама потряхивала головой в недоумении, недовольная чем-то, наверное: пятнадцать евро билет – за такое!). Твои переживания, поэт, – пустяки по сравнению с отчаянием Стриндберга в Париже. Еще на прошлой неделе в театре громоплескали, с ним пили шампанское артисты, министры, писатели, еще висят кое-где афиши, а его никто не узнает, все о нем забыли. Избавился от тюремщицы жены. Сжег себе руки серой во время алхимических опытов. Даже кальсоны застегнуть не мог. О нем заботилась монахиня… монахиня Августина… В аптечной библиотеке при госпитале он читал книгу «Фосфор» – монахиня перелистывала страницы… Кто так позаботится о тебе? Кто будет перелистывать страницы какой книги? Весь мир тебя презирает, поэт. Весь мир – театр, наполненный недовольной публикой: хрюкающими щеголеватыми дельцами, властными капризными женщинами в ярких дорогих платьях, жестокими невежественными детишками, – таков мир, и он на тебя смотрит, сверлит, взвешивает, и ты не знаешь, куда себя деть. Ты как на суде, обвиняемый, и судит тебя весь мир.

Куда бы он ни шел, здание театра шло за ним по пятам. Где бы он ни останавливался, оно вставало неподалеку, наблюдая за ним своими окнами.

Сел в автобус и долго ездил, пока не отпустило.

Думал позвонить Яану. Слава богу, не позвонил. Отговорил себя: опять разговоры – образование и – утопические проекты… Как они могут об этом всерьез!

Кому-то звонил… Кому?

Так стыдно. Все это так стыдно. Чай. Бодлер. Запах гиацинтов.

Если однажды утром я проснусь в этой квартире один, я повешусь. Это не шальная мысль. Нет, это стон тела. Трепет намерения. Он всегда тут, как асфальт: куда ни пойдешь, всюду он под ногами. Стон.

А может, не мое? Может, wasawis?

Хочется куда-нибудь уйти. Так, чтоб не было ничего под ногами. Пустота. Идешь, а под ногами пусто. Воздух. Влажный, как роса. Пешком по росе. Куда? Да куда угодно! Хоть на Луну с Бержераком!

Держаться.

Он кому-то вчера. У магазина – Оливер. Похудел, у него вылезли зубы. Два больших вперед. Остальные выпали, а эти два вылезли и вперед смотрят, как бивни. Он стал похож на пасхального кролика. Он шепелявит теперь. Внукам читает мою книжку. Таинственное путешествие Каспара Хаузера. Читает и шепелявит. Мою книгу. О мальчике, который пробрался в Лунное Царство сквозь отверстие. Проскользнул по лучу лунного света. Он назвался Каспаром Хаузером, потому что страдал хромотой, у него было плоскостопие, с ним никто не дружил, потому что он сильно заикался. Его дразнили, и он придумал себе Царство Лунного Света, по которому он путешествовал. Все как всегда в детских сказках. Семенов прославился. Сказочник, называли его. Даже дочь – каких-нибудь три года назад! – говорила: «А мой папа – сказочник». Книжку перевели… Яану спасибо! И вот теперь: Им всем понравилась твоя книга. Как это все запоздало… Что делать, мир вертится со скоростью секундной стрелки – литературный обоз ползет, не поспевает. Аэлита выросла и все забыла. Почему они читают то, что я написал семь лет назад? Впрочем, книжки всегда читают. Ты тут шатаешься пьянь пьянью, а кто-то читает внукам твою сказку. Может, лет через триста тебя оценят.

Да-да… и стихи твои… и переводы…

Ты знаешь наизусть много стихов. И все они такие, знаешь, такие, что повеситься хочется.

Твоя дочь терпеть их не может.

Я знаю, знаю…

Твоя дочь терпеть не может, когда ты читаешь стихи.

Ну и правильно делает!

Каких-нибудь два года назад в планетарии Петербурга она, закинув голову, спрашивала: «А это?.. пап, а это какая звезда?.. а что такое плеяды?.. а пульсар?» Он объяснял. Москва, Александровский парк, l’air était pur, le ciel admirable[18].

Интересно, a если б не запои, она бы…

Да нет, все равно. Рано или поздно, они все уходят. Все. И Кроха? Да, и он однажды.

Вчера хотел позвонить Яану и пошутить: Теrе! Kaspar Hauser siin[19]. Пил вино из бутылки и думал о нем (театр выглядывал из-за трубы деревянного дома). Человек взял и перевел твою сказку, а ты, что ты для него сделал? С днем рожденья ни разу не. Хотел набрать. Ах да, сказали, он уехал куда-то. В Берлин, кажется. Лекции читать по Сибелиусу. Человек знает свое дело, а ты, что ты такое? Говорят, он в депрессии. Отказывается от всяких работ. Ему предлагали занять должность. Доходное место. Любой позавидовал бы, а Яан отказался: смысла жизни не добавляет, а суеты – куда ее сбыть? В том-то и дело. Да еще желудок. Нервы. Говорят, он попросился полежать в дурке. Ого! И он туда же. Все мы там побывали, и все мы там однажды встретимся. Можно не звонить. Увидимся на Палдискиманте, старик!

Депрессия у Яана началась несколько лет назад. Какой там! Все десять. Еще до бронзовой ночи он написал незамысловатую статейку о современном эстонском обществе (речь шла о провинциальном национализме), под которой на сайте газеты наутро с удивлением обнаружил более трехсот разъяренных комментаторов, обсасывавших его родословную, его самого и даже собаку, которая якобы гадит на газонах, а этот сноб-русофил ленится наклониться и дерьмо за ней убрать… С того дня Яан начал ощущать вокруг себя густевшую год от года пустоту, не вакуум, какой образуется вокруг пожилых одиноких людей, но напряженное молчание битком набитой комнаты, смущение отведенного взгляда, спрятанную в кармане руку (в форме кукиша, может быть, знай наших). Он в центре города зажил как на хуторе, который объезжали стороной, и – так какого черта?! – решил перебраться в родовое гнездо (в Эльва), где в конце девяностых, находясь в очень схожей депрессии, затворником умер его отец: Он тоже был сильно разочарован, говорил Яан. Да, тогда-то он и стал все чаще вздыхать над бокалом красного вина: Я в Эстонии себя чувствую, как выброшенная на берег рыба.

Встречались редко. Раз в месяц Яан приезжал, чтобы поесть московских плюшек в кафе Boulevard, выпить пару бокалов красного в Mauruse, собрать у себя дома друзей. Он говорил, что у него испортились отношения с сыном, который не знал, чем заняться, потому что поссорился со своей девушкой, от чего у него «пропало настроение», учиться не хочет, но думает удариться в политику (через журналистику), при этом делает вялые попытки вернуть свою подружку, даже собирался к ней поехать в Эфиопию – она работает там в Красном Кресте, безвылазно, но так и не решился… Нет, он там был разок, до того как они поссорились, съел что-то в баре, отравился и сразу уехал… После его отравления они перестали, как он сказал, понимать друг друга, у нас, говорит, разные взгляды на жизнь, что понятно, так как мой сын теперь… Мне об этом трудно говорить – сын все-таки, – ну, да ладно. Вот он недавно мне выдал, приезжал в Эльву навестить меня, пожил тут два дня и сбежал с воплями: «Как ты можешь жить без интернета? В этой деревне!», не понимает, я его на поезд проводил, и на перроне, уже перед самым поездом, он возмущенно говорит: «Что это за страна?!» – Я спрашиваю: «Какая страна?» – Он: «Эстония – какое это к черту европейское государство, если в нем есть такие политики, как Сависаар?!» – Черт возьми! Я чуть не вышел из себя. Ему двадцать три года. Раньше, когда он говорил что-то вроде we’ll never become Europeans, until they play in supermarkets lousy cover-versions of ABBA and Boney M[20], – эту глупость я мог переварить. Но вот про центристов и иностранцев, про необходимость строить танковые заводы и – показать кулак этим русским – вот это я спрашиваю: откуда в нем? Конечно, наши долбаные СМИ – вот откуда. Я это знаю, а сдержаться не могу, голова кипит. Я говорю: «А каким ты видишь европейское государство?» Оказалось, что он ничего не понимает! Нет у него европейского государства в голове. Там «Кока-Кола Плаза» и супермаркеты. У него совершенно кабинетный взгляд на жизнь. Он хочет, чтобы Эстония превратилась в огромную кремниевую долину с бесконечными эскалаторами, по которым люди будут переплывать из офиса в офис, питаясь чуть ли не на ходу. Он прожил в Брюсселе два года – ничему не научился. Разве что научился с брезгливостью говорить там много черных, там есть черные… Он мечтает о дистиллированном белом мире, в его сознании растет та же самая Берлинская стена, только она отделит его воображаемый белый европейский мир и от путинской России, и от террористического фундаменталистского Востока. В результате он живет как в колбе! Откуда это в нем взялось? Я же с ним все время общался. Я знаю, что мои взгляды далеко не популярны в Эстонии: как только ты начинаешь критиковать власти и – еще хуже – эстонцев, ты становишься угрозой для общества, и, несмотря на то что я не путинист, все равно согласиться со мной значит сеять анархию и быть угрозой для свободной Эстонии. Я знаю, что это крах моей жизни, потому что у нашей страны нет будущего, мой сын тоже говорит, что у Эстонии нет будущего. Я переживаю это как крах моей собственной жизни. Это мое поражение, и я хотя бы знаю, откуда во мне осознание поражения. Он, естественно, за поражение страны винит политиков прошлого и СССР, но ничего не может объяснить: он не знает, почему он так считает, и не может сказать, откуда в его голове эти слова! И он принципиально не согласен со мной. Вот это самое смешное. Мы говорим одно, но не согласны друг с другом! Я постарался разобраться. Он же мой сын! Расспросил… Он не читал ни Бодрийяра, ни Фалаччи – нет, не читал, даже имен не слыхал, что для него нормально, так как он вообще почти ничего не читает – фантастика, триллеры, Стиг Ларссон, будь он проклят. Я все больше и больше понимаю моего отца. Он был сильно разочарован в Эстонии в конце девяностых, когда потерял работу, когда появились лозунги Эстония для эстонцев. Как раз после самоубийства Юхана отец мой и перебрался на хутор. Он говорил, что все это повернулось куда-то не туда. Ему было неприятно, что я вместо творчества занимаюсь бюрократией. Он хотел, чтобы я писал и переводил. Он видел во мне писателя, которого я в себе не обнаруживал и – не обнаруживаю по сей день. Он видел во мне потенциал, которого у меня, наверное, нет. В те дни я еще думал: взяться бы и написать… В те годы я мог замахнуться: напишу роман! Но была семья, маленький сын, он только родился, ровесник революции, надо было вкалывать, писать диссертацию, пользоваться случаем, выхода в моем положении не было. Я не мог все бросить и посвятить себя только творчеству. Я тогда не был в таком отчаянии, как теперь, чтобы писать. Потому что чтобы писать, необходимо киркегорово отчаяние. Если его нет, нечего и браться. И правильно я сделал, что не взялся. Я не писать хотел, а мир хотел объехать, во мне было любопытство к жизни. А в отце оно к тому времени угасло. И это его тоже сильно омрачало. Мы немного ссорились, спорили. Я был оптимистом. Мне не казалось, что все так уж мрачно. Мне виделись новые пути, начинания. А он трезвее был, он видел, что грядет, сегодняшний день видел. Ему было жаль, что человек, если был маленьким, то стал еще меньше, а тот, что был большим, сделался еще больше; он был недоволен тем, что такие люди, как я, например, попали в безвыходное положение и должны, что называется, крутиться, а порой – выкручиваться. Ролью моей был недоволен. Понимаешь, он думал, что такие люди – интеллигентные, образованные – могут играть куда большую роль в обществе, могли бы иметь куда более определяющее в обществе положение. Дело ведь не только в твоем голосе. Когда я иду голосовать – я не знаю, за кого отдавать мой голос! Нет такой партии. И он говорил те же слова. Недоволен, конечно, был и тем, что закрыли его обсерваторию. Продукты стали не те. Иностранные в основном, а свои куда-то пропали, да и на вкус стали чужими. Ему пришлось выйти на пенсию раньше, чем он того хотел. Он все говорил: «Так многого не сделал… Хотелось бы поработать на благо страны наконец-то на благо Эстонии, а не ЭССР…» Но пришлось уйти, в нем, как оказалось, Эстония не нуждалась, как и во многих, во многих… В общем, мой отец стал пессимистом под конец жизни, и я делаюсь точно таким же. Вот и теперь, в период кризиса, я вижу: что-то не то нам говорят с экрана. Что это за премьер-министр, если он мне говорит, что он бы вечно хотел жить при таком кризисе! Что это за слова такие: если это кризис, то он счастлив! Это слова человека, который не знает своей страны и не видит, что с людьми делает этот самый кризис, не видит, как мрут люди от голода, как превращается народ его страны в обычных нищих. А он всем доволен. Ничего себе! И совсем другие вещи я слышу в кулуарах. Молодежь думает о другом. Не такие, как мой сын. Есть другие люди. Очень многие мои коллеги (в том числе в Германии) говорят, что надо коммунизму дать second chance, представляешь? До чего мы дожили! Я-то не об этом мечтаю… Не о коммунизме, но о прогрессивной эволюции общества. А что получаем вместо этого? Кастрацию системы образования. Такое впечатление, будто нашими политиками управляют какие-то злобные силы, которые мечтают поскорее нашу страну превратить в звероферму. А ведь это так просто сделать! Начинайте со школы: усадите тридцать человек в класс и платите учителю гроши – через десять лет у вас по стране будут бегать сотни тысяч новых хамов, будут рыгать в автобусах, с хохотом мочиться с моста на машины – обычная люмпенизация, вот что это!

Семенов слушал и думал: а что можно сделать?.. Что он хочет изменить – и как?.. Яан говорил об А., затем о каком-то молодом эстонском писателе по имени Рауль Пост. Дал Семенову книгу Поста, какие-то манифесты… юношеские восклицания… Впрочем, А. на него тоже не производил впечатления, А. не повзрослел. Мечтатель он, этот А., мечтатель.

Собаки ты пятая нога! Стоишь тут, в закутке, глушишь втихаря дешевое вино, хандришь и горько насмехаешься. Они хоть что-то делают… Ты смирился… сдался…

Давно ли ты, не-автор фантастических романов, перестал мечтать? Потухшим взглядом ты наблюдаешь судороги в телах, лежащих по соседству.

Разве не о том же был твой последний роман? Great Upgrade. Где он теперь? Ты продал его на органы. И как ты смеешь после этого? Как смеешь дышать?

Вспомнил, как Яан рассказал о своем перелете из Америки. Я забыл целые сутки. Нет, Яан сказал: потерял сутки. Его ничем не удивишь. Боинг-666. Ту-танхамон-134.

Собаки пятая нога стоял и пил вино. Потом шлялся, искал кого-нибудь. Встретил Марта – появился из ниоткуда. Под курткой футболка: Ölle jumal ei tea pohhmelli. Кошка на голове, сказал Март и поморщился. Это идиома, наверное, подумал Семенов.

– Может, покурим? – предложил Март.

– Траву?

– Да.

– Нет, спасибо, давно перестал.

– А что так?

– Паника.

– A-а, понимаю. Bad trips.

– Да. Может, выпьешь вина?

– Не, уже год пью… Сколько можно, курат? Надо бросать! Буду курить…

Я стар для всей этой мути. Стар для травы и трипов, для гигов и панковских посиделок. Я не глотаю экстази и не танцую с молоденькими чувихами под Space Buddha. Я не медитирую под psybient. Не читаю стихи в кабаре-баре Coca-inn. He занимаюсь тантрическим сексом. Не читаю Пелевина. Не смотрю Game of Thrones. Меня нет в вконтакте и фейсбуке. Я отстал и догонять не собираюсь. Тихо старею, осмысляя необратимость жизни; переживаю собственную старость как трагедию, как неприличную болезнь, от которой нельзя излечиться. Когда-то было модно подцепить триппер. Когда-то я мечтал поскорей поседеть. А вот облетел, как тополь, ссутулился и сам себе поперек горла.

Вчера он искал Антона, который не-влюблен в его дочь. Антон околачивался в подъезде. Если б он был влюблен в мою дочь… Я ему сказал… Да, он сказал Антону, что если ты не любишь мою дочь, а играешь с ней, ведь я знаю, как это бывает, сам таким был, только знай, я могу и убить…

Он так сказал. Антон пятился и улыбался. Парнишка понимал, что сказочник был сильно пьян. Так пьян, как только с ним случается. Все знают. Все. Он не просто так говорил. Я не просто так ему это сказал. Я не просто так тебе это говорю. Жена. Его втянула в квартиру жена. Дочь закрылась в своей комнате.

– Она плакала?

Она плакала.

– Черт. Она меня ненавидит.

– Она сейчас всех ненавидит. У нее возраст.

– Да, но от этого не легче.

– Легче уже не будет.

Да, легче уже не будет никогда. С возрастом ты либо понимаешь, что вокруг сплошной мрак и идиотизм, либо становишься идиотом, который верит, что можно купить место под солнцем. Как Боголепов – покупает лотерейные билеты, верит, что может выиграть себе счастье в лотерею.

Он ползал по полу и ел руками искусственную икру.

Мерзость.

Зоя сказала мерзость, последнее человеческое слово в ее лексиконе, дальше стоит непроизносимый мат, одними губами, придушенно.

Она ругалась?

Да, ругалась:

– Зачем ты принес эту мерзость? Ты же знаешь, это есть нельзя. Почему надо напиться и жрать гадость? Будешь загибаться из-за язвы, а мне за лекарствами бегать. И так все из рук валится, этот еще… Аэлита с катушек съехала, малыш болеет, кредит взяли, аренду заплатили, надо кабинеты приводить в порядок, рекламу делать, учеников зазывать, а ты пьяный по полу ползаешь, в больницу слечь хочешь?!

Его рвало. Оправдывался.

– Я срываюсь раз в год! Я сорвался!

– Что это меняет? Сорвался он. Ему можно. А мне? Я, может, тоже хочу…

– Антон тебе не дает покоя.

Она ударила его. Он упал.

Он это объяснял алкоголику сверху. Я упал. Разбил лицо и не почувствовал. Я жене сказал, что она с молодым заигрывает. Я пошутил. А она меня толкнула. Я упал и не обиделся. Рассмеялся.

– Бывает, – отвечал одеколон. – С кем не бывает? Бывает. С тобой не так часто. Я каждый день падаю.

– Я раз в год срываюсь, – повторял сказочник. – Раз в год!

Все это знали. Даже в аптеке сидят и только об этом думают: когда этот больной писатель сорвется? Когда? А может, в этом году выдержит и не запьет? Да ну, что ты. По весне-осени, сам знаешь. У них обострение. Хе-хе-хе. Очередь пошла волной. Он что-то говорил вслух. Он читал Бодлера, Малларме, По. В очереди. К зеркалу не подходить. Учитель английского и французского. Я перевел Бодлера, Малларме, Валери, а вы, что сделали в своей жизни вы? Фу, как некрасиво! Стыд, стыд, стыд… Ох… Ученики узнают на улице и улыбочки прячут. Смеются вслед. Вся Гора смеется. Веселая Гора Lasna. В гаражах в карты играют, козла забивают и про него анекдоты травят. Пьют Walter в парке и хихикают: а этот, блаженный, слыхали?.. Чо? Опять наклюкался и оскандалился? Ага… Хи-хи! Опять… Ой, мама, не могу! Всех рассмешил пьяный сказочник, с катушек сорвался и шалтаем и болтаем перекати-полем покатился. Ха-ха-ха! Из карманов бумажки и евро падают. Ха-ха-ха! Писатель на карачках. И подтяжки синие! А трусы видали? Красные! Умора! Ржу-не-могу. Я его сфоткал. На-ка, глянь! Зацени! Пипец, мама не горюй! Ага, красавчег. Вон он, смотри, пополз. Уссусь, глядя на него! Ссыте! Ну, ссыте же! Мне пятьдесят лет. Пятьдесят! Толпа расступалась. Люди читают газеты. Он в них мелькает. Они из газет делают кораблики, пускают по волне моей памяти. Это в лучшем случае. Так, подотрутся, спустят воду. Хе, сказочник херов. Напридумывал хуепутало муйни всякой. Я мелькаю в газетах, а они смеются. Я в газетах затем и мелькаю клоуном, чтоб вам смешней жилось. Люди! Если б я чаще мелькал, вместо политиканов и членов рийгикогу, вы были бы счастливы, в парадизе жили б. А то у нас один Paradise – всем известный бордель! Смеются и в спину плюют. Шлюх уважают больше, чем писателей. Но ведь я – это он, они, часть вас. Я – everyman, forchristsake! Поймите! Над собой смеетесь, люди!

Пьянь, пьянь, пьянь!

Динь, динь, динь!

Каждая собака знает тебя, пятая нога. Выливал вино на камни. Мочился в публичном месте. Штраф оплатил? Безропотный безработный. Кто-то сфотографировал. Как вице-мэра, который передавал альтернативную историю человечества агентам парагвайской разведки. Он подал в суд на КаПо. Ох-хо-хо! КаПо подал в суд на министра. Ха-ха! Министр подал в суд на свою собаку. Обоссала все углы, пятая нога! Все тебя видят. Все видят всех. Все всё знают. Дома из стекла. На каждом углу камера. В каждой камере восемь углов, по пауку в каждом. Сказочник упал и разбил в кровь лицо. Динь, динь! Pass it on! Перепост трата-та! Лежит и дрожит, скукоженный, как кровяная колбаска. Расширьте в блогах: вся одежда в пятнах, вонища, боль в боку, такая жизнь, такой я.

Он хотел выпить с Антоном. Но Антон не стал бы с ним пить.

Вино из пакета. Испанское. Фу… от него изжога. Мне бы твои изжоги… мальчик, ты почти новенький.

Ноги затекли. Как у отца – предрасположенность к тромбофлебозу. Он лег. Но продолжал ходить по комнате. Белая горячка. Да. Опять. Вызовут «Скорую». Я сам. Он сам вызовет. Все скажут, он опять до чертиков допился. Сам и вызвал. Увозят бедного фантаста в дом, что на Палдиском шоссе. А может, и нет никаких чертиков. Каждый пиарит себя как умеет. Не стану. Сдохну, вида не подам. Подох, как собака. Окно не открою. Он пишет стихи. Он все объясняет в стихах. Анапестом – в аптеке, гекзаметром – контролерам. Ямб и хорей – для уличных дураков. Пшла вон, дура! Иди отсюда, дурак! Заявление прошу уволить меня по собственному желанию верлибром. Онегинскими строфами трем толстякам: «Звезде», «Знамени», «Дружбе народов». Про меня скажут: он писал стихи и читал лекции о Мамардашвили, который читал лекции по Прусту и Декарту. Про меня скажут: он был отрыжкой отрыжки, эхом Альберто Моравиа, который был эхом Сартра, который все украл у Селина, по мнению последнего. Недолго меня терпели. Три месяца. Он работал в советской школьной библиотеке, перебирал книги, перелистывал страницы, выискивая выпавшие листы и ругательства, подклеивал корешки, выдавал учебники. Он получал пятьдесят рублей в месяц (плюс тридцать рублей аванс). Пил газировку, ел хек с картофельным пюре в общественной столовой. Смотрел «И корабль плывет» в кинотеатре «Сыпрус». Слушал по ночам Севу Новгородцева. Обменивался пластинками на Горке. Задыхался в очередях. Искал выход из лабиринта. Безнадежность. Железный занавес исчез. Границы открылись. Все та же тоска. Тот же лабиринт. Те же стены. Бьешься о них, как рыба об лед. Он ел вчера рыбу. А может, у меня послеродовая депрессия? Baby blues, baby blues… Закончишь большую вещь, становишься снова маленьким. А fast downshift after great upgrade. Стал вошью, стал собой. Мышь покатилась мышь. Решиться. Надо решиться. Сесть, написать. Столько внутри. Куда спрятать? От себя не спрячешь. Как было приятно прятаться в конце автобуса! Пьяный. Ты ехал куда-то. Тебе было все равно. Ты открывал вино и тайком пил. В конце автобуса моей истории. Спрыгнул в безымянном городке, укрылся от глаз. Солнце в душу. Ты прятал душу от солнца. Это так непросто: завернул в кулек и пьешь. Из пакета. Европа, думал ты. Европа…

Почему? Почему Европа?

Ты стоял в солнцем залитом дворике и хлестал вино из горла, обернув бутылку в пакет. (Пакет из коричневой бумаги, как в кино, все это было, как в кино: прожектор солнца, полотно сознания и – маленький человек, который чувствует себя великаном.) Уехал в соседний городок, чтобы там налакаться. Там меня не знают. Ты тихо закрался в тот дворик. Как бродячая собака. Ты хотел выпить с Мартом. Сказал, пишет роман. Март может. Рассказы хорошие. И роман напишет. Напечатает под своим именем. Пусть, курат, знают свиньи, что я о них думаю. Отважился. Сколько ему? Сорок пять, кажется. Самое время. А я боюсь. Под псевдонимами – сколько угодно. Под своим именем не могу. Свое – страшно. Перед собой страшно. Как потом в зеркало смотреть? А вдруг – исчезну? Но в этом хоть толика смысла есть… Да! Неужели возьмусь? Я? Жена будет смотреть как на идиота. Так и буду – идиотничая и юродствуя. Без самоиронии никуда! Без нее ты пропал. Так и так пропал. Написал – пропал, не написал – пропал. Все пойдут в одно место: туда, откуда пришли.

Март ушел за травой.

Ты остался один.

С тобой простились. Никто не хочет с тобой пить. Ты слишком стар для всех. Тебя знают как облупленного. Знают, чем это кончается. Никто не станет с тобой пить.

Когда-нибудь ты проснешься один в этой квартире и повесишься.

Ты выливал вино на камни. Ты хотел выпить с Антоном. Мартом. Яаном.

Ау! Караул! Кто-нибудь! Душа горит!

Никто не хочет с тобой пить. Ты пьешь один. Закономерно. Один пишешь, один пьешь. Writing is a fucking lonely business[21]. Сам заварил, сам и расхлебывай.

Звонил кому-то и хохотал. Не бери в голову, кричал в трубку. Не бери в голову!

Ужасно. Стыд. Кегельноголовый с собачьим лицом. Был похож на Маяковского. Макентощий. Джойсоевский. Да. Похож. Просто одно лицо! Сбреешь всё и будешь Маяковским. Пиши, как он. Ступеньки, складки, стпньки, склдки. Облился красной краской и лег на капот разбитой машины. Под жуткий рев краутрока. Мы смотрели из окон. 1989. Маяковский был на худфаке. Он был студентом. Он ел различные супы.

Однажды утром я не встану.

Осенний свет повис над душой. Прозрачный, фолкнеровский.

Синюшкин колодец. Обступили дома. Семеновы сюда приехали в сорок седьмом. Андреевы тут жили спокон веков. Причудские староверы. Практичные хваткие люди. На островке, что отошел России. Зоя там ни разу не побывала. Зато от них унаследовала. Напористость. Жизнестойкость. Твердость, граничащую с бездушностью. Но не веру.

Ее придушили в советские времена. Дед Зои был ссыльным. Там и отрекся. Вернулся без креста. Ни слова о боге в их семье с тех пор. Ни в одном поколении. Работа, зарплата, квартира, машина. Только бы у нее получилось…

Заглянула к нему.

– Лежишь?

– Лежу.

– Ну, лежи, лежи.

Он подумал, что отец однажды так и не смог подняться. Таким же безжалостным утром, иссиня-фолкнеровским. Была весна. Цвели ирисы и гиацинты. Возле каждого дома. На каждом балконе. Его придавило к скамейке бессилие. Он не дошел до дома. Сел и сидел. Кто-то наверняка сел рядом. Ясновидов или Адрианов. Кто-то, с кем он дежурил на фабрике. Сел рядышком. Высосал из него кровь. Может, нашептал о моих подвигах. О непотребном поведении. О том, как забрали меня, сняли с поезда на Москву, незабвенный 34-й, за хулиганство. Пьянство, дебош, улюлюканье. Скандал в вагоне-ресторане. Бил посуду и матерился. Оскорбление личности пассажиров и железнодорожных работников поезда-орденоносца! Ходил по головам. Снимал штаны и бегал. Зассал весь вагон. Облевал проводниц. Всех до одной. Попытка изнасилования. Да! Пытался изнасиловать огнетушитель! Штраф. Срок условно. Сорок пять человек оскорбилось. Сто двадцать два подали жалобу. Поезд тоже оскорбился. Перековать, переобуть, умыть, отпидорасить! А? Могло быть? Доносчик какой-нибудь. Рассказал. Отравил. Улепетнул. А он не вынес. Не дошел. Хотел встать, не встал. Ноги не шли. Пальцы не шевелились. Ему в глаза что-то капали. Веки не закрывались. Так и остался на скамейке. Заиндевел и умер сутки спустя в реаниматологическом. Лежал. Молчал. Смотрел, смотрел и помер. Это было до «Лебединого озера» и всемирной реставрации. Перестройка уже шла, он не поспевал. Бросил читать газеты. Все это несерьезно. Золотые слова. Несерьезно. Мы вместе ненавидели Невзорова. Я пил с Витьком в Безбожном переулке, где этот любитель макабра разыскал лабораторию по трансплантации органов. Предвосхитил «Молчание ягнят» и «Интервью с вампиром» своей беседой с людоедом. Сделал с ним интервью. Разглядывал банки с заспиртованными частями тела. Консервы из человеческого мяса. Холодец… Упоенно расспрашивал. А этот холодец не из моего коллеги? И назвал фамилию. Не помню. Его тоже звали Витя. Это часом не Витино ухо? Очень похоже на Витино ухо.

Он дотянулся до шнурка рулы. Гильотинировал осень. Зачеркнул мир. Вчера его видели на камнях. В Кадриорге. В очереди с бутылкой. Его, наверное, видели и в том дворике. Везде. В Безбожном переулке. В Александровском парке. В темноте чулана. На проходной Калининского завода. Вальцовка. Господи, я занимался вальцовкой. Как же нудно это было… и как давно… вечность тому! А школьная библиотека… Какая тоска! Мертвые мухи, засохшие кактусы… Сколько пыли в солнечные дни! Запах книг. В школьной библиотеке книга что-то вроде губки или туалетного ершика. Скрипучие стулья. Ругательства на столах. Мастика. Желтый порошок. И всюду было рядом что-то. Незримый надзор. Око. На каждом шагу. Он бегал по городу красный от негодования.

Паранойя. Это стыд и паранойя. Как у отца. Отцу все время казалось, что за ним следят. Стукачи на каждом углу. Он сидел и повторял имена тех, в ком подозревал доносчиков. Отовсюду ушел. Заперся в сторожке. И там донимали. По ночам так и так не сплю. Рефрен последних лет. Собирал с собой бутерброды. Шкалик водочки. Одевался как бомж.

Интересно, кто был последним, с кем он говорил.

О чем? Обо мне? Какая разница… Так и так.

Он лежал и не мог подняться. Его увезли.

Всех увозит одна машина. В одно место. Sooner or later[22].

Он встал и снова лег. Голова гудела. Шум моря. Вереск и можжевельник. В теле волны. Как буй: то явь, то бред. Можно поблевать, но легче не станет. Лежать так лежать. Лежишь? Лежу.

Яркий свет пробивается. Он чувствуется. Стоит за шторой. Он есть! Беспощадный день. Растет, как опухоль. Неизбежный. Метлой по сердцу дворник. Мусоровоз выворачивает душу. Сквозняк выдавливает скрип из двери. За дверью призраки.

Вспомнил что-то и тут же забыл. Озноб памяти. Как собака из воды. Память встрепенулась. Выпустила каплю. И снова судорога. Не разжать. Дверь скрипнула, приоткрылась, захлопнулась.

Ветер. Ветки лупят по стеклу. День будет страшный. Безработица расхолаживает. Он перестал бриться и следить за собой. Год он держался, лечился – карсил, аллохол, омепразол – и вот сорвался. Безработному втройне тяжелей даются будни. День безработного длинней недели.

Это он вчера сказал Антону:

– Понимаешь?

– Понимаю.

– Что ты понимаешь? – Махнул рукой.

Антон стоял у дверей. Терпел. Улыбался, улыбался, а потом улыбка сделалась натянутой. А что было дальше… Что?

– Антуан Рокантен! – крикнул сказочник. – Знаешь, кто такой Антуан Рокантен? Знаешь?

Антон обиделся. Он не понял и обиделся. Невежественный юнец. Ушел. Колени врозь. Наступая на пятку. Плечи гуляли. Волосы ниже воротника, блестели, волнистые.

Антон, я помню, какого цвета была твоя коляска. Оранжевая. Я помню, как ты гонял на этом газоне мяч. Я помню, как ты курил, сидя на заборе. У гаражей был деревянный забор, от которого остались металлические столбы. Красная полоса. Белая. Красная. Белая. Я помню, как тобой беременная мать ходила у нас под окнами и вздыхала, а Сергей Васильевич болел за «Динамо» Киев. Лобановский – это сила. Теперь ты хочешь мою дочь. Приходишь ее лапать ко мне домой. Тебя еще в проекте не было, когда Лэкетуш украл Суперкубок у твоего отца. Как он ругался! Мой отец потирал ладоши. Он считал твоего отца стукачом. Боюсь, это я тоже сказал ему. За это убить мало. Убей меня, Антон. Мальчишка. Широкие плечи, насмешливый взгляд, длинные волосы, узкие джинсы. Ты – модель, а не убийца. Такие убийцы разве что у Фассбиндера. Тебе все равно. Не знаешь Фассбиндера. Все равно. Моя дочь – моя золотая роща. Чтобы ее взять, тебе и убивать меня не надо. Она сама выскользнет из моих рук, из моей квартиры. Она выскользнет из одежды и убежит к тебе. Не здесь, так на пляже. За теми же камнями, на которые я блевал, мочился, выливал вино.

Не допил. Это правильно. Может, это спасло негодяя. Выжил. До следующего раза. В печени шевелится краб. Печень – вздувшаяся водоросль. В сердце ползает игла. Это моя смерть. Моя дочь. Она меня доведет. Чтоб ты сдох! Еще хуже – он слышал, хотя был мертвецки пьян, он полз по полу в свою комнату и слышал, как она сказала матери:

– А завтра на коленях будет ползать и просить прощения, а мы должны будем притворяться, что все о’кей! Сама с ним играй в эти игры, а я ему завтра в глаза плюну!

– Эля! Не надо!

Он полз. Аэлита кричала:

– Я не могу это больше переносить! Весь год живет как мумия, слова доброго не услышишь, как туча ходит, ждешь от него нормального человеческого поступка, подарка, чего-нибудь доброго, а он в конце назло тебе – бах, и превратится в свинью! Ползет по полу и хрюкает! Каждый год ждешь – трясешься: когда он опять сорвется? А потом терпеть этот стыд! Как в глаза людям смотреть? Писатель нажрался. Писатель ползет по ступенькам! Истерики! Ненавижу! Пусть закроют его в дурку раз и навсегда!

Антон, твой отец жрал водку, надирался до скотского состояния. От него так воняло… В сторожку не войти, мой отец говорил. Но ты не знаешь этого. Ты этого не видел. Он умер прежде, чем в твоей голове включилась пленка памяти. Филологи женятся по несколько раз. Находят молодух. Жен выбирают среди своих студенток. Таких дородных. Чтоб нянчились. Даже среди молоденьких они мамочек себе ищут. Он так и обращался к ней: ну, маму-уля… Филологи поодиночке не живут. Совсем как хомячки… Филологическая особь не приспособлена к одиночеству. Трындеть об одиночестве – сколько угодно, а посидеть хотя бы минутку в комнате без людей – ударяются в панику. Караул! Ау! Помогите! Конечно. Необходимо чесать языком. Нужно кого-нибудь сверлить, унижать. Они всегда живут за чей-то счет. Пьют кровь. Нервы тянут. И на сторону – шасть! Закатиться в отельчик, заползти в коттедж. На пикничке перепутать палатку. Копытом туда, копытом сюда. Я так отчетливо помню не только мою жизнь, но ярко представляю жизнь каждого, кто попадается мне на глаза. Хочется потопить все это во мраке.

Поэтому он сидел на камнях. И море раскачивало его. Как фотографию.

Когда-нибудь мир не выдержит и как песочный замок расползется, мешаясь с водорослями и ракушками. Он станет тем, из чего создан.

Год Семенов боролся. Он прятал от себя мякоть, а потом, не выдержав гнета, своей центробежной силы, снимал чешую и шел плясать по ребристым бликам на воде.

Может быть, когда-нибудь я так и останусь в этом блаженном состоянии полного идиотизма. Буду ходить без штанов и улюлюкать. Читать стихи и хихикать. Ковыряться в пупке, жевать соплю. Ночевать в холодном мху под флагом звездным.

Все переливалось. Комната покачивалась. Откуда-то струился свет. Как сквозь аквариум, в котором плавали волшебные янтарные рыбы. Лучше не вставать. Целый день.

Руки в крови. Одежда в крови.

Били меня, не чувствовал боли. Толкали, не чувствовал унижения.

Он слышал, как проезжали машины: чаще и громче. Он слышал, как проснулся малыш; он говорил: «Мама-ка?.. А я в сад не иду?»

Зоя отвечала: «Нет, сладенький, не идешь, пока кашель, дома сиди».

«А папака дома?»

«Дома, дома, папа тоже болеет…»

Он слышал, как ушла дочь: зло цокая каблучками и побрякивая сумочкой.

Жена принесла графин воды. Он не открывал глаза. Поставила кружку. Убрала пепельницу.

Он отвернулся к стене… und sagte kein einziges Wort[23].

3

Смешные люди.

В сентябре всегда так – и грустно и смешно. Дети нарядны. Цветы. Каштаны…

Люди, люди…

Они уплывают, как сухие листья, подхваченные ветром; оборачиваются, смотрят на нее с настороженным изумлением: незнакомка в светло-синем плаще со слезами на глазах, – идут дальше.

Какие смешные люди. Они исчезают так быстро. Не успеваешь разглядеть. За каждым тянется клякса. Как пудель на поводке. Как шарик на веревочке.

Смешные…

Кусты трутся о скамейку. Она протягивает руку, но рука остается на месте, на раскрытой книге. Ветер пытается перевернуть страницу, но не может. Люди на тропинках стоят, как слова в строке. Смотрят на нее. Требовательно. С возмущением. Так хуторской дед смотрит из-за своего забора, и ты торопишься, опустив глаза, поскорее уйти, и долго чувствуешь на своей спине взгляд (как-то он ей приснился, и Лена долго гадала, когда и где видала старика, так и не вспомнила); однажды наступает день, когда каждый столб, каждая табуретка смотрит таким требовательным взглядом, поторапливая убраться, а у тебя нет сил идти, ты сидишь и гонишь вон из себя душу. Ветер гладит твои волосы, ветер прислушивается…

Не смотрите на меня. Не замечайте. Проходите. Меня нет. Меня здесь нет.

…может быть, если б он писал чаще; вот писал бы он чаще, не сидела бы она на этой скамейке, за кустами, чтобы никто не видел.

Нет, Лена не прячется. Солнце натерло до боли глаза. Ты чувствуешь, как они откликаются на зуд в груди. Наверное, можно было бы сказать, что это просто накопилось.

Да, но что накопилось?

Не знаю.

Вчерашнее приключение в криосауне было последней каплей. Она никак не ожидала, что ей будет так страшно: она думала, что умрет, она задыхалась, ее приводили в чувство, а мимо, танцуя, шел самодовольный раскрасневшийся молодой человек лет тридцати, а то и меньше, в белых шерстяных носках и тапках из овечьей шерсти, которые походили на унты, в белых шерстяных перчатках по локоть и шелковых белых трусиках – настоящий атлет, он шел и шумно дышал, отчетливо вычерченные мускулы налились, на его лице было блаженство (Лена со смущением отметила, что у него наступила эрекция, и он ничуть не стеснялся – наоборот: казалось, он ходил между шкафчиками, чтобы всем демонстрировать себя). Ей было страшно, как иногда в детстве, когда ее оставляли в детсаду на ночь (это было в Петропавловске-Камчатском). Она думала, что она умирает. Сердце билось очень часто, и она не могла дышать. Но как-то дышала. Откусывала воздух и давилась им. Это не прекращалось. Ей хотелось, чтоб этот суматошный родник, который пульсировал в груди, в горле и висках унялся. Совсем. Но сердце билось и билось. Ей дали ватку с нашатырем. Какая-то бодренькая пожилая женщина, тоже разодетая, как для карнавала или свингер-вечеринки, предложила валидол. Лена взяла. Было унизительно. Она чувствовала себя полной дурой. Зачем я согласилась на это? Зачем? Так глупо умереть. Ради чего? Она повторяла про себя: это всего лишь приступ паники. На меня смотрят. Люди были как за стеклянной стеной. Они были ужасно искажены. Чудовища. Смотрели на нее. Чего они ждут?

«А чего вы такая бледная? – наконец-то появился доктор Мете (про которого говорили, что он этим занимается с советских времен: всю партийную элиту обслуживал – все любили заскочить к нему: сегодня, смотри-ка, разогнал до минус ста восьмидесяти!). – Ну-с, что нам, так нехорошо с непривычки? Милая моя, что ж вы так? Ничего, – потрепал по щеке, – в следующий раз танцевать у нас тут будете».

«Уйдите, пожалуйста, меня сейчас вырвет».

Но не вырвало. Она сама не знала, отчего так сказала.

Молодцеватый старикан посмеялся и ушел. Подошла какая-то женщина, открыла шкафчик, стала переодеваться, не стесняясь мужчин в раздевалке, неизвестно к кому обращаясь, она сказала, что в первый раз ей тоже было плохо, у нее тоже случались страхи: «Второй год сюда хожу – никаких нервов, никакой бессонницы, и оргазмы такие, каких в молодости никогда не было!»

Старалась не слушать. Подумала о сыне, стало совсем страшно. А что, если я сейчас умру?.. что будет с ним?

Никто в этом мире ничего не знает. Никто!

Все держится на ниточках. Пригнано на глазок. Отец вечно все путает. Обои, предназначенные для кухни, поклеил в детской. Заказываешь одно – привозят другое. Болезни появляются, которые никто не умеет или не хочет лечить. Никогда не знаешь когда.

Собачка чья-то лает… почему? Так и люди: этот знает, почему едет в банк, та знает, почему выходит замуж, а те знают, почему горят в танке; если не замечать слез, все остальное будто понятно.

Лена любит пройти через парк, расстегнувшись; если из кафе на полянку вынесли стулья, она садится выпить чашечку кофе, посмотреть на пруд, на людей (в этом кафе, если прохладно, можно взять плед), ведь это умиротворяет: люди идут мимо, никто никуда не спешит и даже машины не раздражают.

Нет, не в этот раз. Она не знала, хотелось ли ей посидеть, как обычно, она не знала, хотелось ли ей, чтоб он писал чаще. Вот машины, слышишь, едут и едут, и ты не можешь сказать, хотела бы ты, чтоб их было больше или меньше, ты просто слушаешь, как они гудят, фыркают, с закрытыми глазами слушаешь, потому что солнце слепит (так легче спрятаться), не можешь сказать, сколько их там – едут себе и пусть, все равно, – так и письма, они приходят, ты не станешь молиться Гуглу, чтобы их приходило больше. Ну, насколько больше? Чтоб он писал каждый день? Два раза в день?

Нет, конечно.

Отражения чаек кружат, раскачивая воду. Небо сегодня бездонное, фонарные столбы – глянь-ка, а лампы-то светят! Деревья танцуют. Флажки у дверей кафе развеваются, как на корабле. В беседке настраивают инструменты пожилые музыканты. У дверей кафе стоят двое: старик уговаривает зайти, молодой человек мнется, мнется, вошел. Она слышит всплеск. Это лебедь бежит по воде, машет крыльями, старается и… пруд поднимается, вбирая в себя сад, памятник, фонтаны, дорожки, скамейки, дворец, делает шаг вперед и ныряет (ветви роняют листья в небо), оборачивается вокруг незримой оси и ставит мир на прежнее место. Облака жмурятся. Тени вздыхают. Беседка посреди пруда кружится вместе с джазменами. Музыка кувыркается, как старая газета. Слова в голове перемешиваются, как лотерейные шары. Выплывают один за другим: старик с палкой, чайник на подносе официантки блестит. Грузовик рожает коробку… нет, шкаф – вытянули, понесли. Луна улыбается, еле-еле, призрачный абрис. Время останавливается. Толчками, как сквозь вязкую жидкость, сердце прорывается и выглядывает наружу.

«Как куколки», – думает она, и ей кажется, что эти мысли приходят из самого сердца.

Сейчас все застынет: собачка тявкнет и не закроет пасть, рука девочки в синей шапочке повиснет над парапетом, кусок булки застынет в воздухе, чайка замрет. Деревья наклонятся навстречу своим отражениям и не разогнутся. Пружина откажет. Со скрипом начнет сворачиваться. Все двинется в обратном направлении, но без прежнего смысла и назначения. Бред станет законом; порядок – хаосом; негодяй – героем, а герой – подлецом. Богатство обратится в дым, пепел, как манна небесная, сойдет на людей сновидениями, и все станут мудрецами, никого не надо будет учить.

…может быть, если б он писал чаще, она не дочитывала бы его писем и чувствовала себя от этого хорошо.

Дитрих тоже писал не так часто, но почему-то ее это не расстраивало.

(Еще неизвестно, из-за чего она теперь так расстроилась; уж не из-за писем точно.)

Дитрих отправлял письма в четные дни (смешной предрассудок), присылал фотокарточки, чтоб она могла повесить на стенку, был старомодный и неуклюжий, женщин не знал, на семь лет старше, открытки слал чаще, чем электронные письма.

Он был из глубинки (городок настолько крошечный, что название в памяти не задержалось), работал в юридической конторе; в начале знакомства он старался производить впечатление владельца конторы – in ту law office, under ту command[24] – со временем исправился: «был владельцем… была у меня контора, но… не удержал, и вот теперь в чужой работаю… так удобней… городок маленький, работы мало». За полтора года ухаживаний прислал два подарка: коробочка с дюжиной трюфелей и грубая стеклянная ваза; трюфели прибыли на Восьмое марта. Ее отец быстро сосчитал маленькие конфетки и сказал: «Вот она, хваленая немецкая практичность. Двенадцать штук! По конфетке в месяц. Коробка в год. Жмот, одним словом». Мама Леночки, наоборот, обрадовалась, целый день летала из комнаты в комнату, а оттуда в кухню, все подходила к коробочке, заглядывая в нее и умилялась, точно видела внутри счастье своей дочери: там, как в шкатулке, ее маленькая дочь с маленьким Дитрихом сидели в маленьком домике, пили вино возле камина, поставив ноги на убитого медведя, на бедрах был плед, в камине – огонь.

Иногда Дитрих звонил, у него был недурной английский, рассказывал ей о своих делах, коллегах и жителях городка, в котором почти ничего не происходило, – ходил на охоту (запомнился лось в полтонны весом и одним рогом; «Он был старый, – как бы извиняясь говорил Дитрих, – старый, все равно бы умер в этом году»), ездил на Пасху в Ландсхут, на рождественскую ярмарку в Штраубинг, провел уик-энд в Пассау; говорил, что читает немецкую классику, но ни разу не назвал ни одного автора.

А этот, подумала она о муже, ни разу не позвонил, и пишет редко и не о том.

Хотя нельзя сказать, что Лена чего-то ожидала; она знала, что с ним все ее ожидания будут обмануты, чтобы могла наступить подлинная жизнь (подлинная жизнь всегда идет наперекор мечте); это случалось на каждом шагу, начиная с первого свидания, когда он подарил розу, длинную, колючую («палка, а не цветок»), ужасного пошлого бордового цвета, и они с ним ходили всюду, и все не в те места.

С самого начала с ним все было неясно, странности на каждом шагу, и вечно недоговаривал. В некоторых людях есть такое, но к этому привыкаешь (возможно, потому что не живешь с ними, но брак меняет все: мелочи растут, скапливаются). И вот уехал в свою любимую Швецию и пишет, что ему там хорошо, кругом мох, можжевельник, камни, старые крепостные стены и погода необыкновенная, ветер с тобой словно разговаривает: подойдет и дует тебе в ухо, пока не рассмеешься, и тогда он закружит, подбрасывая над тобой разноцветные листья, они на тебя сыплются, ты стоишь, как дурак, смеешься, люди идут мимо, улыбаются (неудобосказуемая неприятность ни разу не потревожила).

Зачем уехал?

Пока он рядом, она его понимает, но стоит ему отойти, как ей становится понятным недоумение других на его счет. Она устала договаривать за него предложения; устала быть его адвокатом, толмачом, знахарем, секретаршей, агентом, служанкой и, в конце концов, женой.

Возле стеклянной пирамидки солнечных часов ученики. Лена с трудом убирает прядь с лица. Рука тяжелая. Дергают друг друга за шарфики. Учитель грозит указательным пальцем. Солнце выглянуло, наклонилось, задумалось.

Знаки зодиака. Лена первый раз узнала о знаках зодиака именно там, у этих солнечных часов. Она тоже была ребенком. Терпеть не могла географию, зоологию, физкультуру и труд. Когда отец уходил в море, ставила флажки на карте там, откуда получала его письмо: Мадагаскар, Мозамбик, Гватемала, Куба, Аргентина… Любила музыку, но не было слуха. Бедная Эльза. Девочка с глазами волчицы. Так давно. Как сон какой-то.

Она подумала о себе в третьем лице: Лена любила музыку. Так, наверное, могла бы сказать или подумать мама. Так может подумать отец. Алена любила музыку – да, так подумал бы папа. Каждый день слушала свои пластинки.

…пластинки в потертых конвертах. Толстенная пачка… в гараже. Несколько килограммов музыки. Давно не слушала. Может, эти пластинки и послушала бы…

Вспомнился ученик, которому делали химию: лицо полного мальчика затмило мир на мгновение. Девятый «Б». Она стояла на остановке, а он покупал кассету в киоске. Умер теперь уж, наверное. Она ему ставила хорошие отметки, хотя он ничего не делал: писал в тетрадке, шептался с соседом по парте, таким же полным, но здоровым. Секретарь директора предупредила: «Этому не ставьте плохие отметки – ему химию делают». А потом она ушла из школы – чтобы не знать о нем ничего.

Если все плохо, то чем стали для его родителей вещи, которые он покупал? Те же кассеты…

1994.

Год нелепых надежд, ожиданий – ветреное бессмысленное время.

Мальчика, может быть, давно нет.

Всех нас когда-нибудь не станет.

Мир сквозь слезы казался чище и драматичнее; мир двоился – пленка свернулась, как диафильм на простыне – скомкался, и заскрежетали жернова.

…а может, ее так нервирует Зоя? Она сильно изменилась, одержима новой идеей, взяла кредит и теперь боится – не может как следует начать свое дело, так и сказала сегодня:

– Разрываюсь, на части разрываюсь, – и посмотрела умоляюще. Лена не поверила и отвела взгляд.

Она опасалась, что Зоя втянет ее в авантюру. Сегодняшняя встреча в «Комете» вряд ли была случайной (не верю). Лена не хотела идти, но Зоя уговорила. Все столики были заняты (вот сейчас бы уйти). Зоя негромко пропела: «Ой, как грустно всё, как грустно», – и Лену резанули в ней обнаружившие себя чужие интонации, до неприязни знакомые, точно кто-то еще рядом появился. Где-то она уже слыхала такой напев. Кажется, в парикмахерской. Или у болтливой массажистки. Да какая разница… Это поветрие, оно повсюду, люди регулярно заболевают какой-нибудь присказкой, скороговоркой, которая, как многим представляется, им придает бойкости, живучести, а потом зараза расползается по миру, ничем не вывести, в некоторых эти сорняки спят годами. Вдруг изящный бордовый брючный костюм а-ля бизнес-леди, который Зоя надела, несомненно, чтобы похвастаться, Лене показался фальшивым, а весь разговор – постановочным, вырезанным из учебного пособия. Говорила Зоя так, словно петляла. Не к месту вспомнила Ирвина, спросила Лену, не видела она его фотосессию в Якутии. Нет, Лена сказала, что не следит. Зоя притворно округлила глаза и страшным шепотом сказала:

– Ты что! За кем-кем, а за Ирвином стоит следить.

Ирвин Пауэлл Гроув появился в 1995 году – они подозревали американского профессора в шпионаже, с годами он затерялся и вот всплыл в социальных сетях ловцом френдов и фолловеров.

– Он постит до сорока ссылок за день. Все о России. Из «Ленты», «Кольты» и прочих альтернативных источников. Ну, ты понимаешь о чем. – Лена пожала плечами. – Надо заметить, он неплохо выучил русский. Во всяком случае, на заголовки его хватает: не путается, придерживается линии. Только что-то я как-то не верю, что человек может за день прочитать столько. С его-то русским… Хотя как знать, он столько лет его учит и все время с русскими женщинами живет… Уж читать-то научился. Наверняка ему платят за это. Он же ничего просто так делать не будет, старый халявщик. Точно, ему за это платят. У него столько френдов, почти две тысячи. И каждый день набирает больше и больше. Короче, ведет активную сетевую жизнь. Как те тролли питерские, только наоборот. Ну, ты поняла…

Мистер Ирвин Пауэлл Гроув, профессор Массачусетского университета, почетный член клуба «Ротари», сановитый, в меру напыщенный, смешливый великан со слезящимися кротовьими глазками и вечно надтреснутыми очками, человек с двумя левыми руками и семью носовыми платками, представитель общества черт знает каких сил или, если совсем коротко, черт знает кто! Он влезал в кабинеты – I do apologise for inconvenience[25] – и все стелились у его ног; легко втирался в друзья к директорам различных предприятий – все надеялись на какое-нибудь знакомство, с кем-нибудь из Ротшильдов или аль-Рашидов (умел невзначай обронить имя). Смазанная до блеска речь при необходимости скрипела и заедала. Он жонглировал названиями корпораций и газетными заголовками из всемирно известных журналов. Цитировал целыми абзацами, но если спрашивали о чем-то конкретном, умолкал и, жалуясь на память (aging before time), изображал полное бессилие. И снова журналы, журналы, для которых он интервьюировал знаменитостей (имена, имена), писал статьи (под псевдонимами, конечно). Каждый провинциальный предприниматель грезит о том, чтоб его компания, его имя выползло однажды на страницы Financial Times… и не все ли равно, что там напишут: главное – напишут, я есть, наша компания существует, я, мы, о! Он никому ничего не обещал, но: как знать, я пишу о развивающихся странах… Румыния, Молдавия уже за плечами… А Венгрия – о, какая страна! Вы бывали в Будапеште? Как?! Непременно поезжайте, не пожалеете! Эстония – уникальна, с высоты моего опыта смело скажу… Небольшая страна, которая может стать площадкой для всевозможных социальных экспериментов… How would you like it – project Testonia? Шучу, шучу… Эх, меня, если хотите знать, это вдохновляет… перед вами столько возможностей… столько всего впереди… меня это даже, если хотите, возбуждает, ха-ха! Очень многие миллионеры и корпорации могли бы заинтересоваться, вложить в вашу страну крупные суммы – project Investonia! Just kidding… Да, столько всего впереди… вы только что откололись от атолла коммунизма… вы в интересном положении, если можно так выразиться, хо-хо-хо! Профессор Гроув предсказывал экономический расцвет, головокружительный прогресс, дигитализацию всей страны: вот увидите, в двадцать первом веке Эстония станет одной из первых в мире, кто перейдет на цифру целиком, целиком и полностью! Дорогие друзья, вы и представить себе не можете, какая у вас будет жизнь! Будете еду через компьютер заказывать, не выходя из собственной квартиры, будете получать на дом лекарства! Его карманы были набиты визитками и пригласительными открытками, на каждом фуршете он ел больше всех – а кто он такой, хотели бы мы знать?.. кто этот жирный господин в грязной рубахе?.. вон тот, с тарелкой у портьеры… небритый… от него запах тела… подойдите, встаньте рядом – дышать невозможно!.. кто-нибудь знает, кто это такой?.. откуда он взялся?.. кто он? Филиас Фогг наших дней? За неделю вокруг света обернется и в другую сторону еще быстрей! Да в самом деле, что нам про него известно, кроме того, что он – a Rotary club member и professor? Ничего. Мы знаем о нем только то, что он сам о себе выбалтывает; мы знаем также, что его привела озабоченная истеричка, гомеопат, она вышла с ним под руку из душного, кактусами обставленного кабинета, где по слухам она соблазняет своих клиентов (как мужчин, так и женщин). Мы знаем о нем ровно столько, сколько позволила нам о нем узнать его комическая скороговорка, за которой далеко не все поспевали – разок отстал, сколько ни нагоняй, обрывки упущенных нитей было уже не связать. Знание о нем было фрагментарно. Профессор Гроув был похож на человека-невидимку, который растворился не весь – кое-что, казалось, о нем все-таки было известно. Он был женат на дочке знаменитого американского психолога, ученика Вильгельма Райха, от которого в период травли открестился, дабы успешно переметнуться на сторону дочери Фрейда и впоследствии сделать карьеру под руководством Эдварда Бернейса. Его бывший тесть заведовал кафедрой социальной психологии в каком-то институте, был заядлый курильщик, тратил очень много денег на отбеливание зубов и лечение бронхита – участвовал в разработке обширных мероприятий по борьбе с курением и сам часто в них принимал участие, пламенно выступал, поэтому должен был соответствовать; исколесил всю Америку и большую часть мира с лекциями по пиар-менеджменту и пиар-инженерии, выйдя на пенсию, жил в Калифорнии, раз в месяц собирал у себя на вилле все семейство, чтобы за ужином прокричать раз семнадцать «Бога нет! Иисуса тоже никогда не было! Непорочное зачатие – миф!» Ирвину он постоянно напоминал о своих достижениях, подводил его к шкафу, где за стеклом стояли кубки (выигранные чемпионаты по игре в поло и гольф) и всевозможные статуэтки (победа в конкурсе эссеистов, победа в конкурсе стенографистов, победа в поэтическом конкурсе, победы на математических олимпиадах), доставал из шкафа дипломы, вымпелы, сертификаты, разворачивал рулоны своих почетных грамот и ругал его за то, что тот ходит на демонстрации, на концерты и фестивали, за то, что он читает Берроуза и Тимоти Лири. Тут Ирвин вздыхал: «Начало семидесятых, жуткие времена, нас сломали… мы были сломлены… мы проиграли нашу борьбу, и нас на каждом шагу щелкали по носу… все это понимали… каждый стоял перед своим выбором: сдаться, стать таким, как они, терпеть обидные оплеухи или продолжать бороться… И я тоже, передо мной была эта дилемма в виде образцовой успешной американской семьи, которая меня почти сломала… но я выжил… я не дал себя обратить в зомби… мне хватило сил на развод, и пусть все мои достижения развеяли, а самого меня отовсюду пятнадцать лет гнали – мой тесть постарался, кричал, что сживет со свету, но не вышло, хотя меня потрепало, потрепало, благодаря ему… Но я не жалею… Я всего сам добился, восстал из пепла, как говорится… Жил счастливо и несчастливо, но жил, а не дышал миазмами кретинов, подобных моему тестю… А моя бывшая теперь – директор огромного пиар-концерна, ох!.. Она занимается такими вещами, я боюсь, что она занимается пиар-кампаниями претендентов в президенты… Но какая она невозможная идиотка… в своем последнем интервью для Fox News она такого наговорила… если б вы слышали!.. Нет, лучше вам не слышать… Нет, конечно, я не жалею!» Никто не мог вспомнить ни имени его жены, ни ее отца – и произносил ли он их имена вообще? Профессор ловко менял тему. «Ну? – спрашивал он. – Что скажете, Хелен?» Лена пожимала плечами. Профессор Гроув ей казался скорее фокусником (она боялась сказать «шарлатаном»), чем профессором. Он был смешной, большой и неуклюжий. Клоун. Посадив себе кляксу кетчупа на рубашку, проходит с ней десять дней и не заметит. Он был трогательно неуклюж. Попадал в комические ситуации. Она не хотела о нем думать плохо. В конце концов, благодаря ему она увидела Америку – он помог ей с оформлением визы и даже «обеспечил крышей над головой». Знакомая Ирвина оказалась русской аристократкой, эмигрировавшей в Америку из Франции в тридцать восьмом году, ей было шестнадцать, она всю жизнь переезжала с места на место, о том и говорили три месяца: о переездах, последний («этот уж точно последний») в Элизабет из Ньюарка, боялась жить одна, ей повсюду мерещились итальянцы, боялась, что к ней влезет какой-нибудь гангстер и задушит ее, «как кошку», – поэтому приглашала к себе жить студенток с условием, что те не станут водить парней, «но каждая рано или поздно кого-нибудь приводила». Лена никого ни разу не привела. Ей очень понравилось в Элизабете, она много гуляла по паркам и аллеям, по гладко скользящим с холма на холм тропинкам и плиткой выложенным улочкам, она глазела по сторонам и ни о чем не думала, например, куда-нибудь еще съездить; позже ей все задавали один и тот же вопрос: ты статую Свободы видела? Нет, отвечала она, не видела; почти все три месяца она прожила в Элизабете, это были самые беззаботные дни, вокруг были милые люди (итальянцев среди них и правда было много, но это ее не пугало, они тоже были очень милыми и не такими шумными, как те, которых она видела в Италии). Лена на редкость много читала (в основном Бунина). Брала книгу и шла в парк. Иногда на траве, иногда на просторной ярко-зеленой скамейке. Мягкий ветерок шевелил ее длинные русые волосы, солнце золотило руки, она снимала туфли и подтягивала ноги на скамейку (тогда еще гибкие, стройные); мимо проходившие американцы с ней здоровались, широко улыбаясь, и Лена думала, что все они улыбаются искренне. Жители Элизабета были все как на подбор рослые, статные, как породистые немцы, какие ей встречались во время путешествия по Шварцвальду, и это было забавно, потому что они в основном жили в маленьких ярких домиках, почти игрушечных, с ухоженными садами, которые своей образцовой аккуратностью только усиливали эффект игрушечности, отчего Леночке думалось, что и живут они тут словно понарошку (и сны ей снились в Элизабете странные – и после возвращения из Америки ей долго снилось, будто она все еще в Элизабете, спит в маленькой голубой комнатке русской аристократки и видит очередной сон).

