Альма Либрем

Каена

Пролог

Огромный эльфийский дворец, чёрный, как ночь, нависал над столицей немым мемориалом, будто бы проливая через край свой бесконечный холод. Могила для ещё не мёртвых — шпили пронизывали небо насквозь, оставляя колотые острые раны, будто бы от мечей и шпаг, там, высоко-высоко, и кровь мелкими каплями падала на крышу, окрашивая бордово-алым улицы.

Он протянул руку.

Это был всего лишь дождь. Прозрачные капли падали на ладонь без единого алого пятна, расплывались холодной влагой на ладони и пропадали.

Замок пылал, будто бы в огне, ореолом собственных грехов. Невидимые языки пламени подожгли небеса, оставляя по себе только багровые облака, готовые ссыпаться пеплом на головы горожан.

Дорога под ногами пылала.

На сотни и сотни миль протянулось холодное, немое, мёртвое королевство.

Он помнил это место совсем другим.

Тут нельзя было верить глазам. Он видел сплошные туманы вокруг и знал, что тут даже небеса должны рыдать кровью. Всё это — и цветущие деревья, и дорога, загоревшаяся огнём, — обман зрения. Но он бывал здесь много сотен раз. Он знал, как оно должно было выглядеть.

Он ступил на первые камни вспыхнувшей под ногами мостовой, будто бы ничего не было вокруг — ни боли, ни крови, ни ужаса, тяжело дышавшего в спину, — и пошёл дальше, равнодушно и медленно.

Там, за спиной, раздался тихий вскрик, но оборачиваться было слишком поздно. Рыдающие небеса выплёскивали свою боль на них и умоляли избавить. Вились под стенами дворца чёрные туманы. Рычали подступающие Твари.

Заходило солнце.

* * *

Он видел их в своей жизни не раз и не два. Холодные, Далёкие Туманы в глубинах Долин спрятались тогда, когда ушла Сила, когда жизнь Златого Леса обернулась против него самого тюрьмой с открытыми дверьми. Бессмертие в обмен на вечность; их дом стал их же клеткой.

Далёкие Туманы расползались по стране и прятались в глубоких пустошах. Множились там, где пылал страх, заполняли собою каждый миг чужого пространства, убивая в эльфах жажду сопротивления и жизни. Везде. Всюду. Кровавые, болезненные, отступающие под кровавыми мечами воинов и силой древних магов, тех, кто родился до Перерождения, до того, как упал на землю первый листок с деревьев Златого Леса.

До того, как закончилась их вечность.

Ночь подступала медленно. Она кралась — будто б старалась застать незаметно, — и пряталась за домами, за огромным дворцом, выглядывала оттуда осторожно полосками тени, утягивала прячущееся за тучами Солнце в свою тюрьму.

Слишком рано. Слишком холодно. Слишком тепло.

Он помнил лето в Златом Лесу — то, старое, настоящее лето, когда вокруг летали тысячи птиц, а сладкое пение наполняло воздух. Когда повсюду тянулись к солнцу цветы, а на небесах не было ни единой тучки. Когда среди зелёных деревьев мирно, будто бы такие же, просто иного вида, возвышались золотые, и листья их сияли и днём, и ночью, разгоняя мрак эльфийского королевства. Когда не было ни зла, ни тварей.

Он помнил лето в Златом Лесу и после, когда упали первые листья, когда зелень чуть приугасла, и приходилось выезжать в Далёкие Туманы, чтобы загнать тварей обратно. Но он каждый раз возвращался домой, и это всё было так легко, так просто — игра. Но над Златым Лесом всё так же прекрасно светило солнце, их короли и королевы правили ими мудро и честно, и мёртвая вечность больше не имела значения.

Но теперь он не видел ни солнца, ни цветов — только любимые алые розы королевы, с ядовитыми шипами, чтобы ни один простой житель не смог сорвать цветок, осквернить его своими касаниями, чтобы никто не испортил её любимую аллею — Пылающий Путь.

Кто-то в стороне заплакал. Детский голосок — маленькая девочка, — и шипение будто бы змей.

Он повернул голову набок и посмотрел на мужчину с ребёнком с некоторым любопытством. Зелёные глаза Бессмертного вспыхнули интересом, будто бы столкнулись наконец-то с солнцем.

Она была совсем ещё крохотной — четыре или пять… Трудно было дать правильный ответ. Худенькая, маленькая, в ободранном платьице, напуганная.

И похожий больше на медведя — на человечишку, а не чистокровного эльфа, — обрюзгший, грязный мужчина.

Тем не менее, Пылающий Путь не сжёг их. Он не мог сказать, почему — Её Величество никогда не проявляла милосердия к детям, — но видел, как змеи, спрятавшиеся среди роз, тянутся к ногам ребёнка, и как с шипов на землю падают капельки яда, стремясь прожечь кожу малышки насквозь, причинить ей боль — лишь для того, чтобы королева насладилась её криком.

Он не собирался менять свой путь, предначертанный ранее. Но не смог себя остановить.

Враждебный взгляд отца стал испуганным. Бессмертный видел, как тот тянулся за ножом, прикреплённым к поясу — будто бы мясник, а не настоящий эльф, — но такие, как этот мужчина, никогда не были достаточным препятствием. Люди. Обыкновенные, низшие существа. Он провёл среди них много десятков лет, и теперь прекрасно знал, чего именно следует ожидать в следующее мгновение.

Он отстранил его одним коротким взмахом руки. Одарённым, да ещё и Вечным нельзя сопротивляться. Они не всесильны, и он не был бы самым могущественным среди эльфов древности, но их осталось всего несколько десятков.

И он знал, что не пройдёт и года, как будет последним.

Он опустился на колени перед ребёнком и улыбнулся, заглядывая в ясные светлые глаза. Тонкие черты лица, острые, будто бы иглами, уши — пройдёт десять, двадцать лет, и она будет самой прекрасной девушкой столицы.

И тогда Королева отыщет её и уничтожит.

Его взгляд был мягким и тёплым — почти добрым. Если б он мог вернуть время, когда его собственная дочь была нежным и милым ребёнком — отдал бы за это всю свою вечность. Но никто не дал ему этого шанса, и теперь все дети, с которыми ему удастся увидеться — чужие, испуганные, и родители — хорошие родители, — шипят, чтобы они не подходили к Вечному.

Быть уникальным — это точно то же, что и быть изгнанным, а он добровольно, вопреки Её воле, ушёл из Златого Леса, предпочёл человеческий мир. Достойная работа посла — это только прикрытие побега, красивые фразы, за которыми очень удобно прятать свою маленькую или не очень слабость.

Но эта девочка не убегала. Напротив, она стояла, будто бы совсем-совсем его не боялась, и смотрела в глаза. Улыбалась в ответ, словно была рада встретить — нездешняя или, может быть, ею просто никто не занимался.

Вечный протянул руку и коснулся маленькой ладошки, сжал тонкие, худые пальчики — голодная, замёрзшая.

Это не её отец. Ему было достаточно одного только взгляда, чтобы найти правильный ответ на все свои вопросы.

Жалкое, гадкое существо. Убийца? Нет, предатель; в воспоминаниях ребёнка всё выглядело до смешного простым, и королевские солдаты, и Её Величество, и взгляд настоящего — острые уши, тонкие, резкие скулы, длинные пальцы, сжимающие нож, — отца, и матери, спрятавшейся с ребёнком, такой же, как и она.

Он знал, что эльфа, увиденного в воспоминаниях, давно уже нет. Королева испила его до дна, отобрала его вечность, уничтожила свет в его душе. А теперь она очищала следы его силы и искала ребёнка. Ребёнка, которого волочил этот жалкий гибрид — не человек, не эльф, а нечто среднее, свидетельство чужого мезальянса.

— Ты знаешь, где твоя мать? — Вечный не говорил вот уже неделю, и теперь слова звучали хрипло, горло сжималось почти до боли, но он не обращал внимания на это. Потом. Он ведь бессмертен, у него есть время наверстать упущенное.

Слишком много времени.

— Да, — тихо шепнула малышка. В её глазах только сейчас, на мгновение, промчался страх; слова о матери заставили её вспомнить, к чему приводят незнакомые эльфы, ловящие на Пылающем Пути маленьких девочек.

Жаль, она не способна до конца осознать, насколько страшно сопротивление королеве. Но пройдёт время, и девочка осознает. Не так уж и долго. Всего несколько лет.

— Тебе нравятся розы? Хочешь цветок?