Зоя стала чаще звонить по вечерам, присылала подозрительно ласковые письма. Она надвигалась как зима. С каждым днем она съедала все больше и больше времени. Такой «дружбы» прежде не было. Зоя все время ее куда-нибудь приглашала: в кино, театр, на Tarkovsky quartet в Братство Черноголовых… И всюду платила… Воли у Лены сопротивляться не было. В такие дни, расстройства и душевного смятения, совершают неосторожные поступки, принимают неверные решения, попадают в аварию или секту. Лена боялась, что какие-нибудь аферисты или цыгане, заметив ее состояние, прицепятся к ней, поэтому старалась ходить быстро, изображая целеустремленность. После похорон директора и развала «Вербы» неожиданно все сместилось, привычный маршрут и удобные графики сломались, Лена запуталась в кружевах будней, приходилось брать учеников и ездить из одного конца города в другой утром и вечером, убивая день в середине, от плохо пахнущего десятиклассника она бежала в фирму, где сидели важные зоркие женщины из российского посольства (жены посольских работников и секретарши), вечерами к ней домой приходили шестилетние близнецы, непоседливые, как Труляля и Траляля, утренний воскресный урок с двумя молодыми студентками, которые умудрялись учить английский, не отрываясь от своих смартфонов, рифмовался с вечерним уроком в среду у двух седых бизнесменов – эти хватались за мобильники, извинялись и, рыча «слушаю», с хрустом в суставах выползали из кабинета.

Лена думала, что, выйдя на пенсию, мать перестанет нагружать ее бессмысленными подробностями своей жизни, займется, как обещала, воспитанием внука, – напротив, теперь мать жаловалась на него вдвое больше и почти не занималась им («дети пошли не те», собственный внук в том числе).

Зоя настойчиво интересовалась у Лены, почему ее муж в Швеции.

– Надолго уехал? Что он там делает?

Раньше ей было все равно. Лена не знала, что ответить.

Что делает?

Ничего, продолжает быть собой. Ничего больше он делать не умеет.

Его письма сообщали так мало; он отдалился, ей казалось, будто он теперь жил на другом континенте; еще она поняла, что все эти десять лет выстраивала свой космос, преодолевая его хаотическую природу, и для ее личной гармонии он был необходим хотя бы в виде забытых платежек, грязных носков и потерянных билетов в театр.

Нет, все равно, не это ее беспокоило…

Может быть, псковские родственники. Они повели себя неожиданным образом, собираясь подать в суд на отца – им показалось, будто бы он выказывает претензии на бабушкину квартиру (вернее, часть ее). Подозрение было вызвано его неожиданным любопытством в отношении недвижимости в Псковской и Ленинградской областях. Лене пришлось написать восемнадцать электронных писем сводному брату отца (то бишь «дяде»), его жене и двоюродному брату, чтобы все расставить по полочкам: отец ни на что не претендует, он просто так стал разглядывать колонки с объявлениями о продаже квартир, цены его заинтересовали не потому, что он прикинул, за сколько можно было бы продать бабушкину квартиру (часть наследства, на которое он не претендует), это было праздное любопытство и не более того. Нет, он не собирался продавать свою таллинскую лачугу, в его планах не было перебираться в Россию (боже упаси!). Просто он выпил и занимался привычной для него ерундой – делал вид, будто вся эта ненужная информация, цены на машины, квартиры, дачи, земли, жутко его интересует. Все это только для пускания пыли в глаза. Он, несомненно, не имел никаких намерений. Тем более довести бабушку до сердечного приступа (в который Лена ни на секунду не поверила). Поэтому, дорогой Лев Алексеевич, не стоит так переживать. Передайте бабушке, чтоб поправлялась. И поскорее заберите свое заявление. Тяжба никому не нужна. Драма яйца выеденного не стоит. Через две недели после всех этих громыханий, которые доносились из-за границы, вызывая в отце ответные клокотания и приступы, она поговорила с бабушкой. Как ни в чем ни бывало старушка слала поклоны мужу, поцелуи своему правнуку и сухо добавляла: «А проказнику, сыну моему, отцу своему, передай, чтоб пить завязывал. Пьянка его доведет. Либо в гроб вгонит, либо в психушку, а то и в тюрягу». Успешно разрешив конфликтную ситуацию, которая, если бы не она, могла перерасти в многолетнюю тяжбу и кровную вражду, Лена почувствовала, словно какая-то ниточка, что связывала ее с родственниками, оборвалась, она отчетливо поняла: случись что, на этих людей она положиться не сможет.

Так или иначе, с каждым годом в Россию она ездила реже и реже. В Москве останавливалась либо у Дубровских, либо у Авроры. У Авроры чаще, чем у Дубровских, потому что Нателла Дубровская ваще-блин не понимает, как Аврора может ТАК жить, у нее же ваще блин полный бардак! всегда! В то время как сами Дубровские проживали в удушливом порядке. Каждый предмет стоял на своем месте – и это было не случайное место, а за предметом навечно закрепленное. У Нателлы расположение всех предметов находилось в голове, она могла в любую минуту сказать, что где находится, в ее квартире ничто не могло потеряться, но и не появлялось невзначай. Нателла сильно раздражалась, когда Лена выгружала из чемодана подарки – от себя и от ее мамы, Нателла смотрела на вещи и бормотала сквозь зубы: «А это зачем? Куда все это барахло ставить?» Каждый приезд в Москву начинался с этого, после чего они пили вино и Ната показывала, где они что-то подремонтировали или какие краны поменяли (водила по квартире: «А это новые щеточки из IKEА, прикинь какие, ваще, блин»). На всех посиделках она возвращалась к излюбленной теме: эпопее с коллективным обменом. Чтобы переехать в новую квартиру, Дубровским пришлось вовлечь группу лиц, желавших продать или обменять квартиры, а также представителей различных риелторских контор; всех координировала Нателла, обзванивала, со всеми договаривалась: «Потому что в Москве, пока сам в свои руки дело не возьмешь, оно может тянуться бесконечно!» Она даже своего мужа-бизнесмена укоряла за нерешительность, тот отмахивался: «Не хочу даже говорить об этом! – Потел, вспоминая, как вез на встречу со всеми этими незнакомыми людьми три миллиона в чемодане. – И это была не вся сумма, а первая половина. Не, с такой суммой в чемодане в пробках стоять – да ну, атас, инфаркт схлопотать можно. Кино, Гайдаю б не приснилось в страшном сне!» Все ради того, чтобы осуществился каприз Нателлы: жить в квартире с видом на Таможенный мост. Самым мучительным для Лены испытанием были набеги на магазины, которые Ната обязательно устраивала, когда к ней приезжали гости. Последний раз был «Ашан» с фантастическими скидками на абсолютно бесполезные горшочки, которые с хрустом трескались, когда их брали в руки. Лена привезла домой черепки и решила в Москве останавливаться у Авроры, потому что Авроре как бы нет до тебя дела вообще, есть ты или тебя нет, Авроре, казалось, было все равно, у нее была настолько большая квартира, что она запросто в ней терялась сама (ей понадобилось пять лет, чтобы запомнить, сколько в ней комнат: все-таки не три, а четыре). Ее содержит киприот, который появлялся раз в месяц, и вообще непонятно, был он плодом ее воображения или на самом деле появлялся; так или иначе было удобно, потому что Аврора беззаботно гуляла по своим комнатам до пяти утра, а потом спала до двух часов дня, завтракать она шла куда-нибудь на Тверскую, в «Чехов» или «Академию», и пока она так шла, заглядывая в магазины, притрагиваясь как в полусне к вещам, даже не глядя на цены, успевал наступить вечер, и тогда она принимала решение пойти в кафе «Пушкин», потому что ей самой непонятно: то ли она обедает, то ли ужинает, самое главное – не задумываться, человек должен жить так, как хочет, далеко не многие себе могут это позволить, вот именно поэтому Лена с удовольствием наблюдала за жизнью Авроры, думала о ней, пыталась представить себя на ее месте – она бы тоже так плыла по жизни, перетекая из одного дня в другой, как из аквариума в аквариум, не замечая людей, которые идут мимо и смотрят… они ведь смотрят, хочешь ты этого или нет… Иногда она сидела в кафе – в Берлине, Таллине или Риге, – пила кофе, смотрела на площадь или реку, читала ее письмо и думала о ней… она и восхищалась ею, и удивлялась: как Авроре удается так жить! Однажды Лена поняла, что гораздо приятней, не пытаясь анализировать, просто за ней наблюдать, вот как за этими облаками, за блеском солнца в Шпрее, за суетой на улице Бривибас… Лет десять Лена тайно восхищалась Авророй – она казалась ей человеком, который добивается всего, чего захочет, и – в отличие от Лены – знает, что ей в жизни нужно. Но совсем недавно Лена перестала думать о ней с восхищением. Это случилось, когда вспыхнули ужасные пожары, вся Москва была в дыму. Аврора, как и многие ее подруги (с которыми она перетекает из кафе «Пушкин» в «Жан-Жак», из «Жан-Жака» – в «Тверлюб», летит на «Сапсане» в Санкт-Петербург, оттуда плывет в Хельсинки, из Хельсинки в Стокгольм, из Стокгольма в Таллин), на месяц заперлась в гостинице-с-кондиционером. «И это было даже хорошо, мне во всяком случае пошло на пользу, – рассказывала она после, – там было все по расписанию, и меню было вегетарианское, и я даже похудела, так что я не против, если эти пожары каждое лето теперь будут». А у маминых сестер вся деревня сгорела, подумала Лена, вспомнив их коллективное большое и очень горькое письмо, в котором те жаловались, что после того, как выдали денежную компенсацию, мужья со своими друзьями, такими же горе-погорельцами, все деньги пропили, взяли ружья и ушли в лес палить друг в друга, и младшего брата, неженатого Сему, который за ними увязался, уговаривая это безобразие прекратить, в ногу подстрелили, пока донесли, гангрена началась, и по самое бедро ему ногу отняли…

Зоя сказала, что помещение для школы уже найдено: их общий знакомый Ступин сдавал в аренду несколько комнат, выкупленных в бывшем детском саду, под парикмахерскую, в которой и Леночка, и Зоя, и их мужья стриглись, теперь парикмахерши, поссорившись со Ступиным, переехали в салон красоты поближе к центру. Зоя предложила открыть свою школу в комнатах, где еще стоял дух лаков и одеколонов:

– Ни с кем делиться не надо… все решаем сами… в двух минутах от дома. – Сказала, что сделала себе кабинет и начала водить учеников, долго перебирала имена: – Всего шестнадцать человек… ты их всех знаешь… Я со всем этим одна не управлюсь… давай вместе! Этим должен заниматься не кто-то, кто не знает всей кухни, а мы сами – учителя. Мы сами это должны делать. А до тех пор, пока всякие бухгалтеры будут тобой командовать или чокнутые рериховцы директорствовать, у нас будет безденежье. Всех послать к черту и все сделать самим. Чтоб было четко! Я договорилась: можем снять целых пять кабинетов дополнительно… за смешные деньги…

– Зачем столько? – как во сне, Лена услышала свой голос.

– Сделаем группы для школьников и для малышей.

Мы?

В «Komeet», пока стояли в очереди в ожидании столика, Зоя сказала, что Ирвин выложил очень странные фотографии на своей страничке в ФБ, там он был с какими-то эвенками (где-то в Сибири, странное название местности), в юрте и возле юрты, с оленями, в компании какой-то женщины карликового роста:

– Похожа на инуитку, но может быть и эвенка. Кажется, он с ней живет. Вот человек, уже за шестьдесят, а всюду шатается как перекати-поле, всюду живет с какими-то женщинами. – Резко заговорила о Валентине: – Ну, наша Валька опять улетела в Оман. Хотя с этим англичанином у нее совсем ничего, но она, кажется, этим теперь даже довольна, потому что там все можно получить на каждом шагу, как это было у меня в Египте… – Лена даже вздрогнула, а Зоя как ни в чем не бывало рассказала, что когда они с Аэлитой и еще одной подругой ездили в Шарм-эш-Шейх, ее массажист трахнул во время сеанса: – Я и глазом моргнуть не успела. Никому не рассказывала. Было так стыдно, и самое интересное – внезапно. Я и не поняла, как это так получилось. Ну, не станешь же кричать? Понятно, сама дура. Тебя первую спросят: что ж ты вовремя не остановила? Это как китаянки делают – массаж ног, массаж ног, а потом смотришь, они уже и грудь и лицо массажируют и глазами в двадцать евро на тебя смотрят, а подходили – «массаж zehn euro, nur noch zehn euro». Палец в рот не клади. А потом неужели пожалуешься? Кому? Посмешище из себя делать? Нет уж. Но и носить в себе всё это тоже нельзя. С годами накапливается. Вот тебе первой…

А мне это к чему? – подумала Лена, глядя в ступоре на нее.

После этого внезапного признания как ни в чем ни бывало Зоя говорила обо всем по чуть-чуть, подводя Лену к мысли (как к мосту, по которому она должна перейти на другую сторону жизни), что ей пора принять решение: уйти оттуда, где она временно подрабатывает, перейти к ней, ни в коем случае не поддаваться на провокации Георгия (который всех специалистов перетягивает в свою школу), и самодовольно выпалила, что Боголепов уже согласился.

– Я знаю, что ты его с трудом терпишь. Он такой, – она закатила глаза и нараспев произнесла «сло-о-о-жный», – никогда не знаешь, что при нем говорить можно, а чего нельзя.

– Ну, точно знаю, что нельзя двадцать третьего февраля поздравлять…

– И Девятое мая – тоже пунктик. М-да, тип еще тот. Зато с ним будет намного солиднее. Мужчины нужны. Ты должна это понимать. Хотя бы затем, чтобы казалось, что у нас все надежно. Кстати, мой уже взялся там ламинат постелить, представляешь? Пришел, осмотрелся, говорит, что всегда ужасался полу в этой парикмахерской, Ступин – жмот, говорит. Ну, это понятно, и вдруг: давай ламинат положу… А я ему: тогда уж и стены с потолком покрась. Он: а что, и покрашу! В тот же вечер шкафчики вынес!

Лена сделала вид, будто удивилась, представила ее мужа. Он сильно сдал в последние годы, пожелтел и как-то болезненно осунулся, в нем угадывался старик, взгляд пугающе маниакальный. Лена подумала: «А кто из них мне менее неприятен: Боголепов или Семенов?..» И тут же своего мужа добавила к ним; все они были чем-то похожи, все были обозлены, в меру безрассудны и старели одинаково: блеск отчаяния в глазах; разница между этими мужчинами заключалась только в том, что один из них был ей мужем, его-то и приходилось терпеть больше остальных.

В душе Лена так и не вышла замуж, третьего марта 2005 года для нее ничего не изменилось, она так и не ощутила того, о чем говорили ее подруги, другие женщины, о чем читала в книгах. Как-то на работе – директор устраивал праздник (десятилетие фирмы) – ее спросили: «А ваш муж придет?» Лена осеклась: «Муж?..» – «Ну да, муж придет?» – Она не хотела его приглашать и соврала: «Он не может. Он очень занят».

Скоро десять лет как они вместе, ничего не изменилось: если ее спрашивали о нем, называли «мужем», ей хотелось переспросить: «Кто?»

Человек, который спал в одежде на кушетке с включенным светом и громко играющей музыкой; человек, про которого в газетах писали странные вещи, – ее муж?

Иногда она его не узнавала: приходит домой, а он гуляет в плаще по квартире, как вор, ест котлету, держит ее в руке, как яблоко, холодную, и ест, крошки отваливаются, падают на новый ковер, в другой руке – ее детская фотография. «Послушайте-ка, знаете что?» – говорит он, взглянув на нее как-то странно, так что в солнечном сплетении завязался узел нехорошего предчувствия. – «Что?» – «А вы случайно не были в одиннадцатом детском саде? У меня точно такая же фотография с елки за тысяча девятьсот семьдесят четвертый год». – «А разве мы это не установили еще до свадьбы?» – «Правда?» Он либо забывал, либо придуривался, а многим вещам он просто не придавал значения (никогда не знаешь, слушает он тебя или нет). Они жили в отстраненности (не на людях были на «вы», на людях преодолевали привычку, стараясь быть как все, на «ты», и даже подтрунивали друг над другом, изображая человеческие отношения, которые заменяла искусственность, как только оставались вдвоем), редко смотрели в глаза, редко звонили – предпочитали эсэмэс и имейлы.

Она думает о нем: человек, который не хочет взрослеть, пишет странные письма и носит цветные пляжные рубахи круглый год (ладно в Испании на пляж пойти, но тащить этот хлам домой, а потом ходить зимой в Эстонии по городу – идешь с ним и знаешь – у него под джемпером эта идиотская пляжная рубаха, иногда воротничок выглядывал, и ей делалось за него неловко), панамы, тюбетейки, кепки; человек, который живет в их квартире, как тень: одной половиной в своем измерении – никогда не знаешь, что у него на уме. С ним ни о чем невозможно договориться, он все забывает, слушает тебя одним ухом, соскальзывая в свое беспамятство, а потом с невинным изумлением: «Как?! …а я забыл», – и ты разводишь руками и прощаешь ему в тысячный раз, но ведь хочется разрыдаться: «Ну сколько можно!» Начнет стирку в ванной, а потом бросит, стоит, как цапля, с книгой в руке, забыв обо всем на свете, побеспокоить страшно, и ей приходилось за него достирывать, доваривать супы, выключать им забытые утюги. Он может не прийти домой ночевать, а потом окажется, что он в Хельсинки на каком-то концерте. Иногда исчезает, забыв мобильный телефон, и все, о чем с ним договаривались, катится к черту, или неслышно плавает из комнаты в комнату, оставляя повсюду блокноты, кружки, карандаши, ручки, скрепки, на стены клеит цветные напоминания (отлепившись, они падают – если бы не Лена, они так и валялись бы годами), выгребая из-за шкафа кучи бумаг, она не знает, можно их взять и просто выбросить или нет. Однажды заткнула какими-то пожелтевшими бумагами окно на балконе, чтобы не стучало – и так уже стекло треснуло, а оказалось, что это старая машинописная рукопись. «Слоники, – говорит и тихо улыбается: – Повесть… в девяностые писал… жалко выбрасывать». Она себя почувствовала виноватой и разозлилась: «Так почему в папочку не положить? Повесть свою… Если она так дорога?.. Откуда мне знать, что там за бумажки старые валяются?»

Она не хотела с Зоей говорить об этом странном человеке, с которым ее угораздило жить последние десять лет (тревожнее всего было получать подарки без повода), но та настаивала:

– А что, если твоего тоже привлечь, а?

– В каком смысле? – Лена посмотрела ей твердо в глаза, большие ясные и словно наивные.

Привлечь. Ох, плохо она его знает.

Лена представила, как ее муж начинает трястись изнутри от хохота, и на его лице медленно появляется улыбка, а затем вырывается издевательский смех, который многих доводил до бешенства.

– Он мог бы взять на себя скандинавские языки, ведь он говорит на них, мог бы преподавать базовые шведский, датский…

Лена не удержалась:

– Ты думаешь, он станет преподавать?!

– Почему нет? Он же преподавал раньше… даже в школе…

– Нет, он сказал, что «завязал с работой», он больше не раб и тому подобное…

– Чепуха! Ему понравится у нас! Вот увидишь!

Какая! Внезапно Лене страшно захотелось, чтобы он сам ей все высказал (в своем непереносимом стиле), чтобы она услышала (наглая морда, прет и прет, только настоять на своем, сейчас получит).

– А знаешь, давай я ему позвоню, скажу, что ты хочешь с ним поговорить, и ты сама ему все объяснишь…

К ее удивлению Зоя оживилась:

– Давай! Это хорошая мысль. Только не здесь и не сейчас. Так, дай мне его номер. Потом, позвони ему, предупреди, что я ему позвоню. Только не говори зачем. Я сама. Просто предупреди, что это важно, что мне надо с ним поговорить, что это его может заинтересовать… Да, спроси, когда ему удобно. Я хочу с ним говорить так, чтобы его ничто не отвлекало. Вот увидишь, я затащу его к нам!

…затащу! К нам???

Что с ней случилось? Откуда в ней этот тон? Эта решительность? К нам. У нас. Мы. Когда с ней это произошло? Прежде Зоя такой не была. Или скрывала? Или так быстро ее изменили комнаты бывшей парикмахерской в детском саду, где теперь она дает уроки дюжине дур из Ласнамяги, которые надеются подцепить иностранца? Наверное, расхаживает там по «кабинетам», воображает себя директором. Эхо собственных шагов придает ей важности. Скорей всего, она меня и других туда тянет затем, чтобы нами командовать. Одной скучно, и даже не в этом дело. Рано или поздно она наберет учителей – старушек с дипломами МГИМО и ТГУ, – но ей хочется руководить теми, с кем когда-то бок о бок в одной школе работала: человек растет не только в собственных глазах.

Да, все мы будем работать, а она прибыль подсчитывать. Директриса. Будет рекламы придумывать, тестировать людей, набирать группы, часы записывать, заниматься бухгалтерией. Ну да, конечно! Она же и курсы прошла! Как же они назывались? Бухгалтерия малого предприятия? Что-то такое. Ну, ты смотри, готовилась. Вот так Зойка!

Ее называли «Американкой», хотя она ни разу не была в Америке; у нее превосходный английский – никакого акцента (и как это ей удалось?). Мужчинам нравилась (и они ей нравились: если в школе появлялся высокий молодой человек или импозантный мужчина до пятидесяти, она включала сложную систему мимикрии, меняясь, как хамелеон, – напускала таинственности, щурила глаза, говорила с глубокими грудными нотками, жесты ее становились томные, медленные, а улыбка снисходительной; может быть, она этого сама не замечала – это могло происходить рефлекторно); некоторые до сих пор западают – и одинокие, и женатые, и молодые, и в возрасте (как правило, их объединяла одна черта: внутренняя робость, готовность преклоняться перед сильной женщиной) – приходят, учатся, теряют рассудок, ходят, ходят, безуспешно учат язык, тайно страдают, пока что-нибудь не отрезвит их, какой-нибудь случай, какой-нибудь рыбный заводик в Ирландии или рейс в Аргентину, что-нибудь где-нибудь на каких-нибудь островах, или потеряют надежду и исчезнут… измученные, полысевшие, с миной унижения, сгорбленные от бессонницы и хронического простатита, они передвигались по коридорам школы на полусогнутых, в их душах, похожих на портмоне, было десятка два подобных романов – учительницы, парикмахерши, теллерши в банках, зубные врачи и кассирши супермаркетов, – Зое это все равно льстило. Она даже здоровалась с ними в городе, а потом шептала мужу: «Видел этого?» – «Какого? Лысого хорьковатого?» – «Да». – «Ну?» – «Он дарил мне цветы на каждый урок и приглашал в кафе». – «Что же ты не пошла?» – сухо спрашивал Семенов. «Кто тебе сказал, что не пошла?» – отвечала насмешливо она (зубки, ямочки, острая бровь и блеск в глазах).

В девяностые она носила высокие сапоги и короткие юбки. Могла закинуть ноги на стол и читать ученикам что-нибудь, наслаждаясь собственным превосходством. Про нее говорили: «отвязная баба», «шикарная телка», «американская штучка» (ходили легенды, будто она долго училась в Америке). Директор подвозил ее домой. Совсем потерял голову: ему тогда было пятьдесят, и тут она – молоденькая, каштановые вьющиеся волосы, голубые глаза, мордочка лисья, высокая грудь, длинные ноги, задиристый задок, гибкая поясница, аэробика, йога, пробежки по выходным в парке. Красавица. У него руки начинали трястись, когда он ее видел. В двухтысячные она перешла на туники и летние воздушные платья с воланами или открытыми плечами. После рождения второго ребенка резко все забросила, потускнела и стала полнеть. Длинные пиджаки, костюмы. Закудахтала: «Надо за себя браться. Эстроген. Кортизол. Чем больше набираешь, тем быстрее жир растет. Скоро сорок. Совсем будет поздно. Хоть какие-то формы сохранить. Еще говорят, вакуумный массаж банками помогает… Не стану же я пластику делать…»

Сколько ей? Тридцать семь или тридцать восемь? Первого ребенка родила на третьем курсе. В таллинский пед поступила сразу после школы (окончила тоже двадцать шестую, но по школе ее не помню). Может, еще тридцать семь. Алексей Викторович ее любил (никто не знал, было ли на самом деле между ними что-то), приносил ей цветы, делал подарки… Даже предлагал поехать в Испанию! Она говорила Лене: «Мне его жалко… он сильно страдает».

Не плакала ни на похоронах, ни на поминках; Лена ее случайно в туалете в слезах подловила: «Никому не говори», – и выскочила. Несколько дней не появлялась.

Нет, Лена не хотела с ней работать. Из-за ее характера. С ней что-то не так. Она будто видит только то, что перед носом, а по сторонам ничего не замечает. Говорит тоже прямолинейно, рубит сплеча, сказала как отрезала.

«Сколько вам лет? Зачем вам английский? Работать за границей или замуж?..»

«Транскрипция? Какая транскрипция? Это советская школа – пустая трата времени…»

«Сколько лет вашему ребенку? Ничего сказать не может? Они в этом возрасте и не говорят, тем более с родителями…»

«Буквы писать? Не смешите меня – кто в современном мире пишет? Пусть приходит с лаптопом! Лучше пусть учит английский, чем шатается по улицам, лоботряс…»

И людям это нравится – чтобы с ними так резко говорили; все четко, все ясно: «Тридцать пять евро в месяц за ребенка, родитель получает скидку до пятидесяти. Два ребенка – двадцать пять, родитель – сорок. Два раза в неделю. Заниматься чаще в наше перегруженное информацией время просто нет смысла!»

Они подчиняются, раскрывают кошельки – только наличные, всех устраивает, приходят сами и присылают детей.

– Я одна не справляюсь. Мне нужен секретарь. Я не могу разорваться. Думай скорей!

Когда Зое нужно было, чтоб ее подменили, она всех изводила, с ней должны были считаться и идти на подмену, а когда к ней обращались с просьбой, никому не помогала.

И вкус дурной, и такта никакого. Водит просто безобразно. С ней страшно ездить. Иногда Зоя не включала поворотники, и когда Лена заметила ей, та рассмеялась и сказала: «Да зачем? Никого рядом нету. Зачем показывать? Для кого? Странная ты…» (Лена давно заметила, что дурной тон и плохое вождение как-то связаны.)

Дома у них всегда беспорядок, грязно. Ругает дочку: носит неглаженное, сапожки нечищенные, в тетрадках полный бардак. Так ведь вся в мать!

Пусть позвонит. Посмотрим, что он ей ответит.

Дала номер. Зоя поблагодарила, записала, перевела разговор (намеренно явно):

– А ты со своим малышом уже говоришь по-английски? Нет? А зря… Хотя как сказать… Когда я начинала с Элькой, ей было четыре, и она все время просила: говори, как я, не хочу как ты, – а я все равно продолжала и вот, на свою голову научила, она теперь говорит раз в десять свободней, чем я. И дело не в том, что я такая дура, и не могу, как она, просто она свободней меня внутри, и она все время в чатах и с кем-нибудь на скайпе. Ну, ты же знаешь, как к ним все это быстро пристает, язык же липнет. Она в английском как рыба в воде, так же как и в своем времени, понимаешь? Это даже не психолингвистика. Это что-то хуже – хуже для нас, конечно. Это то, о чем говорил Ирвин, помнишь? Промышленная революция: новые технологии – новое мышление. Только тогда дети по шестнадцать часов простаивали за станком, а теперь они в планшетках, в соцсетях, в смартфонах… Это уже не тот английский, что мы когда-то учили, совсем не тот, тут какой-то новый суржик нарождается, язык нового времени. Нам уже не понять. Мы старомодны, мы отстали. Я, знаешь, иногда себя ощущаю так же, как те старые училки, с которыми мы начинали в «Вербе», помнишь, какие они были беспомощные? Помнишь, как путались в компьютерных программах, как просили с фотика перенести в «Пиказу» и не врубались, как пользоваться флешкой? А с каким ужасным акцентом они говорили и как смотрели на нас? Теперь я себя чувствую так же… не совсем, но почти… Мы уже никогда не станем частью этого времени – мы будем только отставать…

(Аэлита обнаружила, что английский помогает преодолеть иерархию в семье, она чувствовала, что ее английский каким-то сказочным образом устраняет возрастные рамки, и старалась говорить с немыслимой для матери изощренностью; Зоя понимала, что дочь наслаждается своим превосходством, и злилась, но чаще обижалась.)

– Такая вредная стала, курит, ругается матом, сидит с таким видом: я бы вас точно всех перестреляла. Или лежит целый день, в блокнот пишет. Еще появилась новая дурацкая привычка: уткнуться в смартфон, когда с ней разговаривают…

– С этим ничего не поделаешь.

– Ладно, – сказала Зоя, с мстительностью копая пирожное, – посмотрим. Я и ее втяну.

– Да?

– А что, пусть попробует. Нечего просто так языком молоть. Молодая, симпатичная, выглядит на все двадцать. Почему нет?.. Детей любит – пусть малышней займется!

Как она просто это сказала!

Я не обязана обо всем этом думать.

Лена устала.

Надо идти. Чужие люди. В том-то и дело: чужие люди.

Она встала. Голова закружилась. Она сделала глубокий вдох и пошла… Мимо пруда, цветов. По тропинке. Все вокруг как в тумане. Солнечный свет дразнит глаза. Тень подъедает предметы (чем ярче свет, тем жирнее тень). Листья шуршат под ногами. А ветер набегает уже пронизывающий, по-настоящему осенний. Высокие каштаны неслышно поводят ветвями, будто подгоняя.

Год выдался ужасный, Лена. Он истощил всех нас и еще не раз нам аукнется (история не простит). И ты, и я, мы все – устали, черт возьми. Нужна передышка. А откуда ей взяться? Все время расписано по дням недели, оно все ушло в календарь, за пределы этой клетки не выйти, и в каждой – позорная война, смерти, кровь, дым, стыд. Огромная машина, которая давит людей. И ты ничего с этим не можешь сделать, как не можешь остановить каток. Бессилие. Стоит задуматься, как тебя повязала усталость, сплела паутину, напустила дурману, и ты, как в коконе, ждешь чего-то: очередной гадости, каких-нибудь жутких событий, убийства или покушения на убийство, перепалки между министрами, грозовых вестей с Востока…

Весь сентябрь Лена отправляла ребенка к родителям (или в детский сад), запиралась на все замки и, укрывшись пледом, лежала на кушетке в маленькой комнатке с дверью на лоджию (если было тепло, она дверь приоткрывала), слушала, как надоедливая кошка (он ее подобрал на улице, принес домой, грязную, больную, и бросил) царапает дверь, мяукает, но Лена ее не впустит, ни за что, пусть сидит там, Лена никого не хочет видеть.

Последние пять лет Лена жила очень замкнуто. В отличие от подруг и знакомых она не стремилась как-либо сообщать миру о своем существовании, не старалась прославиться, расширить круг знакомств – наоборот, все реже встречалась с теми, кого знала, чувствуя, будто между ней и людьми образовалась дистанция, и с годами эта дистанция росла, точно Лену уносило на льдине. Она не любила социальные сети, вечеринки, сплетни, фуршеты, не умела хвастаться, не любила рассказывать о себе, фотографировать и показывать свои снимки (она все больше и больше смущалась, когда видела себя на фотографиях, чувствуя отстранение от этой полнеющей особы с усталым взглядом. «Это не я, – думала она, глядя на свои фотографии. – Разве это я? Нет, это уже не я».). В то время как все ее знакомые хотели что-то собой представлять, занимать какое-то положение в обществе и на всех фотографиях казались либо жутко крутыми, либо до безобразия счастливыми. Глядя на них, Лене казалось, что она упустила свое счастье, не успела к окошечку, где выдавали направление к врачу, который мог бы ей объяснить, как следует строить свою жизнь. Почти все ее знакомые сумели кем-то стать, про них говорили прогрессивная интеллигенция. Что такое «прогрессивная интеллигенция», Лена представляла с трудом. Ей снисходительно объясняли: ну, это просто… во-первых, классическое образование в анамнезе; во-вторых, академический бэкграунд; в-третьих, умение фильтровать и ретранслировать альтернативные источники информации, желательно на нескольких иностранных языках, и в-четвертых, ты что-то вроде пассионарной оппозиции, то есть ты «против» – все равно кого, потому что, когда ты против кого-то, должны быть и те, кто против тебя, без этого последнего аспекта ты не можешь стать прогрессивной. Для этого в социальной сети заводился аккаунт, который свидетельствовал о том, что его обладатель holder был против, имел врагов и сторонников, появлялся там-то и там-то, сказал то-то и то-то, думает или не согласен, прочитал-осмыслил, сделал вывод, находится в состоянии, выражает согласие с, зашарен среди, то есть прогрессивная особа неизбежно ведет активное существование, прогрессивная особа посещает концерты и выставки, театры и кинотеатры, носит то-то, закусывает тем-то, представителя интеллигенции видят на всевозможных мероприятиях, в компании с, на фоне и в интерьере, account holder чуть ли не ежедневно о чем-нибудь вещает, используя утвержденный определенным кругом лексикон, докладывает, негодует, доводит до сведения. Люди вокруг Лены хотели быть кем-то, на что-то претендовали, имели амбиции, считали, что их должны замечать, должны ими восхищаться, их мнение чего-то стоит, они достойны, имеют вес или хотя бы умеют производить впечатление, будто что-то значат, знают или могли бы знать, или их мнение могло бы что-то значить, если б не гребаные эстонцы/правительство/бюрократы/жиды (список уходит в бесконечность), они могли бы на кого нужно повлиять при условии (еще список), спросили бы их вовремя, мир был бы другим. Самое интересное, что это стремление выделиться делало их схожими, – единообразие, которым люди пропитываются в любые времена, и принято называть современностью – она сопровождает людей, как ржавчина металл, во все века.

Лена была не такой. Когда она лежала под пледом, слушая, как шуршат ветви деревьев за окном, как едут и едут упрямые машины, царапает дверь кошка, требуя, чтоб ее впустили, как стучит сосед наверху (устроил мастерскую игрушек и теперь, отказываясь сдаваться, каждый божий день, не зная праздников и выходных, скреб, стучал, пилил и сверлил до конца дня, время от времени воняя лаком, клеем, табаком), она думала о том, что запасы ее здоровья, сил, психической выносливости (на чем держится иммунитет) на исходе (как долго она сможет бороться за жалкие четыреста евро в месяц, выцарапывая учеников?), а ребенку только пять…

Еще через пять лет мне будет пятьдесят, ему только десять, а мне уже сегодня трудно объяснить ему, почему некрасиво говорить «убиться» и «блин» и чем отличаются родители мальчика, который эти слова произносит, от нас: они себя считают «непростыми» и «не последними людьми в Ласнамяэ», где они, конечно, «случайно и временно».

Она злилась на мужа, который никогда толком нигде не работал, но тоже порядочно износился и продолжает гробить свои нервы бесполезными поездками.

Кто позаботится о ребенке, если вдруг оба они, сломавшись на одном из поворотов, не смогут тянуть эту жизнь дальше? Что будет с ним?

От мысли о ребенке ее охватывал сначала животный страх, а потом – стыд за то, что она (думая о будущем в прошлом) не смогла позаботиться о мальчике. Она его предала – в будущем: когда ему понадобится ее помощь, ничего, кроме усталости, которая одолевает уже теперь, от Лены не останется – что это, как не предательство? Даже если она израсходует последние запасы на него, этих сил все равно не хватит, чтобы подготовить мальчика хотя бы к десятой доле тех разочарований, которые ему неизбежно предстоит испытать.

Лена старалась не включать телевизор, не читать газет, потому что последние два года смотрела на жизнь не только своими глазами, но и глазами ребенка; его светлые наивные глаза, его смех, его голос – все это было с ней каждое мгновенье, и это терзало душу, потому что она себя чувствовала абсолютно неспособной отсрочить тот день, когда он, сталкиваясь с повседневным кретинизмом, переполняющим окружающий мир, неизбежно придет к тем умозаключениям, к которым человек рано или поздно приходит. Она знала, что превращение неизбежно, он станет другим, не таким, каким она хотела бы его видеть; он будет огрызаться, ругаться с отцом, кого-нибудь троллить в фейсбуке, жевать попкорн в кинотеатре.

Если бы она могла как-нибудь оградить его хотя бы от идиотов в школе – они уже стояли за дверью, бегали за окном с воплями (представить своего мальчика с ними было пыткой), от политиков с их апокалиптическими кампаниями, от воинской повинности, от безработицы, от ядовитых газов, от вирусов, от девочек, которые хуже войны, чумы, сумы и тюрьмы, от таких бессердечных и циничных, как дочь Зои, о которой она говорила: «Хочет из дома уйти… to live on her own! Ну, что ж, чем раньше это случится, тем лучше. Пусть узнает, что это такое – жизнь. Но я ей не дам бросить школу. Пусть только попробует».

Вот поэтому она и уходит, думала Лена, поэтому и бессердечна… поэтому и будет топтать и кусать каждого, кто подвернется… злоба порождает злобу… так оно и идет… так и идет…

В ее воображении возникла змея, которая ползла, ползла, подбиралась к ее мальчику…

4

Надоело курить тайком. Эта лоджия меня раздражает. Кота, что ли, завести? Он бы тут сидел, а я курила.

* * *

Их кот по ночам пил воду из стаканов. Однажды он опрокинул ее чашку. Все спали. Только Аэлита проснулась, пошла на кухню, нигде не включая свет. Посеребренная лунным светом черная шерсть его выдавала. Он был как из металла. Сидел на столе и лакал воду из маминой кружки, а моя кружка была разбита на полу, и я даже не заметила, что порезала ногу. Крови было много, ненормально много. Отец испугался, а мама нет. Она ворчала, обрабатывала рану водкой, приговаривая, чтоб не смела хныкать.

Кот был старый и добрый, он забрел к ним с улицы… Как-то зимним вечером, когда ей было семь лет, во всем квартале погас свет, и пока Семенов ходил, выяснял, в чем дело, сталкивался с соседями по подъезду, выбегал на улицу, чтобы встретить Аэлиту из школы, к ним в квартиру, воспользовавшись суматохой и тем, что домофон перестал работать и дверь просто поставили распахнутой на крючок, закрался черный, как сама ночь, кот… это было неожиданно и сказочно (когда свет включился, кот сидел в ее кухонном креслице и смотрел на всех большими зелеными глазами), ни у кого не поднялась рука его выгнать. Аэлита долго ждала от него каких-нибудь чудес и превращений, но ничего, кроме ночных вылазок на кухню, он не делал; провоцируя его на большее, она оставляла воду в неудобных узких сосудах, в которые он просунул бы голову только в том случае, если бы уменьшился (по волшебству), приоткрывала дверцы шкафчиков, надеясь, что он станет изучать их содержимое, увлечется, примет лекарство или, примерив одежду отца, станет человеком. Разумеется, ничего такого не случилось.

Аэлита с раннего детства плохо спала; проснувшись ночью, могла подолгу лежать и слушать ночные звуки; иногда она выбиралась на кухню, садилась в свое «важное кресло», в котором она была похожа на «атаманшу разбойников», как говорил отец, она забрасывала ноги («кости», говорила мать) на узкий табурет отца (сухой и узкоплечий, он всегда любил узкую мебель, на барном стуле он походил на вопросительный знак) и полулежала так в задумчивости (особенно когда за окном шел снег, слегка шурша, его тени ползли по стенам, и ей казалось, что она летит в невесомости), пока не засыпала. «Ну вот, опять наша сомнамбула спала на кухне, – говорила Зоя, найдя ее утром. – Семенов, отнеси дочу в кроватку».

Кота прозвали Бегемотом, что было естественно (любимая книга Зои «Мастер и Маргарита», правда, читала она мало, последней книгой была Veronica Decides to Die, неизвестно в каком году, – что было между ними, не помнил даже Семенов; ах да, учебные тексты – рассказы О’Генри и Роалда Даля, адаптированные для advanced). У Бегемота был покладистый характер, давал себя гладить, не надоедал мяуканьем; проголодавшись, ничего не требовал, а садился в каком-нибудь неудобном для всех месте и сидел упрямо, мозолил глаз, как ненужная запятая, пока не догадаются насыпать корма. Семенов имел обыкновение разговаривать с ним по-эстонски, шутливо упрекая кота в незнании эстонского: «Молчишь? Так и не потрудился выучить государственный язык, иждивенец. Бесплатно проживаешь тут, получаешь корм, а язык не учишь, к культуре не приобщаешься. Для кого курсы ведут? Для кого интеграционная программа работает? Для таких, как ты! А ты ничего не делаешь!»

Три года назад Бегемот, таинственным образом исчезнув из запертой квартиры, был найден мертвым в гараже коллекционера милитаристской символики времен Второй мировой; как он попал туда (три автобусные остановки от дома Семеновых), никто не знал; о самом коте узнали случайно: отец Зои ставил машину в соседнем боксе, услышал громкий разговор мужиков – один возмущался: «Видали, мне подбросили дохлую кошку», – и показывал на кота. Старик сразу признал Бегемета по розовому ошейнику. «Так то ж наш! – воскликнул он. – Ой, внучка плакать будет!» Ему советовали не говорить, но старик не согласился: «Совесть заест». Похоронили под елкой в саду (с устного разрешения сильно пьющего председателя товарищества). Аэлита плакала несколько дней.

Особенно она тосковала по нему весной и летом: в теплые дни кот любил сидеть в лоджии у окошка среди цветов. Иногда она чувствовала его призрачное присутствие. Придумала, будто кот вернулся в человеческом обличье: превратился в женщину из дома напротив, которая чем-то (черный ежик, кошачья повадка, безразличный желтый взгляд) напоминала его.

* * *

Каждый день вижу эту сорокалетнюю в слиме. У нее идеальная фигура. Проблема в коленях, слишком острые, и локти. Это не исправить, сколько ни бегай. Бегает каждый день. Она уже вся высохла, точно как наш Бегемот был в последние два года. Лицо морщинистое. В свои сорок на все пятьдесят выглядит. Ходит она смешно. Одевается по-дурацки. С прибабахом. Особенно летом, эти идиотские банданы. Короткая стрижка. Интересно, кем она работает. В офисе, наверное, каком-то. Вместе в город ездим: 67, 68. Сходит на Гонзиори. А куда идет, непонятно. Все-таки она молодец. В сорок лет так упорно бегать и ходить с таким независимым видом. Идет и ни на кого не смотрит. Кот, который гуляет сам по себе. Да, она молодец. Это круто. Сказать бы ей это как-то. И еще сказать, что она – мой кот. Безумно здорово было бы.

* * *

Если бы Аэлита писала, она бы писала о прохожих, на которых боялась смотреть в упор, и даже в солнечных очках – носила круглый год, бросала на встречных молниеносные взгляды, и этих вороватых взглядов ей хватало, чтобы рассмотреть людей, увидеть их бедность или самодовольство, одиночество или глупость; она бы писала о том, как они идут по городу ей навстречу, подобно волнам, пьянят, кружат голову, переполняют тошнотворными запахами, пугают морщинами, вызывают в ней возмущение безвкусными нарядами, заставляют задуматься, прислушаться к себе: посреди городского шума сердца не слышно, но это не значит, что оно молчит, не бьется, оно не молчит, знайте, люди, знайте, мое сердце не молчит, оно бьется, и вы, безразличные, и вы, скучные, заставляете его биться сильней, может быть, оно бьется только потому, что есть вы; она бы писала о взглядах, которые ловила на себе, о глазах, в которых читала отчаяние и панику, насмешку и похоть, злобу, остервенение, усталость, нежность, надежду, боль, страх, веру, мольбу и желание обмануться; она бы писала о губах, которые манили и отпугивали, вызывали жажду и боязнь, напоминали о ночных кошмарах и ввергали в сладостное стремление с ними слиться; она бы описывала волны эмоций, которые, нахлынув на нее, взамен оставляли жажду небывалых впечатлений, она бы увековечила свои чувства, если бы доверяла словам, она бы написала о своих прогулках по Марьямяги, о своем внутреннем заточении, о той пульсирующей пустоте, которая сосет изнутри, когда все умолкает и ты не знаешь, как себя выразить, куда пойти, потому что все кажется тебе одинаково скучным и бессмысленным, ты пытаешься говорить с другом, но он, болван, не понимает, а когда вдруг тебе кажется, что ты сейчас сможешь вспомнить что-то важное, ты открываешь рот, а слов нет, потому что ты не помнишь, что вспомнила, и если отец спрашивает что-нибудь, ты молчишь, и мать смеется, говорит какую-нибудь насмешливую гадость, вроде Аэлита сегодня в растерянности, и понятно же, что она надо мной издевается и наслаждается тем, что она такая важная, а я такая дура, а сама просто не понимает, что я не знаю, что со мной, и даже если бы она захотела узнать, что это за внутреннее онемение и внутренняя глухота, с бульканьем гейзеров на самом дне, я бы не смогла ей объяснить, потому что в такие часы у меня нет слов, моя голова опустошена сквозняком, который, не прекращаясь ни на секунду, выветривает из меня ощущение, что я – целостна, что я – личность, что я – человек и вообще, что я – это что-то такое что можно потрогать потому что даже тело в такие дни как будто и не принадлежит мне его словно бы мне дали поносить и в любую минуту мне позвонит хозяин и скажет пора возвращать поносила и хватит и тут ты начинаешь фриковать конкретно потому что чем это все попахивает ты можешь только догадываться а в лучшем случае ну что блин Палдиски манте вот что это и кому об этом скажешь что идти к гребаному психологу ага я знаю этих психологов была в нашей школе одна психологиня так после разговора с ней делалось просто тошно потому что у нее в голове там все просто ты блин просто пубертатная идиотка у которой чешется или бутон не созрел гормоны играют и весь разговор но я-то понимаю, что это не то, я же слышу, какая восхитительная тишина поднимается из самого корешка моей сути, какая таинственная мелодия струится сквозь мое существо, и я словно наливаюсь внутренним магическим светом, от которого у меня все трепещет внутри, будто взвиваются и щебечут стаи птиц, роняя перья, из которых распускаются невообразимой красоты цветы, выпускают из переливающихся золотом и серебром бутонов жужжащих разноцветных пчел, и они уносят меня на крыльях к туманным ложбинам росистых полей у самого края земли, откуда доносится тяжелое, как бесконечность, дыхание океана; если бы она доверяла словам, она бы написала о том, как пугают с рокотом летящие роликовые коньки или бесшумно вылетающий из-за поворота велосипедист, и со змеиным шипением проносится мимо, оставляя ей в памяти суровые складки у губ и облегающий мускулистое тело яркий костюм; если бы она рисовала, то нарисовала бы город таким, каким она его видела со смотровой площадки Мяэ – сонно нежащимся в летней утренней дымке; она бы фотографировала, но боялась и спрашивала себя: «Как они фотографируют людей? Незнакомых? Первых встречных? Как не боятся?» Она пробовала, доставала телефончик, притворившись, что копается в нем, пыталась сфотографировать женщину, которая вытирала ребенку салфеткой лицо, безжалостно матерясь, и девочка лет трех плакала, с губ текло зеленовато-розовое мороженое, оно мешалось со слезами, цветные ручейки ползли по шее, она пыталась их сфотографировать, но у нее ничего не получилось, она поймала агрессивный взгляд мамаши и отвернулась, ее сердце колотилось.

Аэлита любила поздним вечером пробраться на стройку, залезть в недостроенное здание или отыскать в интернете сайт какой-нибудь развивающейся фирмы или компании, который находился в процессе развития (under construction), и засидеться глубоко за полночь, рассматривая его как руины. Она мечтала стать археологом, антропологом, геологом, все равно кем, лишь бы путешествовать, на поезде в Китай, на самолете над Африкой, по размытым паводком российским дорогам, в битком набитом автобусе без стекол по Индии, в легкой лодочке по бурлящей реке, все равно как, главное – двигаться куда-нибудь. Прогуливая школу, она подолгу сидела на автовокзале в зале ожидания, рылась в планшетнике или смартфоне, то и дело бросая взгляд на табло расписания, точно в ожидании автобуса; прикрепив к папке лист бумаги с каким-нибудь именем, она гуляла по холлу аэропорта, делая вид, будто кого-то встречает (на самом деле приманивая свое путешествие).

Она бродила по Таллину, находила странные улочки, сидела в подвальных пабах и кафе, исследовала незнакомые маршруты автобусов и троллейбусов, воображала себя системой видеонаблюдения, которая изо дня в день фиксирует все, что происходит в городе.

Иногда ей казалось, что она знает людей очень давно – они живут так, будто тысяча лет за плечами и пора закругляться, устали жить дальше, устали от однообразия; не конкретные жильцы дома напротив, но сам вид – homo erectus – двуногое, двурукое, башковитое существо с языком без костей и взглядом таким ядовитым, что позавидует любая змея, – изжил себя, исчерпал вложенное намерение и стремится к быстрому самоистреблению.

Несколько раз она делилась своими мыслями с отцом (насколько получалось высказаться), он внимательно слушал и говорил: «Ты просто пока что не встретила тех людей, которые тебе нужны, верных людей». – Она верила ему, его слова утешали, но ненадолго.

* * *

Чем старше становилась дочь, тем больше Семенов пугался ее; думая о ней, он вспоминал свою жену в молодости, искал сходство и не находил. Когда они познакомились, ей было восемнадцать, и Семенов, чувствуя неловкость, оттого что намного старше Зои, заходил к ней в компании с ее друзьями. Тогда она жила в старом деревянном доме на Вана-Каламая, она была другой: читала стихи, у нее был магнитофон и кассеты с любимыми группами, в старом польском шкафу стояли за стеклом фарфоровые фигурки японок, которые она собирала; она вырезала из журналов актеров и клеила их на стенку возле кровати. Ее родители были относительно молоды, часто уезжали на дачу, и тогда она устраивала вечеринку… Однажды она пригласила его одного; он принес бутылку белого вина, коробочку шоколада с ликером Anthon Berg (подарок одного из родителей его учеников в школе) и пачку ментоловых сигарет More… Старый диван, свечи… Она вдруг положила руку на его плечо, и он одеревенел, губы стали как резиновые, ничего не чувствовал, только задыхался, и сердце торопилось устать, стыдился себя, ему тридцать, ей девятнадцать; стеснительный, он никогда не решился бы, пришлось действовать ей. Он изучал ее комнату, пытаясь разгадать Зою: как она тут жила с самого детства, как томилась в этих стенах, пугалась тени занавески, поскрипывающих половиц (в старых домах все живое), взрослела, изгибалась по ночам. Он бродил по улицам старого района, представляя, как она гуляла в этих садах, познавала мир и себя, ходила к морю, в Старый город, играла в ручной мяч, боролась со скукой, записывала сны, приводила в подъезд мальчиков, доводила их, заставляла страдать…

Она приезжала ко мне, мы запирались у меня в комнате, смотрели Quantum Leap и Twin Peaks по YLE2 – ни одной серии не досмотрели, столько в нас было страсти… И куда она делась? Выветрилась? Может быть, в тебе еще есть страсть, но я – бесполое холодное существо, даже не животное, а бродячий камень.

У ее отца был ИЖ «каблук», они ездили на нем в Палангу и Шауляй, на Куршскую косу… на Чудское… в Россию… Она здорово смотрелась в джинсах: талия, попка, длинные волосы вдоль гибкой спины… На высоких каблуках она казалась моделью. В России ее принимали за иностранку, ей это нравилось, конечно. Скорей всего, поэтому не любила свое имя, говорила, что хотела бы какое-нибудь балтийское: Илона, Вероника… Она скучала в больших городах: «В них теряешься, и время уходит впустую»; ей нравилось приезжать в маленькие городки: «На тебя сразу обращают внимание». Она любила белые ночи, любила гулять до утра, «пока не отвалятся ноги».

То, что кажется пылью,

на самом деле – миры;

то, что кажется жизнью,

на самом деле – пыль.

Он думал о дочке – и боялся; Аэлита – маленькая женщина, скоро, совсем скоро, она доберется до того возраста, в котором была ее мать, когда они встретились, но она не станет такой, как Зоя, у нее другой характер – менее мечтательный, более твердый, но не практичный, а жесткий, характер врача, мистика-философа, математика, ее характер пугает его (если бы он такую девушку встретил в молодости, вряд ли полюбил бы, если бы учился с такой в одном классе, он бы чурался ее: она вызывающе не такая, как все).

Как-то он зашел в ее комнату, чтобы поговорить, а она уже уснула. Негромко играла музыка, по монитору плыли разноцветные пузыри, по потолку растекались огоньки зеркальной лампы-ежика.

Семенов никак не мог уйти, он был в изумлении: насколько сильно изменилась ее комната! Сквозь некоторые вещи еще проглядывало детство, но, подтаяв, оно уступало место новой взрослой жизни. Стало больше книг, не тех, что она читала прежде, – это были его книги. Не заметил, как взяла. Старые мягкие игрушки, а рядом подсвечники, сандаловые статуэтки, соляная лампа. Фотография, на которой она в больших боксерских перчатках и черной майке зло смотрит в объектив. Любопытно, а кто фотограф? На стене плакат: длинноногая блондинка в шортах, больших очках, зеленая бейсболка сдвинута на макушку, оранжевая челка спадает на зеркальные очки (кто-то там отражается), изо рта торчит лоллипоп, на белоснежной тесной майке буква V, с вызовом выставив бедро, она стоит на танке, надпись на плакате:

SO, JOHNNIE, LOVE OR WAR?

MAKE UP YA FREAKING MIND!

У нее никогда не было плоскостопия, не было попугайчика и хомячков, зато была река, был быстрый ветер и в окно машины залетевший майский жук, который ударился ей в лоб, упал на юбку и, когда она его взяла, щекотал ладонь.

* * *

Как и отец, свои записи Аэлита вела в тетрадях и блокнотах; как и он, писала тайком; выходила из себя, если мать заставала ее, но никогда не бесилась, если попадалась с писаниной отцу, – наоборот, тайно ликовала; написанное никогда никому не показывала.

– И это правильно, – говорил он, а она внимала. – Иначе нет никакого смысла. Он тут же выветрится. Никогда не задавайся вопросом: зачем это нужно? Если ты приняла решение что-то делать, то просто делай. Помни, что сказал Блейк: упрямство из идиота сделало мудреца. Поэтому о некоторых вещах никому не следует говорить. Начнут болтать. Людские языки вычерпывают смысл из всего.

Некоторые его изречения она помнила наизусть; она по нему скучала… Чем старше она становилась, тем больше он казался ей другим – сутулым незнакомцем с бессонницей в глазах и трясущимися руками. Он жаловался на память и боли в боку. Он подволакивал ногу (однажды упав, так и хромал). Она скучала по тому папе, который рассказывал ей, будто они с мамой увидели в ночном небе сверкающий падающий диск, побежали за город и нашли ее спящей в капсуле возле потерпевшего крушение НЛО; она скучала по тому папе, с которым ездила пять лет назад в Петербург, четыре года назад в Москву. Совсем недавно он был молодым! И ростом был выше! Это было… Да ведь это было в прошлом году!

Он изменился – естественно, он не слился с прочими, но едва уловимо в его словах, жестах, гримасах начало появляться нечто чужое, словно внутри него рождался другой человек.

Но по-прежнему он был ее героем (вопреки открывшимся недостаткам). Просто он проиграл битву ветряным мельницам. Она не заметила, когда это случилось (ветер был, а вот мельницы – они вращались внутри него, как ножи мясорубки).

Остальные ей просто наскучили: все предсказуемы.

Она разочаровалась в людях. Она не понимала, почему должна сидеть за одним столом с друзьями матери, которые говорят глупости. Иногда они приводили какого-то своего родственника, который был настоящим старцем – седобородым и ветхим, от него пахло сыростью и плесенью (он жил в южноэстонской глубинке, у него был хутор, поле, он сажал картошку, растил бычков, свиней, баранов – на продажу, в парниках выращивал овощи и фрукты), старик пропагандировал сыроедение, верил в целебные свойства арбузного сока, с жаром уверял, что арбузным соком можно лечить все болезни, необходимо только принимать его каждый день по сложной схеме, которую он высчитывал исходя из возраста, знака зодиака и веса человека. Она не понимала, почему отец сидит и внимательно слушает этого арбузного колдуна, не перебьет, не пошлет его к черту. Отец казался слабым – и глупым (потому что если соглашаешься с идиотами, сам становишься идиотом!).

Разочарование находило на нее приступами. Иногда оно подкрадывалось к ней ночью или в сумерках, тогда Аэлита зажигала ароматическую свечу или куренья, включала свой любимый The Sound – и разочарование отступало. Иногда оно охватывало ее среди людей – в автобусе или на почте, в поликлинике или в школе, на улице Виру – в таких случаях с ним справиться было сложнее: становилось нехорошо, Аэлиту душило что-то, начинала болеть голова, в груди появлялась ломота, и люди казались манекенами. Она торопилась куда-нибудь спрятаться: в скверике, или находила пустой бар, таким в Старом городе часто оказывался «Техас», она пряталась в пыльном темном углу возле камина, пила мате и старалась думать о чем-нибудь грандиозном: например, представляла планету безлюдной, она ходит по ней, как призрак, никто и ничто ей ничего сделать не может, она плывет, как облако, над горами, реками, полями… образы выскальзывали, исчезая, как миражи, до того как она успевала их рассмотреть; Аэлита пыталась сосредоточиться, подумать… но мысли исчезали, не успев превратиться в слова, мысли вращались, как лопасти ветряка, голову наполнял ветер – кажется, если закроешь глаза, тебя унесет, все вокруг померкнет, и ты окажешься черт знает где.

Однажды она представила человека автострадой, по которой едут другие люди, едут новостями нагруженные самосвалы, жужжат журналисты на мотоциклах, проплывают редкими облачками идеи, медленно тянутся полицейские кортежи сериалов, редко парализует движение «Скорая помощь», сон или опьянение, проезжают огромные фуры с рок-группами, врываются порно-перформансы и тут же исчезают, шествуют парады, армии, демонстрации с лозунгами, тягачи везут гигантские книги, крадутся рекламные агенты, закапывают мины политики – и такое творится в каждом. Той ночью ей снилось Нарвское шоссе – деревья, Русалка, море, паромы, песок, – она ехала на большой красной машине и не понимала, куда едет, потому что Нарвское шоссе не кончалось, оно словно вращалось, как колесо.

Аэлита мечтала, что когда-нибудь уедет, у нее будет другая жизнь, длинная и необычная, и умрет она в каком-нибудь экзотическом месте, куда попадет, побывав в самых неожиданных ситуациях. Она представляла свою смерть в Сан-Франциско; она представляла свою смерть в Париже – случайной и бессмысленной: авария, ограбление, болезнь, но даже так это было бы чем-то из ряда вон выходящим; она думала о том, что авиакатастрофа – самая легкая и прекрасная смерть (наверное, я бы совсем не испугалась и ничего не успела бы почувствовать. Но сперва надо попробовать церемонию аяхуаска, иначе нет смысла и в смерти!).

Она отфрендила старых друзей, стерла все записи и принялась энергично наполнять свой аккаунт новыми «друзьями» и фальшивой информацией (причем собирала друзей со всего мира пачками, как это делают тинейджеры, которые стремятся зарабатывать на популярности своего блога).

Если кто-то сюда заглянет и захочет обо мне что-то узнать, то не узнает обо мне ничего, но будет думать, будто меня знает, и знать будет только то, что мне нужно.

Это было частью плана. Она задумала уйти из дома, бросить школу, найти работу. Чтобы ни от кого не зависеть (Антон предлагал съехать к нему, она не хотела, и он не понимал, сколько ни объясняла: дурак думает, что мне с ним будет легче: он такой же, как все, – ну, как ему объяснить? Наверное, лучше не надо – обидится).

Аэлита понимала: чтобы план осуществился, ей надо стать старше. В своем фальшивом аккаунте она изменила дату рождения: 10/29/1995. Она закончила школу № 6. Она работала в телефонном центре в Лондоне. Она жила чужой жизнью, о которой узнавала из тех же соцсетей. В свои френды она изловила дюжину работников фирм по трудоустройству. Писала им комментарии на эстонском и английском. «Шарила» их бессмысленные посты, слала им смайлики и месседжи, ставила лайки. «Пусть привыкают ко мне. Скоро я пришлю им CV, и они найдут мне работу. Главное – съехать».

Изменения в ее аккаунте сильно озадачивали и интриговали Боголепова, потому что многое из того, что она писала, не вязалось с тем образом, который он кропотливо собирал последние полтора года (полтора года пыток и тяжелых внутренних драм, чреватых последствиями, о которых было страшно подумать, но, изо дня в день повторяя ее мотто «Come what may and make my day», он чувствовал, что только благодаря ей не устрашается завтрашнего дня).

У Боголепова тоже был фальшивый аккаунт, и не один, у каждого аккаунта было очень много френдов, некоторые из которых, искренне ненавидя Боголепова лично (ничтожная доля в сравнении с тысячами и тысячами френдов), даже не подозревали, что состоят с ним в виртуальной «дружбе»; сам он считал, что создает не фальшивые аккаунты, а мнимых личностей, которых наделял биографиями, наполнял случайными снимками, которые делал в своих путешествиях, помимо этого, он бесчестно крал фотографии отовсюду и, наскоро исказив фотошопом, загонял в папочку того или иного виртуала: каждая фотография получала свою историю, дату, локус, название, а люди, на них отображенные, наделялись выдуманными именами и в соответствии с правилами игры, которую изобрел Боголепов, судьбами (благодаря английскому языку и прагме-транслейт я могу выдать себя за кого угодно – за американского китайца, уставшую от Океании японку, за успешного немецкого бизнесмена; за английский проще прятаться – меня легче раскусить, если я создам образ человека из Новгорода или Новосибирска, я же там никогда не был, сразу найдется кто-нибудь, кто меня выведет на чистую воду, английский – это богатейшая палитра, и важно то, что мои мнимые аватары – для меня они не куклы, а своеобразный дигитальный грим, под которым я себя ощущаю тысячеликим Лоном Чейни).

Пристальный сетевой сталкер, несомненно, легко отличит виртуала от человека, поэтому нетрудно представить такого искусного сталкера, который смог бы выследить Боголепова: узнавая по почерку создателя, собрал бы семейку подставных матрешек (одна порождает другую, каждая ткет паутину), без особого труда пробив IP-address всех дигитальных кукол, понял бы, куда ведут ниточки, о чем в сердце сердец и мечтал Павел, – быть разоблаченным, разумеется, самой Аэлитой. Он этого жаждал – страстно, с упоением, мучительно проигрывая в воображении сцены: представлял ею присланные электронные письма, которые выводят его на чистую воду, представлял, как она входит в его кабинет во время урока, гневная, швыряет ему в лицо папку с распечатанными аккаунтами его виртуалов, высказывает все, он ползает на коленях, собирая бумаги, умоляет ее прекратить, а заблаговременно подобранная группа учеников наслаждается его падением. Так мог страдать всю ночь. Только под утро проваливался в стыдный бредовый сон: он идет по Красной площади, конец восьмидесятых, но ему сорок пять, солнце, мороз, люди, много людей – пуховики, «тропсики», «варенки»: определенно восьмидесятые, – внезапно из толпы ему навстречу выходит Аэлита, страшно схожая с его бывшей женой, на ней почему-то гетры, клетчатая юбочка, ковбойка-безрукавка на голое тело, она преграждает ему путь неправдоподобно длинной указкой (карамельная сосулька, выкрашенная красно-белой спиралью), тыча этой сосулькой-указкой ему в пупок и ниже, ниже, Аэлита ругается, кричит, топает ножкой, собираются люди, смотрят, смеются, галдят, его охватывает стыд, ужас, блаженство, голова кружится, жар заливает чресла.