— Хочу, — голос звучал всё тише и тише, будто бы угасал. Под ногами разгорались камни, и он выпрямился, подхватывая ребёнка на руки — Королева неумолима, но и она не всем может руководить.

— Раб, — голос прозвучал с неожиданной холодностью и резкостью; круглоухий обернулся, задрожал, будто бы кто-то занёс над ним плеть. — Сорви цветок.

Он попятился. Глаза — мутные, болотистые, как и он сам, — наполнились слезами.

— Господин… Её Величество…

— Сорви цветок, — Вечный бросил на него равнодушный взгляд.

— Но ведь я умру, — прошептал он.

— У тебя есть выбор, — он чувствовал, как тонкие пальчики девочки сжали воротник рубашки — человеческая мода, — как несколько слезинок упало на шею. Она боялась. Она понимала, что должна бояться — сейчас, сегодня, всегда. Но не понимала, чего именно. — Ты можешь подать мне цветок немедленно, либо погибнуть от моей руки. Выбирай.

Его дрожащие пальцы против его воли потянулись к цветку. Он мог выполнить указ добровольно, но Вечный не хотел сжать — и рука сама коснулась шипа, срывая самую красивую розу.

Накалился Пылающий Путь. Вечный чувствовал, видел будто бы, как шипела от ненависти Королева, но ему не было больно — камни вспыхнули под круглоухим, и он только довольно усмехнулся, выдирая розу из слабых пальцев.

Шипы опали сами собой. Они не могли его ранить — не были настолько сильны, — и он смотрел, как постепенно страшная роза обращается в обыкновенный рубиновый цветок.

— Держи, — он протянул девочке цветок. — Где твоя мать?

Она слабо махнула рукой, прижимая розу к груди. Та вспыхнула — алым, — и застыла, будто бы такая же бессмертная, как и эльф.

Он быстро зашагал в том направлении, в котором показала девочка. За спиной раздался громкий крик — Пылающий Путь в очередной раз загорелся, превращая мужчину в пепел, и Вечный представил себе, как сейчас негодует Её Величество. Он в очередной раз нарушил её приказ и должен поплатиться за это, но даже у Королевы есть свои границы.

Бессмертный ссадил девочку на безопасный участок дороги и в последний раз сжал её тонкие пальчики.

— Не потеряй цветок, — улыбнулся он — настолько тепло, насколько ещё мог. — Пока ты будешь хранить его, никто не посмеет причинить тебе вред. И он будет цвести для тебя, пока я не погибну.

Она подняла на него несмелый взгляд, будто бы всё понимая. Была бы это её дочь — Королева не посмела бы и пальцем её тронуть, но он мог только подарить ей какую-то жалкую розу, словно убеждая в том, что алые лепестки могут сделать жизнь безопасной.

— А твари?

— И твари станут для тебя ручными. Найди маму и скажи ей, что теперь любая Тварь Туманная, что встретится на вашем пути — ваш друг. Не бойтесь темноты. Бойтесь Королеву.

Он знал, что она не запомнит. Знал, что её матушка ни за что не поверит.

Но Королева всё равно была в сотни раз хуже чем всё, что только можно встретить на ночных улицах.

Он кивнул ребёнку и выпрямился, повернулся лицом к чернильно-чёрному замку, будто бы уже представляя себе, как растворится в его стенах.

Пылающий Путь раскинулся перед ним, и мужчина вновь продолжил своё шествие. Камни вспыхивали под ногами, но он знал, что это ещё не кара Королевы. Она ещё ничего не знает, не понимает, что случилось; она даже не уверена, вернётся ли он к Ежегодной церемонии в последний раз.

Должен.

И она, разумеется, будет его ждать.

* * *

Он услышал рычание Твари издалека. Обычно она находилась в палатах Королевы, как единственное существо, которое Каена готова любить. Бессмертная. Вечная. Несчастная рядом со своей Королевой.

Но сейчас она была наказана, очевидно, и томилась в длинных коридорах без единой живой души.

Твари Туманные — самый страшный кошмар всего мира. Прячутся от эльфов во мраке, уничтожают их, растаскивают на мелкие кусочки — злобные, зловонные, отвратительные.

Каждый раз, когда Вечный слышал эту ёмкую характеристику, ему хотелось расхохотаться им в лицо.

Да, Твари Туманные прячутся во мраке, да, они питаются кровью, но если кто-то считает их самым страшным в этом жутком королевстве, то он явно не знаком с Её Величеством Каеной Первой, да и уж точно ничего не понимает в политике.

И в зоологии.

Он боролся с Тварями много лет. Вырезал их на своих вылазках.

Притащил одну домой, в качестве подарка, потому что только изверг — и Королева, — может уничтожить дитя, будь оно хоть юным эльфом, хоть Тварью.

— Выходи, — он закрыл за собой дверь и вскинул руку, зажигая факелы. — Я же знаю, ты ненавидишь мрак и любишь, когда тебя чешут за ухом.

Гортанное рычание послужило ему ответом. Твари обычно бесшумны, только перед нападением выдают подобные звуки — когда уже склоняются над жертвой, — но Вечный отлично знал, что иногда конкретный случай может выпадать из ряда вон. Если королевская ручная зверушка и доедала после Её Величества, это ещё отнюдь не означало, что она плохая.

— Равенна! — его голос стал чуть громче. — Иди ко мне скорее.

Он остановился посреди длинного узкого коридора — безоружный, с открытым горлом, прямо бери и ешь, — и протянул руки.

Тёмное пятно вырвалось откуда-то из тени и бросилось на него — огромная, с тёмной шерстью Тварь Туманная, отличный экземпляр, с лёгкостью уничтожит среднестатистический отряд эльфийской стражи.

Она уже почти врезалась в него, как вдруг резко осела на землю — остановилась на полпути, оборвала свой затяжной прыжок, — и бросилась к его ногам, протяжно урча.

— Равенна, — он присел на корточки рядом с нею. — Это она тебя так?

Через всю кошачью морду Твари тянулась длинная кровавая полоса. Обычно раны легко заживали, но королевские плети — Вечный имел удовольствие испытать их на собственной спине, — были пропитаны чем-то особенным и не позволяли так просто избавиться от шрамов.

Равенна почти не изменилась. Разве что шерсть её, в детстве и вовсе золотисто-песочная, стала почти чёрной, пусть и оставалась такой же мягкой, когти теперь уж точно не прятались, а длинные клыки стали ещё острее. Но в целом Вечный так и не смог понять, чем же так сильно Твари отличаются от обыкновенных огромных кошек — такие же пушистые хвосты, не считая выдвижного жала, и зачатки крыльев на спине — летать на них нельзя, они больше похожи на крылья летучей мыши, а ещё обладают неприятной особенностью — острые, способные вспороть живот своими концами.

Но Равенна ещё при своём рождении была неправильной. Охотники — что за дикость, — мало что убили её мать, так ещё и вырвали бедному детёнышу и шип на хвосте, и жуткие крылья, не тронули только клыки и когти, потому что у молодых особей они ещё не развиты. Вечный помнил, как пожалел её, как вылечил — и оставил себе.

Увы, но Равенна не могла стать больше, чем огромной домашней кошкой.

Она помнила его, вопреки тому, что принадлежала королеве. Вечный не помнил, сколько ей лет — но скоро уж точно будет сотня, а чёрный мех оставался всё таким же ухоженным и прекрасным.

Пальцы нащупали ошейник, и Вечный вздохнул.

— Она хотела тебя выгуливать, — вздохнул он. — Моя бедная Тварь Туманная, за что ж ты заслужила такую отвратительную хозяйку? Мало того, что она запирает тебя в тёмном коридоре и кормит мертвечиной, так ещё и пытается вытащить в туман, да, моя хорошая?

Прикосновение к мягкой шерсти успокаивало. Он поднялся, мягко вскочила на лапы и Равенна — красивая, высокая, пусть и неполноценная. Теперь её холка достигала его рёбер — Тварь стала просто огромной за то время, что он не видел её.

Он потянул её за ошейник по тёмному коридору. Каена и так ждала его достаточно долго, чтобы сейчас не разнести добрую половину дворца и отстраивать его заново, не стоит продолжать рисковать жизнью окружающих и несчастной кошки-переростка, названной по дикой ошибке Тварью Туманной.

* * *

Он знал, что следует ждать за дверью. Для нынешних эльфов будущее — загадка, но он ведь Вечный. Он ещё мог чувствовать. Он всё ещё помнил, как оно было тогда — до того, как время извернулось отвратительной, скользкой змеёй, окрутило их и разрушило всё, что смогло.