Он наслаждался мнимой жизнью своих призраков, которые месяц от месяца обрастали плотью и ложными свидетельствами материального существования; он умел придумывать названия фирмам, которые якобы когда-то функционировали, магазинчикам, ресторанам: Lovely Cookies, Gastronomic Delights, Crags and Goggles, – в них они и работали; он украшал мнимую жизнь своих представителей поездками, которые сам мечтал совершить, придумывал им хобби, любимых актеров и музыкантов, делал их влюбленными в природу и животных или фанатично увлекающимися кулинарными изысками, некоторые его двойники сильно выпивали, другие это осуждали и советовали им бросить, они слушали совершенно разную музыку, ссорились из-за этого, спорили о книгах авторов, которых Боголепов ни во что не ставил (но ради правдоподобия вымысла в его маленьком виртуальном театре говорили о том, о чем говорят люди: о Дэне Брауне, Роберте Гэлбрайте, Б. И. Эллисе, Паланике, Иэне Макьюэне и пр.). Безусловно, это было больше, чем какие-то виртуалы, аватары, куклы, – он создавал личностей, которые были вполне самостоятельны и целостны. Это искусство, грезил Боголепов, возможно, я создал новый вид искусства – наиболее эксклюзивное из всех возможных, игра, в которую играет кукловод, тайно вовлекая людей в свой призрачный мир, как в паутину. Он придумывал своим фантомам жизнь, которая по полноте и достоверности ничуть не отличалась от жизней людей, но была ярче, интересней (я бы хотел, чтоб таких людей было больше; может быть, те, кто соприкоснется с моими гомункулами, захотят походить на них, и, как знать, с течением времени мир изменится в лучшую сторону?). Он жил их выдуманными страстями, разделял разочарования и восторги, поддерживая в своих креатурах горение огонька, которого, как ему казалось, так не хватало людям (он думал, что делает мир теплей). Порой увлекался настолько, что позволял себе в статусе одного из аккаунтов посетовать на жизнь, разругаться на весь мир, сказать то, что сам считал важным высказать, а после, будто бы устыдившись, отписывался, просил прощения, «признавался», что выпил и потерял контроль; находились те, кто выражал эмпатию, пытался ободрить; он читал их сочувственные записи и хихикал. Так Боголепов боролся с одиночеством (одиночество – это дрожащий на ветру провод и столбы, столбы вдоль заснеженной дороги, ничего, кроме дороги и снега, бескрайняя зима).

Ах, как жаль, что мои создания – не живые люди! Если б я мог сесть на самолет и полететь к моей японке в Киото… Невозможно. Жаль. А вот были бы мои знакомые хотя бы чуточку похожи на них… Никак. Потому что всех забодала рутина, всех нас сожрала новостная гидра… Наверное, мои виртуальные креатуры слишком идеальны. Нельзя так. Я бы мог запросто написать роман: замуровать всех вместе в каком-нибудь отеле посреди зомби-апокалипсиса или новой чумы и просто-напросто рассказывать о них, дать им перед смертью высказаться, а потом умереть – трупы будут долго разлагаться… а я буду продолжать писать… глядя на червей, на муравьев, на пауков, глядя на то, как тускло светит солнце, едва пробиваясь сквозь вековечной паутиной затянутые окна… глядя на кости… это гораздо интересней, чем то, что сделал в «Выигрышах» Кортасар… Тут двух мнений быть не может!

Сложная паутина была необходима затем, чтобы незаметно подкрасться к Аэлите. Отчего-то Павел доверил это «женщине». Paulina Dolgopeloff – ловкая вязальщица спортивных шапочек и шарфов, сочинительница песенок, любительница белого французского вина, голландских тюльпанов, велосипедных прогулок, а также всяких зверушек – из всех им созданных творений казалась Павлу наиболее живой или, если быть точней, человекоподобной. Ее-то он и пустил вперед. Сначала Паулина зафрендила нескольких друзей Аэлиты, поставила like под ее фотографией (обыкновенный скворец на подоконнике), которую снисходительно похвалил их общий френд, самодовольный француз с усиками, пару раз бесцеремонно вторглась в комментарии, чтобы блеснуть остротой, и затаилась. Боголепов не торопился, ждал, когда представится возможность по логике фейсбучного перекрестка вступить в коммуникацию с Аэлитой; однажды француз оставил под безобидным постом Аэлиты вызывающе нравоучительный комментарий, Аэлита, естественно, взбрыкнула, влез еще какой-то сексист с эйджистским советом «девочке надо сперва повзрослеть», тут было грех не воспользоваться ситуацией: подскочила Паулина, встала на дыбы, защитила девочку… и Аэлита ее тут же зафрендила! Боголепов чуть не потерял сознание от счастья, когда увидел ее friend request. Он резко встал, и стул, упав, провалился в гулкое небытие. Некоторое время он смотрел в бесполезное зеркало, как в окно – не видя отражения, едва отдавая себе отчет в том, что в одной руке крутит батарейку, которую незаметно для себя вынул из беспроводной мыши, а другой пытается нащупать в столике выемку, чтобы туда эту батарейку вставить.

В течение следующих пяти месяцев он подружился с нею шесть раз; преодолевая робость и не позволяя аффекту возобладать над рассудком, упражнял дисциплину сталкинга; для каждого своего представителя он прорабатывал тактику тщательно и осторожно, словно проводил пешку в ферзи; после очередной удачи выжидал не меньше двух недель, а затем подкрадывался к кому-нибудь из стана ее друзей, заходил с разных сторон и вновь – выжидал… Дальше – проще: общих друзей становилось больше, Аэлита, не задумываясь, откликалась на его request, но Павлу хотелось, чтобы она, как в первый раз, сама прислала приглашение дружить, – это требовало времени, он не торопился: «Я могу ждать годами», – подумал и испугался.

Когда все семь призраков оказались в ее многотысячной армии френдов, они стали самыми активными ее обожателями: отзывчиво лайкали каждый ее пост, оставляли благожелательные комментарии, отбивали грубиянов и троллей, всегда были рядом, как ангелы-хранители; у каждого его представителя было хотя бы одно с Аэлитой общее увлечение – это позволяло вступать в общение чаще, отчего возникала иллюзия, будто он с ней на самом деле дружит, встречается, говорит.

После того как она бросила школу и устроилась работать в спортивный центр, Боголепов сильно переживал – боялся, что там заведется какой-нибудь гнусавый качок или обаятельный теннисист. (Было бы лучше, если бы она проводила больше времени в сети, считал он.) Решил наведаться. Хотя что это изменит? И все же. Быть рядом и эманировать любовь. Долго не решался: предлог, нужен предлог. Не пойду же в спортзал – нонсенс! В бассейн? Ни за что. Сдохну от идиосинкразии. На массаж? Нет. Ненавижу. Просто зайду. Зашел. Парикмахерская! Отлично. Кафе! Прекрасно. Он записался к парикмахеру – молодой человек. Кажется, гей. Тем лучше. Сделав вид, будто выбирает – пирожки или диетическое печенье, наблюдал за ней, украдкой бросал взгляды: она стояла за стойкой и разговаривала с какой-то клушей; клуша хотела себе какой-то «пакет услуг», хотела знать клуша, что за услуги в него входят и можно ли добавить массажиста; Аэлита с язвительной ухмылочкой терпеливо объяснила: к массажисту надо записываться отдельно – и сдула прядку с лица. Взял кофе. Еле донес. Сел так, чтобы видеть. И телевизор, и – смысл жизни. Вот так. Теперь буду тут пить кофе. Стричься. По записи. Приходить раньше. Делать вид, что смотрю ТВ. Надо просечь ее график и пить тут кофе. На экране «Евроспорт». Отлично. Одним глазом в «Евроспорте», другим – на Марсе.

Он собрал богатую коллекцию ее образов: раздраженная, усталая, обиженная, злая, лукавая, задумчивая… в ярко-оранжевой спортивной футболке с надписью Fitnessie… в разноцветных кроссовках на высокой платформе… с вплетенной в каштановые волосы серебряной ленточкой… в больших, как глаза стрекозы, черных очках Givenchy (дешевая подделка на ее чистом точеном лице становилась бесценной)… Прежде встречал не так часто, хорошо, если раз в несколько месяцев, и то на каких-то несколько ударов сердца – заметив девочку в коридоре, торопился скрыться, бросив напоследок вороватый взгляд. Каждый эпизод он тщательно описывал в дневнике: Она была в наушниках со смартфоном, стояла, опираясь на полусогнутую ногу, ах, боже, какое бессилие! Как описать эту невероятную позу? Она опиралась левой стопой о стену и слегка наваливалась правым плечом. Нет. Какая корявость! Язык бессилен. Язык не слушается. Как деревянный в сравнении с ее гибкостью (в том-то и дело, что в ее гибкости есть излом угловатого тела!). Она мягко покачивалась на одной ноге, упершись другой в стену, слегка облокачиваясь о нее плечом. Нет. Еще раз! Стоя на правой ноге, левую она вывернула так, что подошвой уперлась в свое правое колено (начинаю понимать природу баланса этой изломленной грации), ее левое колено было вывернуто, предупредительно, как оружие, как шип или рог, так она слегка пританцовывала, едва заметно поводя плечами и кивая головой (в такт ритму, который был слышен только ей одной), левой лопаткой слегка навалившись на стену, в коридоре было темно, свет поступал из кабинета, в котором собиралась ее мать, свет окрашивал стену легким маслянисто-лазурным венецианским приглушенным горением (как от горелки на уроке химии). Аэлита (только теперь она обретает и плоть, и имя!) легонько приседала на опорной ноге, не обращая на меня внимания, что-то читала в смартфоне. В коридоре никого, кроме меня (и моих опасений, что сейчас выйдет ее деловитая мать и мгновение будет разбито), не было. Божественно отвлеченная от суеты, девочка была целиком погружена в иной мир, до хрустальности прозрачный и хрупкий (благодаря чему я мог ее созерцать дольше обычного). Или: Она шла по коридору вслед за матерью, слегка загребая левой ногой (отрываясь от пола, левая стопа заворачивается немного внутрь, после чего шаг становится движением изнутри наружу – ось этого движения проходит сквозь большой палец вверх, минуя голень, до колена), словно пиная внешней стороной стопы невидимый мячик, который отлетает и возвращается к ней, как на резиночке. Он хранил эти явления, как фотографии, бережно перебирая их в памяти каждый день, проигрывал как видеоролики (короткие, не дольше десяти секунд, того меньше – боялся, отводил взгляд или закрывал глаза, будто захлопывая воображаемую коробку, надежно запирая ее на гулкий засов в подполе – достаточно, в воображении мгновенье может обратиться в вечность).

Коллекция тревожно быстро увеличивалась. Сдерживал себя, уговаривал не ходить слишком часто: не чаще двух раз в неделю, чтоб не примелькаться, чтоб не довести себя до безумия. Нервы, щадить нервы. Два раза в неделю. Неделю пропустить, и можно три раза. ОК. Solution: пять раз в три недели. Но неделю пропустить! Deal. Не чаще. Нельзя. Во-первых, обратят внимание; во-вторых, это так мучительно… Но я не могу не ходить туда. Она может запросто поругаться с этими крысами, которые там работают, или сказать что-нибудь грубое клиенту, ответить невпопад своему начальнику, и все. Она же такая. Такая непредсказуемая. Не как все. Я уверен, она ощущает свою особость. Но как? Вероятно, она всегда чувствовала, что с ней как будто что-то не так. Это естественно для нее – саму себя знать изнутри. Твердая и упругая, как каучук, упрямая, как река в джунглях, и не такая, как все. Не потому что ей дали это дурацкое имя. Имя всего лишь обертка. Какая разница? Снял, и все. Ее никто не знает, кроме нее самой. Ближе всех я. Потому что с детства умею проникать под кожу людей, могу их чувствовать изнутри. Вхожу в человека, как демон, перебираю его чувства, мысли, как струны, могу сыграть на ком угодно, изобразить… одних доводил до истерики, другие бесились. Только неинтересно. Аэлита, ты как облако, как марево в жару над асфальтом, как резко падает в комнате свет, когда солнце скрывается, и ты не видишь букв на клавиатуре, и, тем не менее, попадаешь – настолько знаю тебя! Язык – лишнее, ничего не нужно. Некоторые до ужаса боятся темноты, а я в ней оживаю, могу пробудиться в ней кем угодно, расправляю щупальца, они тянутся в бесконечность, кого хочешь нащупаю. Никто мне не нужен, кроме тебя. В этой темноте ты такая изменчивая, меняешь облик, как аватарки. Сколько аккаунтов ты сменила? Я украл все твои фотографии – дважды краденные мгновенья (сперва был тот, кто тебя сфотографировал, а потом я). Как-то ты написала, что можешь становиться никем. «Вошла в лифт, и я – никто. Села в такси – никто. Какая разница, кто я в лифте или в туалете?» Да, так и есть. Ты, вероятно, и не вспомнишь тот день (допустим, я напомню тебе, что само по себе абсурд), когда ты гуляла по супермаркету (наверное, ты прогуливала школу, потому что было без четверти одиннадцать, и это было в начале октября), я крался за тобой медленным шагом, и мне казалось, что, кроме нас, в мире никого нет, даже нет супермаркета, а просто мимо нас движутся декорации, приведен в действие и работает какой-то жалкий механизм, который называют реальностью. Я был уверен, что ты тоже это знала! Возможно, ты безотчетно ощущала мое присутствие. Мне стало страшно, что ты оглянешься и увидишь меня, так страшно, что я быстро свернул куда-то, спустился по эскалатору, вышел из супермаркета – оказалось, это был Solaris, а я и забыл, где мы! Целый день после этого бродил, и невидимая с тобою связь не покидала меня, тревожила, бередила воображение, пока, отяжелев от моей чувственности, не отвалилась. Я пошел в кино, смотрел бестолкового Годара, не люблю его, но тогда он был как нельзя кстати. Его калейдоскопический ералаш меня успокоил. Там были толпы людей, массы. Разбитые стекла. А я люблю битые окна. Он сталкивал машины. Что-то цитировали его безумные герои. Кажется, из JD Ballard «I want to Fuck Ronald Reagan». А может, мне казалось. Его персонажи играли в прятки. Стреляли друг в друга из игрушечных пистолетиков. Спотыкались на ровном месте. С лупой изучали трещины в асфальте. Гуляли по рельсам. Хаос, в котором я потерялся, растворился, забылся. Я тут же купил билет на повторный сеанс, выпил два кофе и… когда сел в кресло, расслабился в ожидании фильма, меня осенило: я не ради самого фильма сюда пришел, а ради этого ожидания, этой беспечности, ради этих нескольких волшебных минут, которые у тебя есть перед началом фильма, и ты знаешь: сейчас начнется, и ничего случиться не может! Вот это и есть – самое счастье! Гаснет свет, и я снова ребенок. Вспыхивает экран. Никого нет. Даже я сам исчезаю.

Он не справился с собой, ходил в спортклуб чаще, чем следовало. Даже в те дни, когда знал наверняка, что ее там не будет. Заныло сердце. Посреди ночи он проснулся, не понимая, в чем дело. Ему приснилось, будто что-то гудит. «Холодильник, что ли?» – подумал он. Но это был не холодильник, и не стекло в раме, не машина за окном, не включенный телевизор, – это ныло сердце, оно гудело, как гудит кабель под напряжением. Такого он никогда не чувствовал. Наверное, ночью слышней, потому что тихо. Он стал прислушиваться к себе и заметил легкое клекотание в груди, точно сердце захлебывается, а затем, как насос, отдувается и – едва заметно ноет, и так было всегда после кофе в спортклубе. Скоро она оттуда ушла, и гул в груди прекратился (все-таки виртуальные страсти переносить легче).

Он привык отслеживать жизнь Семеновых (наблюдал за ними, как некоторые следят за звездами reality family show). Их семья ему представлялась небольшой планетарной системой, в которой он наподобие черного светила, озаряющего невидимые связи, удерживал планеты в гармоническом взаимодействии. Эта мысль ему пришла в голову, когда Павел прочитал запись Аэлиты о том, что во время перерыва на работе, после какого-то отвратительного клиента, который позвонил и долго выедал ей мозг, она вышла на крылечко фитнес-центра покурить с пластмассовым стаканчиком черного кофе без сахара (Боголепов выплеснул чай и сварил кофе), чтобы расслабиться. Тут позвонила мать и сказала, что они с отцом идут по какому-то делу, на какую-то встречу. Я сначала подумала, что они идут разводиться. Не знаю почему. У матери тон был такой убитый и злой. Думаю, таким голосом и говорят, когда разводятся: хочешь кричать, а сил нет. Потом я догнала, что это у нее связано со школой, и подумала: лучше бы разводились. Она меня попросила сходить за братом в детский сад. Когда такое со мной случается, я на несколько секунд ощущаю себя матерью, и что я замужем, и что мне уже много лет, так много, что жить совершенно не хочется. Боголепов проверил аккаунт Зои, увидел запись Zoe Semenov is at Tallink Spa и понял, что: во-первых, они не знают друг о друге правды – Аэлита не понимает, что родители идут оттянуться в спа, а они не догадываются, что она не в школе; во-вторых, одновременно (с разницей в несколько минут) появившиеся записи, словно отражаясь друг в друге, бросают в мою душу отблеск истины, сообщающей об их семье куда больше, чем мог бы рассказать каждый из них или все они вместе взятые, отчего у меня в сознании возникла кристально ясная, почти как видение, картина их актуального существования, с одной стороны, это видение меня убеждает в инобытийности девочки, а с другой – меня не покидает пугающее чувство присутствия таинственной силы, природу которой мне никогда не постичь.

* * *

Она увидела, как женщина, похожая на кота, клеит на столб объявление. Аэлита дождалась, когда та уйдет, подошла: написано по-русски (неужели русская?), уроки шведского и английского. (Как любопытно!) Она оторвала телефончик, немедленно приняв решение учить шведский.

* * *

Ее зовут Кэт, и она – лесби. Ни за что не подумала бы, что она русская. Конечно, она странная. Страннее не бывает. Прямо как придумана самой Астрид Линдгрен. Взрослая Пеппи. Более экстравагантных людей в Тлн точно нету. Ее подружка шведка – культуристка, вся в тату, как Лисбет Саландер, только крупней. Просто две очень крутые тетки. Я думала, что Кэт сорок, а ей всего тридцать два. Не от хорошей жизни она так высохла. Она очень экстравагантно одевается дома. То, как она ходит на улице, оказывается, даже не десятая часть ее прибабаха. У нее длинные платья. Кружевные кофты. Сетчатые в крупную клетку чулки. Дома ходит в высоких ботинках на шнуровке. Видела корсет. Кожаный пиджак офигенный. Наполовину гот, наполовину эмо. Очень мрачная, но улыбка теплая, слегка змеиная, но больше кошачья. Сразу предупредила: «Я своей ориентации не скрываю». Я ей сказала, что меня этим не смутить. Ей это понравилось. Я заметила. Я сразу заплатила за пять уроков. Она сказала, что они скоро переезжают в Кадриорг. Спросила, нет ли у меня знакомых на машине. «Тогда можно пять уроков бесплатно заниматься». Я пообещала помочь. Она отдала деньги. Дедушку попрошу. У них вещей мало. Интересное приключение. Я их сразу нашла в ФБ. Кэт любит анимэ, слушает Sinead O’Connor, а ее подруга ведет дневник бодибилдера, записывает все, что она поднимает и ест, с точностью до граммов, у нее рост 1 м 65 см и она весит 80 кг, в этом году ей исполнится тридцать, ее зовут Ursa. Я соврала, что мое имя Аня (терпеть его не могу, но все-таки лучше моего).

* * *

На общей кухне в школе Павел ненароком подслушал, как Зоя пожаловалась Лене на то, что не знает, где ее дочь отмечала Новый год:

– Представляешь, понятия не имею!

– Ну, а я не знаю, где был мой муж.

– Вот так. Дожили, называется.

– Ну, я не волнуюсь: он хотя бы по паспорту взрослый человек.

– Да, но моя-то, моя… Как все быстро изменилось. Я всегда знала: с кем, где, на какой квартире или дачке… Думала, в этот раз с Антоном. Оказывается, она послала его подальше и испарилась. Я не знаю, где она шлялась с тридцать первого на первое. Пришла рано утром, пьяная, замерзшая, злая. Ничего не сказала. Нет. Я спросила, где она была. Она огрызнулась: «Как меня все достали!» – и пошла спать. Выпила горячий крепкий кофе и свалилась спать. Такой я ее никогда не видела.

Боголепов слушает и думает: «Господи, да она была в Пирита на пляже. Пила там одна, в точности как ее отец», – но смолчал, удержался. Он об этом узнал случайно. В ленте одного из аватаров всплыл like, который Аэлита поставила какому-то Fred Oarsen, и в комментариях под его маловыразительным постом он обнаружил их небольшой диалог:

Fred Oarsen: And you had a great New years party? Hangover?

Aelita S.: Hangover yes, but no party whatsoever. Went to the seashore and had a bottle of French wine alone, completely alone.

Fred Oarsen: Sounds like a depression Aelita S.: I wished everyone a cold nuclear winter this coming year.

Fred Oarsen: It’s because of Estonian climate. It was never on my wish list.

Aelita S.: No, I would feel the same anywhere else. I want to go to…[26]

…Снова написала про Амазонку и аяхуаску. Но почему – он? Кто он такой, этот Фред Орсен? За пятьдесят, живет в Голландии, в маленьком городке, сам американец, который родился и вырос во Флориде (дергал крокодилов за хвосты и держался подальше от семинолов), работает в турагентстве, судя по фотографиям, много путешествует и пишет об этом во всевозможные журналы…

(Есть такой тип человека – белый мужчина, под пятьдесят, в расцвете сил на закате своего века, он во всех странах мира чувствует себя как дома, всюду он – посланник из будущего, представитель опережающей в развитии цивилизации, на всех смотрит с домашним спокойствием, как Прометей, что принес свет нового знания, как хозяин, которому подчиняется все – в том числе и природа, он похлопывает индуса по плечу, обнимает китайскую старушку, крадет взгляд зеленоглазой афганской девочки, ловит змей, позволяет обезьянам лазить по своей голове, которая не раз побывала в пасти льва и тигра, это все тот же Супермен, только он немного в возрасте и его фантастический костюм спрятан в клозет, впрочем, Он выглядит элегантно и в шортах, и в брюках, и в охотничьей безрукавке, в ковбойской шляпе с сигаретой в зубах, на слоне, на осле, с бабочкой в смокинге, Он может рассказать вам о погоде на неделю и тут же отправиться в путешествие по экономическому бездорожью России; на огромных величиной с небоскреб экранах Он появляется в виде Джеймса Бонда или Ковбоя Мальборо, Он живет на роскошных виллах, в пентхаусах, в голливудских фильмах, в популярных телешоу и передачах, достойный потомок демонов, о которых писал Набоков в «Даре», этот Новый Супермен продолжает дело своих предков: завоевывает мир, появляется повсюду в образе знойного репортера в рубахе песочного цвета с коротким рукавом, у него огромное родовое древо: до него были колонисты, охотники на слонов, работорговцы, похитители бриллиантов, искатели сокровищ Сьерра-Мадре, устроители этнографических выставок, дистрибьюторы побрякушек, алкоголя и сифилиса – их образы отдаленно мерцают в блеске славы Нового Бессмертного Хозяина, на Его башмаках навсегда сохранится пыль ими пройденного пути, кровь тех, кого им пришлось поработить и загнать в резервации, чтобы Он, Великий и Неотразимый, с улыбкой Брэда Питта мог шествовать по страницам рекламных проспектов и экранам телевизоров.)

…Но ведь этим человеком мог быть я, сокрушался Боголепов. Нет, разумеется, я никогда не стану и не стал бы таким персонажем, но я мог бы вклиниться в беседу, выдать себя за подобного типа, я бы мог его создать, он был бы восьмым, такой тип, в моем театре его пока нет, но я могу его создать, на всякий случай, я мог бы догадаться, что он необходим, и давно его сделать, тогда все, что она написала ему, она написала бы мне. И тут бы я… Ох, я бы ей сказал… столько всего… столько всего… Ну, почему я не сделал ни под одним из моих аккаунтов ни одного стоящего поста в те дни? Она бы поставила мне like, и я, уже задетый ее вниманием, непринужденно о чем-нибудь ее спросил бы… какую-нибудь ерунду: ей было все равно – ей хотелось с кем-то поговорить, коротко, с кем-то – кто далеко-далеко, кто не знает тебя, кто-то, все равно, по правде говоря, мне было в тот вечер все равно, с кем говорить, я бы могла и дураку рассказать, в статус писать такое не хочется, сразу прицепятся, проще мимоходом в комменты вбить, просто иногда хочется высказаться и исчезнуть, такое сказать, чему другой не придаст значения, твои слова затеряются в потоке прочих комментариев, о тебе забудут, а мне и не нужно – в такие мучительные минуты – мне наплевать… мне и не хочется, чтоб прилипли и троллили, мол, плачешься, хочешь внимания, – но высказаться как-то хочется! Рассказать о том, как давилась у моря, смотрела, как дышит оно под коркой свежего льда, видела, как море дымится, мороз кусал мои губы, набивался в любовники, но я его послала, целовалась с горлышком бутылки, пила одна, мне плевать, я пила, плакала и кричала, а потом бросила в море бутылку, которую никто никогда не найдет и не узнает… вот выбьет ее по весне на берег, и поймет ли кто-нибудь, что это за бутылка? В ней мой крик, по самое горлышко.

5

Он долго шел по крошке из песка и снега. Тяжелые ноги. Полный рот ветра. Льдинки. Хруст. Замерзшие водоросли, как мочало. Мягко, пружинисто.

Море дышало и хлюпало подо льдом, приводя в движение ручейки – они струились, как открытые вены. Лед был похож на карту Гренландии.

Выбился из сил. Остановился. Здесь. Повернулся к морю и закричал.

Ветер спешно заталкивал вопль обратно в глотку. Как кляп.

Если бы кто-нибудь… был бы кто-нибудь, кто мог разделить с ним эту боль… услышать, как яростно бьется сердце… почувствовать, как стремительно страсть разбегается по телу… если бы кто-нибудь попытался расшифровать вздрагивания и стоны, транскрибировать органный гул крови, отлить из мимолетных образов слова… как иной раз спящее сознание превращает звук дождя в речь политика, а голоса людей в крики китов… может быть, из этой боли родилась бы музыка, шум моря, гул ветра, песок под ногами и умирающий кусочек масла в небе.

Аэлита, время остановилось!

Смотри!

крик обратился в каменную молнию, треснул, но не упал

обломки повисли между небом и морем

снег похож на гипс

my telephone did not ring for three days

I am absolutely a happy man

долго сопротивлялся, но вынужден признать

иногда отступаешь с боями

так бывает

отступаешь с потерями

большую часть жизни

а остальную часть, будто пропивая, доживаешь в стыде за

поражение

так случилось со мной

вот бы на мгновение ощутить

ту легкость кости

стать рентгеновским снимком своей семнадцатой весны

бешенство, буйство, бесшабашность

увидеть мир твоими глазами

за несколько секунд отдал бы жизнь

сияние в голове

не вернуть

ни водкой ни кокаином

безнадега и необратимость

ни зги в конце тоннеля

ни шороха в чреслах

Дорогому Павлу в день его рубикона

надписала маразматичка подруга матери

читал до дыр

роковой дар

черт бы ее побрал

аллергия на пудру

придумал чтоб не тискали

в детстве было совсем, когда пух и прочие травы

hide-n-seek

потаенные места

cache-toi!

искал изолированные комнаты

бункер возле Харку

в непроницаемом мраке

гул отдаленной автострады

паралич чувств и клекот сердца

скрестив пальцы дотронься указательным

до холодной мочки уха

отыщи себя левой рукой

в глубине своей черной личности

так хотелось чтоб там

из той густой темноты

явилось прикосновение

умер бы от ужаса

а вдруг на секунду стало бы легче?

жутко изучать себя

трещинки в скорлупе изнутри светятся как вены

когда по ним бежит отравленная псилоцибином кровь

Аэлита, я до сих пор ношу тот мрак в себе

и

могу мир в него погрузить!

как рыба на берегу дышу тобой одной

Аэлита!

со стороны (даже если в бинокль)

никто не заметит

что я

произношу твое имя

Аэлита!

безгубыми звуками

Аэлита!

одним дыханием

Аэлита!

выпускаю дух на свободу

Аэлита!

VN был прав

теперь понимаю

теперь признаю

господа присяжные заседатели, подсудимый признает свою вину!

стук торжествующего молотка (два раза)

VN знал человека лучше всех

Да!

знал меня

Да!

задолго до того, как я сам себя понял

абсурдно, но – Да!

и Достоевского

О!

(как терапевт своего самого ужасного пациента)

Да…

когда увидел тебя в том дивном возрасте,

в котором все и начинается у волшебника

(глазами Трусоцкого, но ты была не с рюкзачком, не с

нотной тетрадкой)

О!

Аэлита,

я для тебя всего лишь калека

фрик

Калибан

Nosferatu

Phantom of the Opera

the Beast

et cetera

et cetera

Время сжимает челюсти в припадке, исходит пеной на губах

Время караулит в подъезде, как киллер,

стоит на часах, висит листовкой на стене

крадется за нами по черным улицам эпохи,

как сумасшедший с бритвою в руке

Остановись!

Оглянись!

Отбрось мировой кризис, как крышку мусорного контейнера!

Сирия

Ирак

Egypt, Ukraine

so many people in pain

Pussy Riot

Russian Pride

svobodna prsa!

Fernen

Майдан

Тайфун

Ураган

всё это полная ерунда

болезнь, приступ, недуг

моя марсианка

твои грязные тенниски

узелки на шнурках

perfection of a natural flaw

is perfection above all

ты меня очищаешь

как море

как печень

Аэлита!!!

море не хранит тайн

Аэлита!!!

море не терпит иллюзий

написал твое имя на песке

его сотрут

волны

еще напишу

волны

свет звезды

видимый в последний раз

АЭЛИТА

свет звезды

сгорающий метеор

Время не движется

оно топчется на месте

как эти волны

болотные толпы

occupy-my-mind

в них стреляли – они умирали

актуально, как всегда

это убийственное как всегда

кто-то верил, будто человечество куда-то идет

к чему-то растет

как древо к солнцу

человек стремится к идеалам, к подвигам и славе

побеждает в себе Зло

еще шаг и – джекпот

Level up!***

как сказал бы Пелевин

возможно всё

и жар холодных чисел

и дар божественных видений

с колен поднимется Евгений

но не народ

но не народ

как всегда —

после меня хоть трава

I want the world

and I want it

now

забвение на планете Земля

забвение…

только температура растет

и звенья пищевой цепи распадаются

а там у вас как?

жить можно?

говорят, бури идут веками

пустяки

я пережил развод, цинизм, фашизм, 9/11, мировой кризис,

Крым, тоску одиночество

что мне ваши бури!

Honey bee, let’s fly to Mars!

с этого берега

из этой шкуры

прямо сейчас

у меня на сердце

кровавая пурга

непроходимая мгла

затмила разум и не уходит

Маяковский пришел

сплюнул пулю и колобродит

как там сказано: по десять копеек за вход под стеклом нас показывать

побили стекла,

Лизавета Прокофьевна,

тараканы-то разбежались!

* * *

Шатался тут без дела, познакомился с итальянцами. Встреча была такой короткой, что я даже не пишу тебе их имена. Шел себе, поглядывая на витрины, в кафе увидел молодую женщину, необыкновенную, встал как вкопанный, не мог глаз оторвать. Совершенно очевидно, что не скандинавка, решил, зайду, подсяду, послушаю, чтобы понять: откуда такое чудо? Оказалось, итальянцы. Сидели и бредили Бергманом, она ему все время что-то доказывала, а он не соглашался, и как-то так получилось, что у стойки мы с ним столкнулись и я заговорил на английском, я сказал, что ненароком услышал, что они собираются в центр Бергмана, и посоветовал – если поедут на Форё, то обязательно пусть заедут на Лангхаммер посмотреть на раукары. Он закивал, это и было их планом, там какой-то фильм Бергман снял, вцепился в меня и затянул за их столик; разговорились, выяснилось, что он – молодой режиссер (ему где-то тридцать), в театрах ставит, мечтает снять фильм, конечно, пока он всем неизвестный, очень скромничает, глаза опускает, но чувствуется, что амбициозен как черт, просто одержимый. Признался, что они приехали с женой побродить по местам Бергмана. Я все это слушал, а сам косил на нее. Неземная, молчаливо улыбалась – чем-то на Аджани в «Кларе» похожа, такой же взгляд змеиный. Наверное, это просто объясняется тем, что она не очень хорошо говорит по-английски, да и холодно у нас стало, а у них нет теплой одежды – судя по всему, бедноватые. Я с лёту пообещал, что могу устроить экскурсию на Форё, показать домик Бергмана. У меня есть знакомый. Имел в виду, конечно, Эдвина. Кого еще? Он, дескать, с удовольствием покажет за небольшое вознаграждение… Итальянец обрадовался, загорелся, договорились, что я все устрою и на следующий день в том же кафе встретимся, а он нас с Эдвином потом немного угостит (бутылку граппы пообещал, подмигнул). Я тоже взбудоражился, а потом за голову схватился: зачем я это делаю? Как дурак, стал названивать Эдвину, а у него такой период непростой: без работы сидит, ничего не идет, не пишется, весь в депрессиях, его отец с ума сходит, известный писатель, у него удар недавно был, и после удара вроде все в порядке, только голоса стал слышать, вернее, один голос – старого друга, который уже умер, тоже писатель (довольно известный). В общем, когда я дозвонился Эдвину, меня уже лихорадило от неловкости, говорил сбивчиво, стыдился. Тот сначала не понял, о чем речь, кажется, разозлился, а потом просек и засмеялся. Я ему сказал, что итальянка просто неземная, очень хочет посмотреть на домик Бергмана; он сказал: все с тобой ясно… И мне тогда стало легко, я тоже над собой посмеялся. Договорились, что сделаем все, как в «Сталкере» (знаю, ты терпеть Тарковского не можешь, а я его люблю хотя бы за то, что можно вот так сослаться и тебя поймут и шведы, и итальянцы). Встретились рано утром в кафе, угрюмые, похмельные, нервные. Эдвин был сильно напряжен, но было заметно, что ему самому очень интересно. Сказал, что все это очень серьезно. Пригрозил штрафами, если попадемся. Никаких игр в папарацци. Никто никуда не бежит. Следовать только его командам, держаться рядом в лесу, чтоб не грохнуться в тумане с обрыва (туман стоял жуткий). Итальянцы кивали. Погрузились в ситроен Эдвина. Поехали. Появилось солнце. На пароме Эдвин немного разомлел, стал шутить, рассказал случай, как один пьяный угнал паром, представляешь, паром вместо того, чтоб за пять минут дойти до другого берега, выходит в море, люди в панике. Таких у него историй… Сперва на Лагхаммер заехали, погуляли по пляжу, посмотрели на скалы, фотографировали, я урвал момент и ее сфотографировал (фотку прикрепил, глянь, какая! как не сойти с ума?!). Поехали искать домик Бергмана, который, предупредил Эдвин, стоит в лесу, где легко запутаться, один раз свернешь не туда – и будешь несколько часов ездить, а спросить дорогу нельзя, потому что местные, наоборот, должны предупреждать, что к дому Бергмана лучше не ездить, там и сигнализация стоит, как на вилле у президента: PLEASE, DO NOT PROCEED! YOU ARE TRESSPASSING! В общем, Эдвин попросил его не отвлекать. Долго петляли молча, Эдвин только сквозь зубы повторял, что терпеть не может этот лес, мрачно тут, говорит, на душе тяжело делается в этом лесу. Лес и правда был такой, как в фильме ужасов с зомби, стволы и корневища мертвых деревьев высохли до белизны костей. Потом оставили машину, шли пешком. Эдвин показал странное дерево, все паутиной опутанное, похоже на задеревеневшую ведьму. Постояли, посмотрели, повел дальше. Бродили-бродили. Дважды миновали колючую проволоку, старую, ржавую. Спускались по камням к морю, настоящий обрыв. Мои бедные колени. Сам себя ругал: зачем ввязался?.. Мне-то что за дело до какого-то Бергмана?.. Я-то даже и не любитель – я вообще, подумать смешно, ни одного фильма Бергмана не смотрел! Все только ради этой итальянки, чтоб на нее произвести впечатление, – спрыгнул, колен не жалея, удивительно, даже не хрустнули. Дом как дом. Постояли там, побродили, они фотографировали – обычный дом, даже скромный. Эдвин, как полагается, рассказал несколько историй… Она сфотографировала море и тоненькое деревце рябины, сказала, что, наверное, Бергман смотрел из окна на это деревце, и я сказал, что наверняка так и было (и даже растрогался). Она посмотрела на меня и улыбнулась загадочно. У меня земля из-под ног чуть не ушла. Дрожь по спине пробежала. Я буквально с ума сошел на секунду. Потом мы пошли оттуда по берегу, и я шел точно как помешанный, не понимал, что происходит. Даже не помню, как обратно шли через лес. Помню, как сели в машину и что на обратном пути за нами увязался сосед Бергмана, который решил проследить, куда мы едем, долго преследовал нас на своем старом форде, а Эдвин объяснял, что это нормально, это в порядке вещей, ничего страшного, у соседей договор с новым владельцем дома, чтоб приглядывали: да они и сами рады стараться – будут приглядывать, и просить не надо! Обедали в странном месте: ржавые машины, американские надписи – хозяин постоялого двора помешался на Америке 50-х, на Джеймсе Дине и Элвисе Пресли. Все часы там были остановлены на без четверти шесть, один электронный будильник мигал: 5:45 РМ – точное время смерти Джеймса Дина. Итальянцу дико место понравилось. Фотографировал. Она тоже была в восторге, но уже так… Мы сидели во дворике, кругом стояли старые холодильники, покрышки, бочки с наклейками «Осторожно! Огнеопасно!». Меня била необычная дрожь. Эдвин спросил, не заболел ли я. Выпили текилы (Эдвин попил folköl), дрожь вроде улеглась. Итальянец постоянно говорил о Бергмане, вспоминал какие-то эпизоды из фильмов, анекдоты из жизни, Эдвин тоже разгорелся. Я не слушал. Мне казалось, что итальянка была грустной и не хотела уезжать (а вдруг из-за меня?). Чепуха, конечно. Но ведь бывает так: испытываешь симпатию к человеку, даже не успев его узнать. Вот мне и кажется, что она испытывала это ко мне. Неосознанную тягу. Хотя, конечно, я это себе придумал. Ничего там не было. Просто я помешался на несколько дней. (В комнате у себя, когда раздевался, в кармане пальто нашел камень с пляжа и удивился, не сразу вспомнив, что я его взял с того места, где она сфотографировала рябинку, – я это сделал как во сне!)

* * *

Это очень понятное чувство. Я тебя прекрасно понимаю. У меня тоже такие моменты бывают. Недавно ехал в автобусе, впереди меня сидела симпатичная девушка, что-то писала в смартфоне, было солнечно, луч света падал на смартфон и отсвечивал мне в глаза, и мне невзначай подумалось, что она за мной подглядывает. Точнее сказать, думал я совсем о другом, очень сосредоточенно, а второй эшелон дополнительной мысли (ведь мышление сложно устроено, оно имеет несколько плоскостей, оно, как алмаз, многогранно) отчего-то связал солнечные зайчики, отскакивающие от ее смартфона, с тем, что она писала, и мне страшно захотелось проверить мой ФБ-аккаунт, потому что мне к тому же подумалось, что она не только подглядывает за мной, используя смартфон как зеркальце, но и мой аккаунт читает, что-то мне пишет. Я знаю, что это бред, но чем-то похоже на твой опыт.

Кстати, на прошлой неделе повстречался мне Картонов, режиссер, который лет восемь назад снял короткометражку про вуайериста. Я фильм даже похвалил, мне понравилась концепция – неважно, на что смотреть, главное, чтоб через дырочку или щель. Актер был подобран отличный, старый сморчок такой, трясущийся, длинный, ноги-жерди, воспаленные глаза маньяка и куцая челка (отдаленное сходство с Беккетом). Этот Картонов оказался такой больной до славы, что, когда ему показали мою панегирическую запись в ЖЖ о его фильме, он меня отыскал и захотел дружить, в кафе приглашал. Мне быстро надоело, потому что разговоры его мало чем отличались от всего того, о чем у нас говорили в те дни: бронзовый солдат и т.п. (фильм-то мне понравился еще и тем, что ничего общего с мелким щебетом и ярым карканьем местных русофилов он не имел – можешь представить, как я был в самом авторе разочарован). Помимо того, он был поклонником Пелевина, даже состоял в каком-то российском клубе пелевинцев, ездил на их сборы на окраине Петербурга, недалеко от Репино, принимал участие в маскарадах, было у него какое-то имя, или ранг, или прозвище, но, говорят, его оттуда изгнали, потому что он снимал их сходки скрытой камерой, надеясь состряпать документалку, а съемки у пелевинцев возбранялись, так как там употребляли наркотики и совокуплялись кто с кем без разбору, а среди них есть и те, кто дорожит своей репутацией. Картонов с тех пор сильно осунулся, но одет был хорошо, выбрит и коротко пострижен. Ему это несвойственно. Обычно он был заросшим. С прежних встреч мне запомнилась неизменная в нем отталкивающая деталь: сон в глазах, глазная слизь (моя бабушка ее называла «сплюхи») – так и хотелось сказать: шел бы ты умылся, что ли. В этот раз ничего подобного. Я даже удивился. Потом заглянул на его ФБ-страничку – у него новая сожительница, эстонка, визажист-модельер, это все расставило по местам. Так вот, он полтора часа мне рассказывал сценарий своего полного метра, который может уместиться в одно предложение: две сорокалетние разведенные женщины в поисках мужиков перебирают всех – и молодых и старых – и наконец, находят: беженцев. Представляешь, не успела буча с беженцами разгореться, как он уже фильм про них готовит. Картонов с жаром говорил, что очень недоволен квотой беженцев, но рад, что наконец появился «третий элемент, который солидаризировал и русских, и эстонцев». Именно поэтому две подруги у него в фильме – русская и эстонка. Какова реакция! Впрочем, чему удивляться, ведь он в первую очередь журналист, пишет всякую ересь. Меня несколько изумила двусмысленность сценария; он все время очень отрицательно говорил о беженцах, но бабы-то в его сценарии беженцами остаются очень довольны. Хотя зачем пытаться понять дурака?! Двусмысленность – лучший способ угодить всем. Кое-как от него отделался. Хотел рассмеяться на прощанье, но не получилось. Живот скрутило от отвращения.

Хорошо тебе там, в Швеции, ничего этого не видишь. Я вообще завидую людям, которые могут куда-то уехать и жить себе «другой жизнью», чувствовать, думать иначе. Я себя не представляю в подобных обстоятельствах, вне Эстонии. Я тоже хотел бы так запросто с итальянцами пообщаться, – а вдруг лет через пять-десять мы с тобой будем ходить на ПЁФФе на фильмы этого итальянца и там будет играть эта итальянка, мало ли… Не могу взять и уехать, вот и приходится мне сталкиваться с Картоновыми и с женой судиться, истица из нее никудышная, зато адвокатшу нашла ого-го. Между прочим, ее мужа (мужа той стервы лживой, которую наняла моя жена под видом «адвоката ребенка», той самой, которая сказала, что и мне, и моей жене – обоим нам надо к психиатру) упекли за взятки, ха-ха-ха!!! Как я рад, как я рад… Она мерзкая настолько, что ты просто представить себе не можешь, – я, когда вижу ее, думаю: как на ней можно было жениться! А потом вспоминаю: ах да, ее отец был последним министром внутренних дел ЭССР!!!

Если б ты видел, как гадко и нагло она сказала, что Глеб выражает желание жить с мамой в новой семье и ему очень нравится его новый братик (все по-эстонски было сказано, конечно, но даже моего знания языка хватило, чтобы понять: это был не живой язык, а именно официальный, мертвый, кабинетный и к действительности он не имел ни малейшего отношения, – все была роль!), я чуть не взвился под потолок. Особенно «новый братик». И еще там есть бабушка, «мамина мама». Привезли, значит, мумию – она десять лет назад была никакая, сейчас, наверное, просто лежит, и все – «бабушка», одно название. Но считается, что это большой плюс – для ребенка. Эта невменяемая куча вони и тряпок – бабушка и большой плюс. Я бы Глеба наедине с ней ни на минуту не оставил. Потому что это просто-напросто опасно и вредно (как, помнишь, кто-то в «Дублинцах» говорил, что нельзя ребенка оставлять с чокнутым стариком-паралитиком, потому что для психики вредно, – аналогично!). Зато я начинаю врубаться, на что, собственно, куплена четырехкомнатная квартира: на проданную квартиру бабушки и проданное дерьмо двухкомнатное лысого логистика. И еще небось кредит взяли. Оттого такие мешки у нее под глазами; оттого с меня три шкуры содрать не терпится; оттого вся эта припадочная ненависть и злоба: ничем не удовлетворена, ситуация не позволяет расслабиться. Если б каталась как сыр в масле, не на старой мазде, а в джипе, если б не была там такая убогая обстановка, и мне кровь не портила бы. А так как ни в материальном, ни в эстетическом смысле, ни в духовном отношении ничего не удается, вот и бесится, и меня кусает, сына не пускает ко мне. Жаль ее. Мне так хотелось на суде подойти к ней и сказать: ну, через пять лет он сам будет ко мне ходить, не спрашивая твоего разрешения, и без твоего спросу оставаться у меня на ночь, и вечеринки у меня будет устраивать сколько угодно, – что ты тогда скажешь?

Мне жаль ее, жаль дуру! Рано или поздно все это возвращается. И когда все это говно, которое ты другим делал, к тебе возвращается, тогда это втройне страшно. Потому и этой стерве так отрыгнулось. Не за меня конкретно, а за всех, кого они оболгали, засадили-засудили или еще что. Я следил за его делом. Про это так много писали. Но не ожидал, что реальный срок: был уверен, что условно или штраф. Ан нет! Ты глянь, год тюрьмы, «реальное заключение».

В моем случае именно она повлияла, как никто, на решение уездного суда, и я написал просьбу, чтобы к рассмотрению в окружном назначили кого другого.

Уверен, что все напрасно и дело нужно считать проигранным, но я не хочу сдаваться, чтоб моя жена поняла, что я себя сломленным не чувствую и буду бороться до конца; правда, выплаты мои растут, но выкручусь как-нибудь.

Да, сейчас задумался и понял, что не только моей жене я хочу это показать, но чтобы и самой адвокатше ребенка насолить, чтоб дать ей пинка под зад – мол, ее видеть в зале суда не хотят, чтоб знала, как она мне омерзительна.

Ох, ты бы ее видел! С меня ростом, сиськи максимального размера – практически Анна Николь Смит и чудовищные клыки на нижней челюсти, такое апокалиптическое скрещение сексапильности и монструозности, просто мутант из порнохоррора, вакханалия ходячая…

6

Сам себе смешон, сам себе тошен

* * *

Хожу и напеваю:

Looking through Gary Gilmor’s eyes

Looking through Gary Gilmor’s eyes

* * *

Я бы тоже предпочел расстрел веревке, «Just do it», – ждать самое западло – вот бы сразу перенестись в момент, когда пули впиваются в тело, вламываются в череп, разнося мозг, как тыквенную мякоть. Наверняка моментальная смерть. Там, должно быть, все налажено, никакой осечки, никакого человеческого фактора, никто тебя фактически не расстреливает, эти офицеры и не целятся, тебя привязывают к креслу напротив намертво закрепленных стволов, офицеры – молоденькие, подтянутые, выглаженные – жмут на символические курки, по сути, и не расстрел, а просто механическое умерщвление. Абсолютно бесчеловечно – в том смысле, что тут не люди тебя умерщвляют, а механическое устройство, в этом смысле бесчеловечно. Разумеется, приоритетом остается смерть во сне (о японской пленительной смерти в процессе семяизвержения давно не мечтаю). Отвратительна коммунальная смерть, как в «Идиоте»: стоять со всеми, в очереди на эшафот, видеть других, с ними говорить, ждать, когда подойдет твой черед (предположим), знать, что те, что стоят за тобой, увидят тебя и твоя смерть их устрашит, как устрашает тебя смерть тех, кого вздергивают до тебя. Отвратительно, что показали казнь Хуссейна, – варварство! (Как тут не вспомнить «Приглашение на к.»!)

Смерть – это же такое интимное дело. Разделить его с кем-то… только с тем, кого любишь (суицид вдвоем: идеально! – только не по Алданову: коряво писал).

…А что если бы ее родители как-нибудь узнали о моей подпольной страсти к их девочке?

Знал бы кто, как у меня все сжимается внутри, как ухает! Сижу и заливаюсь краской. Точно голый с лаптопом не за столом в комнате, а в кафе и кругом люди. Змея в змее, сосуд в сосуде. За яйца стыд держит, аж по икрам мурашки бегут, и волоски на голенях шевелятся. Поразительно! Никого нет в комнате, один сижу, стены, Adverts слушаю, за окном пенится на солнце влажная береза, а я представил, что вот они как-то узнали (во сне явилось), и меня стыд схватывает такой, что уж лучше действительно самому, вот как Боря Кучеренков, с воплем «Что я наделал?»… Он ведь в последнюю секунду, когда летел, сообразил, что не вернуть, потому и вскрикнул. Жаль, мы на даче были в тот день. Мимо наших окон тоже пролетал: кровавое пятно аккурат под нашими окнами. А день был точно такой же, как этот, июньский. Не после дождя. Был жаркий, тошный день. С тополиным пухом и прочими цветениями, от которых у меня еще случалась аллергия, конъюнктивит (не так сильно, как прежде). С дачки приезжаем, а там менты, «Скорая», старухи и ветераны, спортсмен-придурок усатый, который нас гонял по полю, с неизменной кошелкой и молоком. Двумя годами позже – потрясающая симметрия смерти, набоковская, до искусственности неправдоподобная – этот спортсмен решил помочь жене своего брата открыть дверь: она с дачи приехала, а ключи в квартире остались, пошла к ним «чай пить», пожаловалась – муж до вечера на даче остался, она хотела обед приготовить, брат мужа говорит «щас запросто с моего балкончика на вашу лоджию прыгну, одна нога здесь – другая там» и с пятого этажа на то же самое место ба-бах насмерть. «Отгусарился», – сказал мой отец. Был он еще жив тогда и со всеми бабками-ветеранами стоял там и смотрел на свое смертное место, и кровь там была, все, как у него через лето, и с теми же людьми в восемьдесят седьмом году я стоял и смотрел на его место смерти, помню, что тело уже убрали, но кровищи была – целая лужа, долго сохла, и долго дожди смывали. Отскоблили, да не всё. Про него-то всем было понятно, хотел поиграть в мачо, быстро забыли, а вот с Борей К. долго разбирались, никак мотив понять не могли, шептались: «сам сиганул», «сам себя убил», «зачем?» – перетирали. Потом пошли слухи: бабник был страшный – отец на шепот переходил, когда его имя произносили, чтоб я не слышал скабрезностей, и мать начинала либо похихикивать, либо просила отца, чтоб замолчал, если он выпил и перегибал палку. Для нее это было слишком, с ее-то набожностью, тогда законспиртованной, она не могла принять его юморка: человека не стало – так про него не надо, – а отец всей ее набожности наперекор перечислял женщин, которые Борю к себе пускали, чуть ли не всех откуда-то знал, целый список, назубок, и мне некоторые имена въелись: Ира Гурова, Оля Полукарова, Света Поперечная и многие-многие другие, – чуть ли не весь мебельный комбинат. Годы спустя до меня все-таки дошли сплетни: он приходил к пропойце (это она после его прыжка спилась до синевы, а в те годы еще была ничего), она многим давала, не стеснялась брать деньгами или за бутылку, и он пришел к ней – не в первый раз, – и, как она сама после растрезвонила, у него не встал, не встал, и все тут, они выпили, вроде начали пристраиваться, никак, неудобство – нехватка мужской силы, рассказывала и посмеивалась, подшутила, говорит, над ним, а он вдруг вскинулся, вспыхнул весь, эта ж теперь всему городу раззвонит!.. Быстренько накинул ее халат, стремглав взвился на девятый этаж и оттуда сиганул. Она и понять ничего не поняла. Только слышит крик за окном: «Что я наделал?!» – Видать, опомнился, но было поздно. Это было пустое лето, а на следующий год – Mexico’86, лучшее лето в жизни, потому что отец и мать себе купили новый цветной телевизор, сестра уехала в Тарту учиться (брат к тому времени давно съехал, пошел вычищать шулерством карманы членов закрытых крымских карточных клубов), наша с сестрой комнатка досталась мне и старый черно-белый родительский «Садко» в придачу, я выпросил у соседа антенну, все сам наладил (мне только дивились) и впервые посмотрел все матчи, все до одного: те, что транслировали в прямом эфире, а те, что не транслировали, в повторе – и по финнам, и по обоим центральным. Взвешивая мою жизнь, могу смело сказать, что то лето – та его мексиканская часть – была и остается моей единственной светлой строчкой в жизни. Да, потом была одна серость, сплошная мгла. А что грядет, даже думать не хочется.

* * *

Иногда так и подмывает кому-нибудь рассказать о моей подпольной страсти, загадочной и платонической. Сам не понимаю, что со мной! И как это возможно! В моих чувствах к Аэлите нет и тени намека на плоскую обыденность. Оттого и тянет излить душу. Чистоплотность одержимости подстегивает, она изумительным образом меня возвышает и над собой и над другими! Сходное искушение, говорят, испытывал гениальный фальсификатор ван Меегерен, когда его подделка под Вермеера угодила в музей. Так и хочется кому-нибудь сообщить: написать, например, А.

* * *

Видел обалденную негритянку в Брюсселе. Судорожно и, тем не менее, элегантно она вытряхивала свою сумочку на скамейку: помады, мелочь, конфеты – все вываливалось, каталось, сваливалось на асфальт ей под ноги. Она продолжала трясти и выворачивать сумочку, становясь похожей на статуэтку Шила-на-гиг.

* * *

Сегодня в кафе пил чай, за соседним столиком мужчина лет пятидесяти жадно ел салат с мясом в майонезе, и меня озарило: я пять лет не ем мясо! (Такой пустяк может поднять настроение.)

* * *

Случается, что мне неделями никто не пишет, тогда я сам себе отправляю письма (с другого почтового ящика под чужим именем), иногда отвечаю на это ложное послание, но легче не становится.

* * *

Все пишут и говорят о каком-то странном вирусе, от которого случается жар и расстройство сна, длится он не больше трех дней, никакого лекарства не требуется, пей себе воду и спи. Кажется, до меня он добрался. Весь день вчера я проходил с дурной головой, а ночью было странное раздвоение. Никакого сна, почти бессонница, только в этой бессоннице я был в кровати и на кухне одновременно. На кухне я записывал мысли, которые мне приходили в голову в кровати, они прямо из сердца струились, а двойник, с которым я был соединен невидимой телеграфной струной, их записывал. Утром встал сам не свой и до сих пор маюсь, усталость такая, словно действительно всю ночь писал. Мучает неопределенность. Вроде бы жаль того, что писал, пропало, а вместе с тем слава богу, что оно все во сне осталось и ничего перечитывать, перепечатывать в компьютер не надо (в том видении – сном это не назвать – я писал на бумаге, которая сильно загибалась, использовал книги и кружки с чаем как пресс-папье, и паста текла, помню, измазался сильно, как в детстве). Прочитал совершенно бессмысленную для меня новость: какие-то графологи якобы доказали, будто почерки старца Федора Томского и Александра I идентичны, а значит, эти два человека суть одна личность. Пытаюсь вспомнить, когда прочитал: вчера или утром? Бывает, одну новость читаешь дважды, но не всегда отдаешь себе в этом отчет. Видимо, у меня легкий жар (не проверить – градусника нет), потому что мысль, загибаясь, как та бумага в бреду, эту новость преображает, и, пока я занимаюсь уборкой, графологи в моем воображении доказывают, что человек может перевоплотиться в какую угодно историческую личность, овладев в совершенстве почерком этой личности (у меня это здорово получалось).

По пути в магазин возле «Кянну Кукка» встретил знакомого эстонца из бюро по охране авторских прав – последние три года контора была в одном коридоре с нашей школой. Когда директор умер, они носили траур. Они там все молчуны. Очень много работали, почти без перерывов. Их самым главным клиентом был Яак Йоала. Когда он умер, они опять же долго носили траур и поговаривали, что собирались закрываться. Казались подозрительно тихими. Сидели как мыши. Никаких звуков. Работали допоздна. Засидевшись с Костей, мы выходили на кухню сварить кофе и слышали, как те работают: стук пальцев по клавиатурам, иногда включался принтер, никаких голосов (никогда не смеялись, приветствовали друг друга кивками или приглушенными голосами). Про себя я их называл «Союз рыжих». Эстонец нес большой бумажный сверток. Заметил меня и чуть остановился. Я не замедлил шага. Кивнули, и я пошел дальше. В его глазах были и радость, и грусть. Наверное, он мне обрадовался, но тут же ему стало грустно, потому что мы больше не работаем на одном этаже и говорить со мной не о чем. Мы и не говорили никогда. В этой встрече было нечто удивительное. Во-первых, было полно народу – и ни одного, кроме него, знакомого лица, а ведь я тут живу всю жизнь! Во-вторых, я тоже хотел остановиться, но подавил это желание: сказать нечего, было бы глупо.

Так за весь день, помимо того эстонца из бюро авторских прав, никого и не встретил, ни с кем не говорил даже по телефону. Человек с большим свертком – символ дня.

* * *

возможно, мои чувства к ней вызваны глубинной необходимостью острее переживать чудовищность собственной натуры

* * *

В детстве я терпеть не мог электрички и поезда. Вспомнил об этом в рождественском поезде на Брюгге. Салон озаряла совершенно праздничная иллюминация. Станции были аккуратно убранными и украшенными. То и дело в кадр окна вплывала огнями переливающаяся елочка. Заходили ряженые, пели грустную фламандскую песенку, изображали нищих, потряхивали металлическими кружками, просили конфет, в стихах, заунывно, но трогательно мелодично (видимо, так, с кружечкой для подаяния, и добралась со дна времен до наших дней поэзия – иначе было не выжить в истории кровожадного человечества, посреди болезней и голода). Я с удовольствием опустил несколько монет, будто в уплату за спектакль. Меня посетило странное чувство, точно я совершил некий обряд, прикоснулся к магии, причастился к искусству, тогда же я подумал, что эти слова надо бы писать с маленькой буквы, ничего великого, каждое слово мелким шрифтом: обряд, магия, причастие, искусство.

(Были еще кое-какие соображения, которые развиваю теперь.)

Эпос, как он мог сохраниться? А роман? На мой взгляд, роман – это излишество, придуманное хитрыми поэтами, чтобы доить людей, у которых завелись деньжата (перенесли театральное представление на бумагу; самый очевидный образец – Достоевский, комедиант со страшилками в мешке). Но как быть с теми, кто ради своего шедевра шел на страдания, писал безумное, заведомо зная, что не разживется? С детства в людях презираю жертвенность. На этом стоял Союз – на самоотречении: «я – ничто», – ожидалось, чтоб так думал каждый, готовясь закрыть своей грудью вражескую амбразуру или покалечиться во время разгрузки каких-нибудь труб. Они – зомби «великой эпохи» – до сих пор среди нас. Калеки, идеологические уродцы, последыши политических и социальных аварий… А где другие люди? Нетронутые Баалом, цельные, здоровые. Те, кто не знал двусмысленно прерванных фраз и грома среди ясного неба; чьи уши не заливал клекот перерезанной глотки; чьи сердца не терзал надрывный родительский плач. Они, должно быть, живут легко и чисто. Возможно, они знают, что такое agape и epimeleia. Да, где-то они есть, с любовью ко всему страстно вгрызаются в мир, который я ненавижу. Где? В каких измерениях? Скорей всего, они едут в этом же поезде, но – ввиду мною впитанных эмоций, которые страшным балластом тянут меня вниз, в мое подполье, – мне с ними не суждено пересечься. В ту ночь было много мыслей. На станции в Генте стояли дольше обычного, зашло много людей, вышло еще больше, наблюдая из моего кресла за карнавальной сутолокой, подумал следующее: я всегда считал, что проза должна повествовать сухим энциклопедическим языком о бедности, о болезнях, о муках плоти, о невзгодах, о бренности всего живого, только об этом, – но, может быть, я ошибался? Ошибался: потому что вокруг меня такая серость, потому что я не видел разноцветной жизни, не знал гармонии? Я тогда, в вагоне, воспрянул от этих мыслей. А вдруг это предвестие чего-то нового? Разве могло меня посетить такое откровение в Эстонии? Нет, конечно! Дело не в самой стране – люди, с которыми я связан, они виноваты. Такого рождества, такой скоропалительной трансформации, такого праздничного настроения у меня еще не случалось.

Поезд весело летел мимо идеально расчесанных полей (кое-где вспыхивали глаза зверей), за окном перелистывались просеки, хутора, уютные городки с часовенками, одиноко тлеющий фонарь на миниатюрной баскетбольной площадке, – во все глаза я всматривался в зимнюю фламандскую ночь и думал, что в детстве ненавидел поезда, а теперь люблю, потому что в детстве меня в обмане держали, все вокруг меня было лживым, поддельным, и вот только теперь я прорвался к подлинной жизни. Раньше поезд для меня был пыткой, потому что приходилось ехать с родителями на проклятую дачу или еще хуже – с матерью в Кейла, где был какой-то волшебный Kaubamaja, в котором якобы можно было купить то, чего было нигде не достать: например, ткани. О, да! Ткани… из-за них было много беготни, мать их тщательно заворачивала, свертки были тяжелые, я – кто ж еще? – помогал нести сумки в ателье, мать записывалась в очередь к знакомой портнихе, мы ее караулили в проходном дворе, где был кинотеатр Oktoober, и все затем, чтобы нам с сестрой сшили одежду, которая, как мне казалось, ничем не отличалась от той, что носили другие. Когда ездили на дачу, отец выходил курить в тамбур, ему не сиделось, на лице всегдашняя сонная улыбка, рот приоткрыт, желтые зубы, жиденькие усы (один не желал расти вверх, и отец его подкручивал); битком набитый вагон, всегда укачивало. Летом бывало невыносимо душно. Небо липло к стеклу. Целый час сидишь и смотришь, как вздрагивает паутинка с уютно сморщенным паучком. Обязательно вляпаешься в жвачку.

Я так не хотел ездить туда, мне не нравилось Нымме (с этой станции было удобней; бабка говорила «Немме», была тогда еще жива, но с нами не ездила, с ней меня не оставляли, ей перестали доверять после того, как она дала мне поиграть с градусником и я его разбил: капельки ртути разбежались по полу – это было прекрасно!), там была ужасная будка, в которой отирались хулиганы, они смотрели на меня как на ничтожество, сверлили хищными взглядами. Однажды я убежал с платформы, юркнул в раскидистый куст и не выбирался. Отец тянул клешни, мать заглядывала, раздвигая ветки, смеялась и говорила, чтоб не шалил и вылезал, махала рукой, которую протиснула совсем близко, хотела ухватить за рубашку, но я вжимал голову в плечи, стиснув губы, молчал, отодвигался от нее, с другой стороны подкрадывался отец, ногой прокладывая себе дорогу: «Павлик, поезд, сейчас подойдет поезд!» Куст шуршал, я молча сидел, поджав ноги, скрючившись, куст колебался, как пламя; я плакал, загибаясь, как сгорающая спичка. В конце концов, они меня выудили. Было бессмысленно сопротивляться. В те дни на дачке даже телевизора не было.

* * *

Опять посмотрел Satantango – как завещала великая Зонтаг. Книгу купил, но не идет (то ли перевод уводит не туда, то ли с годами оригиналом для меня стал фильм). Перестал писать рецензии; проверил – последнюю написал полтора года назад. Скоро закроют мой аккаунт на Translators cafe. Вторую неделю ничего не перевожу и не ищу (про Child of God я вообще не говорю; «Алфавит» купил права и говорят, что ранние романы Маккарти их не интересуют, как собака на сене! – обидно, три главы перевел и встал: не буду же я для себя переводить – все равно что в шахматы с самим собой играть). Потерял интерес к книгам, заглядываю в них, как в приоткрытые двери. Часто снятся коридоры с табличками на стенах. Подхожу поближе, чтобы рассмотреть, что написано на табличках: странные-престранные имена. Начинаю гадать: какой профессии должен быть человек, чтобы получить такую фамилию? И просыпаюсь. Кабинеты бывают разные. Самое ужасное – это коридоры мустамяэской поликлиники. Там до сих пор стоит совковая отрыжка. Висят овальные, с годами пожелтевшие плафоны, с мухами, издохшими, наверное, еще при Брежневе. Я испытал, помнится, такое же по силе неприятное чувство, когда пошел впервые в кабак Juuksur (больше не существует) на концерт дивных X-Girls и там увидел старые кресла с продолговатыми сушилками, прикрепленными к спинкам, и вспомнил, как ходил с матерью в парикмахерскую в Kaubamaja, где ей делала завивки старая тетка и они с ней часто говорили полушепотом: начинали со здоровья бабушки, папы, а потом, наверное, обсуждая прежние времена, переходили на шепот. Там же, в Kaubamaja, работала портнихой еще одна подруга матери, которая тоже была с прежних времен, и с ней мать тоже шепталась… Обе были старше матери, и теперь их наверняка уже нету, или они перешли на комнатное существование, если смогли воспитать своих детей подобными мне, послушными, готовыми бегать для них за продуктами, а если нет – томятся в доме престарелых. Представляю иногда, как в этой поликлинике мне сообщают о какой-нибудь фатальной болезни, очень там подходящая атмосфера для того, чтобы такой червь, как я, был уведомлен о скорой и мучительной кончине; представляю себе диалог с отвратительным коновалом, речь пойдет о каких-нибудь технических вопросах, например, как смягчить болезненное угасание, какие таблетки пить, чтобы было и недорого, с одной стороны, и не так мучительно – с другой. Всегда, когда думаю об этом, спрашиваю пустоту: почему они ничего не сделали, чтобы изгнать этот душок прошлого из коридоров и кабинетов, за дверьми которых по сей день можно встретить врача с внешностью политического сатрапа, с внешностью извращенца, с внешностью отравительницы? Столько мест в Таллине облагородили, в жизни не догадаешься, что тут была, скажем, советская школа или советский музей, столько зданий успешно перевоплотилось из совка в европейца, а поликлиника, где, вероятней всего, мне будут сообщать о моей неминуемой кончине (пусть гипотетически, но тем не менее), как была советской – и по внешнему виду, и по духу (в регистратуре те же крысы!) – так и осталась.

* * *

Этот лондонский дождь, как он меня дурачит! Теплый, теплый. А сколько света! Лондон словно просыпается, выглядывает из мягкого ватного одеяла, брызгает смехом. И ветер тоже, мягкий, как в детстве. Город дурачится. Лужи шаловливо блестят. Машины как новенькие, как игрушечные. Люди в хорошем настроении. Все живет, все струится, как ярмарка или детская железная дорога. Случались такие дни, когда, совершенно беззаботный, я шел за руку с отцом и ни о чем не думал. Вчера я выкинул тридцать пять фунтов на такси, чтобы успеть из Кэмптон-тауна в Фулхэм, и теперь у меня нет и десяти фунтов. Если что пойдет не так, я профукаю мой рейс. Несмотря на это, я нисколько не нервничаю. Странное спокойствие. Почти такое же, как в детстве, будто держит меня Судьба за руку, и я на нее полагаюсь, знаю, что Судьбе довериться можно. Конечно, мое внутреннее лицо (сатир, которого я взрастил в себе за эти годы) усмехается над моей беспечностью и твердит: ну-ну, пусть так и будет, пусть я опоздаю, посмотрим тогда… (Куда бы я ни пошел, о чем бы ни подумал, внутри меня кривляется сатир, он останется со мной до конца.) В Гайд-парке всюду запах марихуаны. Меня это не волнует. Провоняю травкой, плевать. Сел на лужайку и сидел. Было много смешанных пар. Больше всего их, кажется, в Брюсселе – на каждом шагу. Вспомнилось, как ехал из Брюгге в Брюссель, чуть впереди по диагонали от меня ехали отец с взрослым умственно отсталым сыном. Они были то ли алжирцы, то ли марокканцы. Отец все время успокаивал сына: тот, наверное, боялся ехать или просто переживал (кажется, их провожала мать, и сын все время повторял: «маман, маман», – голос у него был совершенно отталкивающий, почти звериный, и когда он всхлипывал, это было похоже на лошадиный храп). Отец избыточно, как мне подумалось, нежно гладил его руку, успокаивал, говорил с ним тихо-тихо (я не разобрал ни слова). Со стороны это было очень ненатурально, почти как сцена из фильма. Он так его успокаивал все время, что мы ехали вместе. И ни разу его тон не изменился. Это было мучительно даже для меня. Когда же это кончится, думал я. На минуту сын успокаивался, я о нем забывал, проваливался в бредовый сон, а потом его страшный хрип меня выводил из дремы, и я сразу видел, как отец его поглаживает по руке и что-то с нежностью говорит. Так было до самого Брюсселя (они вышли в Миди, я проехал до Централя, пошел на Marché aux Herbes, чтоб не идти мимо клошаров). Я потом пил кофе в мусульманском кафе, облепленном изнутри записками, как разноцветной чешуей, было одно смешное, безграмотное: Sam a été pisser chez les filles!! (Я его даже сфотографировал, вот фото.)

* * *

Куда бы я ни шел, иду навстречу себе. Не уйти. Само собой, все есть прошлое, оно колет глаза и наступает на пятки, как в дурном сне: пытаешься бежать и вязнешь, видишь, как из-под ног (по щиколотку жижа), искажая твой образ, убегает вода и нет ни одного камня вокруг, не на что ногу поставить – всюду искривленное прошлое, как в зеркальце заднего обзора петляющая дорога и дым ленточкой поперек лазурью подкрашенного неба, вынутого из ванночки только-только, влажного, глянцевого. Мои слова, даже ненаписанные, недодуманные, падают на промокашку языка, как кляксы, черные звезды инобытия, дремлющие в ожидании плотоядные растения – каждый пишущий попадал в эту ловушку. На Regent St из приоткрывшейся дверцы бутика мне навстречу вышло мое отражение, и я ощутил себя вещью. Мне показали меня, будто спрашивая: вы довольны своим образом? Не хотите чего-нибудь в себе изменить? Изменил бы все! Сдал бы себя в утиль целиком! Если бы у меня были фантастические бабки, я бы изменил внешность, пол и уехал куда-нибудь, чтобы прожить остаток дней среди тайцев или вьетнамцев, в каком-нибудь азиатском захолустье, где невозможно встретить русских, чтобы забыть и этот язык, и себя вместе с ним.

* * *

Толстой заблуждался: счастливых семей не бывает; «счастливая семья» – это оксюморон.

* * *

Последний раз на эстонской электричке ездил двадцать три года назад. Больше, чем полжизни. Вспомнил об этом, потерявшись в лабиринте улочек.

Ходил в Äripäev на собеседование – «обнадежили» в электронном приглашении: meil on hea meel – я обрадовался, размечтался, авось про меня слыхали, обо мне узнали (кто-нибудь почитал мои записи и понял: такой человек на вес золота!), прихожу – улыбаются, говорят, что нужен корректор в «Деловых ведомостях»… Тьфу! Я так расстроился, что даже говорить не хотелось, совсем обессиленно пролепетал, что мог бы писать на эстонском – именно что писать для Äripäev, а не в «Деловых ведомостях» корректировать идиотов и что желания сотрудничать с «Деловыми ведомостями», равно как и с прочими русскими изданиями, к сожалению, в себе не нахожу по разным причинам, – удивились, но пообещали ответить в течение десяти дней; уверен, что мимо, но это большой шаг вперед для меня – сходить на собеседование, большой шаг; надеюсь, что соберусь и через месяцок схожу еще куда-нибудь.

Тогда я и подумал об электричке, когда она проплыла мимо меня. После собеседования заблудился в потемках. Свернул не туда. Не хотел идти вдоль Пярну мнт. по мосту в сумерках. Мрачно. Много машин. Свернул под мост и там заплутал, вышел: дорога, аллея и вдруг – электричка. Где я? Почему-то пронеслось в голове: «Палдиски», – и кадры из Lilya4ever – один мрачнее другого сценарии – разделывают, как козу (кажется, Ким КиДук); битой бьют по голове (Visitor Q); швыряют камень – необязательно в меня – и выбивают глаз (в каком-то из романов Оэ); просят прикурить и втыкают нож в печень («Игла»). Все эти ужасы, которые вырываются в виде ночных кошмаров, как вирусы, покоятся в хранилище моего воображения, они собирались не один год, а все детство и всю юность (сцены из соответствующих фильмов-книг их иллюстрируют: больше всего притягивает то, чего боишься), они и есть – наследие. Чего бы я не отдал, чтобы выскоблить из подсознания все до единого воспоминания. Пусть дали бы мне битой, да так, чтоб забыл напрочь (Аки Каурисмяки «Человек без прошлого», например). Сквозь деревья увидел elron. Медленно катился… и вспомнил, как мы застряли на даче, и, чтобы смыться, чтобы не задыхаться в тесноте (я подрос – дачка словно ужалась, как выстиранная), чтобы посмотреть «Брюгге» vs. «Спартак», а не ночевать с ними (отец гонял за дровами, топил до ночи, как сумасшедший, но под утро все равно стучали зубами), я выдумал зачет по физике, отец: «Да что ж ты учебник с собой не взял? Ну, ладно, беги». Одолжение; они не понимали, что чуть не лишили меня радости – сидеть перед экраном и смотреть, как Черенков – Гаврилов – Шавло разносят бельгийцев (а там и Кулеманс, и оба ван дер Эльста, и даже Папен играли, как сейчас помню, Папен забил), ведь жизнь – мрак, и надо находить в ней любые окна, ловить отблески и солнечные зайчики при любой погоде: никогда не забуду, как мать мне не дала посмотреть ответный матч с «Кайзерслаутерном», я плакал, по-настоящему плакал, и никогда не прощу ей этого, никогда! Дома должна была быть сестра. Прихожу, а с ней парень какой-то – испортил им всё. Может, если б не я, они бы поженились и не было бы в моей жизни Геннадия, выходит, сам себе подгадил. Как я бежал на электричку, ликовал, даже не запыхался. И мысль: успею – не могу не успеть. На станции было тепло, но света мало. Неуютно. А в вагоне почему-то темно, пусто, одно окно никак не закрывалось (дергал, дергал, так и оставил), идти в другой не хотелось, все-таки в пустом ехать приятней. Холодно. Ну и пусть. (Помню ту ночь до последней звезды! Что за праздник был в Брюгге! Какое торжество! Как отчетливо себя – мое внутренне ликование, мое горение – помню!) Курил, глядя застоявшимся взглядом в придавленные подступающей ночью поля. 6 ноября 1985 года… дикая тишь внутри меня; ожидание матча; победа над отцовой тупостью (как я его! вот бы и в Брюгге так же); шальным холодком пробежала мысль: а может, я один во всей электричке? И все это – сон?

Черно-белый лес…

Долгий, как смерть, черно-белый лес…

* * *

Весь отпуск, пока есть солнце, я на пляже, а потом по кафешкам: чай, кофе, чай, кофе. Всюду wifi, лаптоп через плечо и вперед, сидишь себе, весь мир перед тобой (Looking through Bill Gates’ Windows). Мучительная надежда встретить ее (стыдно было бы столкнуться на пляже: I’m such a walrus!). Городок настолько мал, что неизбежно остаюсь в очерченном круге. Слежу за ней через «ФБ». Вижу, что она тоже ходит, ходит, ищет чего-то, как девочка-война Le Clézio, – залогинилась тут, потом там… Хожу по пятам. Заметил, что она появляется в тех же местах, в которые я когда-то сам любил ходить: будто она идет по мною проторенной лыжне. Чепуха! Это я хожу по кругу. А где тут еще ходить? Любой мало-мальски вменяемый человек обречен оставаться в этом очерченном круге. Все прочее для крым-нашей и ватников, это они нам круг начертали.

* * *

Появилась дурная привычка: смотреть на ее дом в google maps, – не усну, не угомонюсь, пока не насмотрюсь, точно я вижу подъезд в online, подглядываю, как через видеокамеру. Смотрю, смотрю… а внутри меня мозоль растет.

* * *

I seldom meet a young pretty girl now; I can hardly remember how it feels to be nineteen… the young girls in my books are seldom living characters. I should like to change places with you …to look out at the world through your eyes, and so find out what sort of a little person you are. – Записал в антракте на салфетке. На память. Это Тригорин. Кто бы мог подумать. Про меня! Hy, про меня же! Я столько для себя вдруг нашел в «Чайке» – там столько меня! (Например, там же: а weary, useless life, lost in the crowd, unhappy.) Всё я, я. Изношенный человек. Пусть я не пишу романов, рассказов, пьес, но в душе, в воображении я создаю миры. Измучен я так, словно все это давно на бумаге; с ума схожу от паранойи, кажется, что за мной следят папарацци, люди меня читают и про меня думают. Не успел записать мысль, как все вокруг изменилось, точно я подергал за незримую нить биоэнергетическую паутину, в которой все мы замумифицированы заживо, подергал и в каждом встречном чувствую враждебность: все про меня всё знают, каждую мою мысль им доносят невидимые духи. Все связаны. Мобильные телефоны и интернет – это метафоры куда более тонких связей. Мы все сообщаемся, хотим того или нет. И каков outcome? Мир ко мне враждебен; он стремится наказать меня за одно то, что я ношу в моей душе любовь к Аэлите и тот растраченный попусту потенциал (растраченный, он все еще связан с человеком, как цепь, как след слизняка, как кровавая веревочка, что вьется за подстреленным зверем). Вот за растрату природного ресурса – за одно это меня. Уверен, посмотри я теперь же «Чайку» на русском – где-нибудь, скажем, в МХАТе, – мне бы не понравилось и ничего бы я для себя там не нашел. Убежал бы блевать в туалет. А тут, посреди суетного Лондона, совсем чужой и чуждый в этом лоском и глянцем обтянутом мире, забрел в театр (привлекла фотография «Нины») и прислушался только потому, что говорили они не по-русски, и надо же – услышал! Прочувствовал! Пробрало чуть ли не до слез. Ничего бы этого не случилось, если б это было по-русски – настолько во мне взросла русофобия. Через край хлещет. По-моему, я нашел способ реанимировать для себя классику и возобновить чтение русской литературы (в обход моей русофобии): на английском языке. Перечитаю. Начну с Чехова. Он всегда был мне ближе других. Больше восхищал, конечно, Набоков, но ближе оказывался Чехов. Когда я был последний раз в театре? Кажется, в восемьдесят девятом году. На «Лолите». Было омерзительно. Ничего не помню, но помню, что было омерзительно. В те годы все было так. Безвкусица, китч. Из всех щелей хлынувшие крысы-предприниматели вываливали на лотки все подряд. Делать деньги, а на чем – неважно. Что Булгаков, что Набоков. Что иконы, что боевики. Порнуха, Генри Миллер, Виан, порнуха, Сорокин, Сорокин, тут же маркиз де Сад, «Сад и огород». Из такого винегрета и вырос постмодерн девяностых. Если подумать отрешенно (без пены у рта), то не Путин «всех сделал» – Россия утонула в пошлости (она так размякла, что ее можно было фруктовым ножом).

* * *

В последнюю поездку в Хельсинки я сидел в пакистанском ресторанчике (и стеснялся достать сборник рассказов Чехова в карманном издании Penguin Book – даже так читать русскую литературу стыжусь на людях: да и вообще, кажется, читать на людях – это даже хуже, чем испражняться или мастурбировать): девушки за стойкой пили кофе и зевали; как алхимик, готовил коктейли улыбчивый китаец, весь в черном, а сам – фарфор, он бросал в сторону девушек какие-то отрывистые реплики – по-фински, разумеется, – и смеялся дурашливым кукольным смехом, как из буффонады, они посмеивались, но как-то стеснительно; а может, он и не китаец; нет, скорей всего, китаец: когда наклонял голову, делался дико похожим на Ли Кан-шена (это мне напомнило о пачке кофе «Цай» – подарок, который до сих пор не решился открыть); британцы заняли большой овальный стол, играли в бакгаммон или маджонг, как на острове, ко всем повернувшись спинами, пили пиво, поглядывали в сторону телевизора («Евроспорт»: Paribas Open, Джокович vs. Федерер, мысленно поставил на швейцарца); англичане говорили низкими голосами, отрывистыми репликами, точно не хотели, чтобы их поняли (даже собеседники); так же скупо переговаривались угрюмые финны: две-три фразы в пять минут, едва шевеля усами; негромко играл этноготический рок, что-то похожее на Dead Can Dance, только совсем эпическое… идут еще люди, опять колокольчик на дверях, колокольчик на стойке бара, появляется еще один китаец, брат близнец «Ли Кан-шена», понимаю финскую фразу – импозантный мужчина, от которого пахнет душистым табаком (курил на входе), говорит, что делал заказ, дает пейджер, китаец смотрит в пейджер, отвечает, что все готово, нажимает на кнопку – звонок в глубине кухни, люди заказывают кофе, спрашивают, нужен ли им пейджер для кофе, китаец смеется и говорит, что для кофе пейджер не нужен, все смеются, импозантный старик уносит большую коробку, стулья рычат, шипение кофеварки, проклятый Джокович сравнивает, смех, звяканье чашек, музыка, голоса… И вдруг я понимаю, что весь этот спектакль разыгран не для меня!

* * *

Всю жизнь страдаю от ложных воспоминаний, в детстве находило редко, оттого помню каждый эпизод.

Самый яркий был на даче, когда мне было двенадцать, стояла страшная жара, был июнь, пик цветения всех трав, от которых я просто ослеп на несколько дней, и вдруг, находясь в соплях, прыщах, слепоте и отчаянии, с опухшим лицом и чешущимися изнутри глазами, я начинаю проникать в суть какого-то большого и очень серьезного семейного конфликта, пытаюсь разрешить чью-то проблему, понимаю, что лежу на своей дачной кушетке, слышу, как стучит ракетка о волан – сестра играет с соседской девочкой, слышу, как редко взвизгивает чья-то собака, – а сам пытаюсь объяснить что-то кому-то, вернее, готовлю объяснение, взвешиваю, насколько убедительными будут мои слова, всматриваюсь в характер оппонента, и все это очень по-взрослому, я ощущал себя другим человеком, кажется, пожилой женщиной, и, с одной стороны, я – мальчик, страдающий от приступа аллергии, а с другой стороны, я себе говорю: «Ну, там ведь нет никакой аллергии; аллергия тут, а там – ее нет», – и самому делается жутко от того, что могу, как Алиса, жить по ту сторону зеркала… кем угодно!

С годами стало учащаться, это не может не волновать. Хотя видения потускнели и стали куда более скоротечными. Вижу людей, которых никогда не встречал, не знал и знать не мог, но не покидает чувство уверенности, что был близок с ними, и даже подозреваю в некоторых, не лишенных очарования, редких незнакомках «ответное чувство», то есть мнится мне, будто они меня «узнали» и, тоже «вспомнив» что-то, старательно скрывают это чувство, делают все возможное, чтобы не выдать себя, конфузятся, точно мы в ссоре и у нас в прошлом какая-то неприятная история, после которой ни о каких, даже наиформальнейших, знаках приветствия речи идти не может, – иной раз так сильно находит, что несколько секунд в проблеске иного мира я вижу или твердо знаю, что именно между нами было, переживаю глубоко и стремительно (со скоростью летящего в шахту лифта) очень много сложных сцен и вещей, фрагменты диалогов разматываются, и тут же вся эта театральная вальпургиева буря сворачивается, и я понимаю, вернее, ничего не понимаю из того, что «вспомнил», все мне кажется чуждым и непонятным, чем-то вроде déjá connu – иллюзией, фрагментом чьего-то сна, который в меня залетел вместе со слепком личности (отпечатком помады на разбитой чашке) с его редуцированным спокойствием узнавания всех этих сон составляющих элементов, и эйфория, которой обычно сопровождаются такие путешествия в эфемерную жизнь, сменяется паникой, но хуже всего то, что не первый год я боюсь банально сойти с ума, именно тот факт, что это стало предметом моего каждодневного размышления (кратковременного или нет – неважно), меня сильно угнетает.

В последние месяцы нашел себе успокоение: решил, что эффект déjá connu я мог провоцировать тем, что от хождения в одни и те же места тамошние завсегдатаи мне кажутся давними знакомыми, вот они-то и вызывают всплески мнимых воспоминаний. Какой-нибудь посетитель бара, угодив в мое взвинченное солнцем и несколькими чашками кофе сознание, как луч в призму Порро со встроенным кривым зеркалом, обрастает вьюном ложной истории: учились на параллельных курсах в универе; общались на концерте; где-то пили вместе – ведь когда столько лет пропито, вероятность, что с кем-то бухал и потом забыл человека, да в таком городишке, как наш, не просто вероятность, а непреложность: бухал – забыл – факт.

Прекратить думать, что буду делать в случае ухудшения этих наплывов ложных воспоминаний, я не в состоянии: вплоть до обдумывания диалогов с психиатром и медсестрами, а также воображаю своих соседей по палате. Я даже пару раз сходил туда – под видом прогулки у ипподрома (сам себя заманил), зашел и на территорию дурдома (ну, раз уж я тут гуляю), притворившись посетителем знакомого (Яан меня простит, надеюсь), вошел и ходил по коридорам, заглядывал в палаты – многие были открыты, а потом, нагулявшись до боли в висках, спросил у персонала, в какой же палате Яан, и одна, наконец опамятовавшись, сообразила: так он выписался! (Он выписался уже как несколько месяцев, я знал об этом от А.; никто не хочет работать – нигде, никто!)

* * *

На пляже даже чаще рассматриваю парней. Мой взгляд скользит по ягодицам, грудям и молодым лобкам с тем же безразличием, что и по песку. У парней – от семнадцати до двадцати – такие тела, что просто сдохнуть от зависти можно: и не пресс восхищает, не мышцы – это ведь нарастить можно как-то, теоретически, потому не особо восхищает, – а вот ребра! От ребер я просто в восторге! Это либо есть, либо нет. Тут ничего не попишешь, особенности организма. Когда в волейбол играют, кожа натягивается в прыжке, почти трескается. У некоторых крупные «свиные» ребра – уже заматерели, еще сезон, еще один-другой пивной фестиваль, и они скроются под салом, а есть такие тощавые пацаны, до дрожи острые в конечностях, но с такими выразительными ребрами… Боже! в этих ребрах такая усмешка над моей моржовостью, сил нет!

* * *

С детства в основном приходилось приспосабливаться к плохой погоде, с годами я как-то с этим свыкся: нашел себе миллион нелепых занятий, – а вот в жаркие дни чувствую себя идиотом, ничего у меня на этот счет не придумано. Сегодня с утра было плюс тридцать; когда приехал в Пирита, там уже было под сорок. Пекло. Наверное, у меня случился тепловой удар. Мне было не по себе, казалось, что все это происходит не только со мной, а с кем-то еще, с актером, который изображает меня на экране, а я за ним наблюдаю из кинозала, почти целиком растворившись в темноте (что-то вроде тоталоскопа). Проходя по мосту мимо яхт-клуба, чуть не поддался соблазну выпить с яхтсменами пива – полуголые, они сидели на солнцепеке и всем салютовали литровыми кружками. Я чуть не спустился к ним; так вдруг захотелось выпить пива.

* * *

Был бы жив Пьеро Мандзони, я бы обратился к нему с просьбой выдать мне сертификат моей подлинности.

* * *

Я тоже хочу с разбега ринуться в воду, прыгнуть с пирса и разбить гладь замершего моря, как когда-то в детстве хотелось взять камень и бросить в первое попавшееся окно (а ведь был самым послушным из послушных). Хочется, чтобы вокруг меня образовалась бурлящая, распадающаяся на миллионы капель субстанция. Живое облако, с которым я, выйдя из воды, шел бы дальше, до самого конца.

* * *

Некоторые люди бесят целиком, а есть такие, даже очень близкие, которые раздражают меня каким-нибудь одним своим качеством, но очень сильно. А. меня бесит тем, что он парит людей. Не знаю, специально или нет. Иной раз думаю, что он это мне спектакль устраивает. Заводит разговор с официанткой. Пристает к людям на улице с вопросами. С другими он ведет себя совсем не так, как со мной; с другими он лицедействует (даже с женой; хотя они вместе десять лет, ничего не меняется). Думаю, что он только со мной настоящий (если такое вообще бывает). Наверное, это качество – парить людей – меня в нем раздражает больше всего еще и потому, что оно идет вразрез с моим стремлением никого не беспокоить. Я с детства стараюсь ни к кому не подходить с лишним вопросом. Если есть в меню только апельсиновый и яблочный соки, я не буду спрашивать, есть ли у них by chance томатный сок. Никого не беспокоить – это наименьшее, что я могу сделать в расчете на такую же ответную реакцию. Расчет, разумеется, напрасный, потому что есть такие люди, как А. Если б он отказался от этой дурацкой привычки озадачивать людей по мелочам, его жизнь стала бы в сто крат проще.

7

– …и теперь собирается на конференцию в Гётеборг, – сказал Яан, предложил жестом коньяк, Семенов отказался (кажется, Яан поморщился – ему не понравилось, что я не захотел поддержать: но ведь он сам постоянно говорит о свободе выбора, о демократии, о черт знает чем он только не говорит).

– И когда он вернется, наш утопист-паломник?

– Об этом он ничего не писал. – Яан выпил, помолчал, задумчиво шевеля усами, а затем как-то сурово посмотрел на Семенова и заговорил: – Между прочим, ты напрасно иронизируешь на его счет.

– Я не иронизирую.

(Мне не следовало так отпираться. Ну их всех к черту! Что я, иронизировать не имею права?)

– Иронизируешь. А он, между прочим, свое дело делает и наше вместе с тем продвигает. Уже встречался с тамошними представителями Футуристической партии, и был там еще американец, говорили. Он еще написал, что участвовал в conference-call, как это по-русски будет…

– Да ладно, понятно… Ну и?

Какая нежность меня охватывает к этому человеку, когда он вдруг начинает подыскивать нужное слово! Его глаза застилает туман, он щурится, затем закидывает голову назад, смотрит в потолок, вздыхает, хохолок на голове вздрагивает, и кажется, будто он сейчас запоет, но он не поет, он медлит, и на его лице появляется улыбка, но это ширма, которая покрывает неловкость, – он переживает, что не может отыскать в памяти подходящее слово и быстро все расставить. Хочется его обнять и сказать: да ладно, Яан, брось! Эта нежность меня сокрушает, спорить с ним просто невозможно. Меня раздражают собственные слабости. Бороться с ними бессмысленно – с этими футуристами, с их утопическими воззрениями, с их прожектами, равно как с собственными слабостями, потому что они – эти возделыватели облаков – и есть воплощения моих слабостей. Вопреки утверждению, будто слабые люди ищут близости сильных и успешных, я вижу: слабые люди тянутся к слабым, они инстинктивно пугаются сильных, властных, практичных. Одно то, что он сказал «наше общее дело» (ни один из них в жизни не наберется смелости сказать «мое дело»), меня и смешит, и печалит, потому что я с ними обсуждаю «их дело» только потому, что оно меня веселит, ведь это забавно, но этого им мало – они настаивают на моем членстве, аргументация смехотворная (в формулировке Яана): «человек, который назвал свою дочь вымышленным именем персонажа фантастического романа, не может не быть членом нашей партии». От тоски все это со мной, от скорби по себе самому и той жизни, что могла бы струиться из меня, – каждый день оплакиваю мной неисторгнутый свет, – поэтому я чаще и чаще бываю на улице Планеэди («очень подходящее место!») – с кем еще, как не с ними, мне коротать вечера (под музыку Свена Грюнберга и Стива Райха)? Это безобидней, чем общество анонимных алкоголиков, сеансы аналитика (пусть Рубцов и мой друг, но он еще и психолог) или поэтические чтения проклятых поэтов в любительских переводах: прилетят семь старых ведьм и каждая прочтет своего «Альбатроса», свою «Богему», свою версию из Верлена, Малларме и Эдгара По, – нет, лучше ячейки Партии Утопистов ничего для меня не придумать!

– Ну, вот тебе и – он поговорил с самим Златаном Иштваном!

– Это…?

– А это сам председатель Партии Трансгуманистов Америки! Вот тебе и паломник-футурист!

Не спал две ночи. Неделю не курю. Неделю. Паломник, аскет, поэт. Утро какое тихое. L’ennui baudelairien. Туман как пряжа. Он обволакивает и пропитывает все – деревья, лужайки, скамейки, фонарные столбы и меня – бездонной тоской по чему-то утраченному. Гармония? Равновесие? Космос? Да что угодно. Туман медленно ползет, проворачиваясь. Он шевелится у дороги, крадется между деревьями. В нем ткутся образы. Фигуры выплескиваются из белого облака. И тут же растворяются. Голова кружится. Образы мешаются с мыслями. Они вытесняют жизнь. Ты понимаешь, что можешь все забыть, как забываешь сны. Это так просто. Потеряться. Что это? Стена дома. Окно. Свет. Он подходит чуть ближе. Некрасиво подглядывать. Однажды ранним утром, наверное, лет двадцать назад, проводив Зою домой, он шел к Балтийскому вокзалу. Срезал через дворы. В одном из домов, настолько старом, что окно было на уровне плеча, он увидел старика. Занавески не было. Светила яркая лампа с плоским металлическим плафоном. Старик что-то паял. С минуту Семенов смотрел в окно как завороженный (как в музее перед картиной). Сцена напоминала химический опыт в вытяжном шкафу.

Он смотрит в окно. Он видит Яана с рюмкой. Слева от него огромное зеркало, в котором отражается фрагмент картины. Папа римский на campo de Guardi. Благословляет толпы. Паломники в Трансфутопию.

– Мы решили отказаться от переписки с 2045, это что-то не то… А в манифесте партии Utopia нам кажется слишком много Библии и Любви – у них сердечко на флаге, ха-ха – и любовь эта попахивает шестидесятыми, в то время как запрещены разводы и однополые браки. Наша надежда – Трансгуманизм. Мне кажется, они нам подходят.

Это было похоже… было похоже на то, как люди выбирают курорт: ну, что, в Испанию или во Францию?.. а может, Италия?.. Нет, Греция! Если бы они не так серьезно обо всем этом говорили… Конечно, все должно быть строго. Солидно. Мечтают избираться. На самом деле. И меня убеждают. Да мне-то что, я не голосовал и не буду. Хотят изменить мир. У них есть сценарий. И не один. Представляю кампанию. Выступления. Манифест. Расклеенные по городу плакаты. Печальные результаты в Дельфи. Трансфутуристическая Партия Эстонии набрала тридцать голосов. Остались за чертой ниже одного процента. На что рассчитывают? Что за них проголосуют любители фэнтези и сайфиков? Напрасно. Все эти сентиментальные филологи-толкиенисты, как правило, прагматичные лицемеры, жестокосердные лизоблюды, брезгливые педанты. Они там, где гумбольдты крошат свои фонды. Они паразитируют на самовлюбленных писателях. Берут у них интервью, приживаются к ним, подкармливают поэтов, как домашних животных, питаются их рвотными выделениями, копаются в их нечистотах. Обычное явление. Называется комменсализм. Комплекс Сальери на фоне вялотекущей шизофрении. Из-за любимого сериала паразиты от науки запросто удавят ребенка. Вспомните «Дядю Ваню». Дача в Финляндии – вот она, нетленка! Пусть все катятся к черту, а чтоб мне моя дача в Финляндии была! Ради дачи в Финляндии вся эта возня вокруг дохлого мамонта русской литературы. Только ради этого.

На что они надеются? Трансгуманисты Скудного Дня. Не понимаю Яана. С какой важностью он сказал между прочим, Златан Иштван будет баллотироваться в кандидаты президента США в 2016 году! Сколько будет пересудов. Павел мечтает, что президентом Штатов станет Хиллари. «Это вероятно, – серьезно кивает Яан, – а нам и не надо, чтоб Иштван становился президентом…» Они понимают, что это безнадежно, и тем не менее. Пусть заявит о себе! Заявит о себе – заявит о них. Вот источник, от которого они берут и свет, и смысл, и вдохновение. Светоч в Америке. Где ж ему еще быть? Оттуда все ноги растут. Итак, А., главный возделыватель лазури, говорил с самим Иштваном по конференц-телефону. Был одним из семнадцати участников. Может, и рта не открыл. Есть контакт! Подключились! Можно смело заявить: наша маленькая партия, между прочим, аффилирована с Центральной Трансгуманистической партией США, лидер которой выдвигал свою кандидатуру в президенты Америки! То ли еще будет. Надо к ним ходить. Следить за развитием сюжета. Ведь они загорятся надеждой. Что мир изменится. И человек сможет жить вечно. Вместо легких – помпа. Желудок и кишки – на свалку. Питаться – инъекциями, солнечной энергией, запахами, ветерком с моря, пыльцой и туманом, капельницы, капсулы, нанотехнология. Может быть, люди смогут летать. О чем мечтал великий Леонардо. Вот кто был первым трансгуманистом. Затем был доктор Моро, наверное. Нет, конечно. Первым был Кампанелла, за ним Мур, Оуэн, Септимус Криспаркл и другие. Мы все завязли в формалине времени. Пусть последним будет Оруэлл. In the name of Great Upgrade! Лучше не вспоминать. Покурить? Не сейчас. Надо ходить. Пока стоишь, затекают ноги. Мысль густеет в копчике. Так отец и умер. У него затекали ноги. Потом – геморрой, и началось. Пока не приперся отец Антона и сказал: надо кубиками льда, прикладывать аппликатор… А сколько минут держать, не сказал. Отец старался. Прикладывал, прикладывал. По полчаса держал. Семь-восемь раз в день. Ночью вставал – скрипел холодильником, хрустел кубиками. Доигрался, что простата вспухла, заныла. Две операции. И затем сердце. Какое сердце столько мучений вынесет? Верлена разве что.

Все это в прошлом. Как и твой роман. От него осталось всего ничего, после мясорубки-то редакторского отдела, – и ты гордился, что твоего материала явственно осталось больше всего (ты даже считал страницы); такими категориями ты мыслишь; твои куски скрестили с ошметками еще трех-пяти подобных, на запчасти разобранных текстов неизвестных тебе рабов, состряпали мутанта. Роман-мутант («продукт на выходе»), разумеется, не его роман. Его роман на флешке и в распечатанном виде там же, где и еще три других (теми тремя он гордится гораздо меньше, последний – да, большое достижение). Но: уж не думали ли вы сохранить иностранное название? В наше время, когда незнание иностранных языков считается если не преимуществом, то достоинством, отличительной чертой, а для некоторых русских писателей – наиважнейшей составляющей образа и характера, благодаря чему автор может чувствовать себя идеально защищенным от влияний извне, что позволяет ему сохранять свою самобытность и русскость, чего о вас, к сожалению, не скажешь: наличие англицизмов и галлицизмов, а также чужеватое поведение синтаксиса – все это, увы, режет глаз и свидетельствует о нехватке оригинальности. Не скроем, иногда в фантастическом романе даже необходимы какие-то необычные словесные фокусы, в том числе и иностранная лексика, но мы же работаем над проектом, в котором важно соблюсти стиль и авторскую линию. Ваш роман, со всеми вывертами и длиннющими депрессивными ландшафтными описаниями, будет выпирать из общего ряда. Надеемся, что вы нас понимаете, а также важность того, что необходимо сохранить в тайне, как нашу переписку, так и вашу принадлежность к проекту и подписать документ, где под пунктом 3.1.1. (обратите внимание!) написано:

Лицензиар предоставляет Лицензиату право изменить наименование Произведения, руководствуясь коммерческой целесообразностью.

Лицензиар – это, разумеется, вы. Вы передаете ваши личные неимущественные права на присланный текст – в данном случае под заголовком Great Upgrade, который впредь вы использовать не можете (даже если мы переименуем текст!), так как термин вошел в содержание Продукта-на-выходе и становится частью интеллектуальной собственности нашей компании (3.1.3. Лицензиат приобретает право указывать любое имя автора при использовании Произведения) в согласии с Законом об авторском праве и интеллектуальной собственности Российской Федерации. Далее, обратите внимание на пункт 3. 2. 5 (читайте ниже):

Лицензиар в дополнение к правам, обозначенным в пункте 3. 1. 2. настоящего Договора, настоящим предоставляет Лицензиату безграничное право на использование Произведения, в том числе осуществление изменений, необходимых для реализации полученных прав, в том числе заключение договоров с предприятиями, помогающими технически осуществить реализацию полученных прав, а также право размещать с Произведением материалы рекламного и информационного характера.

Прежде чем подписывать, настоятельно советую прочитать выделенные нижеследующие пункты и подумать, нет ли чего-то, что вы хотели бы сказать или вспомнить, смотрите:

5.3.1. Лицензиар настоящим гарантирует, что он является единственным и законным автором Произведения, обладателем исключительного права на него, и ничто не препятствует заключению настоящего Договора.

5.3.2. Лицензиар настоящим гарантирует, что Произведение не имеет неразрешенных к использованию частей (заимствований, вставок, ссылок и пр.), Лицензиар располагает всеми необходимыми правомочиями на использование любых составных частей Произведения, в том числе имен и описаний персонажей, а равно иллюстраций, эпиграфов и т.д., а также что любое использование указанных объектов в Произведении не нарушает законодательство Российской Федерации, не нарушает права, не причиняет вред деловой репутации, чести и достоинству третьих лиц.

Да, гарантирует. Подпись неразборчива. Интеллектуальная собственность отчуждена. Больше нигде и никогда ты не сможешь это напечатать. Все равно что продать компрачикосам своего ребенка. Ты можешь прийти в цирк на него посмотреть, но никогда и никому не сможешь сказать, что этот горбатый карлик в шутовском колпаке с бородой до пола, который с пеной на губах, позвякивая бубенцами, бегает по манежу за шимпанзе, – твой сын.

Но может, если случится война. Ведь войны случаются, и все к тому вроде как идет. Война, как известно, аннулирует все долги, договоры, законы. Об интеллектуальной собственности в том числе.

Гудки из порта.

Под грохот взрывов и гул самолетов. В каком-нибудь подвале на допотопном станке.

Гудки.

Ты напечатаешь свой Great Upgrade. Под именем своим. Чтобы сдохнуть с легким сердцем.

Гудки – сигналы прошлого. Записать и расшифровать?

Те медленные огни – это Нарвское шоссе. «Русалки» не видно.

Тритоном застыл чугунный фонарь. Листья летят. Выплывают из пряжи. Как на невидимых ниточках подвешенные. Скользят плавно, как по канатной дороге слаломисты. Фигуры бредут. Люди? В такую рань? Автобусы еще не пошли. Призраки? Не по твою ли душу, поэт? Тени в тумане. Тени. Они пришли проститься. Персонажи моего романа.

Хватит!

Нет, это что-то напоминает. Где я это видел? В Германии. Да. Безветренное утро. Киль. В порту сонные парусники. Неподвижные скелеты мачт. Мутная, как смерть, вода. Глубокий сумрак. Движение тягостное. Смотришь в воду, и она душу твою покачивает. Формалин времени. Тогда и задумал. Стих или поэма. Было много набросков. Тянулось несколько лет. Пока не завязло во времени. Как лягушки в формалине. А дальше? Что там? Город, жизнь которого зависела от волшебного изобретения – гигантской клепсидры, присоединенной к артерии реки. Так замыкалась жизнь. Так превращался город вместе со своими обитателями в perpetuum mobile habitat. Никто не умирал и не рождался. В комнатах замирало время, и они переливались, как янтарные мозаики, фрески, панно, картины, скульптурные ансамбли. Фрагменты, сцены, осколки. Какие? Как сны неуловимые. Там были силуэты актеров в полумраке закулисья. Они шептались, курили, тихо посмеивались. Удавалось вылущивать отдельные слова, безуспешно – смысл не складывался, как теперь из этих воспоминаний не собрать целое. Бесполезно. И все же. И все же. Так пленительно думать. Такой был особый мир в этой поэме. Вспомни! Что там было еще? Оживший гномон в виде старого астролога чертил в воздухе тростью лист Мёбиуса. Сквозь запыленное стекло воображения луч света тучи пробивал и, сохраняя напряженье, ослабевал ослабевал. Не оттуда. Дремали коты на побеленных солнцем черепичных крышах. Световые кузнечики, прыгающие с ложек во время гадания. На побеленных солнцем крышах. Волшебные марки, с помощью которых ребенок, и только ребенок, мог отправить письмо какому-нибудь историческому персонажу. Один раз в жизни. Это можно было сделать только раз в жизни. Единственная туча появлялась каждый третий год только над домом телеграфиста, который принял послание от своего покойного отца. В полдень по улицам прокатывался пустой автомобиль, сигналил, исчезал. Оторвавшись от вязанья, его приветствовали с балконов усталые вдовы. Стоял солдат с посылкой, ждал, когда светофор подмигнет, – напрасно. Прекрасная сумасшедшая верила, что она русалка. Единственная туча плакала в окна телеграфиста. Военно-морской духовой оркестр, шагая по набережной, незаметно пошел по воде, по воде и вывернул обратно на набережную.

Все это не дописано. Забыто. Где-то в складках плащей, пиджаков. На выцветших бумажках. Наметки. Не найти. Никому не показывал. Погребено во мне одном. Still forever, fare thee well. Помню это: Киль спит. Я иду по нему, как призрак. Как потрошитель тумана. Дальше? Нет. Она была тогда уже неверна мне или? Портовые воды хотят срыгнуть и не могут. Нет. Дорисовываю. Срыгнуть это недоразвитое движение воды. Втиснутой в портовую купель. Или – или. Между яхт и суденышек. Паром. Еще паром. Сейчас – ничего. Мгла. Даже чайки притихли. Галки и вороны гуляют по помятым, как мои плащи-пиджаки, лужайкам. Следы велосипедных колес. Или колясок? Мягкий бриз едва шевелит ветви. Как в Шревенпарке. Гумбольдтштрассе. Гетештрассе. Ханс Хенни Яннштрассе. Лессингхалль. Гуси. Гуси. Деревянный мостик. Легкое похмелье. Но был дурной. Как теперь от бессонницы. Тогда все было так же неподвижно, только намного просторней, чем в распахнутые прозрачные погожие дни. Парк молчал и не кончался. Эта аллея упирается в стену ватной мглы. Там тоже была такая аллея. И та же мгла. Было много одинаковых тропинок. Скамьи. Обморочные фонари. Листья. Проживаешь идентичный отрезок времени в идентичном отрезке пространства. Человеческая жизнь так коротка, так ничтожна. Что не имеет значения. Десять лет назад или вчера. Я сейчас в Кадриорге или я тогда в Шревенпарке. Тот же я. Могу себя разглядеть в любой точке жизни до конца дней в одном режиме. На все смотрю одними глазами. Внутренняя настройка. Не сбить. Не поколебать. Я всегда знал. Всегда предчувствовал. Она мне уже тогда изменила. Если предал кого-то, то предал в каждой точке жизни. До и после. Но себе я верен. Надо мной Аристофан не смог поиздеваться. Стою на своем месте. Другие… Чего только с ними не происходит! Шорох гравия умирал под ступнями, как и теперь. Не для таких. Ветер их уносит, как он уносит эти листья. Один летит лодочкой. Покачиваясь. Другой вращается, как гимнаст. Туман давит деревья и звуки. Птицы молчали и продолжают молчать. Всё повсюду всегда. И никуда ехать не надо. Но они едут, летят, уплывают на кораблях. Один переезжает в Канаду, где работает грузчиком, стекольщиком, кладовщиком, изучает средневековую литературу и пишет роман в стихах. Другой в Швеции засевает небесную целину. Почему людям недостаточно внутренних шахт и рудников? Зачем куда-то ехать? В кого-то обращаться? Гни себя! Углубляйся в душу! Ведь это так просто…

Oh, how small a thought it takes to fill in a whole life!

Ни дворца, ни пруда, ни одного велосипедиста. В конце аллеи не видно ни Русалки, ни моря. Где она, твоя Швеция? Америка подавно… Их мало беспокоит, кто станет следующим президентом Эстонии, – гораздо важней знать, кто им станет в Америке или РФ. Павел сказал, что был бы только счастлив, если б в России вменяемые люди управляли страной – «от этого и в Эстонии жилось бы легче».

Туман. Листья… Желтые, красные, коричневые… Последние из последних… Болтаются еще какие-то… на тончайшей ниточке… а на той рябине, смотри, ягоды! Листья… Плавно дрейфуют, покачиваясь. Падают. Вкрадчиво шелестят деревья, будто нашептывая что-то. Где-то недалеко должен быть дом, в котором она снимает угол.

Твоя дочь. Между прочим.

Ноет поджелудочная железа. Он привык к этому сосущему неудобству. Это почти как переносить голод. Если покурить, станет легче. На пять минут. А потом тошнота и легкое головокружение. Надо будет присесть.

Семь дней держался. Никотиновые пятна с пальцев сошли. Лимон резал к чаю. Дольки, дольки…

Сосет под ложечкой…

Не предчувствие. Курить. Не теперь.

Пытай себя, мучай! Терпи!

Надо ходить, ходить…

Эти тропинки. Выводят они куда-нибудь или? Растаяв в тумане, погубят и ходока? Завяжутся на твоей шее бантиком. Никогда бы не подумал, что тут можно заблудиться. Сад расходящихся тропок. А те камни. Японский сад. Больше на могильник похоже. Чуждая культура. Китайский турист о парке Вигиланда сказал «варварство». А мне там понравилось. Я б там жил. Статуя среди статуй. Или как дерево. Мы будем вечность там стоять среди деревьев, как деревья. Никто не будет нам мешать. Мы будем вечность там стоять. Среди деревьев. Как деревья. Никто не будет. Нам мешать. Не помню. Ты не помнишь. Своих стихов, поэт, не помнишь. Ты будешь вечность там стоять. Пока не вспомнишь. Жизнь – это орнамент. Текучий орнамент. Оборот кристалла вечности. Небесной лупой умноженный взгляд ювелира. Естественный свет понимания. Если б не бессонница, я бы не бредил наяву. Что может быть прекрасней блуждающей мысли в тумане? Она кажется поэтической и чудной. В гости зашедшей. Незнакомкой.

туман сдвигает ландшафт;

перебираю мысли, как ручей водоросли;

карусель, карусель;

моя дочь меня ненавидит;

понимает, поэтому ненавидит;

карусель дней и ночей;

в конце аллеи статую Русалки память дорисовывает, как

через копирку;

я упустил нить жизни незаметно (обронил где-то);

оборот, еще оборот;

все это будто мне снилось когда-то;

или кому-то;

«сноп лучей врывается в череп сквозь глазницы разбитый

витраж»

и Эверетт, и его магический калейдоскоп,

и карусель, и Русалка, и дом, в котором

дом, в котором теперь живет она с какими-то двумя

и туманом сдвинутый ландшафт;

но даже если так, пусть будет так

я не стану кричать: зачем?

(в душе моей умолкла буря – там тихо как на дне)

Он засиделся с Костей до утра. Пили чай. Костя въехал в детский сад и расположился. Новый офис ему подошел. Не слишком тесный кабинет? Нет, не тесный. Доволен. В первую же ночь остался. Сказал, что договорился. Вот и хорошо, обрадовалась вахтерша, и мне спокойней. В одиннадцать Семенов признался, что не хочет домой: сигареты, початая бутылка вина, уборка… Приду, сразу закурю, выпью бокал – противно… утром встанешь – ведро, тряпки, тарелки на кухне… пустая бутылка… с которой изменил сам себе… Костя наполнил чайник. Вот и оставайся. Поговорим. Перебрали все болячки. Алкоголизм, депрессия, дочь, жена, безработица и – Украина, Россия, паранойя местных СМИ… Костя говорил о себе. Ему нравилось на старом месте: обедал в Daily, дальше по коридору, направо через смычку, попадаешь в пассаж, там мини-маркет, парикмахерская, спортзал, бассейн, йога-центр, солярий, магазин бытовой техники и электроники – всё есть, на улицу можно не выходить совсем. Так неделями сидел в своем офисе…

(Агорафобия?)

Слушал. Кивал.

Он сам все видел: бедность, разочарование. Непонятно, во имя чего человек держится.

А сам я за что и ради чего держусь?

Кроха… Быстрые легкие ноги утром бегут по полу – и вдруг – прыг на постель, и уже лезет по нему маленький человек, щекой прижимается, скулит и шепчет: папака, поиграем в смурфиков?..

Если дочь мы уже потеряли – мир ее отнял и лапает в парках и кинотеатрах, то как предотвратить отчуждение малыша?.. на какой bungee его удержать?

Время уходит сквозь пальцы. Люди уезжают. Не верят, что, выучив язык, в Эстонии можно найти работу. Они повторяют только одно: надо ехать в Финляндию, надо ехать в Германию… Точно санкции уже опустошили и наши прилавки. Стена растет. Just a little bit of history repeating. За оттепелью последует холодная война, а у меня ничего не изменится. Что там говорит чеховский персонаж? В тридцать пять похмелье, надорвался, устал. В тридцать пять. А мне пятьдесят. Но я не взваливал на себя непосильной ноши, жил тихо, никуда не спешил, выпивал, незаметно спиваясь, любил всю жизнь только одну женщину, подвигов не совершал, налево не шастал, неудачи мои были маленькие, слава негромкой. Не было драм-трагедий. Естественным образом израсходовался. Остыл, как чай. За пятьдесят лет остынешь. Это нормально. Любой врач скажет. А чего вы хотели – шлаки, сосуды, холестерин. Вы еще ничего держитесь! И постучит три раза. Да, это верно. Мой отец в пятьдесят. Он был таким страшным. Измученным. Словно прошел лагеря и пытки. Будто тифом и оспой переболел. На фотографиях – старик, припухлое желтоватое лицо, двойной подбородок, мешки под глазами и мрачный тяжелый взгляд. В пятьдесят. На старых фотографиях люди всегда кажутся старше. Но он… Он был в большей степени русским, чем я. Интересно, если бы жив был, что бы он испытывал ко мне: жалость?.. презрение?.. брезгливость?.. А вдруг любил бы? Может, просто любил бы? Жалел… просто так… без причин. Некоторые люди упиваются чувством жалости к другим… или к котикам. Нет. Он был не такой. Терпеть не мог кошек. Может быть, восторгался бы? Чем? Пьесами… Стихами… Мыслями… Нет, он терпеть не мог театр. Саркастичный ворчун. Я бы ничего ему не сказал. Я ни с кем давно не разговариваю. Этого никто не замечает. Говорю, но – не разговариваю.

Он недавно узнал о неверности жены.

Позвонила Сирье, бывшая секретарша директора школы, в которой работала его жена. Странно. Она завела с ним разговор о его делах. Странно. Он подумал, что это как-то связано с Зоей и с тем, что она открывает свою школу. Начинается корпоративный шпионаж. В душе смеялся. Но не мог не отметить, как в груди заструилось волнение. Зачем она позвонила? Зачем так долго с ним говорит? Ведь знали друг друга шапочно. Семенов появлялся на вечерах и юбилеях школы, когда директор был жив (они, можно сказать, дружили). А потом, как рассказала Зоя, когда он умер и всем завладела «черная вдова» (жена директора, высокая мощная женщина с бюстом, широкими плечами и большими руками), в коридоре школы стал появляться серенький, похожий на суслика, человечек с усиками, с папочкой под мышкой, в больших роговых очках. Он настраивал компьютеры, занимался электричеством, влезал в кабинеты со стремянкой во время уроков, сделал видеонаблюдение, поставил на двери мудреные электронные замки, хвастался своей работой, говорил, что все охранные предприятия пользуются его услугами… Незаметно переселился в кабинет директора, стал сперва менеджером, затем временно исполняющим обязанности директора (директриса много ездила – по следам Рериха, медитации в ашрамах, Wellness&Harmony, диеты, восхождения на горы, бивуаки у святых источников, праздники и посты, посты и праздники). Однажды Георгий (так, оказывается, звали бывшего электрика с завода РЭТ), к немалому удивлению владелицы фирмы, предложил выкупить школу, которую она собиралась выставить на продажу, предложил ей вдвое меньше, чем она ожидала, намекнув на невыплаченные кредиты, незаконные операции, нелицензированное использование эмблем, музыкальных композиций иностранных артистов и многое-многое другое. Произошел жуткий скандал, усугубленный привлечением теневых фигур, которые подкрепляли (стало ясно, кто тут подлинные инвесторы) намерения сухощавого предпринимателя. В этой неприятной фазе разбирательств сквозь него явственно проглядывала личина, приобретенная в девяностые. Школа распалась. Бренд перестал существовать. Материалы разворовали. Учителя разбежались. Многих переманил к себе Георгий. (Красный унитаз, комната для снятия стресса: игровой автомат и боксерская груша с перчатками.) Секретарша Сирье ушла к нему. Переманить ее к себе было хорошим ходом. Лицо раскрученного бренда. Видели Сирье и вспоминали: «Верба!»

К тому моменту, когда она позвонила, Семенов успел дважды найти и потерять работу. Годами сидел без дела, и вдруг предлагают макетировать-редактировать листок мэрии Маарду. На собеседовании мэр устроил представление, залезал на стол, изображая, как снимает ребенка с дерева, произносил фрагменты речей, вспоминал анекдоты, изображал политработников, взбирался по карьерной лестнице: от поливальной машины, на которой ездил в ЖЭК, до своей политической дуэли с Сависааром (оба, кстати, образцовые деды морозы для детского утренника). Заикнулся, что неплохо бы книгу написать, биографию, а что, говорят, вы пишете, а?.. Надел гербовую цепь мэра на грудь, покрасовался перед зеркалом: признавайтесь, возьметесь написать мою биографию?.. Семенов почти согласился, засел за работу, не успел состряпать колонку, как пинок под зад! Никаких объяснений. Листок закрыли. Страницу перевернули. Через неделю прочитал в газете, что набирают новый коллектив. Новое название, новые люди. Абсурд! Еще неделю спустя он узнал, что и мэра сняли. Ага! Значит, есть справедливость! Где-то она ходит неподалеку. И то неплохо. Ему позвонили из HumanResourcePower[27]: деловой газете «Business News and Plans project» (BNPp) нужен рекламный агент со знанием нескольких европейских языков, мы им отправили Ваше CV, они приглашают вас на собеседование, пойдете? Пошел – взяли – два месяца на телефоне и снова – пинок! Естественно, он рад вздорной Сирье, он очень рад, что толстушка позвонила, спасибо, он соглашается на встречу. Эти интриги в мэрии и газете разбередили его самолюбие. Возникло желание кому-то что-то доказать. Каким-то невидимым человечкам. Wasawis. Их проделки. Не иначе. Я не куколка. Я сейчас возьму в руки судьбу. Меня так просто не попинаешь!

Они едут в машине. Георгий говорит, что все деловые встречи у него проходят в машине (Семенов уже слыхал об этом).

– Не знаю, как другим, – развязно болтал Георгий, – но для меня важно узнать человека. А машина – это не офис. В машине тесней обстановка. Это сближает, настраивает на откровенный разговор. Я человека плечом к плечу лучше чувствую, чем в кабинете, когда он напротив меня сидит. Мне ярче представляется нутрянка человека, когда я с ним еду бок о бок. Я в машине побывал в самых крутых переделках. И бомбы подо мной взрывались. И горел. И выпрыгивал. И в багажнике случалось бывать. Я уж про аварии и погони просто молчу. Да и жил я в машине с девяносто седьмого по девятый, почти два года. Буквально жил. У меня за спиной много всего. Я не горжусь, не бравирую, но и не стыжусь. Что было, то было. Мало ли, такие были наши годы. Опыт. Не многие пережили девяностые. Вот вы, чем вы занимались? Сидели в школе, книжки читали, свои сочиняли… Знаю-знаю, читал, ходили на ваши пьесы, с превеликим удовольствием, скажу прямо, люблю ваш «Сад безмятежный». Что бы там ни писали – разнесли постановку в щепки, ха-ха! «Садо-мазо в Русской драме». Ужас-ужас, как говорится. Сняли, а жаль – еще сходил бы. Эх, что эти газетчики понимают? Жизнь… вот скажите, как они видят жизнь? Они ведь ничего, кроме новостей, не видят. Лента БНС, блин. Из интернета тягают отовсюду помаленьку. Склеивают статейки. Потом забежал в театр, посидел, пофыркал, домой прибежал на полусогнутых ножках – щассс обоссусь, открывай! – и давай поливать, или, что еще хуже, пришел, пивка попил, сосиски пожевал, стук-стук в компе, заметка готова, давай следующую. Без души. Не пытаясь осмыслить. Вот так у нас все поверхностно. Что и бесит меня, а с другой стороны, мы же понимаем, дураков надо держать на безопасном расстоянии. Только в моем деле это минус. Потому как мне они поднасрали. Я их что просил написать? По сути сам все написал. Выдал на гора. Ставь, да и всё. Нет, им свой профессионализм показать надо. Даром, что ли, хлеб свой жуют? Ну и все вывернули, параграф туда, абзац сюда, тут передернули, там что-то повыковыривали, скобок понаставил идиот, меня неверно отцитировал, тоже мне культурный обозреватель, блин. Короче, результат какой? Там у нас и бесплатный эстонский для безработных с биржи, и английский самый дешевый в Таллине… Все маты вспомнил, пока читал. Руки тряслись. Просто порвал нах газету, я те отвечаю, порвал и выкинул нах. Но ведь не успокоиться, да, сам небось знаешь. Порвать-то ты ее порвал, но все равно нервы-то ходуном. А мне пить нельзя. Десять лет не пью. Представляешь? Кстати, приходи к нам в анонимные. На групповые беседы. Это помогает. Так вот мы и прибыли к пункту. Ты пьешь. Знаю, что редко. Все знаю. Но я бы хотел, чтоб ты, вот как я, совсем в завязку ушел. Вообще, понимаешь? Сухой! Сухой всегда! Анонимные Алкоголики – милое дело, честное слово. Приходи!

Вильнул, обогнал трактор и, набирая скорость, заговорил о бывшем директоре «Вербы», который не пил совсем: «Вот в чем суть успеха!..», «Алкоголь убивает потенцию, понял?..», «Потенция и успех – биохимическая взаимосвязь!» и т.д. С гадкой ухмылкой развязал узелок маленькой тайны: а у директора, между прочим, был роман с какой-то молоденькой учительницей.

Семенов слушает и понимает, что Георгий намекает на его жену. Захлестнуло, схлынуло. Сразу очень многое объяснилось, сложилось в голове в плотный узор. Все просто. Все до пошлости просто. Застучало в висках и в горле.

– Так, остановите немедленно.

Георгий не понял.

– Остановите, вам говорят!

Изумился.

– Чувак, ты чего? Плохо, что ли?

Видимо, не уловил связи. Дурак не понимает. Язык без костей. Семенов открыл дверцу. Категорично:

– Больше никаких разговоров не будет.

– Ну, смотри… – Хлопнул. – Ну, и странный же ты!

По трассе на него мчался трактор, который вот только что они обогнали. Крупными хлопьями падал тяжелый мокрый снег. Наискось на душу. Точно успокоить пытался. There, there, old sport, there, there…[28] Трактор привез с собой облако танцующей мокрой пыли. Темно. Гадко.

Его потрясла не сама возможность неверности жены – все вокруг изменяют, это такая ерунда, перенести измену близкого человека проще, чем прятать свою, а я – верен, – он часто представлял себе, как узнает о ее измене (не потому что не доверяю ей, а потому что такова жизнь и это не исключено), воображал, что ненароком ловит ее на чем-нибудь и прячет улику, чтобы не дать ей понять, что она раскрыта (я бы помогал ей держать ее измены в тайне – так было бы проще жить, к тому же сделать ее секрет своим – это облегчило бы боль), или, выйдя в город в неурочный час, замечает ее с кем-нибудь и прячется – он давно решил, что подготовил себя, поэтому не сами намеки на неверность взбесили его, а то, что такие болванчики, как этот электротехник, могут носиться по городу (это же личное, личное, личное!) и прыскать, как псы, на каждом углу: они открывают свою черепушку, как табакерку, и дают собеседнику понюхать щепотку сплетни – пряная штучка, не так ли?.. у директора была молодая любовница… хо-хо, как пикантно!.. и что, они это делали прямо в кабинете?.. в релаксационной комнате под музыку рейки?.. задрав ноги на столе в кабинете…

Долго шел, долго. Но время не шло. Не могло выйти. Как отсыревший песок в песочных часах. Загустели чувства. Не стало текучести. Ноги медленно затекали. Он волок их как цементные тумбы. Две большие деревянные пешки в Летнем саду. На открытом воздухе. Дедушка сам уже двигать не мог, брал с собой внука. Одна подпирает другую, запомни, говорил дед. И он двигал. Сперва одну, затем другую. Тяжелые, грубые. А в голове все летит, танцует, как эти машины, как вихри воды и снега. Там уже целый водевиль! Весь город смеется над тобой, поэт. Вот и угодил ты в комедию. Скажи спасибо Аристофану! Рогоносец химический, рогоносец алгебраический. В роли воображаемой любовницы (Георгий знать не знал ни директора, ни его «любовницы»!) жена Семенова. Рогоносец засранский, рогоносец курляндский. Шел наугад. Мокрый снег. Падает, падает. Ты тоже вместе с ним падаешь. Шаг – это падение. Плевать! На всех и на каждого. Слякоть под ногами. Первая слякоть в этом году. А мы скоро двадцать лет как женаты. Через два года будет двадцать. И что это такое? Что? Дошел до остановки и долго ждал автобус. Выкурил все сигареты. Будка не спасала – ни от ветра, ни от снега. Залепил все глаза, сволочь. В этой будке он сдался – и холоду, и слабости: проще было бы со своей тайной жить, изменить и скрывать было бы проще, конечно.