Но это не было смелостью — наставлять оружие на Её Величество. Это не было смелостью — пытаться убить её. Это даже не слепое безрассудство, смешанное с юношеским максимализмом — это просто глупость.

Они без магии. Они пусты, словно земли, над которыми уже сотни лет не шёл дождь. Любая капля магии над ними обращается в пар и жадно впитывается в потрескавшуюся почву; они податливы и нежны.

Они смертны.

И это их главный недостаток.

Они самонадеянны. Направляют на Её Величество оружие, будто бы не видно за испуганным взглядом коварной ухмылки, за кроткими жестами — нож в складках платья.

Она выпьет его кровь, как сотни тысяч раз до этого; она будет заставлять его мечтать о смерти — и ей, Её Величеству, абсолютно всё равно.

Когда она такой стала?

Вечный не помнил. Границы времени никогда не были важными для него — и для неё, с тех пор, как она вкусила чужую жизнь и позволила первой капельке крови коснуться её губ, тоже.

Но это он был Вечным. Она — застрявшей в вечной скорлупе королевой. Бессмертной — а не вечно живой.

И ему не хотелось верить, что это он её такой сделал.

* * *

Мальчишка смотрел на Её Величество с дикой уверенностью. В его дрожащих руках лук выглядел особенно жалко, особенно после того, что видел Вечный, и Каена могла сломить его в одно мгновение. Но ей нравились жалкие птенцы, что сами падали в хорошо расставленные сети; у них была свежая, полная жизни кровь, которой она наполняла свой кубок и пила до дна, вкушая чужую молодость и красоту.

Прекрасная. Идеальная. Ненавистная.

Всё это про неё — и не в его глазах.

Парень выпрямился — уверенность сверкнула в его глазах. Разве есть эльф, который поможет королеве? Разве есть эльф, который согласится дать ей билет в жизнь, сколько б она не умоляла? Пусть падает на колени. Пусть просит о помощи. Пусть жаждет свободы, которую она не получит никогда…

Отвратительная. Преисполненная изъянов.

Такой он видел её. Именно потому, наверное, жалел. Именно потому не мог её ненавидеть.

Или, может быть, его причины были чуточку существеннее, чем жалкие эмоции всех, кто окружал Её Величество. Ведь они просто эльфы, они смертны и меняются ежегодно, если не ежедневно. А он — Вечный, последний Вечный, от которого она не захочет избавиться, пока он не сдастся ей на милость.

Каена всё ещё верила, что этот день настанет. Он уже давно знал, к чему это приведёт. Давно знал — как надо от неё избавиться.

Сила вспыхнула на кончиках пальцев. Зарычала Тварь Туманная за его спиной, выгибаясь, будто бы в предвкушении прыжка.

Он резко вытянул руку, выбросил магию вперёд, и лук раскололся пополам — на мгновение раньше, чем колени мальчишки подкосились, и волшебство врезалось в его спину сплошным потоком. Вспыхнуло зелёным, цветом её — его, — глаз, и он не успел ни испугаться, ни издать предсмертный хрип, только пролетел к ногам королевы всё с тем же жутким торжеством во взгляде, которому уже никогда не угаснуть.

— Он падает к вашим ногам, моя королева, — Вечный выпрямился. — И в смертном поклоне выражает собственную признательность.

Нежная, идеальная Каена растворилась в одно мгновение, являя ему знакомо жестокую, холодную женщину, которой вот-вот исполнится сто лет; помрачнел взгляд её зелёных глаз, и она плотно сжала губы, ступая вперёд и ногой отталкивая от себя мертвеца. Без единой капли отвращения или страха — но если на руках Вечного и было больше крови, чем на её собственных, то только потому, что он слишком часто бывал среди людей.

Но их можно было и не считать.

Она была всё так же красива, как и тогда, когда он видел её в последний раз. Построенная на диких контрастах неожиданно бледной кожи, эльфийских острых ушей — таких, что Вечные позавидовали бы, признак чистокровия, — раскосых зелёных глаз и рыжих, осенних волос. Стройная до излишней худобы, состоящая из углов и резких линий — строгие черты лица, ни капли материнской мягкости или человечности.

Вся в отца — хотя не насчитать и трёх общих черт.

Больше всего на свете Вечный ненавидел именно эту фразу.

— А что же ты не поклонишься? — продолжила она. — Почему ты не падешь на колени, Вечный? Разве ты не желаешь выказать своё почтение королеве?

— Только звёзды властвуют надо мною, и вы — самая яркая звезда на этих небесах, — на его губах заиграла издевательская улыбка. — Но к ногам королевы надо бросать дары, а не своё бренное, отравленное человечеством тело, нет разве?

— Роларэн… — она покачала головой, почти растеряв остатки дипломатичности, и спустилась с помоста, даже не покосившись на покойника. — Ты неисправим. Или, может быть, — тонкие, длинные пальцы скользнули по его скуле, пробежались по тёмным волосам — и взгляды вновь столкнулись, будто бы взрывом зелени, — ты наконец-то изменил своё решение? Никому из мужчин не выпадала такая честь.

— Тысячам, моя госпожа, — усмехнулся он в ответ.

Она рассмеялась. Разумеется, сколько всего можно пережить за сотню лет! Сколько любовников может перебрать молодая, прекрасная вдова; сколько крови выпить на ночь?

Они все сдавались. Они все, рано или поздно, падали в её объятия и умирали, их кровь стекала в кровавую чашу, и она делала первый глоток, чтобы оценить вкус жизни, уходящей из эльфийских тел.

Но он был Вечным.

И он не сдавался.

Они все были достаточно самонадеянны. Достаточно глупы. Достаточно пусты. Но он, перебрав на своей шкуре множество грехов человеческих, давно уяснил — люди хуже даже самых гнусных эльфов. Но даже миллионы жалких человечишек не стоят одной королевы.

Он знал её до того, как она стала такой. Он читал её — легко или не очень. И он не умел сдаваться. Только не Каене.

— Почему же ты не позволил мальчишке убить меня? — хрипло прошептала она, почти дотянувшись до его губ.

— Разве Ваше Величество против? — Роларэн отступил на шаг, прерывая контакт. — Простите, Каена, но я не могу отказать себе в удовольствии убить вас собственноручно.

Она рассмеялась — звонко и почти по-детски, как самая прекрасная эльфийка на свете. Вечные верили этому смеху, как и остальные — простые, смертные эльфы. Они слышали это журчание ручейков в её голосе и шли, будто бы мотыльки на огонь. Они умирали от её руки, и он не раз и не два вонзал ножи в спины тех, с кем прежде воевал плечом к плечу.

Но ни разу он не был настолько глуп, чтобы оказаться на их месте.

* * *

Пока Каена не колдовала, она не была самой прекрасной женщиной на свете. Пока она не приплетала ко всему этому кошмару свою власть, она была обыкновенной эльфийской — не Вечной, не идеальной, смертной. Конечно, не нашлось бы кого-либо из людей краше, чем она.

Ведь они — не эльфы.

И, конечно же, где-то в этой стране жили эльфийки, которые могли сравниться с королевой. У кого-то черты казались мягче, взгляд — нежнее, волосы — ярче, чем её тусклая, осенняя рыжевизна. Разве что глаза — у неё такие зелёные, будто бы и сочная трава, с такими не сравнится ни одна морская синева, ни одно золото деревьев.

Но никто не мог ей отказать. Они все становились безвольными, жалкими — будто бы те тряпки, которыми вытерли кровь, — и падали перед нею на колени, стоило только посмотреть достаточно строго. Она умела находить этот правильный взгляд — слегка осуждающий, слегка соблазнительный, редкая смесь силы и подчинения.

Ровно на несколько минут. До тех пор, пока она не получит то, что хочет. До тех пор, пока не вонзит нож в сердце, и кровь не стечёт в чашу.

До тех пор, пока очередная жертва сама не перережет себе вены, дабы угодить королеве. Пока не предаст весь мир ради того, чтобы пасть к её ногам.

Каждый знал, что ночь с ней — смертный приговор.

Каждый был уверен в том, что он окажется тем самым, уникальным. Единственным. Тем, с кем она будет жить в своём "долго и счастливо", и "умрут они в один день".

Но они все умирали, а Каена продолжала править. Но они все не знали главного секрета.