Напиться? Нет. Было даже страшно представить, как скрутило бы поутру.

В наши дни и не спиться: сразу окажешься на улице – свои же выкинут. С завистью вспоминаю лица блаженных алконавтов семидесятых: добрые пропитые эстонские лица… был один вылитый Мастрояни, так и звали – Марчело… уморительный был дядька… кучерявый и всегда его трясло… его трясло, а он улыбался, шутил… Сейчас было бы ему не до смеха.

Несколько дней не мог успокоиться. До сих пор бьет мелкая дрожь. А первые трое суток карандаш в руке не мог удержать. Слова вывести не выходило. Пальцы не слушались. Думал, заболею. Тяжело. И физически. И душевно. По ночам вспыхивали зарницы – пугался: что, если заметят? Досыпал по утрам. На третью ночь горячка бессонницы пришла с переливами лунной радуги. Помешательство, подумал он, я на краю помешательства. Принял две вместо половинки и – две тысячи семьсот тридцать две овечки, две тысячи восемьсот тридцать восемь овечек… считай овечек, учила девочка Таня в детском саду – оставляли на ночные, он боялся, – овечек считай, давай кто больше, – считали, считали, Танечка засыпала первой, а он слушал, как по линолеуму шлепают чьи-то босые ласты: саламандры, думал он, пришли саламандры; выяснилось, что крыса, и как увидел крысу, так и успокоился: нет никаких саламандр, Чапек их выдумал, всего лишь крыса ползает, – крыса была небольшая и медлительная, наверное, болела, потом ее нашли мертвой в душевой, и больше ни саламандр, ни крыс не было… три тысячи пятьсот сорок пять – он торил тропу сквозь белые пески неистовства – отправленный в космическую каторгу Иван Денисович (посылкой пришла засушенная змея; змея значит предательство) – над ним аркой во все небо сияние, ропот в бараках: жена предала, рога наставила, с кем переспала, вот что важно, может, с чином, чтобы ентова из каторги вызволить, тогда не в счет, – пурга, вой, лай, бубенцы, по следу на лайках летит черный двойник, чтобы ворваться, разорвать в клочья и помчаться с гиканьем дальше… три тысячи девятьсот двадцать один… а потом ударил мороз, и Зоя отхватила горящую путевку на Тенерифе, он лететь отказался. «Тогда я беру Аэлиту, заодно поговорим». Да, они поговорят: мать и дочь обсудят планы дочери на будущее – надо доучиться, а он остается – это разумно, убьем всех зайцев, кто-то должен позаботиться о ее школе, роль секретаря-менеджера ему подойдет, десять дней на телефоне, какая-то Сирье справлялась, и я справлюсь, пустяки, отвечать на электронные письма, встречать посетителей, могу и уроки провести, никакого простоя, она его поцеловала: «Как знать, войдешь во вкус», – тонкие гибкие руки вокруг его шеи, большая мягкая грудь в его, впалую. «А почему бы и нет», – отвечал рогоносец притворный, делано веселый, внутренне холодный. Отвечать на звонки, давать объявления, тестировать, тестировать.

время – деньги;

конвертируем вечность в часы посредством обобществления труда;

утилизируем личностный хаос коллективизируя безличную бездну в размере 170 кв. м;

дрессируем мышей: 20 евро/час (под дуду, аккордеон, укулеле);

наши двери открыты 8 часов в сутки (суббота: 10.00–14.00);

по зеленой стрелочке – вторая дверь, по коридору налево и вверх;

сменная обувь не требуется;

чай, кофе, snacks – включительно;

(парковка бесплатная).

Ступин берет мало. Интересно, что там у него с парикмахершами вышло. Чем он им насолил? Достал их своими тумбочками? Подбивал клинья?

Вчера Семенов давал урок в том же помещении, где когда-то стригся: на том месте, где стояло кресло, справа от большого окна, теперь стоял стол, за которым сидел его единственный ученик, молодой русский человек лет тридцати, чем-то сильно походил на менеджера продаж в той бизнес-газете, откуда Семенова так некрасиво попросили уйти. И все из-за пьянства того латыша, менеджера…

Хотя себя он не считал латышом, долго жил в Швеции, превосходно говорил по-шведски, наверное, вырос там; у него было шведское гражданство, о чем с важностью говорил всем, когда представлялся: Aleksanders Sosnovskis, svensk medborgare. Окончил какой-то университет, часто говорил «у нас в Швеции», был кичлив, превосходно говорил по-английски – проходил практику где-то в Ирландии; по понедельникам частенько не появлялся, его неделя начиналась во вторник (дышать в офисе было невозможно: стоял плотный ядовитый перегар), утром он читал газеты, пил кофе, выкуривал сигарету, снова наливал кофе и шелестел листами – выпивал не меньше трех кружек («у нас в Швеции обычай – пить слабый кофе, такой слабый кофе нигде больше не пьют, только в Швеции, его можно много выпить»), прежде чем сделать свой первый звонок, в обед он всегда шел пройтись (I’m going to stretch my legs) – наверняка куда-нибудь заходил дернуть тихонько. Синефил и педераст, он входил в жюри какого-то балтийского фестиваля юных документалистов, был одним из организаторов гей-парада в Сербии, где случилась массовая потасовка (с достоинством сфотографировался с повязкой на голове возле входа в сербскую больницу скорой помощи); очень не любил говорить по-русски (выходило коряво, с жутким польским акцентом), с трудом терпел русских (Семенов затем и попал туда, чтобы избавить менеджера от неприятной необходимости говорить с русскими), не особо жаловал латышей и эстонцев, с восторгом и восхищением говорил о немцах и скандинавах, легкой иронией награждал финнов, с подтрункой говорил о поляках – чувствовалось, что преклоняется перед развитыми европейскими странами, убежденность в превосходстве «западного человека» над всеми прочими скрыть не удавалось. По пятницам Александерс едва досиживал – горел поскорее убежать. Семенов замечал в глазах Сосновскиса родной блеск, чувствовал в нем ту же неугасимую жажду, что носил в себе, и понимал: пить торопится, не усидеть…

Александерс… 1978 года рожденья! И сорока нет! Где он так спиться успел? Неужели в Швеции?

Этот латыш, в конце концов, все и погубил.

Ну, и ладно. Семенов все равно там чувствовал себя рыбкой в аквариуме. Не давал покоя проницательный гроссмейстерский взгляд директора. Именно по тому, как он отвел глаза в лифте, Семенов понял: всё. (Наверное, в тот день директор и подписал бумаги, о которых не без административной пылкости сообщил Сосновскис.) Зато напился на корпоративе в Olde Hansa (сильно изумился, когда вышел из Pepersak’a и долго искал Tall Inn – как вернулся домой, не помнил). Сам в жизни туда не сходил бы. Все неплохо набрались. Сосновскис долго требовал, чтоб музыканты сыграли какую-то… он забыл какую… барочную песню… с ужасным акцентом перебирал французские названия… все не то… ах, махнул салфеткой, девочки свое заиграли, жалобно и нудно, будто подаяния прося… Ели руками. Закуска была жирная: свиные ребрышки, подгорелый горох. Быстро напились до гвалта. Было человек тридцать. Духота и гомон. Семенов давно заметил, что быстрее пьянеешь в погребках, таких как «Лисья нора» или «Кельдер», особенно в тесном сумрачном помещении. Он пил молча. Ушел в себя. Горели только большие толстые свечи, потолок был низкий. Ели руками, руками. Салфеток не хватало. Семенов заметил (и это его потрясло! – он долго себя потом переубеждал: наверное, показалось), как Сосновскис вытер сальные руки о волосы молодой редакторши, которая сидела рядом с ним, – она разговаривала с Раулем, молодым человеком, который писал дурацкие статьи и проводил различные социологические опросы.

Сосновскис, определенно, вытер руки об ее волосы; он замаскировал свои действия – сделал это так, будто целует ее в голову, но на самом деле – вытер руки! И она ничего не поняла. С жаром доказывала Раулю, что Америка – образец демократии и там прекрасная система здравоохранения и превосходные медицинские страховки, а этот Майкл Мур пусть идет в жопу, в жопу пусть идет и твой Карлин, и твоя трахнутая Наоми Вулф со своей брехней! Я только что приехала из Америки! Если там фашизм, то у нас – концлагерь! Я сама видела, какая там прекрасная жизнь. Не надо мне ля-ля-ля! Мур такой же пропагандист, какие были в советские времена! Ему русские платят!

Он остановился и долго стоял у канала. Когда они успели прорыть его здесь? Давно не выбирался сюда. Больше года не бывал в Кадриорге. Последний раз, когда встречался с Павлом в кафе Luik. Павел был взволнован. Ему предстояло судиться. Второе опротестование. Сам понимает, что безнадежно. Зачем тогда? Это личное. Не стал спрашивать. Бледный и нервный. Взгляд убегал вдаль. Черные злые глазки. Сам весь седой, лицо белое, глаза черные, узкие. Щурился. Черты натягивались. Точно он целился. Сидел, смотрел в будущее и проговаривал: Спустить все деньги, а потом все равно, что будет потом. Так он, кажется, говорил: все равно, что там будет потом. Он знал, что будет. Ушел. И когда он ушел, ко мне подошел бомж. Попросил ручку. На столике передо мной лежали блокнот и ручка (я смотрел на них и тихо ненавидел – боролся с соблазном заказать вина). Бомж вежливо перебил это настроение. Он попросил прощения, сказал, что ему нужно кое-что записать. (Ого!) Я дал ему ручку. На газетном клочке, притулившись на скамейке, нацарапал какой-то телефонный номер. Я не стал брать ручку обратно, потому что он был грязный. На руках была сыпь (ожог? обморожение?). Оставь себе, сказал ему по-эстонски. Не надо возвращать. Обиделся, возмутился: мне чужого не надо, – перешел на хороший твердый русский. Это подарок, нашелся я, и бомж поблагодарил: а ну в таком случае бла-го-да-рю, – и кепку снял манерно.

Медленные сухие листья. Перечеркивая аллею. Наискось. Как тот снег.

Почему-то он подумал о Косте: лежит сейчас в своей комнатке в спальном мешке, а сама комнатка – это кабинка, скользящая по канату над бездной. Он смотрел на один из сухих листьев, что, покачиваясь, мягко падал, и этот лист превращался в комнату Кости.

А где-то там море. Которого я не вижу. Не слышу. Но чую. Где-то там. Надо к морю. К морю. Сейчас. Пять утра, 7 декабря, 2014. И на море. И здесь. Везде. Во всей Европе. Мой день рожденья.

Он не любил свой день рожденья.

Родители заставляли наряжаться и наводить дома порядок, помогать готовить и накрывать на стол. Он очень рано – уже лет в десять – все это возненавидел, и даже подарки не спасали. С тех пор как ему исполнилось шестнадцать, он не отмечал: поговорил сначала с отцом, тот пожал плечами – «как хочешь», уговорил мать, она расстроилась, жене не пришлось объяснять (Аэлита всегда поздравляла, в прошлом году прислала эсэмэс). В декабре он себя ощущал как собака соседей, которых давно нет. Они были старики. Говорили, что собака (как же ее звали?) в декабре начинает прятаться в ванную комнату. Боялась фейерверка и петард.

Семенов бросал писать в декабре. Не позволял себе впадать в мечтательное состояние. Потому что невыносимы были петарды. Неожиданно взрывались, вырывая из забытья. Он дергался. Так можно до инфаркта себя довести. Или ракета! Идешь, обкатываешь строфу, подбираешься к рифме, тебе кажется, что ты поймал ее, и, чтобы окончательно удостовериться, что все части подогнаны, ничто не сбоит, прощупываешь каждое слово, как перебирают четки, и вдруг над твоей головой раздается сухой треск – огни, все небо в огнях, – смотришь ошалелый и не понимаешь… Мысль обрывалась, как раненая, уползала в нору, откуда ее было не достать. Семенов старался к декабрю закончить все, с чем он возился (хотя бы в уме). Он настраивался на иной лад. Загонял поэзию в стол. Быстрым трезвым шагом шел в магазин. Бежал на автобус. Никаких стихов, никаких записок. Не брал с собой блокнот. В автобусах не садился, чтобы не убаюкало. Таким он себя не любил. Казался сам себе чужим. Появлялись пошлые мысли-шутки.

Ненавижу зиму.

Зимой, как никогда, тянуло выпить; держался, но по весне срывался, всегда по весне…

Памятник Крейцвальду. Птичий помет на лбу. Пруд спокоен, как зеркало Лавкрафта. Посмотреться? Плохая примета. Кто сказал? Вода зеленая. Посмотреться и увидеть на себе саван.

К морю!

Где-то там море, которое не знает счета волн. А у меня в голове календарь, со времен школы дни недели поделены на шесть дневниковых клеток. Воскресенье выпадает. Его не было в школьном дневнике. Поэтому чувствую себя потерянным по воскресеньям.

Надо к морю. Постоять. Подышать. Послушать. Пусть его бормотание станет моим бормотанием. Пусть его дыхание станет моим дыханием.

К сожалению, поэзия меня больше не трогает. Избегаю. Обманчива неустойчивая плазма ее. Столько блеска. Столько глубины. Обещание мудрости. Вот-вот, кажется, поэзия всех исцелит и мир выправит свои уродливые члены, карлики опомнятся, горбатый распрямится в могиле, всем станет хорошо. Но я больше не полагаюсь на язык тропов. Не хочу жить в пещере. Из ночи в ночь высекать из камня свет. Я не вожделею твоих красот, поэзия! Все, что ты мне можешь предложить, – это всплеск на мгновение, за которым следует забвение на года. Это точно как в «Морфии» Булгакова – был какой-то дешевый наркотик (кажется, чертик из пробирки): вколол его (в бедро, кажется), минуту тебе хорошо, а потом так плохо, так плохо… опять вколол, опять хорошо, а потом совсем плохо, мрачно и безнадежно… Вот поэзия на меня так же, как тот чертик, действует с некоторых пор. Потому и не читаю.

Семенов смотрит на цепи у «Русалки». Сесть покачаться, пока никого нету? Садится, покачивается – цепи поскрипывают, влажные, брюки намокают, – наплевать, пусть намокнут, так даже смешнее – покачивается…

Боголепов зашел к Семенову – забрать материалы, которые для него оставила Зоя. Было совсем поздно.

Павел отметил, что дома у них беспорядок, мебель лет десять как не менялась, впрочем, как и гардероб Семенова – сколько можно носить одно и то же пальто! Боголепов давно заметил, что все пишущие русские в Эстонии болели одной болезнью: плохо одевались, жили в клоповниках, выглядели ужасно, много пили и писали отвратительно.

(Даже если бы кому-то из них удалось написать что-то толковое, страшно было бы такого на люди вывести. Мысленно перебирая портреты знакомых, он выбрал одного и ядовито подумал: да что может написать человек, который всю свою жизнь прожил в одном городе, в одной квартире, никуда не выехав ни разу больше, чем на три дня?)

Початая бутылка вина.

(Так я и думал.)

– Мои улетели на Тенерифе… Увезли мальчика подальше. Пока у нас мерзость. А там сейчас как раз ни холодно, ни жарко…

(Сколько же она взяла в кредит?)

– Дочку тоже забрала. Вон яблоко. – Семенов неловко махнул рукой: на столе среди кружек, салфеток и блюдечек стояло большое надкушенное и уже покрывшееся коричневым налетом яблоко. – Бросила школу, представляешь?

– Кто? Зоя?

– Элька.

(Господи, зачем давать ребенку такое имя, чтобы потом всю жизнь его недоговаривать, подспудно принимая факт, что поступили глупо, дурацкое дали имя, гарантировав тем самым озлобленность ребенка?)

Ее имя, словно надкушенное, крепко-накрепко срослось с яблоком на столе. Боголепову пришлось побороть себя, чтобы не взять его. Он даже спрятал руку в карман.

– А я думал ты про школу Зои… вашу… – Замялся, не зная, как выразиться: понимая, что школа – это идея жены Семенова, вслух это высказать стеснялся.

– Нет, я про дочку. Говорит, на хер нужно…

(Правильно говорит.)

– Забила, значит? – (Поддерживаем разговор. Поддерживаем разговор.) – С концами, думаешь?

– Ну, так говорит. Ее на второй год уже точно оставляют. Она не пойдет. Не хочет. Зоя взяла ее с собой на Тенерифе специально, чтобы поговорить…

Поговорить. Как банально. Семнадцать лет, самое время всех послать и предъявить свои права на себя саму. Молодец, Аэлита! И посмотрел на яблоко с тайной нежностью.

Боголепов похудел. Проболтался, что сидит на диете. Рыба. Иногда яйца. Утром овсянка, вечером гречка. Ни мяса, ни хлеба. Салаты на оливковом масле. Никаких помидоров. Фасоль, чечевица, никаких соков.

– Минимум сна, максимум движения. Много хожу в хорошую погоду.

– Как же без сна? – Семенов удивился. – Я только и мечтаю – провалиться и спать…

– А зачем спать, когда столько интересного происходит?

– Чего интересного?

– Мир вертится, люди чудят, столько всего теперь узнать можно… все открыто, доступно… Одних фильмов столько – не пересмотреть. А книг? Раньше все было под замком, а теперь точно пароль дали. За одну ниточку потянул – целую сеть вытянул. Вселенная…

– Ну и что? Разве и тогда не было ясно, что мир огромен, а мы как в консервной банке? Из одного мифа вылез, а там другой. Матрешки… Жизни не хватит все перечитать, пересмотреть. Еще столько всего будет… Все это просто волны… Бесконечность познать невозможно.

– Но не спать же. Глупо спать, когда можно почитать, послушать музыку… До глубокой ночи себя не отпускаю, смотрю или слушаю что-нибудь, пока не вырублюсь. Вот когда изнеможенный вырубаюсь, с чувством исполненного долга сплю и наутро свежий, не поверишь, голова болит, а я свежий, потому что с чистой совестью заснул, вчерашние впечатления питают, дают силы, и я готов – снова в бой, френдлента, новости, все-все-все, ничего не упускаю!

Семенов слушал его с изумлением. Жизнь Боголепова была насыщена. Каждый день он смотрел не меньше двух фильмов (исключительно арт-хаус), читал книгу (или поочередно заглядывал в несколько книг, если того требовали текущие задачи: статья, собственные мысли) – не меньше ста тысяч знаков, мог увлечься и прочесть в три раза больше, признался, что после сорока стал одолевать толстенные тома в смешные сроки («в молодые годы, верно, тестостерон мешал, отвлекался, а тут за неделю осилил три тома Чехова – пришлось притормозить, потому что хандра навалилась». – «Еще бы, вставил Семенов, три тома Чехова за неделю – любой сломается»); это помимо прессы, которую Боголепов мониторил с маниакальностью по долгу службы (на полставки он работал в газете, о чем старался умалчивать) и для себя. И ни слова о главном хобби – сетевом сталкинге, который съедал все больше и больше времени (перерос в зависимость, появились проблемы со зрением – наждак френдленты точит глаз до мозоли – регулярно использовал капли, но остановиться не мог).

Зачем? Зачем ему это? Боголепову важно знать, что происходит в мире, на пульсе которого он держит руку, но не затем, чтобы пытаться спасти этого умирающего удава, а чтобы констатировать угасание и на каждый удар немощного сердца гиганта отзываться презрительной ухмылкой.

А я смотрю на мир, как бедуин на перекати-поле. Я ничем не лучше. Просто у меня совсем не осталось сил реагировать на гримасы Протея. И все отличие. Разница между отпетым негодяем и наидобрейшим из людей подобна разнице температур меньше, чем в одну сотую градуса. Возьмем, например, «—30 °C» и «—30, 01 °C». Ощутимо? Вряд ли. Такова же разница между Чарльзом Мэнсоном и матерью Терезой. Потому что человеческое существо – всего-навсего фильтр, который превращает безличные потоки энергии в сознание (процесс чем-то подобен фотосинтезу), а для чего – не знает никто: может быть, чтобы дышали звезды.

За это он меня считает мизантропом? Или кем, солипсистом? Иногда он говорит об этом совершенно ровным тоном, словно между делом, как о само собой разумеющемся, точно это факт… который ему греет сердце (скорей всего, благодаря этому я остаюсь в списках людей, с которыми он продолжает общаться). В одном из своих писем он как-то признался, что люди ему кажутся куклами, которых используют невидимые кукловоды, чтобы сводить его с ума: «мир – как шарманка с куколками», – так он написал. Почти Шопенгауэр: «Мир как шарманка и ее кукольное представление». Мифы, идолы ему были нужны всегда. Даже низвергнутых титанов (тех, в ком разочаровался) он хранит в своем грандиозном архиве. Имею в виду могильник его памяти. Не хотел бы там оказаться в качестве посетителя. Даже одним глазком. Катакомбы подсознания. Паноптикум восковых фигур. Некрополь. Сидя с ним в одной комнате, можно услышать шелест кипарисов, и ладаном немного веет. Некоторые с этим, наверное, рождаются. Это в крови. И в образе мыслей человека. Только так он справляется с потоком жизни. Этот поток несет на нас волны живых и мертвых. Им сопутствуют шепот и крик, бой барабана и клич трубы, легенды, сплетни, пляски, драки, ленты и цепи, опусы и примусы, кристаллы морфия и откровения от Орфея. Все это поэзия, поэзия… Музыка космоса. Вместить это невозможно. Даже окинуть взором. Даже из самой высокой башни. Да и нужно ли? Чтобы успеть принять хотя бы то малое, что тебе идет в руки, необходима четкая иерархия. Гроссбухи сознания, каждый величиной с Капитолий, ежесекундно обновляются. Не дай мне Б. сойти с ума. Иконостас растет. Так как процесс классификации – неотъемлемая часть восприятия и совершенствуется в соответствии с сознательно выбранными стилем жизни и позой, он прочно вплетается в систему мироописания. Однажды сознание носителя превратится в терракотовую долину. И я там буду, одна из фигур. Нет, не идол, а просто одна из фигур низшей касты иерархии. И смерть его, погребенного под грудами собранных им свитков и сведений, будет подобна смерти Гобсека или Плюшкина. Он собирал не ради практического применения, а во имя процесса. Иначе не мог. Да и как иначе? Когда такие амбиции. А мы… После всего, кто мы для него? Цифры? Жесты? Коллекционные наборы редких сувениров? Подобранные на берегу моря ракушки? Вот он заговорил об А.

– …уехал в Швецию. А может, и не в Швецию, – усмехается Павел, – да и нет разницы. Потому что он сам не знает, для чего уехал. Я переписываюсь с ним, пытаюсь понять, чем он занят, так никаких вразумительных писем не получаю. Разговоры о трансгуманизации и хиппанских коммунах я тоже, естественно, всерьез не воспринимаю, там что-то другое. И это в его духе: еду туда, не знаю куда, еду за тем, не знаю за чем. Он такой непрактичный, несобранный… Все забывает. Уверен, он уже и не помнит, сколько стоил билет на паром. И где он теперь? Может, в коммуне какой. Я его спрашивал… Он, – Боголепов кривляется: – «Я прямиком в коммуну, у них остановлюсь – я уже посмотрел цены». Я: «Эти хиппи еще и деньги берут за ночлег?» Он: «Конечно». Я говорю: «Что, как в гостинице?» – «Нет, – говорит, – гораздо меньше. Просто копейки. У некоторых двадцать евро в ночь. У других чуть больше». И он к ним едет обсуждать план освобождения человечества из пут денежной системы! Странный человек. В нем все так. Он рассказывает ребенку страшные истории, и тот кричит по ночам… но он продолжает рассказывать… говорит, это развивает воображение… с ним, дескать, так же было… Кстати, он не хотел мне рассказывать, что его завернули в Белграде на паспортном контроле. Думал, я не узнаю. В Таллине все спят под одним одеялом – что-либо скрывать нет смысла.

– А я не знаю, – удивился Семенов. – Что там у него случилось в Белграде?

– Обычная несуразность… Идиот, додумался поехать в Сербию без визы! С его-то серым паспортом! Нет, ну чем он думал? Я его спросил, а он, знаешь, сказал, что не нашел никакой информации. Представляю, как он искал. Погуглил чуток, ничего… Он думал, что стоит вбить «серый паспорт» и «Сербия» в гугл, как тут же, как на блюдечке, всплывет ему все – как и что. А раз не всплыло, значит, можно ехать без визы. К тому же он понадеялся на российскую турфирму, которую наняло его издательство. Это так нелепо – положиться на россиян, которые о сером паспорте знают меньше, чем он. И самое смешное, это так ему свойственно. Я прям вижу, как он стоит перед окошечком с сербской полицейской и возмущается: «Да я – русский писатель из Эстонии! Меня пригласили на книжную ярмарку! Я должен быть на презентации моей книги!» А ему говорят: «Sir, we know our job. For this kind of piece of document you would need visa to go to Serbia. Go back, make visa, then you are welcome in Serbia!» Ax-xa-xa! Затем он, скрюченный и униженный, проводит ночь на скамейке в зоне ожидания, жрет сандвичи, пьет дерьмовый кофе и под утро, изнывая от болей в кишечнике и во всех суставах одновременно, сидя в туалете, весь в предчувствии геморроидальных приступов, принимает решение: нужно подавать на эстонское гражданство! Ах-ха-ха-ха! Спустя двадцать лет до него доходит, что иметь эстонское гражданство выгодно! Ах-ха-ха-ха! Если б раньше с ним не случалось подобных историй (а бывало-то и похуже), то я бы просто сказал, что он выжил из ума, но ведь он всю жизнь ровно идиотничает. Вагабондаж, жизнетворчество, борьба с деньгами, Утопия, спасение мира… Все мечтатели заканчивают именно этим: превращаются в жалких дон кихотов. Другие – изобретают что-нибудь, валяются в дурке или ходят по городу с задумчивым видом, а в глазах вертятся лопасти фантастических машин, которые спасают нас от смога или вирусов… Главное, что процент этих чудиков так велик, что устаешь удивляться. Размышляя над заскоками А., я долго не мог найти им объяснения, потому что эти чудачества имеют странный характер (я сверял с лунными фазами – ничего подобного), эти приступы непредсказуемы и необъяснимы, их невозможно подвергнуть анализу, как невозможно изучать живую блоху под микроскопом, если она постоянно скачет. Вот и он – так и скачет! Сейчас умчался в Швецию – собирает материал. Посещает хиппанские коммуны. Ведет учет. Берет интервью. Составляет план. Все взвешивает. Это не такой план, к каким мы привыкли. Это долгосрочный проект. Нет, не на двадцать пять лет вперед. И даже не на сорок. На двести! Вот так! На двести лет вперед! Что, не веришь? Он мне сам сказал. «Для осуществления моего проекта необходимо двести лет, по крайней мере». Так и сказал: по крайней мере, двести лет. «В наши дни никто не смотрит в будущее. Все живут в краткосрочной перспективе. Думают о своем кресле, о выборах. А мой проект подлинно долгосрочный, и вот это и есть подлинная обеспокоенность будущим, нашими потомками!» Это серьезно. Он не шутит. Я это своими ушами слышал. Я ему ответил цитатой: говорить о будущем и потомках это все равно что читать проповедь трупным червям. Он отшутился и снова за свое. Что делать, он реально сошел с ума. Это факт. И это не травка, не кислота, было бы слишком просто списать на вещества, нет, это – убеждения, которые возникли, скорей всего, как следствие сложных перемещений, спорадического употребления пресловутых психотропных смесей сомнительного происхождения, а также длительного заключения в одиночных камерах различных пенитенциарных заведений Европы, голода, им перенесенного в период скитаний по Скандинавии, а также его дедом на Кубани в тридцать втором – тридцать третьем годах, что не могло не сказаться на потомках. Как результат – он элементарно выжил из ума, не выдержал, все эти испытания превзошли проектную мощь его человеческого организма, он утратил разум, в точности как Толстой, – один сценарий, потому что в корне любого проекта спасения человечества заключается страх перед личной смертью и стремление эту смерть превозмочь, соборно или индивидуально. Он много рассуждал об отце Сергии Булгакове, о Соловьеве и прочем. Раньше он говорил об этом легко – с иронией, даже с насмешкой, а теперь – сам туда же! Думал ли кто? Видишь, как это все засасывает… Если нервами слаб, лучше не соваться – так просто не уйдешь. Как легко в этот колодец провалиться! Сам не заметишь, как окажешься в какой-нибудь церквушке на коленях, ручку лукавому батюшке лобызающим. Он ни за что со мной бы не согласился, но вот что я думаю: ему эта идея нужна еще и затем, что она его возносит, как ничто никогда прежде не возносило. У него кризис. Он исписался. На него не обращают внимания. О нем пишут гадости. Рождественский пряник не получил. Униженно поплелся сдавать экзамены. К нему не идут поклонники. Эстонии ему мало. На английский и другие языки не переводят. Ему нужна Россия. Русская мысль. «Переписку» Гоголя читал… Утверждал, что это его лучшая книга. «Не какие-то там «Мертвые души», а подлинно свое сердце вложил!» – так он говорил, изумляя меня. Я не принимал это всерьез, честно говоря. Думал: чепуха, пройдет. Но в наши годы чепухи не бывает. Когда тебе за сорок, любая безобидная на первый взгляд мелочь может стать роковой. Допускаю, у него тоже завелся какой-нибудь Макарий… Он мог, он пошел бы и на это… Со старцем под боком он не просто там какой-то русский писака из Эстонии, он – ого-го! – в средоточии гуманистических помыслов. Спасает мир. Лечит нас от денег. Он хочет вырастить новые поколения людей. Новых людей. Тоже мне Триродов! Самое смешное в его плане: чтобы избавиться от денег окончательно, необходимо создавать добровольческие коммуны и организации, в которых люди жили бы без денежных отношений, на государственные субсидии. То есть – самый смех! – государство, по его плану, будет содержать людей, которые будут заниматься самообразованием и духовным развитием, чем угодно, только чтоб к денежкам не прикасались. Вот в чем святость и сам абсурд. Деньги! Он утверждает, что деньги провоцируют необузданную сексуальность людей. Не будет денег – и люди успокоятся. Не будут плодиться как кролики, но жить дольше будут. Таков план. Естественные энергоресурсы, поголовное веганство, всемирная медитация, никаких денег, никаких войн. Новые люди! Новая эра! Понятно, что не в первом поколении появятся всходы тех самых просветленных детей, понятно, первые придут туда еще с отрицательным опытом, со следами грязи от ассигнаций на руках, а вот с последующими поколениями, которые вырастут в новой среде, в атмосфере-без-денег, где не будет работы и прочих ничтожных треволнений, можно ожидать атманов, которые изменят курс истории человечества. По его плану государство – или ряд стран – должно финансировать этот проект, иными словами, государство будет плодить у себя под носом клоаки с трутнями, которые своим существованием в конце концов подорвут всемирную банковскую систему. Это все равно как кто-нибудь оплачивал бы курсы по стрельбе своему будущему киллеру! И вот за этим он в Швеции. Это ж надо так тратить свою жизнь. Впрочем, все мы как-нибудь ее тратим. Какая разница? Мне так вообще все равно – мне-то с ним весело! Меня вся эта история даже пленяет. Конечно! В этом своем безумии он по-новому прекрасен и по-прежнему остается мне очень дорог и близок и… но… просто неутешительно все это! Надоело безудержно хохотать. Устаешь. Ха-ха-ха да ха-ха-ха, сколько можно? Я иногда себя спрашиваю: а чего я так злюсь на него? Не все ли мне равно? Больше не на кого, что ли? Полным-полно дураков, только, видишь, те – другие. Других можно игнорировать. А те, кого четверть века знаешь, выводят из себя. Ждешь от них какого-нибудь обнадеживающего поступка, словно сигнала. Вот зажил бы он хорошо, нашел работу, устроился, я в этом для себя уловил бы намек, смутную надежду на что-то… На стабильность, может быть. Люди между собой связаны, хотим мы или нет, удача и неудача на всех распространяются. Пошли бы у него дела, и я приободрился бы. А он…

– Говорят, он всегда был таким… мятущимся…

– Да.

– Ну так зачем чего-то ждать?

– Когда с человеком столько связано, невозможно не ждать. А так получается, что ничего, кроме очередной выходки, не ждешь.

Семенов вздохнул и отвел глаза, будто речь шла о нем.

– Если бы это можно было как-то предсказывать… – Павел вздохнул. – Никогда не знаешь, что станет поводом для следующего выверта. Одно известно точно: выверт рано или поздно будет. Он и сам, уверен, знает. Мне кажется, я нашел себе объяснение. Оно может показаться странным, но вот что я думаю: причиной всему – дурацкий русский характер. Это просто русский характер. Дурное наследство. Гены.

– Да ну, – сказал Семенов. – Ты плохо знаешь иностранцев.

– Я отлично знаю иностранцев, – обрезал Павел, и Семенов понял, что лучше не перечить, дать ему выговориться (может, затем и пришел). – Я их знаю просто великолепно. Дай я все объясню. Понимаешь, это мое наблюдение. Не лежа на диване придуманная русофобская гипотеза, я годами прорабатывал эту гипотезу, анализировал людей. Поверь мне, речь пойдет о наблюдении, возможно, не только моем. Я не уверен, но, думаю, есть люди, которые этим занимаются помимо меня, потому что нельзя не заметить. Я это отслеживаю последние лет десять очень пристально, хотя и прежде – в детстве – подмечал. Дело в том, что русские, которые живут в Америке и Европе не в первом и не во втором поколении, а с дореволюционных времен, уже не такие, им это странное поведение тоже присуще, но в меньшей степени. Пожив на Западе, они производят на свет детей, а те внуков, которые умеют в себе подавлять этот психологический изъян – поставить все с ног на голову и рвать на себе волосы, то есть повести себя неожиданным образом, вдруг стать для всех и себя самого неузнаваемым. Это происходит, как я думаю, на подсознательном уровне. Когда русские живут в русской среде, они друг в друге это помешательство поддерживают, для них таким образом решать трудности естественно – это национальная черта: довести страну до обрушения, чтобы устроить пир на краю бездны и кричать в нее, что нам плевать, нам не страшно. Когда русские живут в Европе не в первом поколении, они привыкают решать проблемы головой, а не инстинктом. Ты сам знаешь, что людям свойственно обезьянничать, подпитывать друг друга эмоциями, импульсами и прочим. Так вот, то же происходит и в случае с этим изъяном. Он как-то передается. Это как психический вирус. Наверняка бихевиорист все разъяснит лучше, расставит по полочкам мою теорию – ты знаешь мое отношение к психологии, к сожалению, теперь поздно браться, слишком поздно себя выворачивать, заставлять читать то, что когда-то глубоко презирал. Пусть другие сделают, кто этим занимается. Так вот, те, кто живет в Эстонии, например, с послевоенных времен, те все еще… подвержены, так сказать… заражены этим вирусом в большей степени, они импульсивны – я не об открытости характера, не о великодушии. Такие вещи путать нельзя. Я о выверте. Об импульсе, от которого дома вспыхивают, вопли посреди ночи, истерики без водки, всякая чертовщина, о которой Достоевский, Лесков, Федор Сологуб писали… Это и во мне есть, но в меньшей степени. Я более рассудочен и скоморошничать не люблю. Потому что мой отец, например, приехал в сорок шестом из Парижа, где он и родился. Он – репатриант. А по материнской линии предки в Эстонии живут с конца девятнадцатого века. Да, моя мать и вся ее семья были в ссылке почти семь лет в Свердловской области, заводы под Челябинском, ссыльные поселения, жуть, но все равно – думается, они развили стойкий иммунитет, потому что в нашей семье все советские годы была совершенно антисоветская атмосфера, а советская система почти культивировала это качество русского человека, потому что с этим воплем «эх, ма!», с поговоркой «Пропадать, так с музыкой» большинство подвигов и совершалось – без этого ты вообще не русский, потому система и педалировала это качество. Вот еще: меня не отдавали в садик. Ранняя институализация в советские времена – это просто бич! Не говоря об армии. Почти все, кто прошел армию, несмотря на негативный опыт, вместо того чтобы стереть ее из памяти, дружно вспоминают армейские годы, всяческие приколы и приключения. Я это много раз наблюдал. Думаю, есть исключения, но они редки. Встретив какого-нибудь русского в Эстонии, который поддерживает отторжение Крыма от Украины, я в первую очередь прикидываю по возрасту, был он в армии или нет, – практически все были. Армия – это, по сути, программирование, психологическая вербовка, кузня роботов-патриотов. Поэтому я отстаиваю профессиональную армию. Я считаю принудительную армию бесчеловечным манипулированием, преступлением против личности. Это практически тюремное заключение. Воинская повинность… Какая, к черту, повинность? Армия – это орудие давления на общество. Если большая часть мужского населения прошла школу зомбирования, общество проголосует как надо. Обязательная воинская повинность – явление абсолютно антидемократическое, авторитарное, принудительное, и без отмены его общество не может себя называть свободным. Армия должна быть либо профессиональной, либо добровольческой. Хочешь с автоматом бегать за деньги – иди! Хочешь набраться мачизма, или гомосексуальные фантазии толкают поближе к парням – иди! Должен быть выбор. К сожалению, Эстония в этом смысле разочаровывает меня. Кому-то, я считаю, удобно промывать мальчишкам мозги, и это даже хуже, чем просто насиловать их в туалетах. В Эстонии армия выполняет ту же мозгопромывочную функцию, что и в советские времена, что и в РФ, где прежняя вера все так же жива. Трансформировалась, конечно, но узнаю – она. Мы как все. Все как один. Мы новый наш. Они там скоро введут новый вид гражданской повинности. Все без исключения граждане страны должны отбыть два года в трудовом лагере. И они пойдут. Запросто! С «Обителью» под мышкой, с песнями, гитарами и сухарями. Еще и рады будут пожертвовать собой во имя великого могучего воображаемого. Тех, кто уклонился, сами будут отлавливать, называть жидами или врагами народа, забивать нагайками, волонтеры избавят милицию от лишней работы. Появится новая традиция, новые тосты, обычай посидеть, повспоминать веселые деньки, проведенные в лагерях. В считаные годы это станет нормой, частью культуры. Представить свою жизнь без этого не смогут. Как сегодня молодое поколение не может себе представить жизнь без Волан-де-Морта. Все хотелось бы свалить на него, но я устал, устал его ненавидеть. Он просто пришелся ко двору и взял в руки спящие вожжи. Я уверен, что если бы люди этой страны были другими, они не позволяли бы собой так манипулировать… Опять-таки хотелось бы свалить на русский народ, мол, бараны, но не получается, потому что я вижу, как и по эту сторону работают те же механизмы. Вот когда совсем противно. Любая власть использует один и тот же рычаг! В той или иной степени и вся разница. Не знаешь, на кого в мире направлять свою ярость. В такие минуты кажется, что я понимаю Яана, понимаю А., думаешь: сам бы вступил во что угодно, лишь бы ввязаться в общечеловеческое дело… Я же все понимаю и сам считаю, что самая великая ценность и цель – человек, любой, даже самый ненужный, букашка, система должна заботиться и об этой ненужной букашке, иначе, если государство не заботится или еще хуже – приносит в жертву букашку, всё – оно превращается в мясорубку, а члены общества – в каннибалов. Фрегат «Медуза», бон вояж! Я это понимаю, но не вижу, как осуществить эту прекрасную идеологию. – Павел поскреб стол ногтями едва слышно. Помолчал немного, допил чай, поставил чашку. – С деньгами он борется. Говорит, превратим Африку в Европу. Смешно. Никто не станет строить Европу в Африке, в первую очередь сами африканские царьки и мусульмане не захотят. Даже думать не стоит об этом. Все это пустое. Ерунда. Бессмысленно и безнадежно. Он себя успокоить этим хочет, для себя это делает. Мечется. Потому что не знает, как и я точно так же не знаю, как жить с этим бессилием, как примириться с невозможностью что-либо изменить. А изменить ничего нельзя. Даже если он чудом добьется своего и по его плану начнется эксперимент, это не изменит человека. Ни через двадцать, ни через двести лет. Ну, не настолько, если уж говорить об эволюции сознания. Потому что не в образовании дело. Школы… Да когда школы были определяющим фактором? Можно совершенствовать систему образования бесконечно. Вбрасывать в эту топку миллионы, миллиарды. Бездари и дураки так и останутся болванами, а одаренные не погубят свои таланты. Или если погубят, то не по причине образования. Нет, система образования на человеческое сознание особого влияния не оказывает. Уклад менять надо! Уклад. И изменить его можно настолько радикально, что не нужны будут не только армия с полицией, но и школы с институтами. Если главное зло победить… Деньги, банки, корпорации – далеко не главное зло.

– А что главное зло? – спросил Семенов с улыбкой, ожидая услышать что-нибудь вроде: политика, бюрократия, религия и т.п.

– Семья, – твердо сказал Павел, совсем чужим голосом: в нем была странная сухость.

Семенов понял, что никогда не слышал, чтоб кто-то так произносил при нем это слово. Оно прозвучало в совершенно не присущей ему окраске: так могло бы прозвучать слово «стена» в устах узника, который долгие годы по ночам рыл ход и, однажды наткнувшись на непреодолимое препятствие, понял, что никогда не обретет свободы.

В воздухе что-то звякнуло или зазвонило, едва слышно (может быть, у соседей).

Семенов молчал, не решаясь спросить, почему именно семья. Боголепов тоже молчал. Он вдруг сник, смотрел перед собой в стол, как бывает с сильно пьяными. Он и чувствовал себя пьяным – от себя, слов, эмоций (хорошо бы несколько дней никуда не ходить).

Сколько-то времени вяло говорили о ерунде, потом опять сидели в молчании, переполнявшем здание, улицу, город.

Слабо тянуло куревом (кто-то где-то курит).

– Пойду, что ли, покурю, – сказал Семенов и медленно встал.

– Давай, – сказал Павел.

Семенов ушел на балкон: каждая дверь отчетливо скрипнула, каждая со своим характером. Боголепов понял, что его знобит. Надо домой. Пора вызывать такси. Нельзя столько кофе пить. Хорошо бы несколько дней совсем никого не видеть…

Он встал и глянул в окно: мелкая водяная пыль плела фонарю кокон; отливая синевой, свет превращал ночь в рентгеновский снимок.

Посмотрел на яблоко, нерешительно взял его, понюхал. Померещились лаванда, жасмин и тимьян – все разом. Услышал шаги Семенова. Спрятал яблоко в карман.

8

Сегодня утром Павел проснулся и ощутил себя 5 мая 2003 года, когда, уже «изгнанный из семьи», но еще «не отдавший ключи», он заявился с дикого похмелья в квартиру, где его жена (по документам еще официальная) выстраивала «новую жизнь»; поблевал, улегся на кухонных стульях, новая семья испарилась.

Павел слышал, как они собирались, одевали сына, перешептывались; хотя его не могли видеть, он ехидно улыбался, лежал, в ожидании спонтанного возгорания скандала; все разрешилось иначе: щелкнул замок – один раз, внутри вздрогнула какая-то жилка, обдало жаром, навалилась пустота, он понял, что это конец, и тихо завыл.

Около шести часов он оставался на кухне, не понимая, что он здесь делает, куда идти, как жить дальше; сидел на табурете в пальто, у него не было денег и решимости их искать, пил воду прямо из крана, боялся открыть окно; сигареты («Роттманс») были страшно сухие и сгорали, как трава, и казалось, будто вставляли, – он курил и курил, боясь подумать, что будет, когда они кончатся; в конце концов, он почувствовал себя необычно: возбужден и в то же время размазан. Я был разбит и взведен до предела. Мне казалось, что я вообще никогда не смогу больше спать, никогда не смогу больше есть.

Тогда голова болела от курева и страшной пьянки накануне, а этим утром, в пять часов (в такую рань просыпаюсь только с похмелья), его подняло, несомненно, давление. Но ощущение было такое же предельное: «никогда не смогу больше спать, никогда не смогу больше есть».

К восьми стряхнув оцепенение, он маялся в поисках какого-нибудь занятия, чтобы отвлечься: от déjá vu осталось послевкусие, как бывает после высокой температуры; на месте не сиделось, но и выползать никуда не хотел (куда идти? все кафе закрыты, а пить кофе из киосков в таком-то состоянии – самоубийство, хотя, быть может, не худший из вариантов). Думал фильм посмотреть, включил «Отель Меконг», но через десять минут понял, что не смотрит, а прохаживается по той съемной квартире (роковой дом № 13, квартира 44 – в японской нумерологии «44» что наша чертова дюжина, если не хуже), скользя взглядом по вещам бывшей жены, сына, находя среди них предметы, очевидно принадлежащие чужой мужской особи. Видение было ярким и мучительно подробным. Оно затягивало деталями. Каждая мелочь светилась своей собственной знаменательностью. Это было дико. Спустя более чем десять лет он окончательно осознал опустошающие обстоятельства, в которые и себя, и семью загнал пьянкой, и необратимость собственных поступков, их ничтожность (всю мою жизнь я свел на нет пустяками). Большей половиной находясь в прошлом, которое захватило его внимание и не отпускало, он как наяву перебирал инвентарный список когда-то его вещей: книги, брал в руки, листал, но прочесть ни слова не мог – буквы не складывались в слова; личные вещи, до ужаса знакомые – перчатки, кажется, подошли новой сильной половине (отчетливо помню, как купил их в ангаре на рынке Кадака) и носовые платки (не погнушался, сволочь), – все теперь принадлежало другому, теперь он – Нос, Тень, Двойник – будет ими распоряжаться… (Так и было: Павел оставил все – ничего с собой не взял, даже книги, потому что знал: не смогу их читать, не смогу читать то, что читал с ней, не смогу слушать ту же музыку, которую вместе слушали, придется заново себя собирать, – и собирал: Пруст обил стены пробкой, а я обложил их книгами; каждая книга была, как кирпич, который прошел обжиг его пламенного сознания, каждая книга была сосудом, который он наполнил своим одиночеством.) Этот незнакомец (впервые встретились лицом к лицу, когда после долгой яростной телефонной перебранки с женой из-за того, что она не отпустила Глеба на встречу с Павлом, он отправился к ее дому и стал орать у них под окнами песню Antonin Artaud, на слове hypodermic вышел он – суровый, жесткий, быстрый – и, грубо переломив, повозил Боголепова лицом об асфальт, но это не сломало Павла: когда тот ушел, он поднялся и несколько раз выкрикнул: Those Indians wank on his bones!) теперь распоряжается не только его вещами (тут перескочить бы, не додумывать): неопрятный мужчина с залысинами в квадратных очках командует его сыном, и Глеб вынужден делать зарядку, плестись в кружок тхэквондо, выполнять его поручения, терпеть, соглашаться, отвечать на вопросы (которые по праву принадлежат отцу), слушать суждения чужого человека… мало-помалу пропитываясь им, делаться тоже чужим. Зачем это пришло сегодня? Что за роковой день? Неужели все эти годы я только делал вид, что понимаю, понимал?.. В этой запоздалой боли было что-то еще; как стена, вдоль которой идешь, пока не наткнешься на холодок, веющий из неприметной скважины, – боль сквозила, в ней угадывалось предчувствие беспредельного откровения.

Встал. Выключил фильм. Почистил зубы. Попил воды, почти такой же колючей и быстрой, как та, в детстве. Открыл «Бутик Ванити», и – слава Б.! – затянуло, как трясина (да, так у него там всё топко, зыбуче: ай да Ильянен, ай да молодец!). Читал, читал, подействовало, как лекарство, и даже что-то в душе оживилось, сросся с книгой до полудня (не добрался и до середины – прекрасно! еще дня на три есть лекарство), забыв о голоде, обо всем на свете, на кухню вышел как стеклышко. Кто-то писал: вынырнешь из «Бесов» и не понимаешь, где ты, – а тут совсем наоборот: все хорошо, все на месте.

Слева бывший бассейн «Калев». Что там теперь? Спа-центр? Все равно не ходил, не хожу, не буду. Никогда. Справа малое здание бывшего ДОФа. Прямо – парк. В парк! Посидеть у фонтана. Людей мало. За кустами кто-то. Мочится. В этом здании был театральный кружок. Мать пыталась меня сюда водить, но я умел выкручиваться. Петляя коридорами, я уходил – отовсюду: и с фольклорных танцев, и с рисования, и из театрального – колобком укатился. Только меня и видели. Были приятные дни. Пока мать не узнала, что я не посещаю кружки, предоставленный себе самому, бродил по городу. Как сейчас…

Так, оставаясь один на один с собой и городом, я и стал тем, кто я есть.

По ступенькам вниз. Парк, фонтан. Все было другим. Но мне не жаль. Пусть течет, пусть изменяется. Баскетбольный щит. Выцветший. Ржавое кольцо. Сколько часов я тут убил? В дождь на подоконнике читал «Барьер трех минут». Некоторые капли падали в книгу. Сколько книг я тут прочел – страшно подумать. Лучше книги, чем кривляться.

Два алкоголика распивают бутылку. Косят. На меня? Третий пошатывается за кустами. Один прочищает горло. Хрипит – suitsu – кажется.

– Нет, не курю.

Алкаш противно махнул рукой, мол, что с тебя взять. Сплюнул. Кретин. Что с них взять? Конченые. В кустах падает. Как бревно. Kurrrat! В свое дерьмо. Лицом в ветки. Туда вам и дорога. Эти смеются. Oh sa raisk! Потеха. Человек на скамейке сворачивает газету. Уходит. Прекрасно. На его место. Закрыть глаза. Вытянуть ноги. Вода журчит. Бульвар рычит. Suitsu, блядь. Одиннадцать лет как бросил. «Роттманс». Последняя сигарета была «Роттманс». Сущий галлюциноген. Успокаивает только одна мысль: это было даже не в прошлой жизни. Если б мать хотела просто уйти куда-нибудь, а не в церковь свечки ставить. Любой другой предлог, человеческий, разве ж я б злился… мне и отцовы приступы было бы легче выносить. В моем состоянии. Им до меня нет дела. Особенно мать. Заведет шарманку: «Что с нами будет…» Теперь-то что? Ну, хуже некуда! Всегда придумывает что-нибудь: церковь, подруги, могилки… Как мне вас выносить? А сестра – то пасха, то турецкие танцы, хор Турецкого или курс художественного дефиле, Александр Васильев… Лепс, Шуфутинский, Савва Шнеерсон… Кажется, она с катушек съедет раньше матери. Интеллигентик ее уже бросил. Чем живет? Odnoklassniki. Так быстро скатиться в омут. Кажется, Крым для таких стал чем-то вроде естественного стероида, который ускоряет и усиливает психотические расстройства. Крым наш! – и моментальное отупение. А если наследственно? И все мы. Независимо от политических взглядов и вкуса. Вслед за отцом, как вагоны за паровозом. В кювет. Неужели и я буду вести дневник давления и счет каждой таблеточке? Для него это единственный смысл в жизни: доза – замер, доза – замер. Почти как станции. Сколько времени до следующей станции? Ну, что у нас следующее? Я поел? Я покакал? Когда таблетки? А потом что я там следующее – ем или какаю? Давление замерили? Сколько там у меня? А у тебя? Лиза, сколько у тебя? И мне хотели измерить. Сестра далась. Я – ни в какую! Таблетки, кал, жрачка, таблетки, жрачка, кал. Простая схема. Он подгоняет: не пора ли принимать лекарство?! Точно гайки закручивает. Давай, Лиза! Мерить! Не пора ли мерить? Сам практически зомби, но никогда ничего не забывает. Всех довел до ручки своей пунктуальностью. Давай быстрей, что там следующее? Даже с духами перестал разговаривать. Раньше приходили к нему бесенята, усаживались на поручень койки, летали, как эльфы, назойливые, он их отгонял, как горячечный, беседы вел, пел им песенки. Но вот и они перестали наведываться. Не до них ему. Жрачка, таблетки, кал. Сон, жрачка, таблетки. Мерить! Такой жесткий круг. И он сужается. Хватит, хватит о нем. Все дохнут. Вон, в спортхолле Пылва нестарый еще оператор канала «Калев Спорт» на отборочном матче чемпионата мира по гандболу (Эстония vs Украина) вдруг плюхнулся прямо подле камеры, как столб подпиленный! Грешно смеяться, но была в сети смешная фотка: он лежит, а рядом мальчик маленький (наверное, подающий мячи) с ужасом и любопытством на него смотрит. Упал – кома. Или – конвульсии, пена изо рта… Бррр. Вот это самое ужасное: когда на тебя смотрят. Но это несколько секунд. Потом мрак, и все. Наплевать.

Те двое достали из кустов третьего. Плетутся сюда. Лебедь, рак, щука. Подсесть хотят. Денег стрельнуть. Надо валить.

Он встает. Идет. Ему в спину рычат – hei, kuuled vöi? Не тут-то было. Ищите дурака.

Прибавляет шагу.

А это что, бюст Достоевскому поставили? Не здесь ли отловили менты нерадивого алкаша Корчагина, поэтишку? Судя по описанию, здесь. Мочился у памятника Д. За член из кустов на свет божий выудили, как креветку, – штраф, получите и распишитесь! Спекулянт, додумался жаловаться в своем ЖЖ. Тянул, не выплачивал. Так ему сверху еще впаяли. Ныл и жался. Попался наконец-то. Теперь капитально. Никаких апелляций, амнистий, конец, от звонка до звонка. Поделом. Три года. Реальный срок. Наконец-то. Иконы наверняка. Примелькался. Так бывает с каждым зайцем – однажды в автобус вошел контролер. И тебя повязали. За все про все три года. За все те сумки, которые он просил не в службу, а в дружбу перевезти. За «Крым наш!», за все. За то, что шастал по квартирам старух, втирался к ним с разговорами о прошлом, а сам их полки с книгами глазами поедал, а потом шептал пьяно на лестничной площадке: я бы ее грохнул за эти книги, подсыпал бы снотворное, угар в печке сделал, угорела, угорела… Как он жалел, что не успел к старой учительнице на похороны: как не повезло, не успел, у нее там столько книг, хоть бы десяточек прихватил, эх, не успел, не срослось блин… И за такую вошь они переживают. Они. Те, кто имеет наглость называть себя прогрессивной русской молодежью Эстонии! Ха-ха. Устроили стену плача по нему в фейсбуке. Каждого, кто туда записался, я занес в мой персональный черный список. Пусть плачут, восхваляют, поклоняются ему как мученику-диссиденту, концерт в поддержку – тьфу! На встречу с Пусси Райот они запасались зеленкой, а в поддержку этакой гниды – концерт! Вот она, перверсия русского мышления. Вот он, русский человек. Во всей своей красе. Медвежий угол, медвежий угол. И надо же, они родились и выросли в Европе, и все равно – медвежий угол. Не Заполярье, не Мценск, не Томск – медвежий угол в голове русского человека. В голове каждого. Выдавливать из себя его – единственно достойное занятие. А они… в меня же первого камни бросают. Не отступлю. Как Джет Блэк говорит: I’ll keep on bashing till the end[29]. Так и я. Ни дня без битвы в ФБ. Ни дня без твиттерной перестрелки. Обмотаюсь соцсетями, как шахид гранатами, и буду башить, пока Вертикаль не треснет. А рано или поздно треснет. Верю! Есть Канцелярия Правды, под которой все ходим. Вертикаль для Правды, что тростинка, и, как знать, может, я и есть тот уголек. Канцелярия Истины… Да. Верю – есть. Должна быть. Потому как гнусный контрабандист Корчагин, хулитель пуссей и восхвалитель Пу, отправляется по этапу русского ми. За антикварные кни. За левые ико. За все про все три го. Что он там рифмовал? Чулочки и ночки? Ах нет! Колготки и – не бывает много водки. Как же там было… Не бывает много водки… слишком долгие колготки… Чушь. Срамная чушь. То ли дело Монро: Входит Анне Вески – взлетают занавески. Вот так надо.

О, симпотные девушки в розовых теннисках. Аэлита меня бы опустила. Ненавидит розовое. Презирает таких. У этой ножки толстоваты, зато губки. Им бы торсами поменяться. Одну из двух спигмалионить. Мда. Была бы хорошенькая.

Люди, люди… Туристы, иностранцы… Не какие-то там беженцы… Для туристов все бары-рестораны открыты… Бары-рестораны, которых в советские времена не было… Тысячу зажиточных афроамериканцев капиталовложение с распростертыми объятиями, стопудово. Не голодранцы из Африки. Цвет не имеет значения. У нас нет расизма. Есть деньги – welcome! Нету – have a nice day!

Ну, все. Надо взять себя в руки. Овладел лицом. Павел Боголепов. В старенькой куртке с капюшоном. Седая шевелюра. Седая борода. Мятые джинсы. Рваные кроссовки. Старый панк старого города. В футболке The Stranglers с большой жирной крысой Down in a sewer it goes. Презрение ко всем и каждому. Медленно. Никуда не тороплюсь. Идите все без исключения straight into a sewer. Мне все равно, куда вы там катитесь. Merefucking PUJestee. У каждого свой пуй. У кого-то под жопой пежо. У кого-то БМВ. А кто-то в инвалидной коляске с гиканьем мимо. Помахал мне? Надо же.

Боголепов машет инвалиду рукой. Пьяные подростки следом. В руках смартфоны. Фотографируют? Меня? Все равно. Пусть фотографируют. А что? Чем я не достопримечательность города? Живот втянуть на всякий случай. Борода скрывает двойной подбородок надежно. Черт. Куда ни сунься, всюду фотики. Никогда не знаешь, где твое фото всплывет. В России это скоро накроется. Передача личных данных иностранным серверам железный занавес welcome back to USSR! Мышеловка захлопнулась. Умные сбежали. Отважные отделили себя от уха. Ничтожества подсчитывают убытки. А кому-то закрывают шенген. Ха-ха. Помню шел тут так же мимо пожарки в 97-м что ли в голове у меня играл Башлачев в несколько минут придумал роман о том придурке Кабанове про которого мне рассказывал Степан когда же это было когда он еще с той рыжей уммм ротик у нее и попка за такую попку мог бы нажать на себя get a grip on yourself cause money so good не удержал жар-птичку цветов тогда было меньше и людей тоже. Степан, кажется, в Ирландии опять. На каком-то заводе. То ли краски, то ли шкурки. Хер знает. Мытарство, тоска. Давал уроки английского сыну нового русского. Кабанов, Олег Евгеньевич. Недавно вспомнил. Легко нашел. Как правило, дураки выставляют себя повсюду. Фотографии. В горах, в Ницце, на Крите. Как обычно. Пошло-пошло. На яхте с какими-то идиотами – шампанское, бокалы, морской flashstick горит. Ужас-ужас. Теперь он торгует чем-то. Или перевозит. Туда-сюдайчик. Попадал в ящик. Бубнил, что бизнес пострадал из-за охлаждения отношений между Россией и Эстонией. Но не это главное. Он один из активных культурных деятелей, осуществляющих мостик между Россией и Балтией. Пытаемся вернуть все в прежнее русло. Можно истолковать как угодно. Так они и говорят. И как это я раньше его не замечал? Что самое интересное, я видел его лицо. Он мелькал. За последние лет десять не раз. Линза что-то делает с человеком. Не сразу сообразишь. Сейчас таких много. Квадратноголовый болван, завсегдатай круглых столов Импрессума, выступает за права русских в Эстонии, время от времени говорит что-нибудь по-песковски бессвязное. Очень хмурится, многоточие, мна, многоточие, как Пу, мна. Я просто не догадывался, что он – это мой Кабанов. Неужели я и правда думал писать роман? Аж не верится. Ой! Я даже рассказывал его вкратце одному поэту. Тогда еще молодые и глупые. Как я рисовался. Фу, как стыдно. На Поцелуйке мы стояли, и я из кожи вон лез. Выплескивал из себя словеса. Позерство. Что-то пили. Как всегда. Все глупости из-за пьянства. Пиво, кажется. Или вино. Бутылку красного на двоих. В универсаме за углом взяли. Быстро легко ненапряжно. Без закуски без изжоги. Были деньки. Солнечный день. Весна. Все могу вспомнить. Даже год. Лучше не. Я выпендривался. Тот смеялся. Теперь он занимается недвижимостью. Перековался и пра. Это лучше, чем стихи. Правильный выбор. Недавно наткнулся на фото машины, которую он продает. Господи, я мог бы купить себе две квартиры от ее продажи. Нашел его в ФБ. Мещанство. Бахвалился – уезжаю в Таиланд с концами нефиг тут делать все с ума посходили все концы в воду не ищите меня в Пхукете. Тьфу! Не преминул завернуть философски про СМИ и T-effect и про то что совы как всегда не то чем кажутся. Человек не меняется. Вроде бы все есть и дом, и яхта в Таиланде, и дело свое, и капитал, ан нет, все также хочется показать свою эрудицию иллюзорную гибкость ума образованность. Разве что стишки не пишет. Ах да, и цитата из Гребенщикова. Ну, как обычно. Люди не меняются. Хорошо, что я вовремя остановился. Не написал. Вот был бы стыд. Степан подзуживал. Дурак. Хотел, чтоб и я. К старой шлюхе в постель. Под одним одеялом. Lovely threesome. Кто здесь только не. И Гоголь, и Бальзак. Все промелькнули. Все побывали. И стал бы я таким же, как большинство русских. Почти все что-нибудь пишут. Участвуют в фестивалях. Печатают свои опусы. Большинство на свои. Устраивают презентации. Интервью, интервью. С прищуром мудреца вещать банальность из зомбо-ящика, а под тобой напишут такой-то и через запятую писатель. Вот ради этой запятой все и делается. Не просто какой-то там, но – запятая – писатель! Высшее удовольствие – что-нибудь проговорить в микрофон. Минута славы. Для того и корпят. По ночам. После работенки. Тоскливо складывают липкие стишки. Тянут колючую проволоку верлибра. Аляповато склеивают грубо нарезанные телеграммки. Повести. Рассказы. Графоманное фонтанирование. Улей помешанных пчел. Так легко вляпаться. Стоит что-нибудь написать, и ты такой же чумной. Ох! Какая дикая была мысль! Написать роман. И ведь не один день ходил, дрожал. Слава Б., что не. А если б? Мой вымышленный герой вырос бы именно в такого болвана, каким и стал этот, настоящий. Или: он полагает себя настоящим. Судя по всему, ни эстонский, ни английский он так и не выучил. И не надо. Таким не надо. Единственная извилина заменена на провод. Мгновенные директивы. Всем исходить пеной при слове Тангейзер. Неважно, что это. Главное – шипеть, лаять, ссать кипятком. Чудище стозевно и лаяй. Английский? Ни в коем случае. Даже если говорил три слова, забыть! Идеальный русский – тот, кто говорит только по-русски. В собственном невежестве, как в презервативе. Тогда еще был Ельцин, и мой Кабанов в те годы был другим. Все было так смешно, так невинно. За несколько минут я придумал роман. В тот день по Таллину бегали брички. Теплый. Бархатный день. Мне попадались кучки лошадиного дерьма. Девушки с букетами сирени. Тополиный пух по краям луж. На Ратушной площади был какой-то концерт. Я ходил и напевал Время колокольчиков. Отлично помню. Гремел оркестр, а я напеваю свое. Я был худой, бледный, длинноволосый и злой. Я всегда был против. Я представил, как Кабанов вляпался, поскользнулся, упал. Весь в дерьме. В лошадином. Я шел и смеялся. Не мог сдержать смех. Люди смотрели. Было плевать. И что там еще? У Кабанова были какие-то неприятности. Я ему придумал столько всего. Как Кафка издевался над землемером, я потешался над моим Кабановым. Что-то там было с любовницей и секретаршей. Какой-то наезд. Уверен, что вспомню все. Если напрячься. Ах да. Гостиничный бизнес для животных. Мой Кабанов занимался этим. Гостиницы, в которых держал должников, которых привозили бандиты. Шлюх тоже. Он за ними присматривал. Как за питомцами. Гостиница для животных. В подвалах должники, пытки, кровь, пытки, сорокинщина. В подвалах подсознания. Еще до Жижека. Впрочем, невелика находка. Только Жижек на этом прославился, а я. Мы знаем, где я. В подвале собственной личины. Сам себе Кабанов, тюремщик и тварь дрожащая. Кабанов запятая директор гостиницы для животных. Было бы смешно если б этот стал. Ха! В гостинице кошечки, собачки. А в подвалах кровь льется. Все шито-крыто. Никогда не. Неужели она с такой попкой с таким ртом у афроамериканца пичужку? Как Лимонов? Ох, хотя бы одним глазком! Такие губки. Неужели правда? А что есть правда? Какая разница! Есть несчетное количество болванок на бесконечных лентах конвейеров на несчетном количестве заводов и фабрик, так неужели у всех этих болванок есть Одна-Единственная Подлинная Матрица? Как бронзовая банка супа Кэмпбелл? Как мертвый голубь Андерсона? И кто там главный? Верховный министр Канцелярии Правды, Всемирной Палаты Мер и Весов? Адам-Кадмон? Анубис? Ра? Взвесим-ка ваше сердце, господин Кабанов. Ну-ка, ну-ка. Так, так, так. Три грамма подлости, четыре низости, все остальное алчность, похоть и трусость. Как?! Что, не ждали? Вот так. А как же мое человеческое достоинство? Мой патриотизм! Я же – русский! Говорю на великом русском языке! Ну, сами смотрите на шкалу Достоинство. Увы. Ни одной тысячной грамма. Стрелка не шелохнулась. Следовательно, пусто! Пустота вместо достоинства. А пустота, она, знаете ли, что русская, что китайская… И что теперь? Ex nihilo nihil fit. Но для вас сделаем исключение. Милости просим в нашу Адскую Звероферму! Хрю-хрю. Не печальтесь и не царапайте паркет копытцами! Успокойтесь, все будет хорошо. У нас прекрасные загробные трюфели. Хрю. Да, и желуди. Хрю. Ну, вот так. То-то. Хрю. И всегда тепло. Не скучайте, Харон вас будет навещать и чесать шерстку. У нас тут как на Канарах. Холодно не бывает! Мы уверены, вам понравится. Быстро освоитесь. Обратно проситься не станете.