Тот, кто мог бы — возможно, — пережить хотя бы одну ночь с Её Величеством, — никогда не перешагнёт через порог её спальни. Никогда не перечеркнёт последнее, что осталось в нём от порядочности, добродетели, верности хотя бы каким-то идеалам.

Никогда не позволит ей потерять последнюю причину не уничтожить этот мир.

Он знал, что не должен был возвращаться, и знал, что не мог больше оставаться в стороне. Слишком много крови. Слишком много боли. Слишком много она уже перешагнула, чтобы позволить ей прожить ещё хотя бы день.

Она не должна была приходить сегодня. Королевы приглашают в собственные покои, а не заглядывают в чужие; королевы не проведывают послов на ночь глядя.

Королевы — не Каена.

Он увидел её отражение в зеркале. Она больше походила на тень — бледная, в тонкой сорочке, казалось бы, готовой вот-вот соскользнуть с её плеч. Её зелёные глаза горели ярче, чем обычно, а губы казались алее, чем от красок — цвет крови давно уже так ярко не отражался на ней, как сегодня. Привычно худая, острая, холодная — и преисполненная собственной ненависти ко всему живому.

Рэн знал — он должен был бы повернуться и швырнуть в неё кинжалом. Он бы попал. Будь она хоть тысячу раз сильна, хоть миллион раз королева — она не Вечна. Она бы поддалась. Она бы, рано или поздно, умерла. Ему следовало выволочить её за границу Златого Леса, вытолкнуть под пылающее человеческое солнце, уничтожить — чем скорее, тем лучше.

И он не мог.

— Роларэн, — её голос звучал мягко и вкрадчиво. Она не подошла ближе, зная, что нет никакого смысла пересекать границы. — Может быть, очередное десятилетие среди людей чему-то тебя научило?

Он обернулся к ней — неохотно, медленно, оставляя все надежды на то, что в этом году окажется чуточку сильнее, чем прежде.

Может быть, позже. Может быть, через год, два, сто он всё-таки сможет её убить — если сам к тому времени ещё будет жив. Но не в этот раз.

Каена всегда чуточку дороже, чем должна. Каена всегда ещё более ненавистна, чем он мог бы себе представить.

— И чему же оно должно было научить меня? — он смотрел ей прямо в зелёные, травянистые глаза, даже не пытаясь предсказать, сколько могил спрятались за ними. Она просто была красивой, а остальное превратилось в дикое переплетение сумасшедших, лишних мыслей. Какая разница, что происходило прежде?

Она внушала эту мысль каждому. Вливала её в сознание всем, кого желала в ту или иную секунду. И в этот раз Рэн почти поверил — он оказался в нескольких сантиметрах от неё, и только потом наконец-то понял, что творит. Но он был достаточно силён — и достаточно долго прожил на этом свете. Он мог вовремя остановиться.

— Неужели я не прекраснее всех этих… Человеческих женщин? — хрипловато спросила она.

— Каена… Нет границ человеческой подлости, — он покачал головой. — Но ты хуже всех их, вместе взятых.

— Самые острые кинжалы бывают прекраснее прочего, — она провела кончиками пальцев по его скуле, убрала чёрную прядь за острое ухо, улыбнулась зелени его глаз. Коснулась того места, где должен был остаться шрам — маска его прошлой, человеческой жизни.

Ничего нет.

Ни шрамов — он умел исцелять своё тело, — ни небритости — у эльфов бороды не растут, — ни повиновения.

— Но никто не назовёт прекрасной ядовитую гадюку, — усмехнулся Роларэн. — Каена, я слишком сильно тебя ненавижу, чтобы всё это подействовало.

— Ты слишком сильно любишь меня, — это звучало, будто бы гипноз, но они прекрасно знали, что ничто не подействует. — Слишком сильно. Ты простил мне даже смерть собственной супруги, разве нет?

— Да, — Роларэну никогда не надо было отводить взгляд — он мог спокойно и смело смотреть в её глаза. — Но я никогда не прощу тебе смерть собственной дочери.

Она содрогнулась. На мгновение лицо её превратилось в восковую маску, а во взгляде отразилось что-то красное, кровавое. Она почти решилась распрощаться с собственной одержимостью. Она почти ушла гордо, хлопнув дверью за своей спиной.

— Помни, Роларэн, от церемонии завтра тебе никуда не деться, — выдохнула она наконец, поставив жирную запятую в разговоре — будто бы он не знал, что так и будет. Каена давно потерялась в своих реальностях. И ей нельзя было доверять что-то большее, чем пару секунд жизни. Но и этого оказалось слишком много.

* * *

Сияли костры. Церемония Возложения начиналась с первыми ударами в огромный набат — и тысячи эльфов падали на колени перед своей королевой, склоняясь перед её величием. Перед её жутким умением убивать.

Вечная Вдова была — как и каждый день своей жизни, — непередаваемо красива. Её чёрное платье струилось волнами по прекрасному телу, а зелёные глаза сияли, будто бы изумруды. И волосы — как последние листья Златого дерева, в честь которого она была названа.

Каениэль — первое дерево Златого Леса. Древо, давшее ей её имя. Древо, последний лист которого вспыхнул пламенем и сгорел в пламени её жестокости.

Она прижала палец к губам, призывая к тишине, запрокинула голову — и раскинула руки, призывая небеса к ответу. За то, что они позволили их Королю умереть. За то, что Нить оборвалась, а Вечные умерли — один за другим, от её руки или от руки тех, кого она очаровала.

Небо не заставило себя ждать. Молния разрезала тёмные, холодные облака одной сплошной белой линией, не дав им рассмотреть ни поворотов, ни изгибов. Одним коротким ударом она могла закончить страдания великого, но падшего народа; одним коротким ударом рухнула к ногам королевы, подчиняясь ей, как и сотню лет до этого.

Её Величество — сильна. Её Величество — всемогуща. Чары подтверждали это — и эльфы тихими, срывающимися голосами завели прекрасную песнь, открывавшую самый страшный день этого года.

— Подданные мои, — она смотрела на них — на всех одновременно и на каждого как-то иначе. — Мои верные эльфы… Сегодня кровь братьев и сестёр наших окропит земли Златого Леса. Сегодня мы поднесём воздаяние умершим Вечным и их бессмертному Королю.

Толпа поднялась — беззвучно, как умеют только эльфы. Среди всеобщего человеческого грома — будто бы глоток свежего воздуха, давно мёртвый, но всё ещё дарующий призрачную надежду…

Она стояла на помосте — лицом к Пылающему Пути. Дорога покаяния, дорога, по которой пройдёт первая жертва Златой Охоты.

Взяла в руки ритуальную чашу, провела ею по своему запястью — тонкая струйка крови потекла по золотым граням. Вскинула голову, всматриваясь в простирающуюся перед нею пустоту, пытаясь заглянуть в глаза тому, чьей крови желала испить.

Конечно, он. Если кто-либо и имеет право сопровождать королеву в этом ритуале, открывающим жертовную Златую Охоту, то только Вечный.

Он остановился рядом с нею — и она тоже предложила ему чашу, сверкающую оттенками упокоившихся листьев.

— Пусть твоя кровь смочит губы страждущим, — прошептала она.

— Пусть моя кровь, — Роларэн выпрямился, занося над запястьем кинжал, — смочит губы Вечным по ту сторону Огня.

Он резанул по запястью без жалости — и алые капли упали на угли, зашипели и превратились в пар. А после — то ли выхватил, то ли осторожно взял кубок из её рук, и её кровь тоже вспыхнула на Пылающем Пути, словно освещая чужую дорогу.

Они отступили от дороги — безмерно длинной, извивающейся между обрубками Златых Деревьев, что когда-то пылали страшными огнями. Извивались, умирая — одно за другим, как складывали свои головы Вечные.

Королева не сказала ни слова. Только подала короткий знак — и стражи-эльфы, необычайно высокие и довольно крепкие, как для лесного народа, вытолкнули вперёд кого-то. Сорвали мешок с его головы, открывая толпе лицо мальчишки лет двенадцати-тринадцати. Его узкая, детская ещё спина была покрыта тонкими полосами царапин, а губы дрожали — словно боялся разрыдаться, пытался сдержать слёзы, подкатившие к горлу, но не мог, — и руки были заломлены за спиной и связаны крепкими верёвками, сплетёнными из тончайшей паутины, собранной на ветвях Златых деревьев.

Но не на это смотрели эльфы.

Его уши — круглые.

Человек.

Толпа ахнула в один голос, подражая велению Каены. Но она только расправила плечи, царственно улыбаясь. Бросила на Роларэна короткий, подобный секундной слабости взгляд, а после заговорила, не позволяя себе больше ни минуты молчания:

— Этот мальчишка посмел осквернить своим присутствием Златой Лес за день до начала Охоты. Он и станет первой жертвой. Он будет тем, кто пройдёт по углям Пылающего Пути от великого королевского дворца и первого Дерева, — толпа не реагировала, словно не знала, что Каениэль давно уже — пепел, — и помчится к святой границе нашего государства. Он — и ряды эльфов, несчастьем или благодатью которых будет сегодняшняя Златая Ночь!

Эльфы коротко склонили головы, то ли показывая своё одобрение, то ли боясь возразить великолепной королеве, способной одним приказом прервать жизни каждого из них. Власть правительницы Златого Леса священна, и никто не посмеет нарушить её завет.

— Каждый, кто возжелает, имеет право принять участие в Златой Охоте, заняв место одного из Избранных. Стать гонимым — и выбраться сквозь священную преграду в человеческий мир, — она ласково улыбнулась народу, словно говоря — это возможно. — Но помните, преграда открывается только однажды. Только один из вас может выбраться на свободу за высокие стены эльфийской магии. И он — или она, — никогда больше не вернётся. Никогда не вдохнёт чистый воздух Златого Леса.

…Станет бессмертным. Этого она, разумеется, не сказала.

После всего, что случилось, только человеческий мир дарует эльфам вечность. Только там, где нет Златых Деревьев, они способны веками влачить своё жалкое, бездушное тело.

С острыми ушами, спрятанными за ветхими иллюзиями.

Все хотели пересечь границу. Но Златые Охотники — лучшие из лучших. И за то, что их жертва ускользает, им даровалась долгая и мучительная смерть. Смерть, которой боялся каждый из них — ведь можно было вырваться на свободу с посольством, оказаться за границей и больше никогда не вернуться в руки к королеве Каене.

А жертвы — лишь слабые существа. Без магии, с завязанными за спиною руками.

Жертвы — лишь пешки, первая из которых совершает молчаливое позорное шествие под тяжестью чужих взглядов.

И мальчишка даже не дойдёт до охоты. Его забьют плетями, пока он будет, опустив голову, шагать по Пылающему Пути.

Кто-то мог вступиться за своего ребёнка. Кто-то мог выйти за любимого. Но за человеческого мальчишку — нет, ни один эльф не сделает шага вперёд. Не пройдёт первым по Пути, не позволит тяжёлым плетям оставить ожоги на своих плечах.

Каена это знала. Каена перечёркивала всё, что связывало эльфов с людьми — она собиралась убить его демонстративно, чтобы показать, насколько низкими были существа, что воспевали молитвы эльфам там, за высокими стенами границы. Невидимыми, могучими, непересекаемыми…

Этот ребёнок пришёл сюда для того, чтобы увидеть сказочный мир. Случайно прорвался сквозь полосы защиты. А она разрушит не только его мечту — его жизнь.

Слишком много детей не родилось — и слишком много детей умерло только потому, что Каена однажды взошла на престол.

— Я пройду за него.

Эльфы вскинули головы — словно не понимали, кто это сказал.

Вечный. Последний.

Он не дал ей шанса остановить себя. Не позволил вспомнить о том, что она чувствует, запомнился только последней дерзостью — как пролил её драгоценную кровь на угли, на пепелище смерти всех, кто только был ему дорог.

Мужчина быстро спустился с постамента. Снял расшитый знаками Златого Леса камзол, отбросил его в сторону, зная, что теперь тот будто бы проклят — никто не рискнёт коснуться. Расправил плечи и повернулся в последний раз к Каене, улыбаясь.

Снял чёрную рубаху — по Пламенному Пути не идут в защитных латах, даже если это просто тонкая ткань.

Сбросил обувь — никто не шагает в сапогах по карающим углям.

Расправил плечи и уверенно, с улыбкой на губах сложил руки за спиной, скрещивая запястья.

Страж подступил к нему с осторожностью, словно опасаясь, что Роларэн воспользуется своим даром, но он не пытался защититься. Позволил себе оказаться в путах, и они, наверное, с радостью завязали бы ему глаза — но тот, кто идёт по Пылающему Пути, должен видеть, что ждёт его впереди.

Он больше не оборачивался.

Ступил наконец-то босыми ногами на пылающие угольки и медленно, не оборачиваясь ни на мгновение, впрочем, шагнул вперёд.

Пламенный Путь шипел под его стопами. Дым, казалось, окутывал его — или это был Холодный Туман? И эльфы, все до одного, словно те Твари Туманные, затихли, выжидали, смотрели, как он ступал вперёд.

Златая Ночь прежде была самой светлой в году. Но Златой Лес уже много лет не видел солнца — было так же темно, как и обычно. И Роларэн, последний из вечных, гордо шагал вперёд.

Они вскинули по ритуалу плети, что сжимали в руках. Тяжёлые полосы от кнутов кровавыми линиями разрезали его плечи — и тут же пропадали.

Златой Лес дарил своему Вечному жизнь. Златой Лес не хотел отпускать ему, не позволял бежать.

Он шёл вперёд, и они не осмелились нанести больше ни единого удара. Они просто не могли — боялись этого, будто бы ждали, что он однажды вернётся и обрушит на них весь свой бесконечный гнев.

Они дрожали. Они жаждали, чтобы он прошёл этот путь, на мгновение не остановившись. Они надеялись на то, что он спотыкнётся и погибнет.

Может быть.

И когда он ступил с Пылающего Пути, замирая на краю лесной дороги, то слышал, как она толкнула мальчишку в спину.

— Иди, — прошептала ему на ухо, склонившись и сжав тонкими пальцами плечо. — Догоняй своего господина, человечишка, и, может быть, увидишь, как за его плечами замкнётся граница Златого Леса. А потом — рано или поздно, — ты будешь мой.

* * *

— За мной.

Мальчишка вскинул голову — брошенный посреди Златого леса, он уж никак не ждал увидеть эльфа, бросившегося вместо него на Охоту, рядом с собой. Не думал, что сможет вновь заглянуть в глубокие зелёные глаза.

И ему казалось сейчас, что этот мужчина был к нему добр — всё ещё ступал босыми ногами по землях леса, и деревья словно тянулись к нему, пытались хлестнуть по плечам.

Мальчик протянул ему сапоги и рубаху — подобрал их, когда его толкали туда, в лес.

— Надень сам, — покачал головой мужчина.

— А вы? — наконец-то выдохнул он.

— Идём, — строго проронил тот. — Быстрее. Так быстро, как ты только сможешь.

— Они вас будут ловить…

Он закрыл глаза. Слабо улыбнулся — а потом вновь посмотрел на того, кто теперь был должен ему жизнь.

— Они будут ловить меня самым последним, — прошептал он наконец-то. — Пойдём, малыш. Надо дойти до границы.

Эльф шёл — или бежал? — так легко, так быстро, что мальчишка едва поспевал за ним. Ему казалось, что земля горела под ногами — он хотел предложить развязать эльфу руки, но тот не остановился ни на миг. Он так легко перепрыгивал через препятствия, словно за спиной у него были крылья. И мчался — к своей свободе.

Они всё равно их догоняли. Слышался их топот, их крики, и он понимал, что если б Вечный бежал сам — он уже давно был там. Давно уже пересёк бы границу.

Мальчишка знал, что не заслуживает жить. Почему никого не слушал? Почему не остановился? Сам виноват во всём, что случилось, сам должен заплатить за свою ошибку.

Он. Не последний из эльфов, что мог вписаться в его сказку.

Они замерли у светящейся линии, и мальчик отступил на шаг, словно предлагая эльфу сделать последний шаг.

Тот только коротко покачал головой, и чёрные волосы упали ему на лицо. Угловато — так умеют только остроухие, — улыбнулся.

— Иди.

— Я не могу. Это вы должны идти, — прошептал мальчишка. — Пожалуйста… Вы последний, кто должен…

— Иди, — строго промолвил он. — Иди и расскажи каждому, кому сможешь, что нет ничего страшнее эльфов.

— Но…

— Как тебя зовут, мальчик мой? — мужчина встал на колени, так, чтобы ребёнку не пришлось запрокидывать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Сколько тебе лет?

— Двенадцать.

— И как тебя зовут?

— Фир, — представился он уличной кличкой. Худые плечи эльфа вздрогнули, и он мотнул головой. — Фирхан.