* * *

Не представляю, как люди могут жить без секретов. Некоторые их боятся. Требуют, чтоб все было «прозрачно». Эта прозрачность, которая с экрана шагнула и в мою жизнь, меня угнетает, иссушает. Я не могу без тайн, как объем без тени. Я должен что-нибудь скрывать, непременное условие моего бытия. Не могу вести блог, от слова «колумнист» меня выворачивает, не умею ни брать, ни давать интервью. Я давно отказался от мнения, потому что эта вредная привычка – порождать мнения – вычерпывает из меня глубину. Скандинавия тем и нравится мне, тут никто не покушается на твою скрытность. Одна из причин, почему я в Швеции. Я тут гость, перелетная птица, силы человеческого тяготения надо мной не властны. Жить как придется – ни перед кем не отчитываться. Это снимает ограничения. Я теперь себе многое позволяю: книги, которые прежде в руки-то не взял бы, бессмысленные финские хорроры, забытую музыку… Gong, например, давно не слушал, а тут – винил! У Эдвина с отцом огромная коллекция. Как-то в Таллине он сказал: «Если слушать в день по пластинке, то понадобится десять лет, чтобы все прослушать», – сказал и улыбается своей детской улыбкой. Я думал, пошутил. Приезжаю, он в порту меня ждет сонный, зевая ведет к отцу, там на столе ужин (а час ночи!), свечи горят, две бутылки вина открыты, Breakfast in America играет, я это сразу отмечаю, его старик поднимает бокал: «О! Узнаю знатока!» – и обводит рукой стены. Они были все заставлены пластами и книгами, книгами и пластами. Старик повторил фразу про десять лет в день по пластинке, и тогда я понял, что это была не шутка, и даже не преувеличение, у них в коллекции ровно 3653 пластинки (с учетом на три високосных года). Это помимо дисков и нескольких до отказа забитых выносных жестких дисков. А про пленки и фотографии я не говорю… Знаешь, я почему-то все время думаю про то, что некоторые (в том числе я), глубоко и религиозно переживая страх перед вероятной атомной войной, копали себе бункеры, запасались едой, у многих был погреб (хотя бы в воображении), я в детстве часто фантазировал, как бы я выживал, случись атомная война, и вот думаю, что Эдвин с отцом тоже запаслись, только на случай какой-то другой войны, информационной, что ли.

Вся эта коллекция в доме отца Эдвина – в трех минутах ходьбы от нас, моя комната на мансарде, тут так светло, легко – это не темный чердак, а настоящая светлица – почти во всю длину крыши сделаны продолговатые окошки, как бойницы, из них я вижу море и собор, и – ни одной пластинки! Даже проигрывателя нет. Он сказал, что они с отцом договорились больше не приобретать, чтобы число пластинок оставалось сакральным. Слушают только у отца. С грустью рассказали о том, что пытались предпринять десятилетнее прослушивание (пластинка в день) и каждый раз не получалось – кто-нибудь из них либо уезжал, либо не мог прийти… Самое большее, что им удалось, это прослушать двести семьдесят три пластинки кряду – то есть двести семьдесят три дня они встречались каждый день, чтобы прослушать какую-нибудь пластинку.

Вчера опять охотился на ту картину. Вот, фотографию сделал, но очень мутная, через стекло фотографировал. Так и не дождался, что откроют окно, несмотря на отличную погоду – деньки волшебные! Не знаю, разберешь ты тут что-то или нет. Мне эта картина напоминает тот колоссальный горельеф, который я видел в одном из венецианских соборов: восемь грандиозных мавров, одетых в белые мраморные одежды, несут на своих плечах слепленный из человеческих костей, горестей, печалей, алчности и похоти трон, на котором восседает веселящийся в кокаиновом припадке скелет. Самыми прекрасными были глаза мавров, белоснежные, с черными крапинками зрачков, они слегка косили; один глаз каждого мавра смотрел в сторону алтаря, другой же, неизменно отвлекаясь и будто помогая плечам, выглядывал из-под извилистой брови, пытаясь глядеть вверх, где торжествовала смерть; натугой вывернутые шеи мавров были испещрены венами; белые одежды местами порвались, сквозь дыры чернели смолистые тела; на коленях желтоватого скелета лежала распахнутая книга; это была книга судеб; глядя на меня пустыми глазницами, скелет хохотал. Не знаю, сколько часов я просидел в том храме, подходил и смотрел горельеф, отходил посидеть на скамье, оглядывал людей, пытаясь угадать, кто прихожанин, а кто турист, а потом опять подходил. Мне даже нехорошо стало, когда на улицу вышел: меня посетило отчаяние, словно все вокруг сделано из картона. Жаль, фотоаппарата не было. А искать тот собор в сети не хочется – я испытываю по отношению к интернету дикое отторжение, для меня погуглить что-нибудь равносильно осквернению. Уж лучше так, в памяти просматривать буду.

Фотографию картины сделал; теперь хочу выследить сумасшедшего учителя – хозяина картины. Эдвин сказал, что он настоящий чокнутый. Я ему фотографию картины показал, и он сразу замахал руками, говорит: чокнутый тип, невозможный человек, десять раз с уроков убегал, хлопал дверью кабинета и с криками «Ухожу! Ухожу навсегда! Мне это все не надо!» убегал из школы. Очень хочу подкараулить и сфотографировать (не уеду без его фотографии).

У нашего марокканца есть теплица, в которой он круглый год выращивает пейот, Banisteriopsis caapi, кактусы Сан-Педро, сальвию и разновидности Morning glory. Над теплицей есть пристройка, совершенно стеклянная комнатка, в которой почти ничего нет, кроме старых хрустящих циновок на полу, керосиновой лампы и нескольких пончо на крючках; ничего больше и не нужно, так как это комнатка для путешествий и медитаций. Марокканец – опытный практик с многолетним стажем. Его зовут Седрик, его отец перебрался в Швецию в начале семидесятых, женился на шведке, тогда он и родился; его отец играл и играет в блюз-бэнде, мать увлекается Нью Эйджем, оба смолят марихуану, само собой; с раннего детства, насколько Седрик помнит, они много переезжали из одной хиппанской деревушки в другую, никак не удавалось прижиться, всегда случались какие-нибудь скандалы, а теперь его родители поселились в общежитии Дундербакена и вполне там счастливы, а он решил во что бы то ни стало жить отдельно тут. Мы с ним долго говорили о lucid dreaming, Стивене Лаберже, Кийте Херне, и, наконец, Седрик предложил нам с Эдвином провести небольшую митоту. Улеглись на циновки, укрылись пончо, он выдал нам листья сальвии, сказал зажать в зубах и ждать, чтоб сок медленно наполнял рот и гортань. На всякий случай рядом с нами он поставил посудины. Объяснил тем, что сок сальвии очень противный. У меня почти сразу свело рот, минут через пять я перестал чувствовать гортань, будто мне сделали заморозку. Скоро в груди у меня началось «холодное горение», а затем в солнечном сплетении пробился ледяной горный родничок. Я знал, что Седрик наблюдает за нами и перевернет нас набок, если начнет рвать. Дальше все произошло очень быстро. Мне показалось, что в комнату кто-то вошел. Я встал, в комнате никого не было, ни Эдвина, ни Седрика, и это меня ничуть не удивило. Я как-то объяснил это себе, меня заинтересовали окна теплицы, они были застеклены зеркалами без отражений, я распахнул одно, чтобы вдохнуть свежего ночного воздуха, и ты не поверишь: стекло выпало из рамы и полетело вниз… оно летело так долго, что, когда оно разбилось, мне показалось, будто прошло несколько лет; разбилось оно великолепно, звук был похож на фейерверк… я тут же вспомнил песню Die Explosion im Festspielhaus… и она зазвучала во мне – не в голове, а вокруг и внутри меня, я был в песне, будто песня была какой-то сферой… а потом разбилась сама ночь, распалась на миллиарды громких осколков, и каждый осколок, как алмазное зерно, мгновенно пустил корни, ветви, пророс и расцвел отдельным миром, и в каждом из этих миров стояла ночь, полная звезд и в бесконечность струящихся световых потоков, был я, выглядывающий из теплицы с листьями сальвии в сжатых зубах, в голове моей летел и проворачивался зеркальный параллелепипед, летел, проворачивался, но не разбивался, и все это длилось бесконечно. Я так много успел увидеть и вспомнить там, точно я действительно существовал и мыслил независимо в каждом кусочке разбившегося стекла! Это было невероятно и невообразимо, и эта песня звучала и не кончалась. Я потом несколько дней ее слушал, напевал, бродя по острову, и островок этот мне казался бесконечным лабиринтом: новые лица, за каждым поворотом всегда новые лица… Несколько дней мне казалось, что я находился в центре вселенной, в самой завязи нашей планеты. Подумать только, ну что такое остров? Обыкновенный камень, мимо которого каждый день плывут корабли, летят самолеты – натовские истребители, пассажирские лайнеры. Этот остров – как сито: сквозь него текут нескончаемые потоки туристов. У нас под окном каждый день, каждый час одна и та же сцена: идут люди, достают фотоаппараты или мобильные телефоны, останавливаются перед собором, щелкают, стоят, смотрят, выстраиваются, позируют, фотографируют друг друга. Уходят… За ними другие… Недавно проходил какой-то конгресс, на который Ильвес приезжал. В тот день мы с Эдвином пили вино на побережье, сидя на скамейке, по променаду мимо прошел какой-то известный российский политик (имени не помню, знаю, что оппозиционер), был он в окружении дебелой свиты, все в модных европейских пальто и щеголеватых кашне, самодовольные, важные, шагали с такой значимостью, будто по карте мира, а не по асфальту. А там дальше были бомжи на лужайках, они всегда за крепостной стеной тусуются, пьют вино из пакетов, слушают на кассетной мыльнице Чака Берри, их смех и речь уже неотличимы от карканья и лая, самих их тоже трудно разглядеть среди травы, кустов и камней. Группа политиков чинно прошествовала мимо, окинули нас брезгливыми взглядами и пошли… Пусть идут! Пусть всегда проходят мимо! Пусть так и будет! Весь мир с удовольствием катится к черту, так почему я должен его хватать за масленые бока? Пусть себе катится! Мы тут сидим, вино пьем и пишем. Вот Эдвину, например, незачем беспокоиться, напечатают его или нет, потому что напечатают. Об этом он и не думает. Он думает о другом. У него другая дилемма: соответствует ли написанное тому, что он изначально хотел написать? Вдумайся! Это может показаться праздной мыслью, но разве не это должно беспокоить прежде всего? Он постоянно говорит о том, что пишет только то, что хочет, и так, как ему вздумается, но добавляет: «Перечитываю написанное с опаской. Пытаюсь понять: остался я себе верен или нет? В любой момент можно увлечься и написать не то». Абсолютно беззаботное существо! Взять хотя бы его роман, который он сейчас пишет. Это роман о местном популярном юродивом. Эдвин мне его на улице как-то показывал. Обычный островитянин. Ничего странного, на первый взгляд, в нем нет (уж не Митасов точно!). Он собирал велосипеды у себя во дворе, пока не устроил свалку, на него пожаловались, заставили вывезти, с тех пор он приобретенные велосипеды «прячет» повсюду – прикрепляет к столбам и скамейкам, – куда ни пойдешь, нет-нет да наткнешься. У Эдвина на стене карта острова, где флажками помечено каждое место с велосипедом юродивого. Все его велики помечены выбитой на пластине надписью: «Peer Gynt egen» (собственность Пера Гюнта, у него интернетмем такой: велосипед и образ сказочного Пера Гюнта, и псевдоним тоже «Пер Гюнт, велосипедист», почти как наш Мужилин: «охранник, журналист, ведущий радиопередач, специалист по организованному спасению людей»). Книгу Эдвина будут читать, будут ею делиться – а что бы я ни написал, никто читать не будет, хотя бы потому что – плевать на меня! Просто чтобы плюнуть! Вытереть об меня ноги. А те, кто прочитает, будут говорить, что пишу не о том. Люди то и дело стараются надеть мне наручники. Вся история человечества – борьба за свободу и против нее. Лучше для всех и всюду оставаться чужим, чем со свитой по карте мира шествовать. Украдкой тут буду фотографировать велосипеды Пера Гюнта да писанину в тетрадки записывать. Тут я свободен. Последние несколько дней жена зовет домой, так я по магазинам хожу, подарки для ребенка выбираю – в этом есть смысл. В игрушках пятилетнего малыша смысла в миллион раз больше, чем во всей взрослой жизни!

Прошлым летом мы ездили в Болгарию, и я там ночью пошел гулять – каждый вечер жена меня просила выйти пройтись, чтобы она могла уложить малыша – пока я был в комнате, он не укладывался, все ко мне лез; и вот как-то раз я пошел гулять к самому морю, а было уже темно – хоть глаз выколи, и забрел я в палатку на берегу, большой тент, в котором днем бар, а по вечерам он пустой, только стойка и стулья. Сел я там на один из стульев, сидел в полной темноте, слушал, как шумит море и ветер в тент бьется. Заслушался. Чуть не задремал. Собрался уходить, глянул вверх и сквозь небольшую дырку в крыше увидел звездочку, она слабо дрожала, то появляясь, то исчезая – видимо, неслись облака. Глядя на нее, я внезапно понял страшную вещь: от самоубийства меня удерживает только малыш, только он, как эта маленькая звездочка, и светит мне в темноте жизни. Меня охватил страх. Потому что я понял, что я в отчаянии и сам это отчаяние скрывал от себя, не замечал. Мне стало душно, хотя было свежо. Сдавило горло. Я задыхался изнутри. Мыслями. Знаю, что я очень эгоистичен, – всегда знал, но до той ночи в шатре не представлял, что настолько эгоистичен, что ответственность за собственное существование переложил на моего трехлетнего сына! Тогда я и подумал, что надо как-нибудь отдалиться, уехать, потому что нельзя находиться рядом с маленьким ребенком с такими мыслями – дети же все чувствуют.

Когда я об этом рассказал Косте, он сказал, что я не суицидал; он знает самоубийц, я, по его мнению, к ним не отношусь. Сам не заметил, как в процессе переписки рассказал об этом Эдвину, и он предложил мне пожить у него. Так я и оказался здесь.

Слушай, моя взвинченность, возможно, связана с этой конференцией в Гетеборге, я был там на семинаре, читал свое, но не это главное – я для себя открыл там современного датского художника Петера Мартенсена, кажется, он выявил именно то, что я угадывал в людях, но так и не смог описать. По пути в Гетеборг отчего-то вспомнился тот день, когда в Таллин приезжал Папа Римский Иоанн Павел Второй. Помнишь? Было уже тепло, утром пробежал дождь, а потом вышло солнце. В городе ажиотаж. Такое событие. Вдоль всего Нарвского шоссе стояли люди. Ждали… Мы вышли из института. Я увидел толпы и в замешательстве спросил: «В чем дело?» – «Папу Римского ждут», – ответил ты с брезгливостью. Мы закурили и пошли. Вдоль шоссе стояли строительные блоки – чинили бордюр, к приезду Папы не успели закончить, протянули полосатые ленточки, поставили дорожные столбики, зачем-то вился зеленый шланг… Помнишь? И люди… Сколько людей! Почему? У нас же почти нет верующих. The Pope came to Tallinn! В стеклянной коробке, похожий на марионетку. Ему махали флажками, радовались, точно поп-звезде какой-нибудь. Когда мы с трудом пробивались сквозь толпу вдоль стены бывшего РЭТа, я неожиданно для себя спросил: «Как думаешь, что будет с нами через двадцать лет?» (Приходилось кричать; кругом был гвалт.) «Ничего, – безразлично пожал ты плечами, – то же самое: пытка под названием жизнь». В те же дни Мартенсен писал свои «Мультипликации», «Клонов» и проч. С тех пор прошло двадцать лет – фьють! Семь дохлых мух на окне, и тех не осталось. Наверное, поэтому я в Швеции (ночевали у знакомых: он, кстати, католик, а его жена – анархистка). Не потому, что хочу изменить мир – мне это давно ясно, – я бегу от судьбы, как кукла из кукольного балаганчика, в котором она обязана играть одни и те же фарсы. Не хочу сдаваться. Не хочу видеть намозолившие глаз лица, проглатывать легко читаемое содержание взглядов. Делать таким же себя: доступным, читабельным. Одним словом, несвобода, которую я бы написал с большой буквы, только она росла бы не вверх, возвышаясь над прочими буквами, а наоборот – врастала бы в строку, уходя вниз. Тяжело двигаться по кругу. Один и тот же ритм. Раз, два, три… Раз, два, три… Хочу ехать вперед, только вперед, тогда как-то забываешь, что все мы заводные. В пути тоже очень часто все кажется бессмысленным. В таких случаях делаю вид, будто я и мир куда-то движемся, будто река несет, и есть у реки назначение (у судьбы моей – destination).

На конференции я себя чувствовал довольно неуютно. Все время цитировали каких-то философов, я даже решил записывать, чтобы спросить тебя, не слыхал о таких: Northrop Frye, Frederic Jameson, Gadamer – немногие, кого успел записать. Один пожилой норвежский философ (я бы сказал, он походил на безумного изобретателя, которого насильно вынули из лаборатории, откуда он не вылезал лет тридцать, такой он был потертый и в себя углубленный), ссылаясь на выше перечисленные имена и многих других, кого не успел записать, на простеньком английском рассуждал, ни на кого не глядя (казалось, что говорил с самим собой), о том, что в большинстве случаев люди ничего не познают, а всего-то манипулируют знаками, не вдаваясь в подлинное значение слов и понятий, не говоря о самом означаемом, что ведет к бесчисленным девиациям интерпретаций, уводящих человеческое сознание от самого познания, которое не что иное, как процесс: познать и знать окончательно, как утверждает этот норвежец, нельзя, можно только стремиться осуществлять процесс, который окончательным быть не может, то есть нет незыблемых истин и каких-либо знаний, которые можно было бы передавать, о которых можно было бы писать, можно только развить в себе волю постигать. Все написанное – будь то философия или литература – необходимо для настройки ума. Выступил американский культуролог, который – что примечательно – лет тридцать живет на маленьком скандинавском острове (название выскочило из головы), он говорил об апокалиптических тенденциях социального сознания, которые все чаще находят выражение в массовом и высоком искусстве – кинематографе, живописи, литературе, что, по его мнению, говорит о смерти государства в подсознании людей (апокалипсис не как конец света, а конец государства как системы), так как в большинстве им рассмотренных примеров одерживает победу индивидуум или маленькая община, а государство исчезает. Больше всех меня смутил выступавший вчера шведский журналист, который немного знает русский – достаточно, чтобы понимать людей и писать свои статьи; он много говорил о спирали Вико и Юнге в связи с нынешней ситуацией в РФ, он туда ездил для общения с молодыми российскими активистами. За полгода там перебрал всех: от «Наших» до какой-то «Сети». Был в штаб-квартире, где работает цех молодых поэтов-писателей, они кропотливо пишут большой эпос, создают новую культуру, новое время, в котором, как они говорят, Путин – отец народов, отец наций. Неужели такое возможно? В наши дни?! Самым неприятным оказалось то, что ко мне обращались с этим вопросом, просили прокомментировать, а я был поражен больше них и не знал, что ответить.

* * *

Не понимаю, чему ты удивляешься. Разве в советское время было не то же самое? Обыкновенный тоталитаризм – его искоренить так же трудно, как борщевик. У нас на даче каждый сезон начинался одинаково, мать вопила: «Только не подходите к борщевику! Только не трогайте руками!» – Символ моего детства, любимое растение Сталина, говорят, по его приказу борщевик сажали по всему СССР, как кукурузу при Хрущеве, – и для меня он символ русского фашизма. Как увижу борщевик, так и слышу внутренним слухом вопль матери: «Оте-ец! Оте-ец!»

Боялась борщевика больше змей. Все время пилила отца: сходи покоси. Он ленился, не хотел ничего делать, сидит винцо дует, а она истошно: «Да сколько можно! Иди коси!»

Если б ты мог видеть его лицо, как он брал косу, как шел, как яростно косил; разозлившись, не мог остановиться, вымещал на бурьяне, лопухах и репье – косил, рыхлил землю, выжигал.

Каждый год, когда ехали в первый раз на дачу, мать скрипела: «Как думаешь, он опять вырос? А вдруг нету? Представь, приезжаем, а его нету…»

Как бы не так! Приезжаем, а он там, стоит, высокий, сильный – растений двадцать-тридцать, вдоль дороги, в огороде, везде.

Так и фашизм – неискореним.

Я – пессимист, не верю в перемену погоды; ни санкциями, ни культурным слиянием с Западом ничего не изменить, какие-либо перевороты ничего не улучшат, при любом позитивном изменении политической элиты РФ все эти уличные фашисты останутся. Многомиллионная армия фанатиков из подворотен, гитлеры песчаных карьеров, Сталины с улиц побитых фонарей, люди с развращенной супремасизмом психикой, надутые идеями имперского масштаба; вкусив этот наркотик, они от него ни за что не откажутся – будут искать нового Сталина, чтобы отлить из бронзы бюст, будут искать таджика или девку, чтобы забить нагайкой до смерти, – к сожалению, этот «русский мир» и на нас бросает свою гнилостную тень, и на наших детей… на многие годы вперед.

Если тебе так нравится в Швеции, то зачем искать повод не возвращаться? Не возвращайся, пока нравится. Или тебя твой друг Эдвин уже выставить собирается? Ищи работу, хату, вывози семью, живите! А вообще, это противоречие какое-то: держишься за серый паспорт, но при этом хочешь остаться в Швеции. Впрочем, ты весь состоишь из одних противоречий; кажется, что ты их умышленно выискиваешь, чтобы уравновеситься.

Вот и связь звезды, которую ты увидел в палатке, с ребенком и самоубийством, очень лермонтовская и могла быть игрой твоего сонного воображения. Считай, что это просто поэзия, которую ты, как обычно, воспринял буквально. Ты меня извини, но вся эта история и твои рассуждения мне кажутся предлогом, чтобы, как ты говоришь, отдалиться.

Я бы тоже хотел, не поверишь, так хотел бы отдалиться. Впервые в жизни хочу уехать куда-нибудь на месяц или впасть в кому. У меня сейчас самый дурдом начинается. Дело в том, что мой отец умер, похороны во вторник, со всех концов съедутся родственники, потому что мать и сестра разослали открытки. Долго выбирали. Не прощу себе, что позволил им втянуть меня в эту комедию. Нас можно было снимать вживую прямо в офисе похоронного бюро, без дублей, с листа – диалог матери с сестрой: сестра предлагала взять открытки с венком и траурной ленточкой, мать хотела выяснить, нет ли у них открытки с цифрой 92, работник обещал, что для нас все сделают в считаные дни, но матери показалось дороговато и – «долго ждать»… Все и так затянулось до невозможности. Она перебирала варианты с большими и малыми букетами, алые розы, белые розы – это был настоящий Зайдль. Я не выдержал, ушел. Они сошлись на открытках с видами Таллина, представляешь! И это только начало. Похороны, поминки, сорок дней… Мать в предвкушении, как старая актриса, которой перед смертью дали большую роль, роль жизни: похоронить отца. Разослали открытки – я сам отправлял; чуть ли не через день стали приходить ответы, зазвонили телефоны, мне в ящик посыпались мейлы (она уговорила меня дать мой электронный адрес, не прощу). Многие пишут, что приехать не могут, многостраничные извинения, соболезнования, переживания, воспоминания. Если б они знали, какое это облегчение! Чем меньше их будет, тем легче перенести этот спектакль. Объявилась дочь старшей сестры отца, она от руки накатала письмо с километр, живет в Англии, безумно жалеет, что не может приехать, меня убил ее каллиграфический почерк – ни единой помарки, каждая буковка выведена твердой рукой, безупречный наклон, точно машинка строчила, ни одной ошибки, все запятые на месте, пишет, что давно мечтает нас посетить, но нет ни денег, ни времени, ни здоровья. Кажется, здравомыслящая. Я на минуту заинтересовался: какая она? Захотелось на нее посмотреть, но вовремя отогнал эти глупости. И так предстоит всем ответы слать. Буду предельно сухо писать, чтоб ни с кем не завязалась переписка. Только не пиши, мол, соболезную и т.д. Я просто сообщаю факт. Никаких эмоций. Одни хлопоты. Например, смерть Девотченко меня куда больше омрачила: он был такой непримиримый, во время Болотной всех убеждал не уходить, стоять до конца. Уверен, убили суки.

* * *

Трусы, долбаные трусы! Все эстонцы – трусы! Мне противно на вас смотреть! Что вы за фуфло! Темнота и тишина. Меня с ума сводит эта тишина. Эта темень. Гаражи, дома, пруд. Как-то вдруг все навалилось. Вроде все как всегда. Снимаешь трубку, чуть ли не в сотый раз она говорит: папа умер, – и ты понимаешь, на этот раз – точно умер. Как я смог понять, что она не прикидывается? Как я понял, что он и правда умер? И сразу столько дел, столько всяких дел. Ночевать у нее. Через ночь. Хорошо, сестрица согласилась. А куда деваться, все равно спит одна. Надоело петлять по этим улицам. Если б мать переехала. Все стены пропитались страхами. Низостью. От Рийгикогу до подвалов. Все одинаково убого. Мелочно. Подло. Мне тошно! Двадцать два года я гордился Независимостью, которая и меня делала независимым, а теперь, когда, поджав свои поганые хвосты, вы заскулили, как безродные, на зимний двор выставленные натовскими хозяевами псы, мне стыдно с вами дышать одним воздухом! Если б вы знали, какой стыд меня пробирает, когда я читаю в новостях об очередном заявлении Ильвеса! О том, что он якобы не был параноиком, о том, что он столкнулся с евролицемерием и не верит, что Эстонию поддержат НАТО и Еуроюнион, тьфу! Я все эти двадцать два года ждал от вас профессиональной армии, а не поголовного призыва в скотный двор. Теперь у вас нет ни армии, ни патриотов, потому что вы – стая трусливых щенков! Поставьте на границе телефонную будку с автоответчиком: МИ СТАЕМСА! МИ КАПИТУЛИРУЕМ! СВОБОТА ЕСТЬ КАПУТ! И стоны из порнухи ох ох ах иссанд юуууумал ох аааааа! Спите спокойно. Когда надо, за вами придут. За каждым приходят рано или поздно. Не так ли? Но пока не пришли, будьте спокойны, будьте свободны, хотя бы один день в жизни вы можете жить без страха или нет? Возможно, я не только последний герой, я еще и последний патриот в этой стране. Не смешно. Это уже не смешно. Мои руки обрывает жрачка для чокнутой матери. Они там с сестрой планируют похороны. Мать ляпнула:

– А может, открытки разослать?

Сестра удивилась:

– Какие?

– Пригласительные.

Совсем чокнулась. Пригласительные открытки на похороны.

– Похоронки? – сардонически ухмыльнулся я. – Кому?

Они посмотрели на меня одинаковым взглядом и стали перебирать имена. Раскрыли старые тетради: адреса, телефонные номера. Кухня сделалась похожей на штаб. Они вознамерились вытянуть всех родственников. Улучили момент оказаться в центре внимания. Им нужна публика. Чем больше, тем лучше. Оказывается, втайне от всех сестра вела активные поиски сестер отца. Со своей стороны мать могла собрать пять подруг и семь родственниц. Одни женщины. Все благополучно пережили своих мужей. Включая замшелую мышь, канадскую тетушку, которая была три раза замужем. Но она точно не приедет. Слишком старая…

– Тогда не увидите меня на похоронах.

Взял список продуктов с телефонной тумбочки и в двери.

– Павлик, пакеты, возьми пакеты!

Черт, аж зубами скрипнул – эта идиотическая привычка изнашивать до дыр пакеты меня сводит с ума. Сказал, что куплю пакеты на кассе, и ушел, дверью хлопнув.

Невозможно. Его вот только вчера увезли, а она – похоронки, пакеты. Прихожу – он лежит и смотрит перед собой. Как всегда. Обычная поза. Рот открыт. Глаза тоже. Мать стоит рядом, руками разводит, и как невменяемая, приговаривает:

– Ну вот, видишь как… Вот и он… Вот лежит, не шевелится, не дышит… Ну, все, наверное…

Она хотела, чтобы я сам убедился. Я просто вызвал скорую. Просто позвонил и попросил приехать: у нас человек умер. Так и сказал. Она даже этого не смогла сделать. Не глаза закрыть. Это я понимаю. Сам не смог. Пусть приедут и закроют. Но вызвать, набрать скорую – 112. Неужели никак? Столько раз вызывала, чуть подскочило давление: скорую! А в этот раз никак. Нужен я. Пятнадцать минут, что они ехали, она беспрестанно театралила. Всплескивала руками. Перебирала весь день. Все как всегда. Ел с ложечки суп куриный. Обычный. Пил сок с бутылочки. Поменяла памперс. Собирались мыться. Передумал. Как она поняла, что он передумал? Не представляю. Обтерли, и ладно. Господи, почему было не сдать его в дом ухода? Теперь-то. Зачем это все устраивать? И себе, и нам. А ему все равно. Лежит себе. То же, что и раньше, только понимаю – все, ушел. Два месяца ничего, ровным счетом ничегошеньки не соображал. Последний проблеск был в начале года. Он приподнялся и сказал:

– А вы разве их не видите? Они все тут.

Там у него были какие-то глюки. Опять бесенята. Как тогда, в дни перехода на евро. Тогда он с ними даже беседы отвлеченные вел. Как-то он спросил меня:

– Ты, наверное, думаешь, что я сошел с ума?

– Да почему же наверное, – ответил я, – для меня это совершенно очевидная вещь.

– Очень хорошо, что ты это понимаешь, – сказал он, странно улыбаясь, отвернулся и, точно получил от меня индульгенцию на безумие, противно захихикал. Я подумал было, что это плач, наклонился проверить: нет, он хихикал.

А потом я наткнулся на них ко всему прочему. Как же мне не везет! И зачем я поплелся в Рими? Черт попутал. Ей понадобился хлеб. Хлеб и все остальное.

– Заодно уж, – сказала она.

Уснуть чокнутая не может, если в доме хлеба нет. Да, мама, мир медным тазом накроется, если хлеба в доме нет. В этот раз думал, ну никак. Не будет их. Не встречу. В такой поздний час. Час закрытия. Кстати, неплохо звучит. Час закрытия. Был уверен. И как назло. Опять: она, коляска и логистик. Только без Глеба, что нас не убивает. Видимо, в этом логика незримых сущностей. Интересно, видели они меня или нет. Плелись к машине. Зачем я через парковку поперся? В следующий раз в Призму. Неужели моей жизни нету лучшего применения, чем война со скотами и свихнувшейся женщиной? И сумасшедшие родители в довесок. Картежный шулер брат и поехавшая путинистка-сестра. И все эти уроды с георгиевскими ленточками. Колорадос. Ватники. Националисты всех мастей и с той и с другой стороны! Хожу, как по минному полю. Если бы можно было их как-то не замечать! Избегать… Или нет? Судьба? Если б меня вскрыли, этот город содрогнулся бы от боли. Небо исполосовали бы молнии моей ненависти. По улицам понесся бы шквал моего негодования. Где-то я семнадцатилетний, мальчик тех ветреных дней, когда ломались стены и менялась во мне кровь от дешевого молдавского портвейна, от концертов, книг, кино и предвкушения вожделенной свободы. Свобода наступила, но мир не переменился. И я тоже. Все кажется не таким, как должно было быть. Обманутые ожидания. Химера нас опять обвела вокруг пальца. Может быть, если б я в наушниках, как у тебя, Аэлита, – больших, мохнатых – слушал The Sound, я бы не шел сейчас с этими пакетами, я бы не увидел их на парковке, потому что не услышал бы телефонного звонка. Так и выходит, что я сам во всем виноват. Если размотать клубок, получится, что в убогости моей жизни виноват только я: я позволил идиотам превратить мою жизнь в ад. Услышал звонок, ответил. Мог не ответить, но ответил. Мог отказаться, но не отказался. Да что у них, супермаркетов под домом нет? Первый раз это началось в ту безумную эпопею с обменом крон на евро. Вот когда я понял, что мать с катушек съехала бесповоротно. Все из-за нее. Она всех нас съела. Изобретала такие фразы, от которых кровь закипала.

– Пашенька, не хочешь посмотреть, где у нас теперь лежат пити-мити?

Ну, не безумие? Пити-мити.

– На всякий случай, чтоб знал, если что случится с нами, та самая красная сумка у нас теперь не в шкафу, а в серванте.

Пусть она семь лет в Свердловской области, мне по барабану. Хоть семь лет строго режима! Это ничего не меняет. Так ебать мозг. Мама, это уже ни в какие ворота. Час закрытия. Это было в час закрытия, когда я окончательно устал бегать, устал от ее конспирации. Потому что она иначе не может. Дать сразу все деньги не могла. Она выдавала мне деньги частями. 10 тыщ крон на заход. И очень боялась. Рукой манит и шепчет:

– Дверь в прихожей прикрой.

– Мама, образумься. Это не входная дверь, входная закрыта.

Она шла в свою комнату, шуршала пакетами, бубнила:

– Молнию заело, стало молнию заедать.

Эту молнию на «красной сумке» стало заедать еще в те годы, когда мы переходили на кроны. Я как услышал эти слова молнию стало заедать, так сразу и вспомнил, как рубли менял на кроны. Как вспомнил, так и голова от гнева налилась, аж в висках застучало. Неужели ничего другого в моей жизни не будет? Хождение по одним и тем же кругам. Тогда она меня гоняла, с ума сводила всеми этими предосторожностями, и теперь. Красная сумка в час закрытия. Нашептывания и инструкции.

– Возьми с собой ножичек.

Первые четыре раза по десять тысяч крон носил, плюс чуть-чуть добавлял к ним мелких денег, чтоб получалось ровно шестьсот сорок евро, а не шестьсот тридцать с мелочью. Чтоб ровно. Четыре раза, а может, пять… В последний раз так замаялся, что сказал матери:

– Не буду больше по частям носить – давай остатки!

И все, это было ровно двадцать пять тыщ крон. Да, как раз шестьдесят пять тыщ, и я поменял четыре раза по десять и один двадцать пять, а может, все-таки пять раз по десять и один двадцать пять. Наверное, так все-таки. Кажется, всего было семьдесят пять тыщ. Хорошо, в банке никаких проволочек, никакого ажиотажа. Все гладко в банке проходило. Мать ворчала:

– Иди в другой банк. Каждый раз в тот же не ходи.

– Это почему?

– Примелькаешься, выследят.

В банке спрашивали:

– Какими купюрами желаете?

– Все равно.

Везде приносили сотнями, а один раз двухсотенными большую часть. За что я евро люблю и презираю те страны, которые на евро не переходят, за то люблю, что мне было приятно, когда толстая пачка крон усыхала до дюжины хрустких сотенок. Вот за то торжество, которое я испытывал, когда видел в глазах матери изумление, и даже страх: ей казалось, будто денег, что я приносил после обмена, было мало.

– Каких-то шестьсот сорок евро! Как это? Это всё? А где остальное?

Она ожидала большего.

– Мама, это и есть. Банк обменял. Вот чеки, проверь. Все точно.

Оторопь. Пересчитывайте. Шамканье.

– Чеки, нужно проверить чеки. Очки… Где другие очки?

Руки трясутся. Рот приоткрыт. Дыхание частое. Она смотрела в чеки, сверяла суммы, бормотала:

– А может, я тебе меньше дала?

– Нет, нет, не меньше, – убеждал я ее, ликуя.

Вот за это я люблю евро! Даже та обвальная катастрофическая девальвация, которая произошла во время перехода с рублей на кроны, не вызывала в ней такого изумления. Потому что она знала и была готова к тому, что все ее чулочные рублики сейчас превратятся в жалкую горстку койдулок, ласточек, зеленых таммсаарок, красных дубов и желтушных паулей кересов. Тогда не было изумления. Было кудахтанье: опять, опять… К тому же большую часть меняла сама. А вот евро ее просто в ступор ввело. Даже когда все деньги были поменяны и сомнений в том, что обмен был честным – меня не надули, – не было и когда она собрала все пачечки вместе, при мне, чтоб я видел, был свидетелем того, как она заботливо их прячет, чтобы все-таки знал на всякий случай, где искать схрон, если случится непоправимое, – даже тогда собранные вместе пачки евро не сообщали ее бегающим пальцам ощущения умиротворяющей плотности. Их все еще было слишком мало. И были они какие-то воздушные, почти призрачные. Я это видел. Она вертела их и удивлялась. Дескать, какие они красочные, красивые, почти ненастоящие. И мало их было, мало. Недостаточно, чтобы поверить, что все те 75 тыщ крон, с ощущением которых она сжилась, и есть вот эта стопочка свежеотпечатанных евро (помню, родители купили в конце восьмидесятых на место старого дивана новый, и он всем казался меньше, хотя по параметрам в описании те же два на полтора).

О, как я торжествовал! Как я полюбил евро в тот день! Раз и навсегда. И буду предан им. В этой жизни все упирается в деньги. Поэтому важно сделать свой выбор. Определился в отношении денег – определился в жизни. Свались на меня лимона три… Что это в мировом масштабе? Пшик. А у меня бы все в жизни изменилось. Завтра тираж. В прошлый раз восемь из девяти диагональных, даже шестьдесят евро не получилось, только трешка за углы, слезы. Свались мне… ну хотя бы штук двадцать, ох! Конечно, жизнь двадцать штук коренным образом не изменят, но на какое-то время улучшат. Во всяком случае, кое-кому я смог бы пустить пыль в глаза, кое-кто задумался бы. Я бы все сделал, чтобы переиграть дело. Хоть это уже никакого значения не имеет. Просто из принципа. Явиться в новой одежде и с четырехкомнатной квартирой! Оп! Какими бы она глазами на меня смотрела? А логистик: откуда у этого сморчка деньги? Каким уязвленным он себя ощутил бы!

Приду и перечитаю апелляцию Стена Миллера. Это должно успокоить. Как пишет! Лучшие писатели юристы. Вот подлинная литература. Подлинное употребление языка. Каких-то тринадцать строк, а сколько они мне добавляют воодушевления! Как пишет! Едко и напористо. Каждое слово на своем месте. Каждая строка светится необратимостью. Все подкреплено законом. Все основательно и жестко. И самое главное – выражает несокрушимую волю. Не то что в романах. Говно! Ползет, растекается во все стороны. Приду, прочитаю. Угомонюсь. Как тогда, когда я шел с этой апелляцией в кармане и торжествовал: ха-ха, ни о какой апелляции она не знает еще, и даже представить себе не может, какого – какого! – адвоката я нанял! Не помогло, ну и хер с ним. Зато я просто так не сдался. Не дал себя унизить. Был холоден. Как скала. Твердо смотрел ей в глаза. Отвечал четко и по-эстонски. В кои веки эстонский был на моей стороне. Хоть я и презираю, когда русские чванливо кичатся своим знанием эстонского и над другими, кто его не знает, посмеиваются. Но я ни над кем в тот момент не посмеивался. Мне эстонский придавал стойкости. Если бы я его не знал, я бы и не затевал ничего. В тот момент убогонькое знание эстонского давало мне хоть какое-то иллюзорное преимущество: я чувствовал себя уверенно, а она все у своей «адвокатши ребенка» переспрашивала. Не думала, что я способен на такой шаг. Думала, воли у меня нет. Смят я. Smashed and squashed. А вот он я! В новом костюме и ботинках. В долг у матери взял, купил, чтобы произвести шокирующее впечатление, постригся, побрился, надушился – все в долг, но кому это известно? Если б у меня была зарплата штук пять, она бы получала штуку в месяц. Ох, жилось бы ей тогда! Штука евро в месяц просто так. Да только не выиграла бы она суд тогда, если б у меня такая зарплата была. Потому что у меня была бы тогда не однокомнатная квартирка, а дом в Испании. И жили бы мы там с Глебом, горя не зная. Так нет. У нее этот хрыч, менеджер по продажам. Чуть ли не начальник транспортных перевозок. Мистер Логистик. С плешью. В очках. С набитыми кулаками. Накопленной сердцем злобой. С почками, не знававшими вкуса пива. С желудком, не блевавшим с похмелья. Мистер Спортсмен. Жлоб. Представитель класса хватких, деловых, стремительно вращающих баранку, поигрывающих мускулами, смачно выбивающих из недр ноздри соплю размером с астероид. При определенных ракурсах очень похож на Оливера Гурме, когда в La Promesse тот делал такие телячьи злые глазки, узенькие и налитые кровью. Очки носит такие же.

За что мне это? Я знаю за что.

Стоял, метал молнии, нервно толкал ногой коляску. Типа вот этой вот спортивной ногой я тебе по роже! по роже!

Человек человеку.

С пружинистым нетерпением в членах. Убивать и насиловать. Таких как я, в говно втаптывать и испепелять взглядом. Кулачищами поводил в воздухе. Не кулаки, а подвесные гири.

Она ничего не сказала. Только вся побелела. Ну, я справился с собой. Отошел немного и подумал: буду решение суда обжаловать. Чего бы мне это ни стоило!

Жаль. Все напрасно. И все же. Не совсем. Бывает такое. Странное чувство. Вроде бы все было зря, все прахом пошло, но нет, тлеет в глубине души уголек, который шепчет, будто победил я.

Адвокат сказал, что квартира их четырехкомнатная с неба взялась, раньше о ней не было ни звука. Ни гугу. А тут вдруг решение суда аргументировано появлением из ниоткуда какой-то до того не значащейся в деле квартирой. Меня злоба взяла. На себя злоба. Если бы я в те дни обмена валюты и воспоследовавшей за обменом продажей дачи нажал на мать или с умом впрягся и взял кредит на штук десять евро, то у меня была бы двухкомнатная! А это лучше заверения, что, если надо, я буду спать на кухне. Смешно подумать. На кухне. Было бы смешно, если б унизительно не было. Однокомнатная есть однокомнатная. Против четырехкомнатной с такой пукалкой бессмысленно выступать. Как против танка на свинье. В нашей-то стране. Где царит феминизм да тупизм. О жизнь! С одной стороны русский нашизм-фашизм. С другой – бюрократизм. Короче, мыло и веревка.

Кое-как доплелся. В час закрытия. В час отключки. В час бессилия от всей этой валютной заморочки. Весь на нервах. В руках пакеты с фудом, в кармане пачка денег. Всего колотит после той встречи на парковке. Думаю, поскорее балласт скину и пойду. Так нет же! Не так все просто! Думал легко отделаться. Банк? Продукты? Парковка? Домой захотел. Как бы не так! Вот тебе под занавес фиеста! Омерзительный родительский спектакль: мы чувствуем себя брошенными, мы никому не нужны и так далее. Так они хотели меня оставить ночевать. Нет чтоб просто сказать: Паша, останься у нас сегодня. Без нытья и стонов. Нет, им надо куражиться, ерничать, кривляться передо мной. Это вот их эксгибиционизм такой. Они от этого кайфуют, вампиры! Я понял, что если останусь и буду все это слушать, то не уйду оттуда никогда. Возможно, утром меня не будет, не проснусь я утром. Еле вырвался. В таком ничтожном пространстве столько ненависти, лицемерия, злобы, зависти, мстительности! Что за город. И сегодня она разыграла точно такой же спектакль. Теперь без папы. Она автоматически проговорила:

– Похоронишь меня и как жить будешь? Никого у тебя нет. С сестрой вы не дружите. С женой разошлись. Сын… как у тебя с сыном отношения?

Я сказал, что сестра скоро подъедет, она уже едет, вот твои сумки, займись продуктами, готовкой, у меня все нормально, сказал и пошел. Голова гудит. Кругом чернота. Редкие чахлые фонари. Хочется идти в темноте. Чтобы никто из окна меня не увидел. Курят на балконах. Пьют. Смачно сплевывают. Из одной тени в другую. Мать и впрямь подкосило. Поплошало ей. Красные пятна, трясучка. Так боится смерти, что просто притягивает ее к себе. Если бы папа умер лет десять назад, она бы вернулась, возможно, к реальности. Подружки и так далее. Но теперь поздно. Совершенно очевидно, что теперь этот спектакль она будет доводить одна. Впрочем, последние полгода в основном она и солировала.

9

Кэт и Урса переехали в Кадриорг; Аэлита к ним ходила два раза в неделю, и это было гораздо интересней, чем просто выйти из дома, перейти дорогу и войти в идентичный блочный дом, в идентичную квартиру; прогулка по Кадриоргу улучшала настроение; отправляясь к ним в гости, Аэлита всегда придумывала новый маршрут и многое успевала увидеть по пути: женщина несла плачущего ребенка, Аэлита посмотрела ему в глаза, он замолк, она потрясла своими хвостиками и скорчила чертенка, он засмеялся, мать ребенка глянула на нее враждебно, Аэлита ей показала язык, ребенок залился смехом, женщина буркнула что-то зло и поспешила уйти; она видела женщину, сильно похожую на Кэт, но она была в платье, а Кэт платья не носит (и я тоже), Кэт ходит в длинных юбках, брюках или спортивных штанах, и под левой ключицей у незнакомки не было татуировки, какая была у Кэт: I’m not no animal in the zoo, – написанная мелко (якобы передавала почерк автора), к тому же справа налево, она обретала смысл только в зеркале (себе сделаю такую же); в те дни Аэлита часто натыкалась на Антона, он шел за ней до самого дома, в котором жили Кэт и Урса; с тех пор как она ему сказала «Мой папа круче всех твоих друзей вместе взятых», она с ним не разговаривала, ехала в автобусе, делая вид, что не замечает его, даже не снимала наушники, он стоял рядом, она выходила, он тоже, она шла быстрым шагом, громко напевая:

My skin is not a football for you…

My womb is not a football for you…

Антон следовал за ней в нескольких шагах, отставая и отставая, она садилась на скамейку, открывала планшет, читала рукопись отца, он подходил, садился рядом, так они сидели (если б отец видел, как он ходит за мной, он бы не приставал к нему с дурацкими вопросами); встретила одноклассницу: «Куда ты делась? Вся школа на ушах. Где ты? Что делаешь?» – Аэлита попросила у одноклассницы сигарету закурила и сказала: «Просто все надоело, и я решила немного побродяжничать: живу в сквоте, питаюсь с помойки, трахаюсь с кем попало и употребляю наркотики. Когда-то надо начинать жить». Если попадался экспресс, уезжала в центр, пересаживалась на трамвай, который вез ее в обратном направлении, выходила на Koidula, бродила по улочкам, фотографировала дома, дворики, прохожих, напевала:

My heart is not a football for you…

My head is not a football for you…

Садилась на автобус, сходила на остановке KUMU, поднималась по лестнице на мост, возвращалась в парк Паэ, гуляла там, смотрела на чаек и уток, потом шла обратно к мостику, переходила дорогу и спускалась по длинной лестнице, заходила в музей, делала фотографии, спускалась в кафе выпить чашку черного кофе без сахара, украдкой фотографировала посетителей (однажды официантка заметила и попросила не фотографировать); гуляла в Кадриорге, сидела на скамейке возле пруда, всегда находила новую тропинку, ни за что не шла напрямик. С тех пор как бросила школу, времени стало много, его просто некуда было девать: два-три часа в день она проводила у моря, даже добиралась до порта; самый странный маршрут вел через Марьямяги, и даже тогда у нее оставалось полно времени, она успевала почитать на скамейке из планшетника папин роман (там все гораздо интересней, чем в жизни), если погода была плохая, шла в «Таверну» на углу, возле которой находился дом, в котором теперь жили Урса и Кэт.

Это был очень старый деревянный дом (вытаращенной решеткой ворот и двумя большими черными глазницами окон напоминал череп); он заметно кренился вперед, будто стараясь выпасть из общего ряда надежных каменных построек, успешно прошедших модернизацию, и улица перед ним отступала, образуя на углу большую лужу, в которую смотрелся невысокий покосившийся столб, возле него шелестела осина, за ней молчал большой обшарпанный дом, совсем мертвый – его собирались сносить. Фонарь дрожал и гас, а потом загорался. Осина тянула к нему ветви, точно пытаясь подкрутить лампочку. Безразличная улица без оглядки бежала по наклонной перспективе вслед за трамвайными путями к Нарвскому шоссе, туда, где спешила жизнь, в которой улица с радостью растворялась.

Первый раз, когда Аэлита увидела этот старый дом, она подумала, что Кэт шутит: «Они не могут тут жить. Это розыгрыш».

Кэт привела ее через парк. Они покурили на скамейке в темноте, глядя на столб, он поморгал и погас. Кэт засмеялась. Подкралась стайка сухих листьев, змейкой свернулись у их ног. Аэлита смотрела на дом и ждала, что Кэт скажет, что это шутка, но Кэт вдруг сказала:

– Знаешь, мне там страшновато. Думаю, там есть привидение.

– Круто, – прошептала Аэлита.

Они засмеялись. Проехала машина, медленно-медленно, остановилась у столба, подумала, поехала дальше. Листья взметнулись и полетели. Аэлита смотрела им вслед. Они летели, как летучие мыши, выписывая в воздухе иероглифы.

Кэт вставила ключ в замок ржавых ворот, громко щелкнула, и со страшным скрипом ворота открылись, от восторга сердце Аэлиты затрепетало.

«Это даже слишком круто», – подумала она.

– Во многих комнатах все еще ремонт. Здесь будет хостел, – сказала Кэт, когда они вошли внутрь. – Смотри, какой развал! Как страшно жить! Поэтому хозяйка берет совсем мало. За трехкомнатную в Кадриорге и сто евро – смешно. Правда, условия тут, конечно, такие, не очень… Пообещала, что, когда хостел откроется, мы сможем тут работать. Если хорошо себя зарекомендуем… Она из России…

– Знаю, – сказала Аэлита. – Про нее много пишут…

Аэлита уже все узнала про хозяйку. Ее звали Пересветова, у нее был свой туристический бизнес в Прибалтике, возила русских в Скандинавию тоже, в Таллине у нее были магазинчики и сувенирные лавочки, свой пляжный кусок в Усть-Нарве с кемпингами и коттеджами. Она была президентом общества «Соплеменники», которое плотно сотрудничало со всевозможными организациями и политическими партиями разных стран, общество устраивало конференции, концерты, фестивали, творческие конкурсы, занималось благотворительностью. На своем сайте «соплеменники» основными «целями и задачами» объявили осуществление межкультурных связей малых народностей как на территории РФ, так и в Прибалтике; неоднократно встречались призывы к «сплочению народов», подчеркивалось негативное влияние глобализации на «малые народности» и «культуры малых народностей». «В эпоху глобализации все малые народности рискуют раствориться и утратить самоидентификацию, поэтому, пока не поздно, их надо занести в символическую Красную книгу, окружить заботой и трудиться не покладая рук». С такими девизами Пересветова разъезжала по Прибалтике и Скандинавии, встречалась с меценатами, политиками, медиаперсонами, устраивала праздники, балы и концерты, фотографировалась со звездами, выступала с докладами, собирала вокруг себя русскоязычных европейцев, представителей малых народностей, вовлекала в свой бизнес, приобретала недвижимость, открывала предприятия, налаживала связи. В личном блоге Пересветовой, который она вела ежедневно, с подробностью графомана описывая свой день (кофе пила из итальянского фарфорового сервиза восемнадцатого века, яичко кушала серебряной ложечкой работы английского мастера Николаса Спримонта и т.д.), Аэлита посмотрела шикарный видеоролик, сделанный, очевидно, на заказ и за немалые деньги, в котором Пересветова, расхаживая по шикарным апартаментам в Москве, сидя на антикварной софе в Петербурге, читала рассказы собственного сочинения, якобы основанные на генеалогических выписках и архивных материалах, о своих предках: уральские купцы, новгородские бояре, был один раскольник, и был он святым скопцом, а были и такие, кто кончил на дыбе; рассказывала о своем паранормальном опыте и астральных странствиях, об этом у нее была написана отдельная книга, на романтически-яркой обложке которой известная писательница написала, что по увлекательности и содержательности история Пересветовой не уступает книжкам Ричарда Баха и Паоло Коэльо. Было много презентаций в петербургских и московских магазинах. Всюду она появлялась только в белом, волосы у нее были черные; как многие русские богачки ее калибра, Пересветова была крупной дамой с большим бюстом, огромным «императорским» узлом волос, руки у нее были короткие и пухлые, белые и ухоженные, на пальцах она носила золотые толстые кольца, платья носила длинные, с глубоким декольте, в торжественных случаях на ее шее появлялось ожерелье с тремя крупными черными жемчужинами, а на голове – диадема, коротко говоря, была она воплощением русской купчихи, так что справки из архивов могли быть не поддельными. На презентациях она сидела в одном и том же специально привезенном старинном кресле, инкрустированном янтарем, с золотой вышивкой. Было несколько видео в You-Tube с ее автограф-сессий, почти все одинаковые: поглаживая свою книгу, Пересветова много и сладко говорит, жмурясь от удовольствия, как кошка, а вокруг нее пляшут фотографы, к ней подходят люди, она подписывает книги, благодарит, подписывает, благодарит, улыбается. Хвалебные рецензии сыпались как из рога изобилия, все были собраны в ее блоге, все откомментированы, всех она поблагодарила, никого не забыла. Своего мужа она не особо представляла публике; у него был охотничий бизнес: организовывал охоту с подружейными собаками, занимался торговлей охотничьим оружием, руководил собачьими и охотничьими клубами России (проходил по нескольким крупным уголовным делам в связи с подпольными собачьими боями).

Кэт сказала, что хозяйка все узнала про этот дом: сто лет назад тут была библиотека, большой зал на первом этаже – бывшая читальная комната; в начале тридцатых библиотеку перестроили в маленький ресторан; когда он прекратил существовать, в доме поселилась канцелярия со счетоводами; в советское время это был обычный дом, судя по всему, в нем обитало четыре семьи; в конце восьмидесятых какой-то предприниматель, скупив у нерасчетливых жильцов их ваучеры, приобрел этот дом, в девяностых он долго судился с объявившимся хозяином, который в возрасте четырех лет был депортирован вместе со всей семьей в Сибирь, чем дело кончилось, неизвестно, кого-то посадили, долго простояв пустым, дом отошел муниципальным властям, требовался колоссальный ремонт, денег не было, дом стоял, стоял, и тут появилась Пересветова.

Потолки в доме были высокие. Лестница, что вела на второй этаж, была узкая, долгая и жалобная. Света в помещении было мало.

– Тут даже в солнечный день темно, – пожаловалась Кэт, – зато мало платим. Пойдем, покажу самое главное.

Они вышли во двор.

– Настоящее патио! – Кэт обвела рукой дворик с беседкой. – Тут будем пить чай летом.

* * *

Они с Кэт занимались два часа: начинали с беседы, затем шапки свежих газет, несколько анекдотов, идиомы, песенки, идиомы и снова беседа – потом часа три пили кофе или чай. Кэт много рассказывала о себе. Когда ей было десять, мать ее везла в Данию. Они жили в лагерях Красного Креста. Мать ее часто оставляла одну. Кэт в лагере подружилась с белорусской семьей, они за ней приглядывали.

– Я все время с ними тусила. Мать только за покетмани приезжала. Давала им на меня сколько-то и снова уезжала. Такая вот крутая мамаша. Окрутила доверчивого датчанина. Переехали к нему в дом. Я пошла в датскую школу. В классе была старше всех, потому что пропустила много. Училась лучше всех. Я давно поняла, что образование – самое главное. Случись что, у меня хотя бы это есть. Понимаешь, если жизнь тебя в помойку засунет, хотя бы это есть – голова и образование. Старалась, как могла, заодно шведский учила. Готовилась смыться. Сказала себе: как только стукнет восемнадцать, уеду от матери. Решила – в Швецию. Потому что: det er godt i Denmark, men Sverige är bäst![30]

Пока училась в школе, жила в интернате. Потому что мать и ее муж часто уезжали надолго. И это было прекрасно, мне нравилось в интернате, было прикольно. Никаких богатеньких чопорных детей. Все дети такие же, как я. Многие из проблемных семей. Мне было семнадцать, как и тебе, когда у меня появилась подружка, вот фотографии: Кэт и белокурая худенькая девушка с холодными глазами-изумрудами в темно-красной школьной форме в фуражках стоят возле фонтана с аистами. А вот это мы с ней в Тиволи – сбежали с уроков целовались в комнате ужасов это было что-то. Ну потом началось моя чокнутая мамаша за меня взялась как только мне стукнуло восемнадцать самый возраст подыскивать жениха она вспомнила обо мне до этого я была у нее разве что в подсознании потому что ей сорвало крышу она же вышла замуж за датского миллионера не ахти какого но по скандинавским меркам очень даже обеспеченный и у нее вдруг появилось все и в то же время она не могла этим всем распоряжаться потому что датчане умеют тебя держать как за стеклом ты вроде с ним а вроде он сам по себе это тебе не русский которому можно за пять минут под кожу залезть и опустошить его счета завладеть всем квартирой домом машиной с датчанином такой номер не пройдет и мать принялась его обрабатывать про меня на пять лет забыла о это были счастливые деньки я была абсолютно свободна впервые в жизни она не висела надо мной как вампир они все время были в разъездах побывали всюду Бали Таиланд Непал Ява остров Пасхи Египет конечно ну а я к тому времени закончила школу с лучшими отметками поступила в колледж переехала в общежитие там у меня появилась новая любовь ну она тоже разбила мне сердце из-за нее я зависла в Дании да надо было сразу рвать оттуда как только стукнуло восемнадцать но я же была такая дура любовь морковь слезы припадки первая попытка порезать вены теперь всегда в длинных рукавах ну и самое главное я готовилась поступать в институт у меня начались проблемы со здоровьем я плохо питалась гастрит и когда мать узнала о моей подружке она стала меня водить по психологам говорила что с желудком и придатками проблемы потому что дурная ориентация дурная кровь дурная наследственность идиотка хотела упечь меня в дурку ее отговорил датчанин вступался за меня как мог кстати он кажется понимал меня и много говорил по делу но так как моя матуха датский не выучила а английский у нее так и остался на базовом уровне с лагерным душком то она не могла его понять даже если бы и сделала над собой усилие и прислушалась к тому что он говорил и тогда у них начались скандалы и она привела в действие план Б потому что все уже с него поимела решила идти на развод сколько они были в браке на тот момент пять или шесть лет достаточно долго паспорт в кармане чего тянуть ну и мне было уже девятнадцать я сама решала что мне делать и взяла кредит большой сняла квартиру как дура в центре за учебу заплатила вперед пошла на курсы вождения хотела успеть сразу все и казалось что смогу да думаю что и смогла бы если б не мать и не моя Стине которая ох эта Стине что она мне устраивала никогда не забуду не могу равнодушно вспоминать до конца жизни не прощу а так если б не эти два человека я бы справилась у меня все шло отлично и учеба и работа я тогда в цветочном магазине флористом устроилась на Пешеходке самый большой и шикарный с кафе и самый знаменитый на всю Данию к нам часто сама королева заходила и принц Фредерик кстати мне он нравится больше Иоакима у него вкус обалденный он женщин понимает и не дурак с юмором чувак ну и тут мне сначала Стине объявила что между нами все кончено и вообще она выходит замуж за киноактера вот тогда я просто выпала из жизни я не могла поверить что это все со мной и моя мать тут как тут хвать и все-таки упекла меня в дурку я потеряла работу не могла учиться дальше я на втором курсе была за четвертый семестр внести не смогла и хотя училась лучше всех я училась на филфаке и у меня хорошо шел шведский язык и шведская литература я написала эссе по «Эмигрантам» Вильгельма Моберга ну это неважно хоть я и выиграла конкурс это ничего не значило как выяснилось главное чтоб платили за учебу и выплачивали кредит вовремя и чтоб не было никаких сомнительных приключений с психушкой и чокнутая матушка чтоб за спиной не маячила и вот еще – главное не быть при этом еще и русской – вот это наверное самый важный аспект – не важно что ты лучше других пишешь по-датски и говоришь без акцента главное не быть лесбиянкой дочкой коварной русской эмигрантки которая приехала в Данию окучивать датских мужиков доить их женить на себе и потом разводиться и получать после развода виллу на острове Фальстер квартиру почти в центре Копена и миллион датских крон вот так мама и она еще в тюрьму хотела меня засадить так как сделала меня неспособной выплачивать кредит и я бы оказалась в тюрьме если б не бежала в Мальме устроилась там на работу поступила в институт а мать подала меня в розыск понятно ей не нужна беглянка ее не устраивает моя ориентация с такой ориентацией дочку замуж не выдать у нее подружки целая стая охотниц на богатых женишков искали меня вдуматься женщины все время плетут паутину у моей матери подруги везде везде настоящая бабская мафия вот мне пришлось побегать по Швеции исколесила всю страну в таких ебенях пожила не поверишь я Урсе рассказывала она представить не могла что такое в Швеции бывает я долго в бегах не выдержала поехала к папе в Эстонию а он к этому времени уже сильно пил и гулял он в театре работал хореографом и преподает в театральном училище сейчас я не знаю чем он еще занимается но деньги у него есть и он это место помог нам найти и частично помогает выплачивать аренду потому что с Пересветовой они на ты.