— Фирхан, — мужчина мягко улыбнулся. — Иди, Фирхан. Они уже близко. Иди и сделай всё, чтобы больше ни один маленький мальчик не переступил порог Златого леса. Поведай им, какие чудовища живут здесь… Все эльфы. Все эльфы — чудовища.

— Но ведь вы погибнете.

— Иди. Только развяжи мне руки напоследок.

Он склонился, пытаясь раскрутить страшные пута. Возился с ними до ужаса долго — пока наконец-то путы не поддались.

Эльфы-охотники уже были совсем близко, и за редкими деревьями можно было разглядеть их силуэты. Всё ближе и ближе — никуда от них не спрячешься и не укроешься. Фирхану хотелось забрать его с собой, помочь, но он знал, что ничего не получится.

Охотники зарядили свои луки — собирались пронзить его, наверное, насквозь. Чтобы ослушавшийся королеву пал здесь, на границе, за миг до собственной свободы.

— Не все эльфы плохие, — прошептал он, глядя на спину мужчины, только теперь понимая, что она вся покрыта шрамами. — Вы — хороший.

Он сделал ещё один шаг назад — и оказался на лугу, прижимая к груди мужскую рубашку, увидев только вспышку — и как эльф раскинул руки, приветствуя свою смерть.

Не все эльфы плохие.

Но последний из хороших только что пал от стрел своих братьев.

Глава первая

Год 117 правления Каены Первой

Солнце в последний раз коснулось золотого листика. Луч тоскливо пробежался по стволу сияющего дерева, обогнул несколько выжженных туманом пятен, а после растворился в густых чёрных клубах мрака, тянувшегося от столицы. Серные тучи окончательно затянули небо, обращая сумрак в ночь, и только тоскливо засияло златое дерево на границе почти потухшего леса. Оно ещё успело впитать в себя свет, которого хватит на несколько часов — может быть, как раз кто-то вернётся с работы. Может быть.

Что сегодня вновь будут жертвы, понятно и так. Вопрос всегда только один: сколько? Это раньше спрашивали ещё, как страшно они будут умирать. Теперь это неактуально. Умрут все, а от тумана, от ночи или от королевы — это уже неинтересно. Если Каена захочет, она достанет каждого.

На улицах было тихо. Сквозь чёрный туман никогда не прорываются громкие звуки, трупы находят уже потом, когда слабое солнце вновь будит Златой лес — границу эльфийского королевства. И для этой деревеньки хорошо, если их будет три или два. Но сегодня не стоит ждать милости. Вчера умер только один. Сегодня погибнет минимум четверо.

Если не больше.

Каждую Шестёрку жертв было больше, чем обычно. Шестёрка замыкала круг, Шестёрка была выходным днём, и говорили, что пять веков назад, когда Златой лес сиял своими листьями, когда Деревья можно было увидеть на каждой улице, эльфы выходили на площади в городах или в деревнях и плясали. Пели. Радовались ещё одному прожитому дню своего давно забытого бессмертия. Но всё закончилось. Они смертны. Они могут умирать. Они умирают — слишком часто для того, чтобы у кого-то была надежда дожить хотя бы до сорока или пятидесяти.

Это не началось пять сотен лет назад. Не тогда, когда чаша бессмертия была переполнена, когда начали сыпаться листья со Златых деревьев. Конечно, говорили, что именно в тот день начался обратный отсчёт, но каждый в стране знал, что это не так. Они ведь жили. Мирно, счастливо жили — сто веков или сто лет, это не имело значения. Среди них ещё рождались одарённые, ещё были те, кто выбирался в человеческий мир и пел прекрасные песни о красе Златого Леса.

Песни пели и сейчас.

Но Златого леса больше не было.

Всё началось не пятьсот — сто семнадцать лет назад. Она вступила на трон, будто так и должно быть, вышла замуж за их правителя. Она стала их королевой.

Она выпустила туман на свободу. Запретила магию. Закрыла границу. Отобрала у эльфов последнюю возможность быть счастливыми. Последний шанс вернуть себе бессмертие. Но даже те сто лет, что были отпущены им свыше, она не давала прожить.

Шестёрка теперь была трауром. Все, конечно же, молчали. Никто не знал, что за твари рыскают во тьме, почему одни умирают от разрыва сердца, а вторые наутро приходят домой. Почему часть трупов такие, словно это просто уснувший живой человек, а часть разорваны зверьми на мелкие кусочки, так, что их узнают только потом, пересчитав выживших.

Каждый просто пытался оказаться дома до того, как придёт туман. Там, за стенами, за плотно закрытыми дверьми, им не грозили тёмные клубы, что слоились по земле. Оставалась только королева.

Но лучше было умереть в тумане.

…Он приходил каждый раз всё раньше и раньше. Шэрра знала — приходит зима, и листья Златых деревьев сыплются на землю. Они не могут больше сиять. Темнеет раньше, чем они успевают возвращаться домой. Зимой всегда больше жертв. Зимой всегда страшнее.

Почему не вернуться раньше? Почему оставаться тут каждый раз, на улицах, если кошмары под покровом ночи и черноты крадутся за твоей спиной и пытаются дотянуться?

Шэрра не могла ответить. Ей было далеко — в ту часть деревни, в которой никогда не было ни единого Златого дерева. Там они выгорели самыми первыми, ещё до Каены. Самый бедный уголок — прежде местность, где эльфы под покровом гор выстраивали прекрасный дворец, но от него так и остались сплошные развалины.

Следовало признать: не у каждого была крыша над головой. Не у каждого был дом с каменными стенами и крепкими дверьми, дом, в котором можно было спрятаться.

У Шэрры оставалась хижина там, у замка. Но лучше быть растерзанной тварями, чем теми, кто населяет развалины.

Звери добрее эльфов. Им просто нужна добыча.

А эльфам мало убить. Им надо использовать, расколотить всё — и выбросить на съедение тварям. Разве не проще пойти к последним сразу же?

Тьма сгущалась всё быстрее, и Шэрра остановилась у Златого древа. Никто не отменял работу, даже по выходным. Ей надо было за что-то жить. Что-то есть. Она ещё пыталась бороться.

Она знала, что твари её не тронут. Но она не могла гарантировать, что к ней не посмеют подойти эльфы.

Но во тьме её нельзя было увидеть. Именно потому Шэрра ждала мрак. Ждала, чтобы уйти от ткача, у которого пряла, скалывала все пальцы и сеяла капельки крови на земле. Твари слышали её кровь. Твари шли за нею по пятам. Твари касались её, и при свете, вспыхивающем в окнах, она могла рассмотреть их очертания. Но твари никогда её не убивали, и она перестала их бояться ещё маленькой девочкой, когда была жива её мама.

Мама умела точно то же.

Пора было идти. Каждый раз, когда девушка почти решалась выскользнуть из светлого пятнышка, в голове появлялась дурацкая мысль: а вдруг на этот раз не сработает? Вдруг твари, которые приходят из столицы, окажутся страшнее, чем те, что вчера лизали ей руки своими тёплыми шершавыми языками? Они могут броситься на неё, разорвать в клочья — либо утащить к королеве, только учуяв волшебство. Ведь рано или поздно её магия окажется слабее. Рано или поздно она не сможет всё это скрыть, и тогда хоть ты плачь, хоть ты умоляй, ничего не поможет. Королева бессердечна. Королеве всё равно, что ты просто пытаешься быть счастливой. Королева разрушит всё, нитка за ниткой подбираясь к тебе, как паук к случайно увязшей в его паутине добыче. Будь то муха или мотылёк, ей всё равно. Она готова оторвать крылышки даже таким, как сама.

Шэрра в последний раз коснулась дерева. Хотелось взять хотя бы листик с собой, чтобы он согревал её и отпугивал врагов, вот только сияние чего-либо во мраке, единственное, что не поглотит чёрный туман, обязательно привлечёт постороннее внимание. Этого Шэрра боялась больше всего на свете, поэтому вынудила себя ступить во мрак.

Когда-то давно, шесть лет назад, так сделала мама. Она возвращалась домой — должна была вернуться, — и пропала. Шесть лет назад тринадцатилетняя Шэрра осталась одна в полуразрушенной хижине, стены которой сделаны из дерева, а дверь не способна защитить даже от человека, не то что от твари. Среди огромного пустыря, рядом с развалинами бывшего дворца, в углу, где нет ни одного Златого дерева, там, где до границы так далеко.