С Урсой они познакомились в службе поддержки клиентов одной компьютерной приставки для видеоигр. Это было как раз, когда бабушка Кэт умирала. Она совершенно ослепла, я была в упадочном состоянии тут один злой позвонил стал мне мозги сверлить gimme a manager I want to talk to your manager you are not you are nothing you are nobody I don’t want to talk to you I want my compensation I want my console now I want to talk to your manager[31] ну и я его слила а перед тем наговорила ему такого что даже вспоминать не хочу я и не думала что такое могу сказать человеку ну довел он меня. Мне повезло. Урса была моим кочем[32], она слушала запись этого разговора и стерла его. Сказала, что слила бы его раньше меня. Сказала, что понимает меня. Знает о болезни моей бабушки. Сочувствует. Я растаяла, она меня обняла, и как-то у нас завертелось. One leads to another[33], как говорится. Урса никогда не афишировала своей ориентации, но меня не проведешь. Я видела, как она смотрит на меня. К тому же она знала про меня. Я же никогда ничего не скрываю. I am openly gay. Только открытые отношения. Мы оттуда сразу ушли в Runaway оформляли поездки на паромах. А потом в SAS и до сих пор там, представляешь, уже почти пять лет, обалдеть, как время летит! Слушай, ты так похожа на Татьяну Маслани. Yrsa, kom hit! Hon är ju lik Tatiana Maslany, inte sant? Är hon inte det?[34]

Аэлита удивилась.

– Кто это такая?

– Как это кто такая Татьяна Маслани? Еще скажи, что ты не смотрела Orphan Black.

– Нет.

– Да ты что! Ты все на свете пропустила! Впрочем, это хорошо! Мы все вместе посмотрим. Урса, где наш блю-рэй с сериалом? Это наш любимый…

* * *

Во время первого визита Кэт намекнула, что им тут вдвоем не очень-то весело.

– Место мрачное, темное, кругом пауки и мыши… Через неделю после этого Кэт заметила, что Аэлита здорово прогрессирует в шведском, но все-таки идеально было бы, если б она жила в Швеции или в какой-нибудь семье, где говорят только по-шведски, и даже думала, куда бы пристроить девочку, ничего не придумала, как вдруг ее осенило.

– Ты могла бы пожить у нас! Правда! Если б ты пожила у нас, то в считаные месяцы выучила бы язык!

После этого разговора случился странный, метеорологами не предсказанный шторм, настолько сильный, что Кэт позвонила Аэлите и попросила ее не приходить.

– Не выходи из дома совсем, – кричала в трубку Кэт (вокруг нее стоял какой-то жуткий треск, будто стучал отбойный молоток), – потому что это какой-то кошмар, в Кадриорге падают ветки, ломаются деревья, у нас сорвало провода, мы совсем без света, крыша потекла. Мы с Урсой едем на такси ночевать к моему отцу. Ради бога, оставайся дома. Я тебе позвоню!

На следующий день было тихо, в Кадриорге было много работников, которые убирали обломки ветвей, мели дорожки. Кэт встретила Аэлиту на трамвайной остановке и без приветствий сразу сказала, что теперь совершенно точно ей необходимо перебираться к ним, потому что они с Урсой вдвоем там никак не могут жить.

– Она по ночам ходит на тренировки или бегает в парке, а я остаюсь одна, и это невыносимо, потому что я боюсь. К тому же замки в доме такие ненадежные, всегда кто-то должен оставаться дома. А мы с Урсой работаем, иногда по ночам. Если ты будешь жить с нами, ты нас здорово выручишь, и тебе не придется платить за уроки. Подумай, насколько это выгодно. Ты будешь платить небольшую долю за аренду, это гораздо меньше, чем за уроки. Хозяйка ничего не будет знать о тебе. Мы попробуем тебя устроить к нам в SAS на полставки – там нужны люди, для начала английского достаточно. Пожалуйста, соглашайся!

Аэлита подумала и согласилась.

– Только я буду переезжать постепенно, – сказала она.

– Это так здорово! Мы устроим тут настоящий сквот!

* * *

– You do not have Internet? Yrsa, are you kidding?

– I know it’s retarded but this is it[35].

Аэлита сказала, что может пригласить друга, который исправит ситуацию. Урсу это привело в бешенство.

– Ingen man sätter sin fot i det här huset! Inte en enda man![36]

И заперлась у себя в комнате.

Кэт сказала, что ей надо поговорить с Урсой, потому что она на дух не переносит мужиков. Аэлита вступилась за друга.

– Он не мужик. Он – гот. Ему восемнадцать. Компьютерный гений.

– Хорошо. Я это ей объясню. Гот – это очень хорошо. Это большой плюс.

Его все звали Гарри, он считал себя самым крутым готом города Таллина. Так он и выглядел. Весь в коже. Ошейник с шипами. Браслеты. Пирсинг. Татуировки. Черный лак на ногтях. Синяя помада. Напудренное лицо. На майке портрет Питера Мерфи в клетке и надпись кровью: Bela Lugosi’s Dead. Он принес маленький саквояж и обтянутую скотчем коробку с рожками-антеннами, из которой торчали проволочки, доносился странный писк, сквозь неплотно пригнанные части коробки мерцали зеленые лампочки.

– Что это?

– Репитер. Он ловит wifi за версту. Э-э-э, да тут куча ленивых сетей. Цепляй – не хочу. Вот библиотека – ваще без ключа, хм, а вот музей, вот кафе какое-то…

– Кафе? У нас есть ключ, – сказала Кэт. – У нас есть код кафе, они нам давали… Мы что, можем отсюда ловить их сигнал?

– Легко. Типа клиенты.

– За сколько мы можем купить у тебя эту штуку?

– Девушки, вы имеете дело с джентльменом. Берите так. Будете съезжать, вернете, а пока пользуйтесь. В современном мире без интернета нельзя, а то еще превратитесь в пещерных медведей. Хотя, судя по всему, вам это не грозит.

Через пять минут он сделал им свою внутреннюю сеть, распахнул маленький саквояж и достал бонг.

– Покурим?

– Nej, nej, – замахала на него Урса.

Аэлита и Гарри пошли в парк.

Покурили самокрутку на скамейке у памятника Крейцвальду. Аэлита спросила Гарри, как у него дела в банде.

– Играете?

– Да, все ок. Слушай. Моя матушка с катушек съехала. Она смылась от этого двинутого как там его, который школу открыл. Короче, она услышала, что я к тебе иду, и попросила замолвить словечко.

– В смысле?

– Короче, она хочет устроиться к твоей матушке. Узнала, что она открыла школу, берет людей, увидела ее по телевизору…

– Ах, вот в чем дело. Флаг ей в руки.

– Говорит, что умрет за русские школы, хочет с твоей встретиться. У нее какие-то планы…

– Пусть встречаются в аду!

– Да, я то же самое. Только вот у нас куча кредитов, можем легко на улице оказаться. Слушай, а твоя сайт не хочет делать? Если частная школа, наверняка сайт нужен.

– А мне какое дело?

– Не, я бы сделал.

– Ты?

– А что? Лучше я, чем усатый какой-нибудь. Я б ей такой дизайн замутил, все б ахнули.

– Она не оценит.

– Понятно. В общем, я типа замолвил словечко, ладно? Скажешь своей?

– Да я с ней не разговариваю. Я съехала. Съехала, Карл!

– Ну, тогда мать меня съест.

– Ладно, позвоню. Только что сказать-то? Я что-то не поняла. Сайт или что?

– Ну, это, короче, скажи, что…

* * *

Я поселилась в самой маленькой комнате. Это не комната, а коробка. Я украла себя и спрятала в коробку. Зато Кэт подарила мне плед, который украла в кафе. Он такой мягкий. Я здесь себя чувствую лучше, чем дома. Я здесь счастлива. Но это какое-то краденое чувство. Меня немного беспокоит чувство вины. Так и подмывает позвонить отцу или отправить эсэмэс. Но я держусь. Только что зашла Кэт и попросила, чтоб я иногда звонила: так они будут знать, что ты в порядке, и не заявят в полицию о том, что ты пропала. Я ей сказала: ты что, телепатка? Она засмеялась: это логично. Отправлю эсэмэс. Папе. Завтра.

* * *

Кэт верит, что в одной из прошлых жизней она была царица-фараон Хатшепсут и считает, что похожа на нее (я ей чуть не сказала, что она мой кот), на столике у Кэт две маленькие фигурки, копии статуй, найденных в Египте, мы их разглядывали, разглядывали – что-то есть, но на моего кота она все-таки похожа сильней. Кэт – веган, но и без этого она почти ничего не ест. Во время ПМС ей плохо, она просто лежит и слушает Soko (Урса ходит по дому в наушниках недовольная: I hate this Soko-mood). Когда Кэт совсем плохо, она выберет какую-нибудь песню и проигрывает ее бесконечно, а я ношу ей воду и подпеваю: I’ll kill her… I’ll kill her… She stole my future… She broke my dream… Она пьет Эверест, Эвиан, Сааремаа или Вярску только без газов. Она говорит, что боится поправиться, потому что боится стать привлекательной для мужчин, потому что натерпелась. Мужчины худышек не любят, говорит она, хочу быть худышкой, а то они часто ко мне липнут. Ее три раза пытались изнасиловать. Она интересуется цветопсихологией и специально подбирает такие отталкивающие цвета, чтобы отпугивать мужчин: кобальтовый, мертвенный индиго и вообще глубокие цвета – примитивные люди их боятся, она говорит, потому что напоминают о смерти, о непостижимом, а все мужчины боятся смерти панически, гораздо больше, чем женщины. Фаллический тип очень боится смерти. Альфа-самцы, как дети, в них сильная фиксация на кастрационном комплексе, а смерть и кастрация для них равносильны: где кастрация – там смерть, где смерть – там кастрация. Кэт носит странные кофты с кружевными оборками в средневековом и венецианском стиле (средневековье и Венеция, говорит она, ассоциируются в подсознании с болезнями, отравлениями, смертью), они ее сильно старят, в них она похожа на покойницу, сумасшедшую или ведьму, что взаимосвязано в подсознании мужчин: психушка – половое бессилие, ведьма – кастрация, кастрация – смерть. Все это замешано на сказках и суевериях, которые спят глубоко в людях; никто так не подвержен суевериям и бесконтрольным страхам, как примитивные озабоченные самцы: за своей половой активностью от себя они скрывают одно – страх смерти и полового бессилия, потому что в бессилии смерть. Все взаимосвязано. Льняные и кожаные рубашки со шнуровкой на спине делают ее строгой и сильной, доминантной. Все юбки Кэт длинные, гораздо ниже колена, и на каждой есть разрез с молнией с крупными зубцами, молния всегда слегка расстегнута, чтоб напоминало vagina dentata. У нее есть большая жуткая янтарная брошь с паучком, мягкие накидки, паутинные шали – это чтобы возбуждать в подсознании образ фаллической матери Арахны.

* * *

Сегодня проснулась в пять утра, посмотрела в окно, показалось, что увидела папу. Даже вышла из дома. Нет. Показалось.

* * *

Кэт и Урса читают Сару Стридсберг. Darling River. Урса слушает готику: Tarja Тиrипеп и Floor Jansen, Nightwish, Evaniscence и Stratovarius.

* * *

Урса следит за бюджетом: вечером собирает чеки, требует, чтобы Кэт отчиталась о своих затратах. Я спросила, зачем они так экономят. Кэт сказала, что они хотят уехать в Таиланд на год-два, чтобы пожить там спокойно. Там есть шведская коммуна свободных отношений. Они переписываются с председателем коммуны, она говорит, чтоб без трех тысяч евро на счету каждой даже и не думали соваться, на депозите три тыщи – не меньше, вот тогда велькомен. Я поинтересовалась, почему так строго? Кэт сказала, чтоб не ехали всякие, кто о себе позаботиться не может. А то понаедут и будут плакать. Коммуна – это не коммунизм и не благотворительная организация, не ночлежка святой Терезы, там принимают только ответственных самостоятельных людей, и не сразу, нужно еще доказать, что ты не наркоман, не пьяница, не имеешь всяких предубеждений и не являешься каким-нибудь ультрафашистским маньяком, который стремится отсидеться. В общем, все предусмотрено. Билеты у нас будут дешевые, сказала она, у нас в SAS есть staff-rate, скидка почти 90 %, на этом мы сэкономим, но мы должны вкладывать деньги в Урсу, потому что она выступает в феврале-марте в Швеции, Финляндии и Вильнюсе, и это только начало. Мы рассчитываем выиграть, призовой фонд так себе, но несколько побед – и мы упакованы! Я сказала, что буду им помогать. С удовольствием бы поехала с ними!

* * *

– Зачем ехать в Перу, если запросто можно купить DMT и все испытать в домашних условиях, – сказала Урса.

– Это совсем не то, – сказала Аэлита.

– Слушай, зачем тебе это вообще? – спросила Кэт. – Не боишься?

– Нет, – ответила Аэлита. – Помнишь, в «Матрице» Морфиус предлагает Нео две таблетки: голубую и красную?

– Да.

– Так вот, я считаю, что жизнь нам тоже дает такой выбор: жить как все – семья, ребенок, работа – или испытать себя, узнать о себе больше.

– И ты веришь, что аяхуаска и есть красная таблетка?

– Да.

– А вдруг не будет дороги назад?

– Тем лучше.

Кэт улыбнулась, посмотрела в глаза Аэлите и сказала:

– Тогда я еду с тобой. Одну тебя отпускать нельзя. Урса, поедешь с нами в Перу?

Урса пожала плечами.

– Почему нет? Только потом придется год копить.

– Кот nu, skat![37]

– Сама знаешь, если я в марте не выступлю, это конкретный setback.

– Ты выступишь. Мы поедем после твоих выступлений. А к осени ты подготовишься – я тебе обещаю!

– ОК. Только в церемонии я не принимаю участия. Кто-то должен быть ситтером.

– Ура!

– Кажется, Тимми тоже говорил, что хотел съездить в Латинскую Америку, – сказала Урса.

– Да. Думаешь, предложить ему поехать с нами?

– Он бывал в Мексике, знает испанский, мог бы оказаться полезным.

– И не пристает с глупостями.

– Слушайте, – сказала Аэлита, – я знаю, что нужно сделать.

– Что?

– Вечеринку. Пригласите всех ваших друзей, а я моих. Познакомимся! Предложим ехать. Чем больше нас будет, тем лучше!

– Точно.

– Прекрасная идея!

– У нас много комнат.

– Я позову банду готов, они поиграют. У них есть все, что нужно.

– Сколько там парней?

– Двое. Одного ты уже знаешь.

– ОК.

– На следующей неделе хозяйка уедет…

– Соберем всех и устроим тут полный отрыв!

10

Привет! Куда ты пропал? Чего не пишешь? У нас тут после двух дней шторма стоит отличная погода. Ветер по-прежнему гнет деревья, ветками швыряется в прохожих. Море пенится, шумит. Я пошел в Ботанический сад. За стеной тихо. Даже тепло. Думал, кто-нибудь там будет в такую погоду. Но никого не было. Прошелся туда-сюда, уморился от ветра, солнца, воздуха, запахов. Голова кружилась от круговерти. Сел на скамейку, какая-то задумчивость на меня напала. Бездумно смотрел на тропинки, на деревья, и вдруг, в самом конце парка, промеж деревьев, ветвей, теней, солнечных зайчиков я увидел кусочек моей улицы (даже угол дома друга детства Томаса угадывался) и ощутил себя сидящим в парке между эстонской школой и Домом культуры (тогда это был Дом культуры им. Яана Тоомпа, а теперь Сальме центр, где мы с тобой смотрели Nipples с Аланко). Эффект был такой поразительный: я как будто оглох и онемел всем телом, кожа словно утратила чувствительность. По рукам и ногам побежали приятные покалывания, точно я отлежал себя целиком, как бывает с ногой или рукой, или вот, помнишь ли ты, как Мелвилл в «Моби Дике» описывает утро в постели с Квикегом? Они лежали под лоскутным одеялом, узор которого переплетался с татуировками на руке дикаря, но не это главное, а то замечательное отступление, которое делает рассказчик, вспоминая эпизод из детства, когда он, проснувшись после наказания, испытал в своей руке руку призрака. Было бы самым точным сказать, что я сидел там на скамейке, ощущая в себе присутствие призрака, я был сам себе незнаком, как Квикег. Это не было симуляцией, я был трезв, как стеклышко, мыслил ясно: полдень, небо высокое, ясное, карусельное солнце дышит сквозь ветви деревьев, по дорожкам прохаживаются сонные шведы, а я сижу и проваливаюсь сквозь время и пространство в какую-то эйфорию, впадаю в транс. Говорят, грибы возвращаются, но это не было галлюцинацией. Как бы это описать… Дело в том, что там – в отверстии, в тоннеле, в коридоре из листвы и кустов, в пересечениях света и теней – была не улица, которая мне мерещилась (пусть за деревьями и угадывался дом Томаса), а само время со всеми моими тогдашними переживаниями, в том направлении был я сам тех лет, весь, целиком! Этот умозрительный тоннель в Ботаническом саду по диагонали – с Ь2 на д8 – уводил меня через битое поле жизни на 25 лет назад! Просто «Запах сарсапарели» какой-то! И, знаешь, Сальме тут ни при чем. Участок пространства, который отдаленно походил на отрезок родной улицы, был всего лишь призрачным напоминанием или своего рода уловкой. Стоило мне взглянуть туда, как я переносился в июль 88-го: весь месяц я просидел в городе один, лучший друг тех дней уехал в Алушту, ни с кем больше пересекаться я не хотел, те дни были заполнены книгами, писаниной, пластинками (писал стихи, читал Германа Гессе, слушал «Кино»). И еще я смотрел слайды. Знаешь, теперь мне кажется все это событие таинственным намеком, метафорой на устройство человеческого существа. Я сам себя спрашивал: почему тот парк? Что в нем такого? Почему он мне снится иной раз в глубоких ярких снах? А сейчас я на скамейке вспомнил, как однажды мы с Томасом там нашли выброшенные учебные материалы, и среди них были старинные диафильмы, слайды на стекле, именно стеклянные пластинки с негативами, мы их подолгу разглядывали. Так вот, Эдвин мне на днях сказал, что у его отца в связи со всеми этими расстройствами, голосами и ударом, который он, казалось бы, успешно, без последствий перенес (хотя все знают, что без последствий ничего не бывает), возникла теория: памяти нет. Человек ничего не хранит. Как такового хранилища воспоминаний нет. Человек просто усилием воли восстанавливает в сознании сумму восприятия, которая состоялась в тот или иной момент. Само восприятие – неважно, положительные были эмоции, впечатления или какое-то потрясение – по сути своей травма, диффузия души, деформация, шрам или выпуклость; вот из таких шрамов и рубцов образуется своеобразная карта прошлых столкновений с реальностью (или чем-то, что из нее вышло); то, что мы ошибочно принимаем за память, как некое хранилище, в которое, как в мешок, можно запустить руку, порыться и что-то извлечь, не существует. Ничего вспомнить нельзя. Тут работает совершенно иная механика. Человек восстанавливает свои впечатления, свои реакции. Это не память, а своего рода рефлексия. Отсюда все эти несоответствия и противоречивые отчеты очевидцев. Но не это главное; мне кажется, что я состою из каких-то слайдов, прозрачных слоев пленки, на которую нанесены мои переживания, как линии на ладонь. Это не память. Это негативы, которые восстают в сознании только усилием моей воли (луч света). Стоит ослабнуть этому лучу и никаких «воспоминаний» не будет, но только хаос, каша, бред, обыденное.

Теперь об этом, обыденном: наконец-то наскреб на обратный путь. Паром – поезд – паром. Возвращаюсь в понедельник. Сразу стало как-то грустно. Совсем иначе смотрю на башни, стену, собор и море. Вроде бы как обычно ветрено, но ветер этот спокойный, хотя беснуется он дай бог, но как-то не тревожит. Люди, которых встречаю, словно прощаются со мной, заглядывают в глаза, что редкость в Скандинавии, обычно тебя не замечают, а тут… Мне кажется, будто они меня знают и вот-вот что-нибудь скажут. Видел в Старом городе одну таинственную молодую женщину, она была в плотно застегнутом длинном синем пальто, ее распущенные темные волосы развевались, шла она медленно и производила впечатление горящей свечи. На плече у нее была странная сумочка. Женщина придерживала сумочку, ощупывая ее пальцами, и загадочно улыбалась. Взглянула на меня и отвернулась, спрятав улыбку. Я подумал, что у нее в сумочке должен быть пистолет. С такой загадочной улыбкой должен быть в сумочке пистолет.

Да, чуть не забыл. Мне звонила Зоя Семенова, говорит, у них там все серьезно, фирма растет. Она предлагает мне включиться. Знаешь, я вспомнил, как мой дядя когда-то, еще до отъезда в Данию, просил меня сидеть на телефоне у бабушки, отвечать на телефонные звонки. Дал объявление, будто набирает людей на работу, будто бы строится у него автостоянка или заправка, почему-то с баней, разрешал импровизировать. Думаю, это был один из пунктов хитрой схемы, что в конце концов привела его в Данию. Я отчетливо помню, как позвонила какая-то тетка, в годах, так мне почудилось, с отчаянием интересовалась, и я, шестнадцатилетний, ей отвечал, что строится мойка и на ней еще будет сауна… на что она озабоченно спросила: «А это часом не публичный дом? – Я ее заверил, что нет, точно, не публичный дом. – Ладно», – сказала она, но мне послышалось недоверие. Вот и теперь, когда Зоя говорила мне, что там у них такое, меня так и подмывало спросить: «не публичный дом, точно?» – Я у Лены спросил; она сказала, что уже ведет какую-то группу, говорит, что ты тоже там. Что скажешь? Ты там или где? Это что, все правда? Такое бывает?

* * *

Я не пропал. Я в Лондоне. Не концерт. Слишком долго объяснять. Зоя говорит правду – надо отдать ей должное, она за полгода развернулась не на шутку. В планах учебный центр, и все по одной схеме: арендуют комнаты в бывших детсадах и открывают классы. Грибница растет: Мустамяэ, Ласнамяэ, Ыйсмяэ, в центре делают офис, но не в детсаде, а прямо в Старом городе, чуть ли не на Пикк, там она будет принимать «элитных учеников». Ты не поверишь, у кого она деньги заняла. (20 штук!!! Но я тебе ничего не говорил!!!) Мне имя этого человека даже писать страшно. Приедешь – расскажу. Я не знаю, на каких условиях, как отдавать они будут, не мое дело. За полгода она превратилась в бизнес-леди – спа, массажи, Канары, новая машина, разве что шофера своего нет, но и это, видимо, не за горами, встречи в ресторанах, новые люди, в основном беременные мужчины в дорогущих костюмах и безвкусных галстуках. Ее захлестнуло, и она вступила в ц. – партию (ну, а куда еще), теперь готовит новый проект под названием «Родная речь» – спасение русского языка, как ты догадываешься. Предлагала мне вести классы русской литературы. Все это пошловато ориентировано на какую-то псевдогимназическую программу с привкусом дореволюционных времен. Терпеть не могу винтаж, особенно в пост-советском извозе, с православенкой и прочей архаикой, короче, понимая, откуда ветер дует и куда он несет, сдерживаю рвотные спазмы. Под такой проект можно будет клянчить деньги даже у российских магнатов. Черт, это-то и противно. Я, разумеется, отказался. Хватит с меня английского. Подумываю уйти в переводы. Буду сидеть дома и переводить. Но сначала надо наладить связи, поэтому не бросаю. И не только. Я по нескольким причинам завис с ними: во-первых, что-то искать лень, а там работу мне на блюдечке приносят, хорошо обращаются, платят наличными – мне все равно, пока они на плаву, можно дрейфовать с ними; во-вторых, я свыкся с инерцией, научился многое не замечать, совершенно спокойно иду в советский детский сад, здороваюсь с вредной вахтершой – бегемотихой из семидесятых, прохожу мимо диффенбахий с традесканциями, игнорирую старые полки, стенды, трещины, вымпелы, сам себе удивляюсь, я все превозмог, меня не бесят неугомонные школьники, не тошнит от запахов из столовой, не трясет от старух с вязаньем; в-третьих, обычное человеческое любопытство: что с Семеновыми будет дальше?

Эта семейка сейчас словно проживает сценарий, пока не совсем ясно кого: то ли Акки Каурисмяки, то ли братьев Дарденнов. Зоя как никогда стала походить на Джину Роулэнде. Иногда из фильма «Лица», иногда из «Женщины под воздействием». Она словно мечется между двумя этими образами. Первый – Дженни Рэпп – еще достижим в лучшие моменты свежести и подъема духа, но чаще перетягивает Мэйбл Лонгетти, и, думаю, скоро именно она победит, Зоя станет «женщиной-под-воздействием». Ее муж, сморчок, с каждым месяцем все больше загибается, стареет буквально на глазах, как Боуи в «Голоде». Жаль его, но, с другой стороны, он сам себя выбрал. Склоняюсь к мысли, что это было предначертано. Он мне как-то говорил, что Зоя была прекрасной спортсменкой, аж до двадцати, что ли, занималась ручным мячом, все было серьезно, а потом что-то порвала и – беременность, семья, учеба и так далее, сам знаешь, как это бывает. Я видел у них дома три медали и дипломы. Я всегда относился к спортсменам с предубеждением, ты знаешь. А он еще на двенадцать лет ее старше. В этом балаганчике он играет роль секретаря-менеджера. Сидел бы себе, отвечал на звонки и не дергался, нет, он так переживает за дело, что всем угодить стремится, в том числе каждой идиотке-училке, на побегушках постоянно, ключи тем, проверить и убрать у этих, кофе-чай-печенье, протереть столы. Ездит и в Ыйсмяэ, и в Мустамяэ – проверяет, все ли там в порядке. Весь в делах! Нервный, заботливый. Жалкий. Но совершенно очевидно, что вся эта суета доставляет ему огромное удовольствие. Приезжай, сам увидишь. Поражаюсь я, конечно, безрассудству этих людей – взвалить на себя такое дело. Да еще так развернуться. Так шиковать… Люди меняются, да так, что не верится. Сам увидишь. Тут такой сумбур. Круговерть. Ветер. Но тепло и ясно. Всюду солнце. Брызгает, дразнится. Будто разбили калейдоскоп. +11. В моей куртке взмок моментально. Ну, это нормально. Каждый раз, когда из Станстеда в шестифунтовом шаттле еду, что-нибудь приключится. В этот раз напротив меня сел известный эстонский бизнесмен, Аллар Куусик, про него часто пишут в связи с разбирательствами по поводу его налогов: вроде скрывает доходы, а доказать не могут, суммы всплывают космические. Эстонская пресса его травит за сотрудничество с русскими и центристами. Магнат. Я глазам не поверил. Он-то почему не в лимузине? Экономит? Поймал мой взгляд и говорит мне по-эстонски, что хотел бы вздремнуть: «Умираю, спать хочу. Не мог бы ты одним глазом посмотреть, чтоб никто в карман ко мне не залез?» Я, разумеется, просто обомлел от изумления, подумал, меня глючит от недосыпа. Вид у меня был, видимо, дурацкий. Он улыбнулся и добавил по-русски «если не трудно». Я сказал, что, конечно, не трудно, ответил по-эстонски. Он успокоился и тут же заснул. Тут же! Как будто выключился. И ровно полчаса спал, минута в минуту. Я с такой завистью смотрел на него, хотелось прямо заразиться от него сонливостью, подворовать сна немного, хоть щепоть. Смотрел и боялся: а вдруг проснется и увидит, что я пялюсь? Неловко. Да и мало ли. Ты не поверишь, он так легко вырубился. Это что-то феноменальное. С чем это связано? Отсутствие совести или здоровый организм? Я две ночи не спал. А перед тем ни одной ночи не уснул без снотворного и даже под снотворным спал как-то поверхностно, все время казалось, что слышу шум города. Что ж я буду делать, когда наступят белые ночи? С нами ехала группа румынов – все в спортивных костюмах, молодые и наглые, громко переговаривались. Кажется, боксеры. Я смотрел, как этот спит, и думал: наверное, он попросил меня за ним последить из-за румынов. Потом была какая-то ненормальная суета на улицах. Труба не работала. Все позакрывали. Дороги перегородили. Деньги на такси у меня только на крайний случай – если опаздываю на самолет. Пришлось пилить пешком, сидел в wi-fi-cafe часа три, пил кофе и ждал, когда трубу пустят. Подробней позже. Приезжай. Буду рад с тобой чай попить. В Швеции хорошо, а в Лондоне лучше. Шучу. Солнце ослепляет. Апрельское солнце. Ветер пьянит. Закрыть окно и спуститься вниз. Я все взял? Ключи, наличка, документы и – самое главное – карточка-ключ от номера. 023. Почему 0? Закрыть и проверить. Закрыто. О’кей. Отельчик маленький – не заблужусь. Тем более я в нем второй раз останавливаюсь. Три года назад. Я верю в судьбу. Если кто и верит в нее, то не так, как я, не так. Я проверил на себе. Судьба есть, и она мной руководит. Тогда я не случайно попал сюда. И то, что со мной тогда произошло, уверен, имеет связь с тем, что происходит тут со мной сегодня.

Три года назад он останавливался в этом отеле; это было на концерте Swans; он намеренно пробился вперед и держался напротив колонок (раз уж прилетел, надо взять от этого все по максимуму); была давка, его случайно ударили локтем в ухо, в горячке он не придал этому значения (к таким вещам – облили пивом, сшибли с ног, придавили к заграждениям – он готов); наутро поднялся совершенно чумным от бессонницы; когда включил воду, чтобы почистить зубы, подумал, что она не идет, воды нет, понадобилось несколько секунд, чтобы понять: вода идет, она есть, он ее чувствует – холодная, но не слышит. Умышленно сильно хлопнул дверью и – едва-едва расслышал. В течение дня делалось только хуже. Перелет стал кошмаром. Он был в панике. Перепады давления усугубили глухоту, которая после второго полета (мучительная полуночная пересадка в Риге) установилась плотной тишиной. В ответ на телефонные звонки он отправлял сообщения. На работу выйти не смог; засел за переводы – работал в три раза агрессивней, все заказы быстро кончились, и там, по ту сторону монитора, словно прознав о его глухоте, отказывались слать ему новые тексты. По пути к врачу чуть не угодил под машину. С врачом было не договориться – он ее не слышал. Наверняка напугал старуху. Она на него смотрела как на сумасшедшего. Он говорил и не верил, что его слышат; ему представлялось, будто слова из него выплывают, как сгустки, не долетая до нее, они вращаются в невесомости, плывут и растворяются. Поэтому много раз повторял одно и то же. Она выглядела ужасно глупой, некомпетентной. Хотелось топать ногами и орать. Самым неприятным было то, что ему казалось – она считает его психом, не верит ему, не понимает. Она ничего не могла ему объяснить; пыталась писать, но он не понимал ее почерка; затем она напечатала в компьютере, но нечто неутешительное: ничего пока что сказать нельзя, буду вас направлять к специалисту, пока выписываю вам дигитальный рецепт. С горем пополам добыл лекарство, в аптеке тоже издевались и смотрели: были зрители, – он чуть не вышел из себя. Две недели жил, как возле оглушительного водопада: шум воды было все, что он слышал; поток стеной стоял где-то на периферии и не уходил. Мало-помалу поток отодвигался, ослабевая, становясь проницаемым, и, наконец, ближе к концу третьей недели сквозь вязкое марлевое клокотание стали проникать звуки.

Вниз. Если б ты знал. Waisted years. Твой тезка. Вниз. Черт бы вас всех побрал, поэтов! Иногда я вас ненавижу. Поэзия так усложняет жизнь. Можно было бы жить проще. Но тупицы будут тащить за собой этот ворох. Стихи. Поэмы. Романы. Мы перегружены. Каждый год в одной России выходит не меньше трехсот романов. Захламление. Из века в век. Улита ползет. Свой скарб везет. Песню поет. Печальный его голос слышен издалека. Всем тошно.

Оставить ей ключ? А, не смотрит, пофиг. Пошел, пошел. Сонная дура зевает. Лебедь, рак и щука. Все человечество. Воз сена. Компост. Зевок. Черви. Корабль мертвых дураков. Я бы стал бюргером. Ух, как хорошо! Ветер, солнце. Свежо! С удовольствием, бюргером. Двадцать тысяч евро за глаза. Чесслово. Все рассчитал. Двадцать тысяч – вот моя цель. Двадцать тысяч, и я до конца жизни упакован. No more complaints from me. He услышите обо мне. Готов кровью. Внимание на переходе. В такие моменты лучше не клясться. Так, он едет или? Ага, дебил сам не знает, куда он. Велосипедные дорожки. Внимание, дорожки. Они так носятся. Мало не покажется. Блин. Что-то я. Не спал. Вот поэтому. Много говорил. И писал в уме много. При первой возможности отправить. Пока носишь ненаписанное в голове, оно давит на подкорку. Как на кишку. Not to mention the talks. Все эти разговоры потом оседают в почках твою мать мокрота какая-то. Сплюнуть некрасиво. Салфетку. Забыл. Ладно, сплюнуть. Так. Никого. Ага. Тьфу! Кофе, кофе. Все кофе. Костя может хлебать, как тот пивосос из 1984. Он сказал, что я на себя наговариваю, не надо, мол, самоуничижение. Разве в этом может быть счастье? Какие-то двадцать штук. Идиот, не понимает, что такая ничтожная сумма может осчастливить всерьез. Надо уметь смотреть правде в глаза. И потом. Двадцать тысяч и миллион – ох, разные вещи. Миллион не почувствуешь. Это как сон. А вот двадцать штук это как раз та сумма. Которую я почувствую. Отсюда счастье. Понимать надо.

– Не может быть, – говорит. – Наговариваешь.

– Нет, – отвечаю, – не наговариваю. Это так. Двадцать тысяч евро, больше не надо. Достаточно. Самое то!

– Не может быть!

– Запросто! Моя птичка счастья. Другого не прошу. Четырехкомнатная в доме поновей, с видом на пруд, не больше.

Рисуюсь, конечно. Без этого уже не умею. Он понимает. Моноспектакль. Позерствую. Прямо по Чехову. Я маленький человек, и мечта у меня маленькая. Если б снизошел Господь и спросил: Рай на Земле или 20000 евро? Я б ответил: 20000 евро на мой счет! Now! Черт с ним, с Раем, никогда не знаешь, чем рай одного может обернуться для других, а мне мой золотник дорог. Против Маслоу не попрешь. Деньги – основание пирамиды. Я честен. Проверьте меня на полиграфе! Сами увидите. Зачем мне врать, если такова суть? Дикобразу дикобразово. Я из этого исхожу. А дальше? Человек, даже самый сложный, может цвести на поверхности, ветвиться, как дерево, но в основании своем, в корешке, он – ничтожен. Но в том-то и дело, что, оставаясь ничтожеством, вроде меня или Дикобраза, человек все еще способен на такое, на что супергерой не отважится (не говоря о том, чтоб всякие писателишки дотумкали). Можно отнять деньги, квартиру, документы, но подвиг у человека не отнять. У каждого есть шанс на соприкосновение с великим. Не может этого знать волшебная комната. Каждый бесконечен. Вот был бы на моем месте сейчас супергерой? Никогда! Он в комиксах мир спасает. Миллионер может прокатиться в шаттле из аэропорта, но тратить время на ерунду он не станет. Даже спит, как Штирлиц. А я? Что делаю я? То, что делаю сейчас я, намного больше, чем трудно быть богом! На такое ни один супермен не сподобится. На моем месте только такой, как я, может быть. Никто, кроме меня, тут быть и не мог. Это постичь надо. In order to arrive where I am, you must go by a way where you are not. Только так можно понять. Длинный путь. Чужой и сумеречный. На моем месте другого быть не могло. Вот и все. Predestination. Это можно добавить в письмо. А. поймет. И не добавлять остального. Все равно поймет. Можно душу излить, не договаривая. Уметь надо ставить точку. Не выплескивать на других свои муки. Потому что. Есть вещи интимные настолько, что они свершаются только для тебя. Для всех прочих пустой звук. И такое у каждого есть. Пусть не врут. Каждый связан с потусторонним. Все без исключения. Мы врастаем в потустороннее. И там, где смыкаемся, переходя из плоти в тень и из тени в мрак, там переливаются красками самые странные сновидения. Каждый их видит. Помнит. Живет с ними. Но рассказать не может. Предпочитает скрывать. Уговаривает себя, что ерунда, привиделось, мало ли. Боимся. Начнешь рассказывать, и все поймут – дурка! Лучше утаить. Вот и молчим. Все. С годами привыкаем жить на поверхности, не заглядывая в колодец. Меня сюда привело нечто большее. Такое никто не поймет. Ни один человек в мире. А я – бюргер, ничтожество, дикобраз, покупатель лотерейных билетиков, человек модальности – я тут, и что я тут делаю? Закричать бы во всю глотку. Я спасаю мой мир, мою Аэлиту! Вот куда завело меня помешательство – as far as to Wimbledon station. I turn my back on waisted years. April 25. Завтра. Adrian бросится под колеса. В каком из миров ты надеешься с ним слиться, Аэлита? Об этом писал в своем фантастическом романе твой папа? Калейдоскоп Эверетта. Кажется, так он назвал его. Я наверняка помешался. Я вычислил, вычислил. Все учел и. Но может ли сумасшедший отдавать себе отчет в том, что он безумен? Контролирующий себя психопат? Overrational. Это когда сходят с ума от избытка рассудка. Чрезмерная стерильность опасна для здоровья. Может быть, завтра мне придется тебя ловить. Над пропастью стальной. Under the wheels. Терпеть не могу «Анну Каренину». Эта свеча там появляется. Прямо для Голливуда писал. Наперед будто знал. Почему ты не пишешь, Аэлита? Renew your status, account holder! Ну, как так можно? Оставить такой двусмысленный и для меня совершенно определенный в своей лаконичности убийственный пост – No one was ever closer to Borland than Corgan in his «Bodies» – и замолчать на неделю. Как ты можешь? Завтра двадцать шестое. The Date! И я один об этом знаю. Love is suicide, да, Аэлита? Ты это хотела сказать? У меня одного в голове звон. Колокольный. Всем телом вибрирую. Смотри, как трясет! Question: For whom it tolls? Reply: For whom it may concern. Я ношу в себе столько всего. Солнечные зайчики чужих жизней. А может, все они так же пусты, как большинство отражающих поверхностей? В них нет ничего? Я их придумываю? Надуваю смыслом, как отец тот шарик, пока он – бац! – и все вокруг вздрогнули, а он засмеялся, покрывая своим кривляньем момент неловкости, буквально превратившись в жалкого клоуна, – и я это уже понимал, и много раз вспоминал (интересно, есть ли у Глеба подобное воспоминание обо мне?). Неужели ты решила отдать свои семнадцать лет, чтобы сомкнуться с датой его смерти, находя для себя – и не только – в смерти математическое очарование? Аэлита! Ведь это же нелепое подражание. К тому же он был сам подражателем. (Не поэтому ли? Не может быть. Усложняю.) Синдром времени. Немногие в наши дни могут отличить оригинал от пародии. А копать лень. В наши дни жизнь так пуста. Все норовят пробежаться пальчиками по скользкому. Смени картинку. Смени еще. По гладкой поверхности. Гамлет с черепом в руке с головой ушел в могилу. No more heroes. Они не нужны. Их забывают. И процесс этот приходит с эйфорией. Так сходят с ума. Так проваливаются в сладостный сон. Всем человечеством прыг. Суть никому не нужна. Жизнь не имеет смысла. Истины нет, как нет глубины. Красота лежит на поверхности. Скользи по ней пальчиком, и все дела. Prices and Values. Это было круто. Оскар, то ж была просто круть! Любой дегенерат девятнадцатого столетия – просто всечеловек гурджиевский по сравнению с современной молодежью, которая растет из памперса, с детства знает компьютер, ни дня не проживает без мобильного телефона и гамбургера. Книги – вчерашний день. Ценности забыты. Пытаясь вспомнить, путаются. Головы наполнены белым шумом. В душе сквозняк. Как этот ветер. Столько пыли. Электронной пыли. Все мы из нее вылеплены. Отчасти и полностью. Но это ничего. У меня не так много волос, и никто, кроме меня и парикмахерш, в них не запустит пальцы до конца моей тусклой жизни. В наши дни. Еще раз. Наново. В наши дни жизнь настолько стремительна и стремна, что человек, существо по натуре неторопливое (Кундера «Неспешность»), отставая от сменяющегося видеоряда новостной ленты и событий, которые обрушиваются вместе с информационными потоками, как пепел на Помпеи, себя чувствует бесполезным настолько, что даже во многом подражательный акт, как, скажем, суицид в дату самоубийства любимого актера-писателя-поэта-звезды, может стать единственной достойной и смыслом наполненной целью для слабой души (даже если смерть кумира является пародией тоже). Неплохой пост. Я почти как тот персонаж Беллоу. Как его звали? Херцог? Да, разговариваю сам с собой и всякими личностями. Мне гораздо приятней швырять фразы в направлении Уайльда или Пруста, чем разговаривать с живыми. Я слаб. Я сам пародия, как видишь. Но ты же, ты – сильная, Аэлита! Твой свет наполняет мое существование тургеневским смыслом. Мог ли я ошибаться? I am your Catcher-in-the-Rye. Я так тебя хорошо знаю. Я знаю его. И его песни, уверен, теперь знаю лучше, чем ты. Мне пришлось. У меня не было выхода. Проклятая память. Умел бы ее выключать. Ты знаешь, когда я любил мою бывшую жену, я верил, что смогу ее научить любить то же, что любил я. Как оказалось, это ошибочный путь. Ты не можешь привить человеку любовь к тому, к чему у него не лежит сердце. Это что-то в генах. Человек либо расширен, либо узколоб от рожденья. И ты его не изменишь. Я разбился об эту стену. Я стал уходить из дома и пить в одиночку. Потому что в нас было так мало общего. Я понимал: не та. Потому что не находил отклика. Осознание ошибки мучительно. Хотелось наложить на себя руки. Вернее, я понял, что отклик получаю тогда, когда приношу вести о заработке или нахожу деньги на поездку в Египет (куда она в итоге поехала с подругой, а я пил и писал эссе о «Жестяном барабане» и «Последнем вздохе мавра», как сейчас помню, 23–30 сентября 1999 года, сколько глупостей понаписал, дурак, – ума хватило не вешать в ЖЖ, но все равно, где-то внутри меня оно висит и жжет стыдом душу, как горчичник). Тупик. Я другой. Если б ты любила теннис, я бы стал экспертом по теннису и знал бы всех ракеток мира прошлого и нынешнего наизусть. Я запросто научился слушать все то же, что слушаешь ты. The Sound вместо Joy Division. The Cravats вместо The Stranglers. Я могу все это любить. Меня не надо заставлять. Я люблю все, к чему прикасаются твои пальцы. Все, что любят твои глаза и уши. Ненавижу то же, что ненавидишь ты. Я рассматриваю граффити Бэнкси и смеюсь, мое сердце бьется быстрей, думаю, оно бьется в такт с твоим. Мне повезло снять отель в этом районе. Дешево и сердито. Чувствую себя аскетом.

«Have a good rest», – сказала сухая, похожая на медсестру, ресепсионистка.

«No way, – ответил я. – I came to work».

«You look tired», – сказала она (заигрывая или правда обеспокоилась?).

«Thank you, – сказал я. – I take it to account».

Но отдыхать мне некогда. Немедленно на станцию. Надо все проверить. Как знать. Некоторые суицидалы приходят на место действия за день, за неделю, за месяц, чтобы с восторженным ужасом в остекленевших глазах все осмотреть. Как в религиозном трансе, они прохаживаются по перрону. Как зомби. Я надеюсь тебя там застать. Нет. Я надеюсь тебя не застать. Я не знаю. Чего я хочу? Спасти тебя или? Ошибиться. Я хотел бы, чтоб я ошибался. Но. На стенах граффити, граффити. Это росписи футбольных фанатов. Безвкусица. Уродливо-угловатые литеры. Психоделическая вязь радужно-кислотных грибообразных буквищ. Тошнотворно. Как и их вопли. Последние из неандертальцев. Самая дешевая комната. С видом на этот перекресток, который перебегаю. Может, ты тоже в этом невзрачном отеле, этажом выше, окно с видом на этот перекресток, ты видишь меня. Узнаешь? Твой взгляд безразлично скользнет по моей спине, как тень листа по стене, по стеклу, по моему лицу за стеклом и снова – по стене. (Интересно, Глеб вспомнит, если я ему расскажу, как я держал его у окна, когда вдруг к стеклу подлетел сухой лист и долго танцевал в воздухе, как бабочка, и Глебушка стал махать руками, а потом хлопать по стеклу, – вспомнит, если расскажу?) Меня не заботит, что я буду есть. Я могу обходиться без еды. Могу и без крова. Я бы заночевал прямо на улице. Завтра может не наступить. No future. Только бы не было толп. Меня ужасает неутолимая жажда толпы к росту. Основной закон массы Элиаса Канетти. Толпа стремится втянуть в себя каждого. Меня тоже. Тебя. Его. Ее. Их. Всех. Масса должна расти. До бесконечности. No limits. No, по limits! Как бы не так. На Болотной площади этот закон был опровергнут. Постояли и разошлись по домам. Канетти, ты был неправ. Ненавижу массы. Нетерпим к прикосновениям. Но на концертах все совершенно иначе. Никаких концертов сегодня. The Fureys собирались. Вряд ли на них придут толпы. Нет. Не хочу тебя потерять. Узнаю и в толпе. Узнаю. Никаких фанатов. Не должно быть. Проверил. AFC Wimbledon играет завтра на выезде с Виrу. Пусть все катятся в Бьюри! Терпеть не могу хоровые распевки, шарфики, которыми они машут, точно пращами. Свист. Превыше всего свист. Разнимающий душу на струны. Скальпелем влезает в грудь, и сердце превращается в лягушку под микроскопом. Ты! Нет. Похожа. Не она. Как подскочило сердце! Спокойно. Спокойно. Я поймаю тебя. Найду. Я иду.

Он идет. Мимо катят неторопливые машины. Солнце ползет, подглядывая за ним из стекол безразличных домов. Яркий свет давит. Ветер торопит. Но торопиться некуда. Хочется чаю. В кафе – не разглядеть – силуэты, в ослепительном свете – силуэты. Чаю. Молодой симпатичный негр останавливается и улыбается, его глаза светятся от счастья. В руках брошюры. Религиозный придурок. Шире шаг.

«Lovely morning, sir, isn’t it?»

«Lovely indeed».

Мимо. He сбавлять темпа. Оригиналы. Где они? В этом мире пародий, копий, фетишистов, дрочеров, трансвеститов – где живут оригиналы? Где изначальный свет в этом море эрзац-продуктов? Кто укажет путь? Не какой-нибудь кукольный уличный болван с брошюрой. Нет, конечно. Тогда кто? Где? На каком повороте? На какую кнопку в душе нажать, потянуть за какую ниточку, чтобы вывернуть к Истине? Потому что – пойми, Аэлита! – я боюсь не узнать тебя. Боюсь дать маху. Боюсь, что протяну руку, а вместо тебя обернется твоя копия. Страшнее всего: если обернувшаяся девушка будет оригиналом. Хотя навряд ли я это пойму. Конечно, пойму, поймаю, узнаю. Никаких сомнений. Узнаю. Только не надо столпотворения. Не в эти дни.

О, повезло – пустая улица! А там и станция.

Он ходит по перрону. Он прогуливается возле станции. Он покупает газеты. Он сидит на скамейке и поглядывает по сторонам. У него начинают болеть глаза. Они болят точно так же, как болели в детстве во время аллергических приступов. Но ведь это невозможно. Все давно прошло. Просто не выспался. Нельзя столько пялиться в компьютер. Нельзя пить столько кофе. Я сам себе создаю проблемы. Человек убивает себя сам. Черт, надо бы проверить ее аккаунт. Идти обратно? А время. Господи, прошло всего-то полтора часа! Время в Лондоне движется иначе, а в этом пригороде оно совсем другое, своенравное, как облако. Надо ждать. Или кофе? Опять кофе. Да сколько можно? Ты пропьешь тут все деньги. А может, купить сигарет? Покурить. Чтоб совсем тошно стало. Нет. Что за блажь! Где-то было интернет-кафе. Чай is the solution. Надо было взять лаптоп. Было бы подозрительно. Человек с компьютером. Шатается. Ходит кругами. Могут подойти. Возникнут вопросы. Нет. Этого не хватало. Без того как бельмо на глазу в этом старом плаще. Борода, как у чеченца. Потому и цепляются всякие. Маргинал среди маргиналов. Интересно, могут меня принять за фана Борланда? За фана, который тоже решил. Последовать. Нет. Вряд ли. Кто в эти дни о таком подумает? Его и в восьмидесятые не все знали. А в эти дни. Нет. Борланд крепко забыт. Он погребен кислотной эрой, рейвом, пробковым брит-попом, барбитуратными шу-гейзерами, глянцевыми диджеями и прочей шелухой. Но борода. Да. Борода. Купить станки и сбрить. ASAP. Трясущейся рукой. Все равно. Пластырь тоже. Сразу. Да. Хорошая мысль. Жил лет в киоске. Пластырь в аптеке.

Он ищет киоск. Бредет и оглядывается. Перебегает дорогу. Доходит до конца улицы, выглядывает за угол. Вот только что мимо шел. И нет! Это я вчера мимо него прошел. А вот аптека! Отлично.

Покупает пластырь. Спрашивает, нет ли у них бритвенных принадлежностей (не слишком ли я витиеват?). Нету. Of course, of course, my fault.

Головокружение. Присел на оградку. В задумчивости смотрел, как человек в ярких оранжевых брюках бежал за каким-то листом бумаги, спотыкаясь, почти падая, поймал, встряхнул, почистил, поцеловал, заулыбался, оглянулся, всем показал с улыбкой лист бумаги, сложил его аккуратно и спрятал в карман.

Киоск! Вот и киоск. Покупает упаковку Gillette, стаканчик кофе и маффин. Улыбчивая жирная негритянка. Милашка, несмотря на ожирение. Бедолага. Все могло быть иначе. Какой вкусный маффин! Какой горячий кофе. Ухм! Надо присесть. Сейчас даст по шарам. Сесть где?

Он видит пустую скамейку в сквере. Деревянная. Грязная? Обшарпана. Чертовски низко для моих колен, ну, да ладно.

Вытягивает ноги, потому что на этих скамейках бедра подпирают брюхо и тогда резь в боку, страшно думать отчего. Слетаются голуби. Крупные. Не как у нас. Сквозь молодую, но уже пышную листву с его глазами играет солнце. Он жмурится. Голуби воркуют у его ног. Кормить, кажется, нельзя. Или это не в Лондоне? Где? Какая разница. Просто не кормить и все.

Выбрасывает стаканчик в урну. Запрокинув голову назад. Закрыв глаза. Только не засыпать. Нельзя спать. Нельзя. Могут подойти. Вопросы. What time is it by the way? Кофе уже не вставляет. Или все-таки? В ушах гул. Приятный лондонский гул. Я бы так умер. Прекрасно. Последовав за гулом в голове. И в небо по трубе. Так. Надо идти в номер. На часок завести будильник в телефоне. Часок отдохнуть. Сил нет. Часок.

Ему кажется, будто он в номере. Он видит свой телефон. Черно-белая Nokia. Он ставит будильник. Ему кажется, что в номере еще кто-то есть. Нет. Когда так хочешь спать, начинаешь двоиться. Он смотрит из окна. Ему кажется, что он сидит в кинотеатре и видит на экране себя, выглядывающего из окна гостиничного номера в Англии. Из окна он видит тополь, который рос на даче возле дома, где долго жила на цепи злая собака. Летом в листве тополя заводились пчелы. Они гудели. Приятный успокоительный гуд. Жар, марево, гуд. Тополь шуршал листвой. Пчелы летали повсюду. Куда ни пойдешь, всюду они, занятые, деловые, снуют по улицам, заходят в магазины и кафе, улыбаются, разговаривают, жужжат, рассыпаются по площади под окном, раскрываются черными зонтиками, раскатывают каретами, стучат копытцами. Он понимает, что это Хельсинки. Ну, конечно! Собака охраняет катер, на котором сидят манекены и пьют кофе. На одном манекене беретка с советским крабом. Другой в зеленом рыбацком плаще и высоких сапогах. Он махнул ему рукой, перепрыгнул через борт и пошли вместе. В отель. Sokos Presidentti. Двери лифта раскрываются, и они сразу оказываются в номере. А. снимает с плеча сумку.

– Как съездил?

– Нормально, – отвечает А. – На пароме все спали, все, все спали. Забросили ноги на столики, не разуваясь, и спали.

– Ну да. Все верно. А что еще делать?

А. ложится в кровать не разуваясь: сапоги, мокрый рыбацкий плащ, охотничья шляпа с утиным пером.

– Такие удобные мягкие кровати, – говорит А. – Буду тоже, как швед.

– Или мертвый француз.

А. смеется.

– Приятно, что окно наглухо забито. Говорят, выбрасывались.

– Alive! She cried! – поет A., дрыгая ногами в сапогах (с них падают жирные комья блестящей грязи).

До концерта еще полдня. Можно покемарить. (На мгновение он теряется в догадках: какой концерт?.. кто будет играть?) Тоже вытягивается на кровати.

– Молодец, заказал twin beds, – говорит А. сквозь сон. – А то они могли подумать невесть что.

– Не все ли равно, что о тебе подумают в Хельсинки… И потом… Все геи так и делают: заказывают twin beds, а потом сдвигают кровати.

– Спишь?

Да. Сплю. В поездке можно и днем прилечь. Иногда мне кажется, что я в Таллинне. Это странное чувство, будто я никуда не уехал, а просто вышел, куда-то забрел… не знаю, может, потому что Хельсинки так близко, с самого детства – финские каналы, финская речь нет-нет да промелькнет… почти та же Эстония… не знаю, странно, даже в самых непохожих на Таллинн местах Хельсинки на меня накатывает волна, и мне кажется, что я все еще дома… причем в том времени, когда я был совсем маленький и любил папу и маму… тогда они были живы, а потом я их похоронил, они перестали для меня быть папой и мамой, когда я перестал их любить, и сестре об этом сказал… Ей было уже двадцать, и она как-то приехала из Тарту, а родители ругаются, я сижу в своей комнате и злюсь: заткнитесь уже, заткнитесь уже – ни почитать, ни телевизор посмотреть – невозможно, и тут сестра вошла ко мне, села, стала успокаивать: скоро уже угомонятся, папа одевается, пойдет пройдется, остынет, – а я ей говорю: наплевать, пусть сдохнут оба, ненавижу их, – и ее так перекосило: «Ты что говоришь?.. как ты так можешь?..» – выскочила из моей комнаты, пошла с мамой говорить… до чего вы ребенка своими перебранками довели… а я уткнулся в подушку и хохотал: дура, вот дура… ей двадцать лет, а она зачем-то сюда приходит, мирит этих идиотов, меня успокаивает… да ну, ты что, живи, пей, гуляй! Без оглядки вперед! Фестиваль! Свобода!

Черт! Уснул!

Он открывает глаза. Солнце. Яркое. Листва шумит. Сквер. Машины медленно едут. Через дорогу красивое здание. Какое красивое здание! Почти как кремовый торт. Хотя я не люблю торты, но выглядит красиво. Вот бы жить в таком. Я даже не бывал внутри такого. Точно! Не бывал. Дверь открывается. Выходит человек. Обыкновенный человечек. Его и не видно. Не рассмотреть. Человек и человек. Выходит из такого дома. Идет. Так буднично, так беспечно. Почему я так не могу?

Хватит!

Который час? Пять минут! Я проспал пять минут. Мне показалось, час. Как обманчиво время. Идти. Надо идти.

Снова хочется есть. Снова болят глаза.

Он торопится в номер. Проверяет ее аккаунт – ничего. Проверяет почту. Надо ответить А. Не сейчас. Можно потом.

Он ставит телефон на зарядку. Пора менять аккумулятор или покупать новый телефон. Нет. Новый нет. Опять привыкать. Нет.

Он ставит будильник. Два часа поспать. Ложится. Не раздеваясь. Вот так. Как во сне. Была бы своя квартира в Англии. Можно было бы где угодно в захолустье все равно… в самом задрипанном домишке…

Закрывает глаза.

…мне хватило бы трехкомнатной в Таллине. Зачем далеко ездить? Пожалуй. В хорошем районе. Вел бы потихоньку мою маленькую мещанскую жизнь. Смотрел бы футбол, читал книжки, качал фильмы с Карогарды, ходил в кафе, ездил на концерты… Если б выиграл больше денег, съездил бы в Канны или Венецию на фестивали. В Сан-Себастьяне пожрал бы в том ресторане, где Шаброль. Некоторые рождаются великанами, гениями, с идеей, с мошонкой по колено, судьбой отмеченные, а некоторые – обыкновенные гномы. Понимаешь, мне всегда нравились эстонцы, они как хоббиты (хоть Толкиена не люблю), – особенно такие тихие эстонцы, вежливые и рассудительные, звезд с неба не хватают, и ладно. Вот если б такие люди мир строили. Ничего лучше не придумать. Они бы построили образцовый рай. Клянусь тебе. Потому что Рай – это не сады с золотыми плодами, не вечное солнце, радужно-хрустальные мосты над молочными реками и алюминиевые дворцы, нет! Настоящий Рай – это неторопливая размеренная жизнь, где люди вместо мессианства заботятся друг о друге. Вот бы так… Нет. Живешь, как у подножия вулкана… Была бы Россия в руках вменяемых людей, все было бы иначе. Не в нашем мире. Всю жизнь прожил в Эстонии и помереть здесь хочу, по эту сторону Железного занавеса, уже прогресс. Все равно в каких условиях, плевать, и одной комнаты хватит – много ли надо места, чтобы кони двинуть? Пусть будет хотя бы как есть. Не надо лучше. Сделают только хуже. Поэтому и в старом пальто, в рваных кедах, как-нибудь так. В Совком пропахшей поликлинике пусть сообщат о неминуемом, но чтоб у смертного одра медсестра была вежливая эстонка, о большем не прошу, вежливая эстонка – это все, что я хочу видеть в последние минуты. Алкоголь не пью, сигарет не курю, мяса не ем – но это не значит, что я хочу жить долго. Незаметно, тихо, свернуться улиткой и не проснуться. Я не чувствую ничего унизительного в том, что живу в забвении. Меня даже радует, что Эстония – такая маленькая, такая неприметная. Эстонцы жалуются, что о нас не знают в мире. А вот бы совсем забыли – может, мы тогда исчезли бы с карты совсем и в другом измерении всей страной вынырнули?

Заснуть так и не удалось. Стоило закрыть глаза, как он оказывался дома на поминках. Или на кладбище Александра Невского. Он видел, как плачут мать и сестра. Он видел Геннадия, который кому-то говорит: «Вот человек, столько прожил… Родился в Париже, между прочим… Да, представляете – родился в Париже, вернулся в Советский Союз. Явление редкое. Но бывало. Да. Некоторые уезжали туда, а некоторые, вот, обратно…»

Болван. Какой невыносимый болван!

Он поел пиццу в маленьком пабе. Зашел в интернет-кафе. Ничего. Прогуляюсь до станции. Поброжу и снова проверю. Заплатил. Билетик сохранил. Час в запасе. У меня час.

Сходил на станцию. Прошелся. Ничего. Тихо. Как-то мало людей. Или кажется? Посидел. Подождал. Наверное, все-таки это подозрительно так сидеть без движений.

Прошелся.

Придумал себе – ждать, пока не пройдет семь электричек. Они прошли, и он пошел обратно.

Ничего. Все образуется.

И часа не прошло!

В полуобморочном состоянии он бродил по улицам. Стоял возле какого-то водоема. Вода казалась мутной, зато отсветы поднимались яркие и живые. В отупении он смотрел, как блики играют на ветвях большого платана. Казалось, будто дерево шевелится. Вспомнил, что уже видел такое. В Хельсинки. Возле пруда. По пути в «Корьямо». До концерта 22-Pistepirkko было полно времени. Погулял в парке. Зашел в трамвайный музей. В одном из стареньких вагонов сидел сильно похожий на Петровича манекен кондуктора: такое же опухшее лицо и такая же жалобная гримаса, которую он сделал, когда Николай у него забрал часы и притворился, что не отдаст, Петрович тянул свои красные лапы к худой руке своего молодого любовника и стонал: «Ну, Николя, верните мои часы. Мне их все-таки мама подарила». – «Убери свои потные лапы», – сквозь зубы, но тоже притворно огрызался Николай. А что, если это и есть Петрович?.. бросил свой колледж, перебрался в Финляндию, работает манекеном кондуктора в трамвайном музее?.. Лучше так, чем то, что есть. А что у него есть? Николя, его дети, которым он – кем приходится? – двоюродным дедушкой? К чертям! Зачем о них думать вообще?