Она два дня просидела в доме, ожидая маму, а потом не выдержала и выбежала — в Шестёрку. Она тогда бродила по улице всю ночь, потому что хотела найти маму, она звала её, зная, что тех, кто пропал в чёрном тумане, не отыскать при свете слабого солнца. Но никто не отозвался, и только твари тяжело дышали в спину, но ни разу не смогли её догнать.

Потом Шэрра поняла, что они — далеко не самое страшное в этом государстве. Были ещё разбойники, были служители Королевы, была сама Каена Первая — столько страхов на одну молоденькую девчонку, которая теперь не могла спрятаться, потому что все лазы и коридоры перекрыты, а её упрямо заталкивали обратно, в черноту своего собственного дома.

…Она мотнула головой. Нехорошо вспоминать о мёртвых к ночи, а мама не могла выжить. Она не оставила бы свою Шэрру одну в этом жутком государстве. Обязательно взяла бы за руку и увела бы с собой.

Мама не боялась тварей. Это твари боялись маму. Но она не могла научиться отгонять их, не могла спасти родную деревню, потому что этого не хотела королева Каена. И хотя Шэрре никто никогда ничего не говорил, она была уверена, что именно Её Величество виновата во всём, что случилось. Это благодаря ей сейчас она стоит тут, одна. Не твари убили её мать. Её мать убило самое страшное чудовище, которое только носила эльфийская земля за долгие века своего существования.

…Девушка миновала главную дорогу, прошла между последними двумя островками света — волшебное сияние из окон домов на центральной площади ещё могло кое-как справиться с мраком, — и наконец-то двинулась по длинной прямой тропе, что вела к её дому. Когда-то тут была мостовая, но теперь от неё остались только жалкие камни. Когда королева выпустила Туман, строительство прекратили, ведь Златые деревья в той стороне не росли, и теперь уделом местных стало вечно цепляться за камни и падать. Но Шэрра вот уже шесть лет изо дня в день ходила по этой дорожке. Она не боялась упасть или, чего хуже, свалиться в болото, которое так старательно прятал чёрный туман. Она умудрялась прыгать с камня на камень, ступать тихо и слышать, как сзади подкрадываются твари. Но они не приближались, и девушка давно уже не боялась их прикосновения.

Дорога была страшной для чужаков. Это успокаивало Шэрру — только при свете дня до развалин можно было добраться спокойно.

Сквозь чёрный туман прорывались снежинки. От этого, казалось, даже стало немножечко светлее, но Шэрра всё равно почти ничего не видела. Лишь холодные касания льдинок заставляли содрогаться — потому что у девушки не было ничего тёплого. В стране эльфов царит вечная весна. Цветут деревья, сияет солнце, а ночью луна светит так ярко, что можно искать иглу среди травы.

Но это было когда-то. Сейчас в стране эльфов холодная, мрачная зима, и снег будет белым только завтра. Сейчас он просто сливается с туманом и не может победить его, не может оттолкнуть и заставить рассеяться, потому что тот слишком силён. Ничто не способно оттеснить мрак королевы, и то, что она высвободила, навеки останется на эльфийской земле. Пока она будет жить.

Шэрра поёжилась. Становилось всё холоднее, но у неё никогда не было денег на тёплую одежду. Жалкая шаль, наброшенная поверх всё того же платья, что и летом — у девушки их было всего два, и те истёрлись почти до дыр, — разве что делала вид, но уж точно не добавляла тепла. Но дома стены защитят от пронизывающего ветра.

Ветер — это хорошо. В ветреные ночи туман разносится по долинам, выметается из улиц, и жертв становится меньше. Твари всегда следуют за туманом, они не могут таиться у Златых деревьев, и это спасает жителей деревни. По крайней мере, тех, что живут в центре села — бывшего всего двести лет назад огромным, прекрасным городом.

За спиной что-то взвыло. Девушка даже не обернулась, только перепрыгнула через последний овражек и, улыбнувшись собственному маленькому достижению, направилась в сторону своей хижины. Идти было ещё далеко и долго, но страшный отрезок пути казался всё более и более ничтожным. Она должна только миновать развалины замка, а после доберётся до дома. Никто не покинет развалины посреди ночи, потому что туман не щадит воров и насильников.

Но ей было бы лучше не проходить тут.

Шэрра остановилась на развилке. Летом она выбирала долгую дорогу — когда было сухо, там можно было спокойно пройти. Туман льнул к ногам, но она могла что-то рассмотреть и даже отыскать путь в ночном мраке. Вот только теперь, когда несколько дней назад лили сильные дожди, а теперь и снег посыпался с небес, там не пробраться.

Короткая дорога была удобной — почти в три раза быстрее оказаться дома, какой соблазн! А ещё — там ровная земля, можно ступать, ничего не опасаясь, не пытаясь высчитать камешки под ногами. У короткой дороги есть только один недостаток, но он слишком дорого может стоить наивной девчонке, спасающейся от тварей.

Она идёт через двор недостроенного дворца — мимо дыры в стене, за которой обычно прячутся те, кому так хочется получить чужое, будь то деньги или девичья честь.

Но сегодня у Шэрры выбора не было. Она видела, как снегом отсвечивала во мраке стена, и скользнула по знакомой дороге, стараясь идти как можно быстрее, чтобы никто не успел до неё дотянуться. Даже твари отстали, замерли где-то на пороге замка, словно боялись приблизиться к этой груде камней. Они хрипели, а дыхание их слишком отчётливо выделялось из всеобщей тишины, они могли преодолеть это расстояние за несколько секунд, но Шэрра понимала, что вряд ли сейчас они рванутся вперёд. Её уже отпустили. Девчонка с даром не слишком интересна тем, кто боится даже капельки волшебства.

Шэрра знала, что дыра в трёх шагах от неё. Осталось только миновать её, и всё будет позади. Ещё один день она переживёт.

Девушка почти сделала решающий шаг — и перед носом вспыхнуло пламя, на мгновение рассеявшее туман. Сыпанули золотистые листья Златого древа, почти уже высохшие, испорченные, а после чужие руки уцепились в запястья, в плечи, в горло.

Сквозь дыру вырывался на свободу тусклый свет факела. Пламя было обыкновенным, погаснет уже через пару часов — но Шэрре хватило и этого, чтобы увидеть вспыхнувшие злобой чужие глаза, острые уши, грязное лицо.

Лучшее отрёбье эльфийского королевства собралось в дыре для своего еженощного пира.

Совсем близко зарычала тварь. Потянуло зловонным душком, но вряд ли они услышали. Вряд ли их это могло остановить. Твари не подходили. Твари упрямо её боялись.

Чужие руки нагло дёрнули за воротник и без того рваного, старого платья. Затрещала ткань — почти поддалась, но силы в пальцах незнакомца оказалось маловато. Покрытые чем-то липким пальцы сжали её руки ещё сильнее, чужие губы издевательски мазнули по шее.

Трое.

Шэрре не надо было даже считать: она чувствовала. Трое остроухих тварей, две клыкастые у них за спинами. И одна не способная воспользоваться тем, что у неё есть, эльфийка.

Стоит ей только вспомнить о своих чарах, она окажется вне закона. Никто, кроме королевы, не имеет права пользоваться силой. Никто, кроме королевы, не имеет права чаровать.

А твари не подойдут к ней близко. Они не решатся.

Шэрра рванулась. Издевательский шёпоток разобрать не удалось — девушка попыталась оттолкнуть от себя хотя бы одного, но он свалился в дыру, а не на тварей, а значит, ближе к костру.

Платье наконец-то не выдержало. Холодом обожгло обнажённое плечо, обидой и злобой — разум. Магия вскипела — те капли, что были в ней, не могли утихнуть. Казалось, кровь клокотала так, что она могла это слышать, и сила — жалкие осколки, но лучше, чем ничего, — одной тонкой, уставшей искрой ударила второго в грудь, заставляя его отшатнуться, ошалело уставившись на собственные осветившиеся в одно мгновение руки.

Пламя — единственное, что действует в ночи. Пламя — то, что удавалось ей хуже всего. Пламя — это то, чем она не могла овладеть сама. Чтобы повелевать огнём, нужно учиться. Она могла колдовать над водой, она могла говорить с тварями, но только не творить огонь. Эту жалкую искорку эльф вряд ли даже ощутил — заметил только потому, что кромешная тьма на мгновение расступилась, а спустя секунду остался только всё тот же костёр.

Шэрра вжалась в стену. Отвращение подступало к горлу — она теперь могла видеть только правое ухо одного из разбойников, оборванное, почти до конца отрезанное — эльфийский позор. Отрезала бы и второе, будь у неё нож или хотя бы иголка, но обыкновенным эльфам не положено пользоваться оружием. Даже если они ходят через развалины замков.