Долго поднимался на какой-то мост. Он сам не знал, что его поманило. Возможно, лестница была похожа на ту, что вела на мост, возле которого жила Аэлита. Да. Совсем такая же лестница. И мост похож. Такой же обшарпанный и заплеванный. Только выше. И вместо канавы – железнодорожные пути, пути, провода… А какое небо! Черт, какое небо! Ясное, светлое. Как на похоронах отца.

Такое чувство, что эти похороны никогда не кончатся. Это небо выросло куполом и никогда не уйдет. Ни тучки. Облачка Сикстинской капеллы.

Как долго все это было на кладбище. В моей голове могильщики ровняют и похлопывают лопатами холмик, а минуты тянутся и тянутся, как эти рельсы, в бесконечность. Уходят и не уходят. Они уже в прошлом, и все еще тут, со мной, в настоящем, и протянуты в будущее. Они, как фрески. Будут всегда. Куда бы я ни пошел, со мной всегда, и я к ним приду. Снова и снова вижу и мать, и сестру. Так тошно, что я там с ними, земля, лопаты, стол, водка. Я не пью. Мать уговаривает: Ну, Пашенька, он же был твоим отцом все-таки. Не понимает. Мама, я не пью. Только чай.

Наливает чай. Ну, сколько можно! Бесконечное чаепитие.

Как эта лестница, ступени, рельсы, синее небо, недосягаемое и близкое одновременно. Сегодня здесь, завтра там. Времени нет. Время отсрочка. Иллюзия неуязвимости. Но честное слово, шел бы по ней и шел без конца. Я бы с удовольствием жил в этой иллюзии вечно. Даже в самых страшных мучениях есть отрада. Я согласен на малое. Мне и квартирки моей достаточно. Смерть так ужасна. Тем, что остается от человека. И мы видим только по эту сторону. Сморщенный тролль. Козявка. Труп. А что творится с душой, мы не знаем. Что с ней происходит по ту сторону? Какую мясорубку она проходит… За что нам это? И зачем пытаться быть лучше, если изначально конец один – истязание плоти и испепеление души?

Смерть разрывает тебя, как пальцы креветку.

Стоп!

Отдышаться. Сердце колотится. Войдите. Вот бы крикнуть. А что? Будет поезд, крикну, как в каком-то фильме. Крикну. Дойти до верха только надо. Кричать на самом верху… Когда один. Ни человека.

Вверх. Шаг. Вверх. Шаг.

Мать: он же был твоим отцом все-таки… И водку подносит. Всетки… за отца… всетки… Опрокинутый мир какой-то.

Шаг. Вверх.

Эти поминки меня угробят. Я превратил в безумное чаепитие похороны отца. Они никогда не кончатся. Если бы я ушел, я бы мог жить дальше. Хоть как-то. Но я остался, и теперь они во мне – все, сидят, пьют, и мертвый отец там, с нами.

Поезд!

Он бежит вверх. На мосту ни души. Пустота. Он торопится на середину моста. Поезд приближается. Несется под ногами. Не так уж и громко. Ну, давай!

Аэлита!

Еще!

Аэлита!

Громче!

Аэлита!!!

Поезд схлынул. Отголосок вопля дрожит в ушах. В горле комок жара. Давно забытый восторг распирает грудь.

Фу! Отдышаться…

Он тяжело дышит. В глазах плавают круги.

Ух! Отдышаться…

Отпустило. Отпустило!

Он легко сбегает по ступенькам вниз. Он торопится. Почти бегом. Так ходят по знакомому городу. Как если бы он тут жил и все и всех знал. Уверенно входит в интернет-кафе, предъявляет билетик.

«I have some minutes left, I guess».

«You bet you do. Number three in the corner is yours».

«Thank you very much».

«Any time, sir».

Ну? Что у нас там?

Ох! Слава Б.!

Status: On My Way To Cuzco

Яркая огромная фотография. Она! В смешной панаме, в больших солнечных очках, волосы развеваются. Как никогда живая! Пестрая кофточка – национальные краски флага Перу. Радость! Смеется и пальцами указывает себе за плечо – пальмы, индеец в перьях – нет, это попугай у индейца на голове… сразу два попугая! Кто все эти люди? Что это? Группа туристов? А впрочем, какая разница. 23 min. Lima, Peru.

Oh, honey bee!

Слава Б.! Молодец! Перу! Вот так надо! Молодец. Аяхуаска, шаманы, инки, Амазония… Молодец! Никого у меня не осталось, кроме тебя, Аэлита… Никого… Никто не радует меня, как ты – радость моя, свет, жизнь моя! Семь лайков сразу. От каждого моего ангела – тебе! И пару комментов.

Great news! Take care!

Have a good trip! Enjoy!

Ну и все. Можно уходить.

«Thank you very much! Have a good time».

«Welcome, sir. Same to you, sir».

Никто, никто, никто меня так не радует… никто не поймет… услышь они мои мысли – ужаснулись бы, отшатнулись, как от прокаженного… oh, honey bee… только ты меня никогда не предашь… потому что гарантированно не услышишь… не отшатнешься… потому, honey, что я ни за что никогда не приближусь… не откроюсь… но и даже так ты наверняка однажды предашь меня, изменившись настолько, что тебя невозможно будет любить… нет, нет, даже если так, нет… я все равно смогу любить тебя… скорей всего, я не доживу до того дня, когда ты перестанешь быть собой до такой степени, когда… но даже если… и тогда… я бы смог, уверен… да и что с тобой может произойти?.. ты, наверное, вырастешь еще на два – от силы три сантиметра, с годами прибавишь в весе, обозлишься, разочаруешься, остынешь, затвердев, как лава, сквозь тебя прорастет семя – родишь, разведешься, похоронишь отца, скорей всего, первым, может быть, будешь пить, смолить будешь точно, но для меня ничего, слышишь, сейчас я отчетливо знаю, ничего все это не значит, какие бы кощунственные изменения с тобой ни приключились, я по отношению к тебе не изменюсь, твой образ во мне останется прежним, – я научился этому, побывав в шкуре демона, понимаешь людей, ценишь малое, смертное, и – что самое удивительное – я это понял на примере нашего города. Сколько его ни строй, ни шлифуй… да, в кафе и пабах каждый год меняются официантки, вырастет еще несколько небоскребов, кинут новую трамвайную ветку, снимут троллейбус, изменят маршруты автобусов, сделают подземные переходы там, где они на фиг не нужны, – облик города, как облик любого языка, изменяется, но не для меня, Аэлита, потому что я достиг той точки, когда я держу мой язык на поводке, отделяя зерна от плевел, и вход в словарь мой надежно защищен недремлющим брандмауэром, поэтому собранная в моем воображении картина не подвержена коррозии времени и сил, которым подвластны и человек, и камень, не говоря уже о мэйнстриме, но не память, во всяком случае не моя. То, что происходит в моей голове, намного значительнее того, что приносят волны извне. Свет погасшей звезды для меня все еще сама звезда, Аэлита! Знаешь, я летел сюда как безумный, носился тут по перрону, смешно сказать, еще час назад я боялся тебя потерять, а теперь прочитал твою запись, увидел фотографию, успокоился, отрезвел и понимаю: даже если бы с тобой что-нибудь случилось, страшное, непоправимое, я бы все равно тебя любил, для меня ты бы осталась живой, я бы смог жить дальше так же, как и эти полтора года… я сумел бы… ведь могу же я как-то жить без твоей взаимности… мне не нужна твоя взаимность… подумать только, меня терзало страстное желание раскрыться… глупости… нет, подлинная любовь – тайная, безнадежная… идеально было бы полюбить давно умершего человека, но раз уж так получилось, что я полюбил тебя, я буду боготворить тебя до конца, что-либо менять во мне слишком поздно. Некоторые внешние изменения в обстановке не помешали бы.

Отель. Он раздевается, ложится. Его глаза закрываются. Кажется, на мгновение засыпает. Во сне он идет по Хельсинки. Рядом с ним А., который нервно рассказывает об издателе из UK.

– Все-таки повезло мне с Эдвином, – говорит А, – отсоветовал, а то я чуть в ловушку не попал. Так и не вылез бы. Превратился бы в мертвую душу. Представляешь, какой хитрый британец. Приехал в Эстонию скупать права на английский перевод неизвестных авторов за бесценок да бессрочно. А что значит бессрочно? Это семьдесят лет после моей смерти права на английский перевод моей книги будут принадлежать его издательству или тем, кому оно перейдет или будет продано. Хитрый жук. Да просто Чичиков!

Павел понимает, что не спит. Не может уснуть. Он ворочается. Слышит, как позвякивают чашки, рюмки… шум мыслей создает голоса, он узнает: сестра, Геннадий, вот мать… Нет, нет, нет…

Он старается снова увидеть Хельсинки. Он вспоминает, как А. смотрел на здание отеля Сокос, построенного в форме корабля. Его этот отель восхищал. «Может, как-нибудь там поселимся?»

Он видит А. Тот сидит в кресле. На его коленях папка. На папке стоит старый ярко-оранжевый телефон с циферблатом. Он ждет звонка. Он одет. Он недоволен.

– Представь! Поездишь так по разным странам вроде нашей, где каждый, умирая от неизвестности, так и рад назваться груздем, за десять лет понаберешь сотни авторов, клянусь, сотни, некоторые и без гонорара с бессрочным правообладанием в петлю полезут, и в один прекрасный день твое маленькое издательство превращается в клад, в бомбу замедленного действия. Во-первых, ты можешь сидеть и просто ждать, что кто-то из них прогремит. Во-вторых, ты можешь такое издательство неплохо продать. Или всех своих авторов более крупному издательству, как продают базу данных, например. Продать, помахать всем ручкой и уехать на Багамы. Черт! Вот так люди живут, понимаешь? Вот так! Вот так! – А. в сердцах бьет кулаком по телефону, тот звякает жалобно.

– Как это мерзко звучит, – задумчиво произносит Павел, глядя в потолок (потолок покрыт узорами трещин и паутинками, возле лампы летают три мухи, кружат, кружат, как заведенные), – как мерзко… «семьдесят лет после смерти»… Как это все отвратительно.

– Вот и я об этом. А прикидывался-то, притворялся… Говорил как красиво! Американский корпоративный фашизм, геополитика, сокрушался, что нет нигде в мире демократии! Говорил, что с юношеских лет очарован русской литературой… И на тебе! Засада!

– Слушай, а почему бы тебе не плюнуть на все и не полететь в Перу? – Лицо А. выражает недоумение. – Помнишь, как ты мечтал раньше! Мексика… Пейот… Кастанедой и Маккенной зачитывался…

– Timothy Leary’s dead… – Поет A. – No, no, no… He’s outside looking in…

А. кривляется.

– Смеешься, – говорит Павел. – Стареешь. Достаточно тебе Швеции.

– Все стареем.

Аэлита – молодец, взяла и улетела в Перу, читать судьбу по листьям коки. Куда нам до нее. Oh, my Cornflake Girl! Ты отважилась на свое героическое путешествие. Вперед! От логоса к мономифу!

Павел переворачивается на другой бок.

Опять не могу спать. Черт. А может, снотворное взять? Тогда надо чего-нибудь съесть. Лень вставать. Сил нет, а спать не могу. Даже свет выключить. Протянуть руку. В кармане осталось два маффина… Нет, не смогу есть. Тошнит. Полежу. Сердце стучит. Не могу спать. Не могу есть. Опять. Как бы не крякнуть. А по хуй, можно и крякнуть. Теперь-то все равно. Аэлита жива. Она в Перу. Кто все эти люди? Не все ли равно. Ассистенты режиссера, актеры, массовка, гримеры, операторы… Кто угодно! Главная там – ты. Alive! На все прочее можно забить. На себя тоже. В первую очередь. Интересно, сколько я сбросил за эти дни. Сколько-нибудь? Наверняка. Хотя какая разница. Эти дни здорово подорвали меня. Одни похороны съели два килограмма, не меньше. Твари влезли в мою голову и сосут. Удалось не посмотреть на отца. Чтоб не приснился. У меня словно вырезали что-то внутри. Впервые купил снотворное с того раза. Пришлось звонить врачихе. Маразматичка.

– А зачем вам вдруг понадобилось снотворное?

Посмотрела в карту, что ли? Там что, написано про мои суицидальные аттемпты? Хотела, чтоб пришел.

– Не хотите зайти?

– Зачем?

– Ну, как-то вы давно не заходили.

– А это плохо?

– Ну, нет, здоровье – это хорошо, но обследоваться не мешало бы. Как уши? Не болят? Слышите хорошо?

– Спасибо, хорошо. Больше не было неприятностей. Вы мне просто выпишите снотворное, а то я позвоню другому врачу.

Выписала. Диги-рецепт… Что это за диги-рецепт, если звонить приходится и говорить с идиоткой, которая пытается тебя вызвать, допытывается, зачем мне снотворное?

Нет чтоб послал e-mail, и никаких разговоров, даже по телефону! Я бы с удовольствием перешел на общение с миром только посредством электронных писем. Зачем говорить, если писать можно?

Может, так и сделать? Переводить, и все, никуда не ходить, ни с кем не говорить. Хорошая мысль. Пора бы замуроваться. Опять залечь с книгами. Переводить и читать. Никого не видеть. Пруст обил стены пробкой. Я замуруюсь в книгах. У зверя нора. У Бьорка книга.

Кто бы мог подумать, что перечитывание апелляций, которые писал Стен Миллер, может так благотворно сказываться на моей психике. Интересно, а кто-нибудь, вообще кто-нибудь, включая всех зэков, что он отмазывал, практиковал это или нет? Кому-нибудь, кроме меня, его писульки спать помогали? Это же просто чудо-грамоты! Три года прошло с тех дней, перечитываю – с не меньшим эффектом. Не думал, не гадал. Чертовы похороны. Ведь все ждали. Должен был быть готов. К смерти отца – давно готов был. А вот к самим похоронам, оказалось, что нет. А потом поминки, как пыльным мешком, просто пыльным мешком! Мать сказала: «а давайте пить чай!»– тем же голосом, как на мое семнадцатилетие, просто безумие, я аж вздрогнул: дежа вю? И началось: папа принес себя в жертву ради сестер, когда поехал в СССР в 46-м. Слезы, платок, трясущиеся руки. Я ничего не понимаю. Прошу объяснить.

– Что значит «принес себя в жертву»? Мама, о чем ты?

Объясняет, трясется, слезами умывается, голосом сдавленным:

– Отец папы, твой дедушка, был сильно верующим человеком (это я знал), а потом в одночасье отвернулся от Бога и вместо распятия на стену повесил портрет Сталина. Распятие снял – Сталина повесил. И он был не один такой… Такое было время…

Ничего себе. Первый раз слышу. Сестра что-то сказала, – кажется: «ну, не важно, дальше, дальше», – я понял, что она знает эту историю, по нетерпению в ее голосе почувствовал, что она готова либо подхватить, либо добавить что-то, либо совсем заменить маму в качестве рассказчицы (сужу по горящим сквозь слезы глазам-алмазам). Мельком глянул на Геннадия, понял, что он торжествует. Не appears in the know, too. Сидит и все знает. Свысока на меня посматривает, кивает, мол: сейчас-сейчас все поймешь… Как я себя гадко почувствовал в эту минуту, просто не описать! Всем все известно. Один я ничего не знаю. Злюсь. Чувствую – краской наливаюсь.

– И что? – спрашиваю с деланым безразличием. – Что было дальше?

Драматическим тоном, уже с театраленкой:

– А в сорок шестом, во время очередной волны репатриации…

– Короче, мама, историю мы знаем, что дальше?

– Ну, дальше, дальше… Папин папа, дедушка твой, значит, захотел вернуться в СССР – всей семьей, ему представлялось, что это так важно – всей семьей, воссоединение с Родиной… а там, в Париже, к тому времени была большая семья, все выросли, почти все сестры переженились. Там были…

– Я знаю, кто там был, всех – весь список – всех знаю. Что дальше?

– У сестер были маленькие дети, а папин папа захотел со всеми вместе, всей большой семьей, и ведь как в те времена было… все его слушались… отцов-то дети слушались беспрекословно, не то что нынче… А он к тому ж авторитет в своем кругу имел и друзей на переезд подбивал, а некоторых и подбивать не надо было, готовы были ехать и поехали, тоже семьями, тогда всех охватила мания возвращения, все вдруг поверили обещаниям Сталина. Только ни сестры, ни твой папа ехать не хотели, отговаривали старика, отговаривали, пытались образумить… Ни в какую! На Родину, и все тут! Вот так. Ну, тогда твой папа, чтобы приостановить это, не дать трагедии случиться со всеми разом, сам вызвался. Я, мол, съезжу, посмотрю, первый поеду и, если все в порядке, вам напишу, и тогда все вы вместе и приедете. Пошел в посольство, паспорт французский сдал… Боялся, говорил, страшно. Ехать никуда, разумеется, он не хотел. Две вещи его тогда ободряли: во-первых, то, что он делает это ради своих родных, а второе – была у него надежда: он в Сопротивлении участвовал и думал, что если арестуют, то это в его пользу скажется. Возможно, и сказалось, потому что в лагере оказался. На семь лет… Строительство секретного завода для производства атомного оружия… Пять лет тяжелых работ, а потом здоровье не выдержало… Тут, слава богу, Сталин приказал долго жить… Там мы и познакомились… Поселок Горный… Так он всех спас. Только никто из них этого никогда не оценил. Может, ценили, да знать не давали. А кто не дожили… Ах!

У меня, наверное, рот открылся. Значит, история о встрече в кафе «Култас» – выдумка? Ну да, конечно, я должен был понять: слишком красиво, слишком книжно, слишком романтично. А они с годами, всем повторяя одно и то же, сами поверили, мол, так и было. Все выдумка, все обман. Фальсификация. Плакала будто по-настоящему. Навзрыд. С душой. А есть ли душа? Может, нет души? Может, тело и все? Человек себя заставить может плакать по любому поводу. Придумал, заплакал, зашелся. Как Глебушка – плакал, чтобы привлечь внимание, а потом заходился и рыдал взаправду сильно. Как стыдно вспоминать. Ему было четыре с половиной. Уже жили врозь. Жена купила ему конструктор. Привела его на встречу. Встретились в сквере у памятника Таммсааре. Натянуто. Передала. Он весь засиял. Бежал ко мне. Мама мне конструктор купила. Папа, сейчас собирать будем! Смотри! Эти его восторги и требование к себе внимания мне помогали не смотреть на нее. Она подошла, я глаз не поднял, с ним стою и в пакет окунаюсь чуть ли не с головой, конструктор рассматриваю.

– К семи вечера тут же.

– Угу.

– Покормить не забудь два раза.

– Угу.

А потом пришли ко мне, собирать стали, и вдруг я понимаю, что ничего собрать не могу, ни одной фигуры, изображенной в инструкции, потому что деталей не хватает, причем существенно. Забыли дома, сказал Глеб. И это меня выбило: то, как он сказал – дома. Я вскипел и подумал: она, сука, намеренно большую часть не доложила. Взбесился (тогда еще пил и тянуло выпить, аж потряхивало, но при нем держался трезвым), бросил конструктор и со словами: «Твоя мать половину не доложила – что-либо собирать тут бессмысленно», – ушел на кухню чайник ставить, чай заварить, чтобы жахнуть крепкого по шарам, и вдруг с кухни слышу всхлипы, а потом стоны… В комнату захожу с мыслью: а вдруг он поранился? И вижу: Глеб сидит под столом и плачет. Под столом! Я первый раз такое увидел, первая мысль: отчего под стол забрался?

– Ты что? В чем дело? Что с тобой? Из-за конструктора?

Он меня увидел, вылез из-под стола и ко мне идет, прижимается, плачет и говорит:

– Папа, а давай тогда соберем не то, что на картинке, а просто домик сделаем из деталей, а? На домик хватит! И там у нас все жить будут, все вместе…

Я его прижал к себе и чуть сам не разрыдался! Но он плакал не по-настоящему. Я знаю, когда он по-настоящему плачет. Это было скорее демонстрацией. Он и под стол залез затем, чтобы усилить эффект. Это был поступок осмысленный. Он был выражением обиды. По-настоящему не так плачут. Вот и мать могла плакать напоказ. А потом ее понесло. Не верю. Она же так его ненавидела. Она же так кричала на него. Она же: да уж скорей бы ты… В голове не укладывается. Семь лет лагерей. Он! На себя все взял! А мне говорили: все прошло мимо папочки, папочку не задело… Врали! Почему??? Зачем, идиоты, от меня скрывали? Ради чего? Что это за жалели-берегли? Меня? От чего берегли? От КГБ? Уму непостижимо. Нет чтобы признаться: боялись КГБ, а не меня берегли, а потом не говорили, потому что лучше держаться выбранной стратегии. К тому же в маразм уже впадали. Сразу после Независимости. Когда совсем не надо было больше держаться. Понесло. Как в колодец провалились. Совсем бессонница одолела. Если б не бумаги Стена Миллера. В те дни не спал бы ни ночи, наверное. Сел перебирать. Думал, а может, кофе Цая открыть? Шальная мысль. Опасная. Открыл, сварил и давай петиции Миллера перечитывать. И полегчало. Как почуял, что легчает, на кухню пошел – ромашковый чай сварил. Гадость – а что делать? Пью и думаю – еще разок почитаю. Чувствую, мысли об отце отходят и становятся мифическими, как силуэты в сознании, тени. Не тревожат они меня больше. А то даже на кладбище порыв был бежать. Зачем? Что бы я там делал, на кладбище? Могилу не разрыл бы… Да и толку? Пью ромашковый отвар и ослабеваю. Читаю апелляцию адвоката, слова сливаются в кашу, и понимаю, что смысла уже не вычитываю, думаю о другом: вот прошло уже пять лет с тех пор, как он это написал, – через сколько лет я снова буду читать эту бумагу? На сколько этой апелляции хватит? Страшно подумать, что эта писулька для меня является такой отдушиной. Это же пакость. Если вдуматься, это низко – сидеть так, читать апелляцию в тяжбе с женой и облегчение испытывать, себя от мыслей об отце отвлекать гадостью этакой. С рук мне это не сойдет. Точно – не сойдет. За то, что сижу я по средам перед телевизором с тетрадкой, в которую выписываю сетку лотерейных билетов, в ожидании розыгрыша Бинго, и за чтение этой бумаги, – за все, за все где-то поджидает меня западня, схожая с этими поминками, ситуация, после которой ничто не поможет, даже чтение этой бумаги. И это расплата мне. Где-то стоит уж капкан. Ждет. И я обречен в него угодить. Все произойдет быстро. Я сразу все пойму. Затянет вниз головой, и пикнуть не успею. Буду видеть все, как на экране, и думать: вот и оно!.. вот и оно!.. Да, и ничто не поможет, ни снотворное, ни антидепрессанты. В жизни не думал, что буду так налегать. Две таблетки, и повело. А все равно. Сквозь волны, сквозь сон вижу – гроб. И хоть не прикасался к нему, гладкость доски так и холодит пальцы лаком, от другого гроба. Так я устроен. Не уйти от него. Все мысли о нем. Отец. Сорок шестой. И голос матери слышу, причитает: всю семью спас, себя сгубил. Пачку снотворного, что выписала врач (somnols какой-то), испил в неделю. Отцовые допиваю, вставляют что надо, конечно, для старых психопатов, как мой отец, клонидин, почти яд, по шарам дает, перед тем как заснешь, натурально крыша едет (так выпить или?), дала мать: на, возьми, папины… Слезы. Руки трясутся. Раньше ни за что не взял бы. Собой пожертвовал – ради сестер. Ну, сколько можно? Взял. Пил, дурел и думал: ну, старый черт, загадал мне коан! А ведь я его никогда не видел – нет ни одной фотографии… Помню, как о нем в первый раз услышал. От сестры. Она рассказала, и я испугался, подумал: как хорошо, что папа уехал от него, никогда не увижу этого страшного деда. Всю жизнь для меня он был мифом, а теперь я таблетки пью из-за того, что этот миф из смерти моего отца вылез и все во мне с ног на голову перевернул. Это все религия. Во всем религия виновата. В корне всех бед – фанатики. Распятие снял, портрет Сталина повесил. Едем в СССР! Ужас. The dead would take the living with them if they could. Старый мудак! Его давно уже нет, а мать про него говорит так, точно все это было на днях. Она и не видела его, а в ней он жив, потому что без него – ничего бы этого не было. Противно, что в душе я тоже начинаю его ненавидеть и винить в моих несчастьях. Так нельзя. Хотя бы потому что мы не знаем наверняка, было ли это на самом деле. Потому что – отец ей рассказал. Это все, что я знаю. Он ей рассказал. У меня нет доказательств. Все это малодостоверно. Мы даже не знаем, кем он был до того, как встретился с ней в лагерях (если это не ее выдумка). Мой рассудок просто не в состоянии переварить «героический поступок отца», как она это называет. Мне легче подвергнуть сомнению – всё! В сомнении есть живительное облегчение, точно с горочки на лыжах. А иначе думать – это как грести против волн. Тяжело. Но допустим, на минуту допустим – так и было, не понимаю: зачем? Я не вижу тут героизма. Тут что-то не так. Слабость, бесхарактерность. Это я понимаю. Спрашиваю себя: а сделал бы я что-нибудь подобное ради сестры? Нет. Откровенно отвечаю: нет, – и не стыжусь. Я бы в жизни так не поступил – послал бы такого отца к чертям и пошел пить. В мои двадцать четыре. Думаю так, а сам понимаю – вторым эшелоном мысли, саундтреком, куда более медленным, чем мой внутренний голос, ниточка мысли тянется и скрипит, совсем бессловесно: ты этого не можешь ни понять, ни оценить, это другая жизнь, другое человеческое существо… там был другой отец… другой отец – другой сын… Это снотворное, говорю себе, снотворное во мне шепчет… А сам додумываю: а что если и правда – другое человеческое существо? Не сам человек другой, а вся его органика – из чего растет, к чему тянется, чем за жизнь держится: ориентиры, критерии, принципы – все другое, а внешне только кажется – он, как я, две руки, две ноги, голова, туловище, а вещество, замес, глина другая, обжиг другой, дух, всё! И что тогда? Выходит, мне никогда не понять? Мне не понять другого человека? Мне не понять моего отца? Я его не знаю. Хотя бы потому, что не жил в Свердловской области ни дня. Не знаю, каково это ехать без пропуска из Горного в Нижнюю Туру. Знать не знаю, что это за места. Как жить в тамошнем климате, в ритме той жизни. Во что одеваться, что есть, что пить? Не говоря о лагерях и поселениях. Меня даже полиция ни разу не допрашивала. Даже вдрызг пьяный я умудрялся держаться на людях. Потому что боялся загреметь в ментовку. За репутацию и образ свой переживал. А отец годами ходил в Комитет. Его дергали каждые пять лет. Отвечал на вопросы. Что-то писал им. Ритуальная проверка. Отчетность. Последний раз в 85-м, что ли. Осенью. Помню, как он уходил. Мать его собирала. Пылинки сдувала. Вся нервная. Лицо напряженное, перекошенное. Поминутно набегала плаксивая гримаса, и она боролась, делая над собой усилие, чтобы не разрыдаться. Он что-то бормотал, старался не смотреть ни на кого. Со мной не прощался. Не поцеловал – мы тогда уже в натянутых отношениях были. Как ушел, мать всплакнула, что-то мне пыталась сказать, я огрызнулся: «да все будет нормально». А когда пришел, они в прихожей долго стояли. Я расслышал, как он сказал:

– Кажется, последний раз это был.

– Да ты что! – придушенно воскликнула она, и совсем шепотом: – Откуда ты знаешь?

– Не знаю. Чувствую. Понимаешь ли, чувство возникло такое: не будут дергать больше. Не будут, и все. Не знаю почему. Все было не так. В хорошем смысле не так. Для проформы. Пять минут, расписался, пошел. Следующий уже ждал. Как в поликлинике. Чушь какая-то.

– Ой, – сказала и обняла его.

Слышал, как они там стояли, и она плакала и шептала «дай бог, чтоб так и было, последний раз, дай-то бог».

Что я могу знать о том, что они тогда чувствовали? Что знаю я о том чувстве, о котором он говорил в прихожей? В те дни я их так крепко ненавидел, что все в них отрицал и не хотел признавать ни их чувств, ни их боли, а на страх их плевал, не хотел думать о них.

И вот теперь это все меня подстерегло и взяло в оборот. Когда хотел побежать на кладбище, вышел на кухню, чтобы такси вызвать, сестра следом вышла, с сигаретой. Я сигарету увидел и поразился:

– Неужели разрешила?

– Да, говорит, иди кури, все равно теперь уж…

– А до того было не все равно.

Она вдруг как зарыдает, прямо навзрыд. Я растерялся. Ничего себе! Обнял. Воды налил. Усадил. Зажег сигарету. Она спросила, не хочу ли я покурить? Я сказал, что хочу, конечно, хочу, но не буду.

– Правда, не могу. Просто не могу.

– Ты, как отец, ответил. Я помню, как он бросил…

– Я тоже помню.

– Нет, я не то помню. Такое, чего ты не видел. Они с матерью так сильно поругались, тогда он решил бросить, он напился из-за этого в тот день, и мы тут, на этой кухне, с ним вдвоем остались, как сейчас с тобой. Он мне тогда многое уже рассказывал, а такого еще ни разу. Сказал, что он душу потерял.

– Ну, значит, он уже тогда с ума сошел. Когда это было?

– Нет, Пашенька, тут другое. Мне уже девятнадцать было. Я многое понимала. И сумасшедшего отличить могла. Он был сильно пьяный, это точно, но умом был трезв. Я это видела.

– Ну да, видела.

– Дай досказать.

– Говори.

– Потом делай с этим, что хочешь, только выслушай.

– Хорошо, сказал же, говори.

– Он сказал, что это было в лагере на третий год мучений, когда с ними в бараке были блатные. Он сказал, что все время, пока были блатные, он по ночам тихо молился, потому что вытерпеть унижения иначе не получалось, помолился и возвысился, а в какой-то момент устал и вместо молитвы стал проклинать – сначала всех блатных, а потом и остальных, одного за другим, всех, кого помнил, знал, отца, мать, сестер, всех друзей, всех-всех, понимаешь, он сказал, что всех возненавидел. Поэтому с тех пор старался и не вспоминать, почти не говорил о них. Желания не было. Как отрезало, точно не стало их. Сказал, что проклял так основательно, всем сердцем, до слез, до жару, что зачерствел, и после этого его чуть ли не сразу перевели в поселок, сняли с тяжелых работ, признали неспособным, как по волшебству. Он плакал и говорил, что так испугался тогда, но ничего поправить было нельзя: душа моя тогда уже умерла, – так он сказал. И с тех пор его от этого стыд преследовал. Ему было стыдно той ночи. Только стыдно. Будто он всех предал, а ему за это вознаграждение дали, жизнь и нас в том числе, как ты понимаешь.

Я ничего сказать не мог, слушал ее, а у меня по спине холодок струился, будто я не с сестрой за одним столом, а с отцом. Я знаю, что я неплохой мим, умею изобразить кого угодно, чувствую в себе человека и живу им. Допускаю, умер во мне актер. И не только актер, я – ходячее кладбище талантов. Да и черт с ним. Этот талант я использовал затем, чтоб добиваться расположения старших и сильных. И это в прошлом: старшинство, насилие, расположение – все в прошлом. Не думал, что и у сестры моей этот дар есть, не замечал. В тот вечер я услышал отца, таким, каким он был лет двадцать назад. Она передала не только его манеру, но и дыхание – тревожное, замедленное (так дышишь, когда вслушивается в тишину, находясь в темноте). Она замедляла речь на некоторых, ключевых, словах. Так делал отец, будто желая утяжелить слово, растягивал его, понижая голос до шепота, и оно звучало весомей, точно из олова. В детстве я прислушивался к его голосу. В нем жили отголоски сказок. Он был отличный рассказчик и сказки умел придумывать. Какие-то приключения мальчика с сестрой, которые нашли дверь в заброшенном парке и за ней был тоннель, который вел в волшебную страну. Ни в одной книжке этого не прочтешь. Он выдумал ее. Как я это забыл?! Куда от себя спрятал? Она напомнила. Огорошила! Я заволновался. И зачем ей это нужно? Вряд ли она это осознанно. Вот это и пугало. Иногда я за собой замечаю, что, рассказывая чью-нибудь историю, не в силах удержаться, говорю, как человек, мне ее рассказавший. Даже неловко становится. Возможно, с ней происходило то же. Только мне вдруг выйти захотелось. Выйти, посмотреть: а вдруг она в комнате за столом сидит? Сам себя испугался: как я могу такое думать?! И ведь это мысли, которые пролетают в сознании быстрее падающей звезды. В обыденной жизни, когда настрой другой, домашний, умеешь это не замечать. Не заедают они тебя. Ты как в скафандре. А тут разобрало, все ранит, все внутри движется, каждый всплеск и удар крыла живет, отмахнуться, прогнать не можешь, любая складка материи превращается в образ, который говорит, и каждое слово, в уме произнесенное, выходит ясно и целиком, и звучит навязчиво, как вопль чайки, повторяется, гудит, как провод на сильном ветру. Но я выдержал, не вышел, остался сидеть. Телефон спрятал. К черту такси! Куда ехать? Налил еще чаю. Ни на какое кладбище у меня теперь духа не хватит. Дослушал ее. Теперь уже ее саму. Успокоился – больше отец сквозь нее не проглядывал. Сказал ей, что то был пьяный разговор. Как и этот.

– Ты немного перебрала…

– Не немного…

– Ну, тем более…

Она, конечно, упиралась и выворачивала на мистику, сказала: кто знает, может, и правда – душа его умерла.

– Что нам известно о душе? – вдруг воскликнула она совсем визгливо, и это уже была совсем-совсем она, моя сестра, которая запросто и на лекции по оккультизму запишется к идиотке Кудрявцевой, и на концерте Антонова плакать будет.

Сказал, что он рассудок, скорей всего, потерял, но далось с трудом, не чувствовал силы в своих словах: хотелось стонать, послать ее к черту – так было бы проще выскользнуть, не сидеть, не успокаивать. Она докурила и ушла. Тут я сломался. Мне стало и страшно и тошно, все вместе, все вместе. Одному оставаться на кухне было невыносимо, но и задержать ее, попросить посидеть противно было. Я тогда позвонил Глебу на его телефон, который вместе с ним выбирали, покупали в кредит, позвонил и спросил, как у него дела, сказал, что дедушку похоронили, все в порядке, послушал его рассказ, как он в футбол играл, сколько голов забил, что хотел бы сходить на Седьмого сына, я сказал: да, обязательно сходим.

Как я выходил из кухни, лучше не вспоминать.

Если б можно было заснуть и не проснуться – в уимблдонском отеле. Быть погребенным под обломками марсианского корабля. Oh, honey bee, who are those people? Who are they? Какая разница, кто эти люди. Пусть ты в Перу, все равно здесь, словно за горизонтом событий, я к тебе близко как никогда.

Переворачиваюсь и снова – плывет мимо меня в воздухе чайник, слышу мать: семь лет… семь лет… В ее голове время сжалось! Те семь лет были задолго до меня, нам известная жизнь еще даже не зародилась. Те семь лет остаются для нее куда большим настоящим, чем все то, чем мы живем теперь. Она это настоящее и не замечает. Скоро мы станем таким же бредом в ее голове, как тот, над которым смеялся, отвернувшись к стенке, отец. Тоже будет хихикать… Для нее нет ни Крыма, ни зеленых вежливых человечков. Ни кризиса, ни Евросоюза. Весь нынешний мировой передел – ничто в сравнении с второй мировой, лагерями и жертвой, которую принес отец. Для нее тот старик – отец отца – куда реальней, чем чайник в ее руках. Куда теперь ни пойду, вокруг меня будет он вращаться: еще кипяточку, Павлик?.. И в нем сидит дед, чье существование отрицать сложнее, чем доказать несуществование нас самих. Потому что влияние его воли на мою жизнь неизмеримо мощнее, чем я сам, моя жизнь. Тот Париж, которого она не видела, о котором папа шептал ей, намного реальней, чем Таллин.

Иногда кажется, словно что-то пробивается, какие-то отблески понимания, но эти блики делают их для меня совершенно чужими.

У нее тоже была ссылка, семь лет, в которые отец вплел свои ужасы и муки. Помимо того, у нее был брат, который переписывал Сахарова, всю семью подвергая опасности своим помешательством. Тоже совершал «подвиги», боролся с советской властью на свой манер. Варил эликсир бессмертия из урины, пил АУ-8 в восьмидесятые и превращал философию лимитизма Каллистрата Жакова в подпольную религию. Он видел смерть как окончательное уменьшение, очищающее от всех грехов. Он верил в предельное ничто, окончательно освобождающее от рабских уз реальности. Смерть он видел как избавление от постоянной жажды. Жажды иметь. Любить. Подчинять. Мучить. Страдать. Жить. Быть. Смерть как утоление мучительной жажды. Долго ты ждал ее, папа. Прожил чужую жизнь в изгнании. Мы были ему чужими. И я. Оттого ненавидел его. Потому что он не с нами жил. А в своем Париже. Был и останется частью его коллективной души. Он с нами отбывал свое добровольное изгнание. Мученик. Он что-то шил в мануфактуре. Она сказала, был признан неспособным к тяжелым работам. Из барака в барак. Гроб – последний барак. Коробка. С этим телом. Остается нам. Рабам, которых нажил в своем изгнании. Сам он теперь там. В недосягаемом Париже. В том поднебесном Париже, который вынашивал в себе почти 70 лет. Он плывет туманом над Сеной… крадется утренними лучами по его улицам… журчит фонтаном в Люксембургском саду… Весна… в Париже теперь тоже весна… там тоже люди… но это не тот Париж, отец… совсем не тот, что был в 46-м… C’est le Paris aprés l’attaque contre Charlie Hebdo…[38] не знаю, говорит ли тебе это о чем-то… не знаю, обретает ли призрак рассудок после смерти… лучше нет, не надо… честное слово… лучше сразу забвение… дезинтеграция… бессознательность, чем… потому что чума охватывает мир, выдавливая из нас – живых и мертвых – последние капли рассудка… такие дни, папа… смятение… разброд… все как всегда… стоит ли пробуждаться, если тут же навалится хаос…

– Ничего, кроме искусства, противопоставить этому нельзя, – говорит А., встает и подходит к окну. – Светает, наконец-то.

– Уже?

Павел пытается повернуть голову, но шея затекла, не получается. Он видит краем глаза силуэт человека. Это А. Он видит синеву за окном. Это рассвет.

– Спасительный рассвет, – говорит А. – Всю жизнь ползаешь, как гоголевский бурсак с мелом на коленях, выводишь слова, как молитву, оберег, панцирь…

– …а потом приходят упыри и выпивают твою кровь.

– Человек – существо хрупкое и ненадежное.

– Да.

Павел встает. Подходит к окну. А. сидит в кресле. Перед ним аккуратный журнальный столик, на нем лежит толстая телефонная книга. А. листает желтые страницы и говорит:

– Сколько людей, какие списки… Людей не меньше, чем звезд на небе. А положиться не на кого. Лучше ни с кем не связываться. Никаких общих дел. Сами не заметят, как из любви подведут под монастырь. Особенно добрые. Вот кого надо бояться. Доброта ослепляет. Добрые люди все равно как дети или юродивые. Ради того, чтобы сохранять верность доброте: только бы никто про них не сказал, что они злые или подлые. У них все вывернуто. Я это проверил. – Захлопывает книгу. Откидывается в кресле. В его руке появляется дымящаяся сигарета. – Непременно нужно было вляпаться в человеческий фактор.

– Ты был доверчив.

– Нет, – усмехается А., чертит сигаретой минусы в воздухе, – я никогда не доверял ни-ко-му. Ни-ко-гда. Я испытывал людей. Я – коварен. Я проверял души на прочность: входил в человека, раскрывал перед ним сердце, давал ему поиграть с ним, доверял тайну, он хватал его, выжимал из него – кто спирт, кто бензин – жали до упора, и где мы теперь? Посмотри на эту дикость! Развалины старой крепости, обломки кораблей, по которым ползают дикари, ветхие коттеджи, в которых подыхают старые проститутки, обезьяны и змеи, пауки, мухи, ящеры ползают по скелетам… вот где мы теперь! – А. вскакивает на ноги. Подбегает к окну, распахивает его. – Посреди заброшенного пляжа, где наркоманы отчаливают в последний путь. А стоит влезть на дюну, и ты увидишь огни здоровенных отелей, рекламные щиты, переливающиеся всеми цветами перуанского флага, ты увидишь, как ползет над холмами гнусное облако цвета сурьмы… ты увидишь тление огоньков в заброшенных особняках, перелив автострады, вращающиеся фонари, гирлянды разноцветных фар, струйки света… костры пилигримов… каскады и джунгли… Это не галлюцинация. Это наш мир! Мир духов. Которых ты носишь в себе, как в темнице. Выпусти их на волю! Дай им взметнуться фейерверком! Выстлать мозаику в небе… расколоть горизонт и вывернуть раковиной океан… отпусти себя… выдохни все желания… брось свою плоть, как лягушачью шкуру, в огонь… разбегись разноцветной пульсирующей пряжей по джунглям… лети светляками над курящимися болотами… шевелись под мутной водой Амазонки… стань тенью… еще одной… голосами… воплями обезьян… трепетом птах… осторожным крокодилом… скользкой змеей… паутинкой… трещиной в стволе… соком… смолой… медленно пробирайся по сухим листьям… чур, над тобой взметнулась стая пестрых попугаев!.. а какие сумерки!.. газовые, маслянистые, вязкие, так и липнут к коже… одичавшие пальцы не чувствуют… ноги сами по себе… пальцы не слушаются рук… язык шевелится под покровом вод Амазонки… выискивает добычу слова… присоединяйся!.. ты и я говорим с ним, и он нам подсказывает… его губы скользкий моллюск… выпей меня из раковины… вытяни поцелуем на свободу… I am your oyster… You are my walrus… закуси меня… ощути, как пощипывает колючая проволока электрических слов… под покровом вод Амазонки… опусти глаза… брось их в воду… прими удар моего взгляда… чуешь, как дрожит твое тело… сквозь него летит ветер… и трещат древки… скрипят веревки… ты веришь… она тоже читала эту книгу… кто она?.. это обо мне… лови его!.. она мне снилась с мамой… ты бы не узнал этот дом… торопись!.. за нами очередь… из одного человека сразу несколько цепочек… а вы за чем стоите?.. не за чем, а за кем, девочка… и коридоры с дверями… и что там внутри?.. как обычно, внутренние органы… мама, ты папу любишь?.. она и я… радуга, радуга… ты снова маленькая… маленькая… маленькая радуга… из раковины моря… из корня дерева… я наклонилась над огнем… не пролей меня… летит сухая листва ветром подхваченная песня пряжей тянется из груди растопырь пальцы так легче резкость навести из меня выползают ящерица и сколопендра с умными глазами я видел лицо человека стало свирепой мордой ягуара в этом доме никто никогда не жил а нас здесь много иди за ними встань на свою пристань жди никакой это не сон за ним приехали забор куст сирени мостик под ним вода

она течет для тебя

иди по ней

она наклоняется над костром

кончиком языка дотрагивается до уголька

он не обжигает

огонь ласков

он горит для тебя

потанцуй с ним

потанцуй со мной

бескрайность надо мной и внутри меня танцуй

я тот кто видит

бескрайность в тебе

ты бесконечно больше чем всего лишь маленький мятущийся человек с невысказанными горестями и криком запертым в сердце… есть предел, за которым нет ничего человеческого, словно обрывается мост и больше ничего, никакой земли дальше нет, ни воды, ни моря, ни света, ни тьмы, ничего, nada

Да. А помнишь эпифанию? Это было давно. Так давно, что ты забыл, перестал верить. Ты работал в те дни в школе. Тебя изводили безумные ученики. Сколько им было? Не старше двенадцати. И вот, доведенный до отчаяния, переполненный гвалтом до дрожи в руках, будто кувшин, доверху заполненный бурным течением, ты ударил кулаком по столу и закричал – в первый и последний раз – и все они затихли, как пламя погасло. Стояла тишина, и вдруг завеса, легкая прозрачная ткань, колыхнулась и сдвинулась, точно ее кто-то рукой приподнял, и вместо учеников сидело двадцать пять странных существ, все они излучали на тебя жужжащий поток лучей, они прощупывали тебя и ждали – что будет дальше. А потом ты поспешил в университет – Зоя заканчивала в три. Там тебя это снова настигло. Что это был за день? Ты думал, что сходишь с ума. В университетском кафе ты пил кофе вместе с двумя пожилыми преподавателями (обоих уж нет). Они говорили об Эстонии, которая утонула. Они говорили о пароме. Ты не сразу понял. Это было через два года после катастрофы. Или три… Три года спустя. Они сидят, пьют кофе и скрипучими, полными тоски голосами пилят время, правительства, деканов, министров, говорят, что если кто-то действительно сам лично это сделал, то невозможно себе представить груз, который взваливает на себя человек. С этим жить невозможно, и умереть страшно. И вдруг опять – завеса приоткрывается, и мир кажется таким же хрупким, как ты сам, потому что ты понимаешь: ты создан по тем же законам, что и он, и – из тех же волокон. Мир умирает с каждой умирающей тварью вместе. Бессмертия нет. Все временно. Все смертно. Нет создателя, который пребывает в постоянстве. Его нет.

Как никогда близко ты осязал его (Welt en sich[39]), окунулся и слился с ним… И с тех пор ты жил обычной жизнью. Был человеком. Убивал в себе память об эпифаниях. Писал бессмысленные стихи и пьески. Дошел до того, что тебя бросила дочь и предала жена. Ты стал рабом, ты продавал романы на распил. Ты слаб. И мир это видит. Твои друзья тебя не уважают. Потому что ты никому не хочешь доказывать… что ты силен, что ты талантлив, что ты – можешь усилием воли затормозить поезд, который мчит нас в неизвестность… ты не хочешь взвалить на свои плечи всю мировую литературу, не говоря о мироздании, и Сизифом идти в гору… ты не можешь даже пустить пыль в глаза и крикнуть (криво заломив шапку): я знаю, куда мы летим, и я сделаю все, чтобы привезти вас туда, где всем будет хорошо!

Ну, это же так просто… обещать… лгать… внушать доверие… располагать к себе… пользоваться слабостями избирателей…

Ты ни на что, даже на такое, не способен, вернее – не хочешь доказывать обратное… так проще – отказаться… смириться… но смирения ты так и не обрел.

Мир изменить нельзя, он сам меняется. Но важнее другое: человек не прав, когда говорит, что мир жесток, мир нас истязает, такова жизнь, она жестока и так далее. Неправда! Мир беззащитен… растерзанный, он лежит у нас под ногами, как та лошадь, а человек его хлещет и хлещет: Мое! Мое! Забью до смерти, падаль! Не мир нас гонит, мчит, убивает, а – мы и только мы! Люди уничтожают мир и себя вместе с ним. А тот безмолвствует. Он смотрит на нас, как Христос с креста. Если б я верил в Бога… если б я верил в Бога, мне было бы проще… я знал бы, где все это сказать, и наверняка даже нашел бы слушающих… Но я иду с сыном в игровую комнату сегодня, я держу моего сына за руку – это маленькая частица мира, не говорите мне, что он жесток, мой сын… он не жесток… и я тоже… я иду и едва сдерживаю слезы, потому что не знаю, как он будет жить дальше, если я – такая размазня… но даже ради сына я не стану никому наступать ногою на грудь… надеюсь, он меня когда-нибудь услышит и простит за то, что не было в его жизни хорошей машины, поездок в Швейцарию и прочей роскоши… простит мне мои похмелья и рабский взгляд… простит мои романы, которые я продал за гроши в московские мясорубки… простит мне все… и ветер, и морось, и грязь… ибо если не простит, то погубит себя.

– Папака, дождик кусачий.

– Что?

– Дождик кусачий!

– Да, кусачий. Пока идем через мост, держи рот закрытым.

Зоя сказала, что видела, как в детском саду какой-то мальчик из старшей группы, на голову выше Крохи, прижал его и душил. Он его душит, а наш – смеется, ты представляешь? Я подбежала, оттащила того. Вы что делаете? А они хохочут. Воспитательницы ничего не видят. Вот так придушит, как цыпленка, и все. Никто ничего не видел. Помнишь, как в соседнем садике – задохнулся, на шарфе случайно повесился. Перелезал через забор, застрял и повис на шарфе. Много ли надо…

– Папака, не говори маме, что меня сегодня ругали.

– Чего? А. Хорошо, не буду. Только ты меня тогда слушайся. В игровой комнате сегодня не убегай. Я прошу тебя.

– Хорошо.

– Я не стану лазить за тобой. И еще: если я скажу, что мы уходим, то ты идешь одеваться и мы уходим.

– Хорошо.

– Я тебя сегодня от молочного супа спас как-никак.

– Что?

– Он бы тебя сейчас съел.

– Кто?

– Молочный суп.

– Это я бы его съел!

– Если бы да кабы, то росли б во рту грибы.

– В лес не надо было бы ходить.

– Молодец. Два плюс три.

– Э.

– Не э, а посчитай на пальцах.

– Хорошо. Только стой.

– Давай сюда отойдем, от ветра спрячемся, и ты посчитаешь.

Они отходят и встают за кустами. Мальчик достает руки из карманов и начинает загибать пальцы. Считает. Кусты толкаются. Мокрая листва холодно блестит в бледном свете. У Семенова начинает болеть голова. Он закрывает глаза.

– Ну?

– Так… Пять?

– Правильно. А четыре плюс три?

– Э. Так. У. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь!

– Молодец. Ну, пошли дальше. Так, скажи, почему ты плакал сегодня в саду?

– Я не в саду плакал, а во сне плакал.

– Понятно. Но почему?

– Потому что мне опять приснился этот грустный сон.

– Какой?

– Не хочу рассказывать.

– Почему?

– Ты испугаешься и заплачешь.

– Обещаю, что не испугаюсь и не заплачу.

– Ну, ладно, смотри. Я когда сплю, она приходит, и мне грустно-грустно во сне, и тогда я начинаю плакать.

– А кто она?

– Эта девочка с металлическими пуговицами на глазах.

– Какая девочка с пуговицами?

– Ну, та, из страшного мультфильма.

– Ясно. А что она тебе говорит?

– Ничего не говорит. Стоит и смотрит. И мне страшно.

– Пойми, это всего лишь сон.

– Я понимаю, когда просыпаюсь, тогда понимаю. А когда сплю, плачу.

– Я тоже иногда плачу.

– Правда?

– Правда. Бывают такие грустные сны.

– Только не рассказывай мне. Я не хочу, чтобы они мне снились.

– Не буду. В трубу обещаешь не лезть?

– Обещаю.

Они входят в игровую комнату. Семенов покупает билет на два часа. Мальчик снимает с себя куртку, стягивает сапоги и сломя голову убегает.

«Папака, догоняй!»

– Стой!

Он тебя не слышит. Он от тебя убегает со скоростью недосягаемой новой жизни, готовой его умчать, как экспресс, на который у тебя нет билета. Растерянно. Не глядя. Снимая на ходу ботинки: носок – пятка, носок – пятка, – он торопится за малышом. Светло-зеленая кофточка летит к джунглям, где – переборка на переборке – стоит дом Тарзана, болтается канат, свисают пластиковые лианы и огромный кукольный орангутанг время от времени вспыхивает глазами и издает тихий зловещий хрип.

– Стой!

В тонких колготках по холодному полу. Едкое солнце, отражаясь в плитках, дробит решеткой твои глаза. Ты щуришься. Из глаз бегут слезы. Снимаешь очки.

– Кроха!

С закрытыми глазами идешь наугад в направлении мрачного тоннеля игровой комнаты. Твой мальчик убегает в лабиринт. Что это? Хижина Робинзона. Надувная комната. Батут. Дети едут на крошечных велосипедах: береги ноги! Отходишь в сторону. Тебя качает.

– Надень босоножки! Кроха?

Не слышит. Бежит по луже света. Ты видишь его хрупкое тело. Легкие ножки – оттопыренные носки. Тебе кажется, что ты видишь, как развеваются его светло-каштановые, как у жены, волосы (у Аэлиты твой цвет волос, и жесткость твоя, и угловатость кости, и характер твой, колючий, даже твой взгляд, Семенов, у нее твой взгляд, а Кроха весь в меня), и понимаешь, что дорисовываешь это в воображении, обещаешь себе, что именно таким – убегающим по намазанному на плитки солнцу, легким, хрупким и отчасти воображаемым – ты его и запомнишь (приберегу этот образ на последний вздох!). Ты пытаешься за ним бежать. И ударяешься обо что-то металлическое. Очки падают. Наклоняешься и видишь кровь. Твои глаза заливает горячее. В ушах гул. Дыхание останавливается и – будто передумав – движется в обратном направлении, разрывая тебе горло сгустками. Ты слышишь крик.

«Папака, ты где?!»

И провалившись в темноту. Чувствуешь, что-то покачивает. Крутит. Вертит. Бросает. Ты поднимаешься. Откашливая обморок. Хочется пить. Духота. Где дверь из каюты? Все спят. В темноте стукаешься о верхнюю полку с новой настойчивостью.

Черт.

В этом лабиринте заблудиться проще простого. Мир – это аттракцион, Луна-парк, комнаты страха, пыток и напрасных надежд.

Ты входишь в кабинет, а тебя уже ждут, смотрят на тебя поверх очков, вздыхают, готовы сообщить. Где-то есть эта дверь. Ты однажды ее откроешь. Есть число дверей, которые ты должен открыть, прежде чем найти ту, заветную. И тогда. Что?

Помимо вчерашних проблем, оказывается, в рукаве припасено нечто такое, такое, о чем ты никак не подозревал.

Сюрприз!

Сколько неурядиц! Сколько тоски и духоты! Ты всего-то хотел прокатиться на карусели. Что, думал, жизнь – это загадка, которую ты можешь решить, как кроссворд? Бесконечность на каждом шагу, на каждой ступеньке поджидает бездна, которую нельзя вычислить на калькуляторе, – можно зашифровать Энигмой, затянуть сонетом или упаковать в роман, но это не значит, что ты ее постиг. Даже малой доли ее. Наимельчайшей части ее. Ни за что. Все гораздо сложней. Протягивая руку в направлении сновидения, ты утыкаешься в стену: «А за ней, что там за ней?» – спрашиваешь ты и пробуждаешься, испугавшись собственного голоса. Каждое мгновение – это мышеловка, из которой надо успеть выскочить. Не успел – пропал, как муха в янтаре. Не зевай! Заговорив со случайным прохожим, тут же оказался в западне, в которой тебя тихо душат фактами, мумифицируют, заворачивая в газетные листы, превращают в миф. Человек – существо доверчивое, мягкое, как моллюск… помню мальчика, который пытался вернуть волнам выброшенную на берег медузу, ковырял палочкой, рвал нежное тельце и плакал: мама, я хочу ее обратно… в воду столкнуть… а она рвется… Так и получается: убивали, например, политика, заодно прихватили и человека, – не научились еще отделять, сколько лингвисты ни старались, все как дети: палочкой… обратно в воду…

Выпутавшись из коридоров, захожу в парфюмерный. Жена хотела помаду. Тут дешевле. Она знает лучше. Выбираю помаду. Смешно: как я могу выбирать то, в чем ни черта не смыслю? Спрашиваю девушку. Название, номер, цвет. Все есть. Вот эсэмэс. Посмотрите. Не понимает. Спрашиваю другую, третью. Наконец-то толковая. Ах. Такого цвета нет. Такой марки совсем. Ладно. Ясно. Иду в винный. Покупаю бутылку вина. «Она с крышечкой или с пробкой?» Не знает. Беру наугад. Красное. Чилийское. Недорого. Буду пить из горлышка. Один. На улице. Надо выйти. Где-нибудь. Всюду люди. Яркий свет. Выхожу из супермаркета. Еще дверь. Еще. Оказываюсь в полной черноте. Наконец-то. Море ревет. Полный мрак. Хоть глаз выколи. Как повешенный. Покачиваюсь. Откручиваю крышечку, пью. В кромешной темноте. Хорошо. Захмелею скорей. Проступают огоньки. Ночь цветет как кактус. Это, наверное, тоже паром. Кто-то возвращается, а кто-то нет. Звезды, как сквозь промокашку. Мы движемся в том направлении. Однажды ты выйдешь из какой-нибудь двери и окажешься в черноте, такой же, как эта, только куда более непроницаемой. Навсегда. Ничего не будет. Ни рук, ни ног. Ты будешь абсолютно рыжий человек, о котором некому и нечего будет сказать.

Да, ездил в Швецию. Может быть, на этом же пароме. Куда еще я мог поехать? Где еще сегодня живет надежда на спасение? Нашел? Нет. И там нету. Ни одной надежды. Ни свежей, ни поношенной. Хоть ты тресни. Даже Швеция с Эдвином, его папой и всеми блаженными идиотами, которых я там повидал, – никто и ничто не убедило меня в том, что надежда на спасение есть. Не о своей личной речь. Не для себя искал. Да, были такие, кто говорил: это возможно, возможно, да, но… Увы, ни один из них не внушил мне веры, что эта возможность осуществима. Поэтому ничто не изменится. Так все и будут барахтаться в оковах. Всему конец. Но я хотя бы попробовал. Бросался на мельницы, как Дон Кихот. Символ, самый прекрасный во всей мировой литературе. Ехал бороться со спрутом, левиафаном, колесом рабства, а оказалось – мельницы, все те же мельницы, на которых мелют человеческие кости, медленно, неумолимо, обращая усилия и страсти в муку… dough… то есть деньги. И конца этому нет и не будет. Я возвращаюсь с поражением и пустыми руками. Через бездну, беззвездную ночь, вино и бурлящие воды. Что мне осталось? Понюшка будущего. Бессонница. Моя жизнь сплошная бессонница. В каюте храп, перегар и бормотание. Что? Nej, nej, jeg vil ikke…[40] Норвежец. Интересно. Чего он не хочет? Что ему предлагают во сне? Бери. Tar det! Таг! Det er bare en drom[41]. Не слышит. И ладно. Сейчас я закрою глаза, и мрак переполнит меня. Там все окончательно сольется. Я стану ими, а они – мною. Я буду жить в каждом, как эмбрион, в котором светится продолжение чужой жизни, мнимой, как блик в окне… как тень падающего листа… он падал, и его тень скользила… как мой взгляд… по лицам прохожих… вокруг и внутри меня трепещущая бесконечность…

Примечания

1

Извращенец отрезал свой шнурок. – Он бы лучше отрезал себе член (англ.).

2

Вниз, в канализацию (англ.).

3

Слова наставляют, примеры увлекают (лат.).

4

Помяни чертовку (англ.).

5

Да, Элли, мы говорили. Кто? Я и Павел, наш друг. Да, тот самый (англ.).

6

Ладно. Да, но… Пожалуйста… Не могла бы ты сделать мне одолжение…

Прошу, послушай… (англ.)

7

Она бросила трубку! (англ.)

8

Воздух вонюч, небо безжалостно (фр.) – парафраз из поэмы Ш. Бодлера «Хмель убийцы».

9

Моя постель в гербах цветет, как холм могильный (Ш. Бодлер. Сплин. Перевод Эллиса).

10

Спи, спи! – мир пока не существует (англ.).

11

Моя жена мертва, я – свободен! (фр.) – «Хмель убийцы» Ш. Бодлер.

12

Я укладывался на землю и спал как собака! (фр.)

13

Сомнения, шепот Сатаны, демоны (араб.).

14

Спи, спи! Притворись, если не можешь (англ.).

15

Мой демон близ меня – повсюду, ночью, днем,

Неосязаемый, как воздух, недоступный – (фр.) – из поэмы Ш. Бодлера «Разрушение» (пер. В. Левика).

16

Тошнота (фр.). Скука (um.).

17

Время аэрокондиционированного кошмара (англ.) – от названия документального романа Генри Миллера The Air-Conditioned Nightmare (переведен на русский как «Аэрокондиционированный кошмар»).

18

Воздух был чист, небо очаровательно (фр.) – Ш. Бодлер «Хмель убийцы».

19

Здравствуй! Это Каспар Хаузер (эст.).

20

Мы не станем европейцами до тех пор, пока они в супермаркетах играют паршивые каверы шлягеров ABBA и Boney М (англ.).

21

Писательство – чертовски одинокое дело (англ.).

22

Рано или поздно (англ.).

23

И не сказал ни единого слова (нем.) – название романа Г. Белля.

24

В моей юридической конторе, под моим началом (англ.).

25

Я прошу прощения за неудобство (англ.).

26

Fred Oarsen: И у тебя тоже была великолепная новогодняя вечеринка? Похмелье?

Aelita S.: Похмелье – да, но никакой вечеринки. Сходила на берег моря и выпила бутылку французского красного в одиночку, совсем одна.

Fred Oarsen: Похоже на депрессию.

Aelita S.: Я всем пожелала холодной ядерной зимы в новом году.

Fred Oarsen: Это все из-за эстонского климата. Эстония никогда не была в списке стран, которые я желал бы посетить.

Aelita S.: Нет, я бы чувствовала так себя всюду. Я хочу отправиться… (англ.)

27

Фирма по трудоустройству.

28

Ну-ну, старина, ну-ну… (англ.)

29

Буду барабанить до последнего (англ.).

30

В Дании хорошо, а в Швеции лучше всего! (дат. – швед.)

31

Я хочу менеджера хочу поговорить с твоим менеджером ты – ноль ты – ничто ты – никто я не хочу с тобой говорить я хочу компенсацию хочу мой консоль сейчас же хочу говорить с менеджером (англ.).

32

От англ. couch – тренер, наставник.

33

Одно за другим (англ.).

34

Урса, иди сюда! Правда, она похожа на Татьяну Маслани, а? Ведь точно? (швед.)

35

У вас нет интернета? Урса, ты шутишь?

Я знаю, что это тупо, но это так (англ.).

36

Ни одного мужика в этом доме не будет! Ни одного! (швед.)

37

Ну, дорогая, давай! (дат.)

38

Париж после нападения на «Еженедельник Чарли» (фр.).

39

Мир-в-себе (нем.).

40

Нет, я не хочу (нор.).

41

Бери! Бери! Это всего лишь сон (нор.).

Content

Андрей Иванов
Аргонавт

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Примечания