Он противно засмеялся. Твари вновь молчали, и Шэрра не могла заставить себя зажмуриться. Не могла убедить себя в том, что с закрытыми глазами, может быть, ей станет легче их позвать… Или перенести всё это.

Эльф, тот, с оборванным ухом, облизнул губы, потянулся к ней, наклонился совсем низко, вот-вот — и…

Тьма бросилась в разные стороны. Клубы тумана отшатнулись вместе с тварями, оставляя за собой только сплошной коридор сияющего во свете пламени снега и длинную оранжевую полосу в воздухе.

Первый пульсар вырвался из темноты совсем неожиданно. Казалось, воздух от него ещё горел, шипели не успевшие долететь до земли снежинки, а поток силы, которую никогда не сможет одержать Шэрра, врезался в одного из разбойников.

Казалось, он был всего лишь размером с маленькое яблоко — но будто бы разросся внутри несчастного, вспыхнул, прорвался сквозь его широко распахнутые глаза, сквозь приоткрытые губы, уши, выпалил насквозь, промчавшись пламенем по коже.

Шэрра рванулась в сторону. Одно касание к этому пламени смертоносно, равно как и её присутствие тут.

Она не знала, где дом. Не знала, куда бежит. Но рвануться внутрь замка было бы безумием, и эльфийка бросилась в пустоши. Плевать, что к тварям.

Она понимала, кто мог так колдовать.

Безнаказанно, свободно, открыто.

Второй пульсар, ещё сильнее предыдущего, будто бы волшебник не выдохся и не устал даже, прорезал воздух. Безухий заорал — его напарник, в которого была направлена магия, не успел издать даже короткого шипения, умер быстро, но этот сейчас качался по мокрой земле, пытаясь сбить волшебное пламя. Оно пожирало его изнутри, и Шэрра, наверное, с радостью посмотрела бы на это — но она знала, что времени нет.

Бессмертный.

Только они могут так колдовать. Только они могут игнорировать королевские приказы. Только у них есть право на использование волшебства — где и когда им будет угодно, только не против Её Величества.

Только у них может быть такая огромная сила.

И если бессмертный поймает её, то это конец. Они с лёгкостью поймут, что у девчонки есть дар. Они разорвут её на части, превратят в пепел — или отведут к королеве. Лучше оказаться в лапах тварей, так, по крайней мере, она умрёт до утра.

Она падала, но заставляла себя подниматься. Тяжёлое сопение тварей догоняло её, воздух озаряло сияние ещё не погаснувшего пульсара, и эльфийка была готова поклясться, что часть развалин замка не перенесёт эту ночь. Затряслась земля, будто бы кто-то пытался расколоть эльфийскую страну пополам без разрешения Её Величества, и Шэрра почувствовала, что падает — неумолимо, быстро, туда, где её ждала верная смерть.

Зарычали твари. Девушка впервые слышала, как они издавали какие-либо звуки: и это было самое страшное, что когда-либо доносилось до её не в меру острых эльфийских ушей. Так могла шипеть и рычать только сама смерть, но Шэрра понимала, что даже она покажется лучшим другом после встречи с кошмаром, что мчался за её спиной.

Пульсары угасли. Замок затерялся в чёрном тумане. Осталась только она одна наедине с тварями — и мраком, сгущающемся вокруг неё, смыкающимся чёрным, страшным кольцом. Кольцом, из которого когда-то не выбралась её мать.

Шэрра не могла подняться. Ей надо было мчаться выше, выше, но она знала, что свалилась с последнего холма. Она смотрела на эту местность из окна слишком часто, чтобы не понимать, что будет дальше. Тут начинается пустошь. Земля идёт вниз и вниз, пока не утянет её в самую глубокую на свете яму.

Пока не утянет её в дыру, из которой начинается Туман.

Оттуда пришли твари. Оттуда выкатились клубы этого смольного дыма — туда они прячутся каждое утро. Чёрный туман уходит не со всей пустоши, только с её части, и кто знает, может ли быть что-то страшнее, чем оказаться при свете дня среди ядовитого дыма.

Конечно, она не могла убежать так далеко. Но Шэрра знала, что она не может возвращаться обратно, не может стоять на месте, не может мчаться к тварям. Ей можно идти только вдоль, но она прежде никогда не падала с этого холма. И она не знала, сможет ли встать.

Твари не тронут её. У неё есть чары — пусть и слишком мало, — и твари просто не посмеют приблизиться, как бы они не стремились перегрызть ей глотку. Ведь это всего лишь пугливые живые существа, и они не могут, не могут…

Зловонное дыхание, казалось, было страшнее тьмы. Тварь наклонилась над девушкой — она чувствовала её шумные вдохи, ощущала, как зверь пытается втянуть её в себя. И понимала, что не может подняться. Ногу сводило от жуткой боли — зацепилась за что-то, а теперь тварь впилась в неё своими когтями.

Щёлкнули зубы, и Шэрра поняла — её не спасёт волшебство, что течёт в её жилах. Её спасёт только проявление силы.

Но твари прежде боялись её. Боялись, не пытались подойти — до того страшного момента, когда она переступила через черту между пустынными землями и Источником. Тут твари куда сильнее, и…

И они очень голодны.

Тварь зарычала. Она разинула свою пасть, и казалось, что мрак осветился жутким светом. В глотке зверя сиял вулкан. Пламенные искры рассыпались во все стороны. Рассмотреть очертания зверя было трудно, и Шэрра могла только видеть это смутное сияние, расталкивающее туман и пытающееся добраться до её подсознания.

Мрак смыкался над головой. Тварь собиралась упасть на неё — и проглотить, вот так, одним махом. Одна? Шэрра не знала, сколько их. Рык слился в сплошное эхо, которое теперь бесконечным количеством повторений отбивалось от невидимых туманных стен. Она в ловушке — не надо даже к источнику идти. И снег под руками тоже таял, словно от страха.

Всё, что смогла сделать Шэрра — это вскинуть руку в защитном жесте и, не кроясь уже своего волшебства, потому что не перед кем, выпустить ту силу, что оказалась ближе всего.

Поток воды коснулся жутких углей. Зашипело — тварь взвыла от боли и отпрыгнула, вновь затерявшись в темноте, но оставила за собой в воздухе линию тонких ледяных полос, что никак не хотели осыпаться обратно на землю.

Пальцы всё ещё светились. Волшебство никогда не проходило бесследно — и Шэрра чувствовала, что в ней не осталось силы даже на ходьбу. Она пыталась встать, потому что теперь, когда тварь отстала, надо лишь перебраться через холм и где-нибудь дождаться утра… Но было поздно.

Сияющие глаза и пасти — её окружили и подобрались достаточно близко. Кем бы она ни была, девушка не смогла бы отбиться даже от двух. Сколько тварей стояло вокруг неё? Пять, десять или ещё больше? Назвать точное число казалось нереальным, девушка просто отталкивала от себя странное ощущение страха и обречённости. Надо бороться.

Вторая тварь бросилась на неё как-то замедленно, будто бы пыталась прочувствовать страх. Шэрре хотелось, чтобы её сердце осталось — чтобы она больше не могла бояться, не видела, как её плоть будут пожирать.

Вместо воды на свободу вырвалась лишь пара искорок. Но твари ничего не чувствовали — снаружи им вредило только пламя, изнури могла подействовать вода — наверное. Шэрра не знала.

Она бессильно сжала в руке последний комок снега, который нащупала во мраке тумана, и швырнула её в разинутую пасть очередного чудовища.

…Оно зависло в прыжке, прямо над нею, а после разорвалось на тысячи огненных осколков. Пламя сыпалось на её платье, на руки, на лицо, сжигало пряди волос, оставляя свои страшные следы — наверное. Шэрра не чувствовала ни боли, ни облегчения, но слышала, как твари с истошными воплями отскочили в разные стороны.

Комок снега?

Она была бы слишком наивной, если б поверила в это.

На холме что-то засияло. Она могла рассмотреть очертания огромного дерева, обозначавшего границу, и мужчины, застывшего совсем-совсем рядом. Волшебство спустя мгновение погасло, но Шэрра понимала, что это не имело значения. Бессмертный догнал её. Бессмертный убил тварь.

— Я знаю, ты там, — послышался громкий, зычный мужской голос. Туман пытался его заглушить, но лишь рассыпался на кусочки, ударяясь в холодный, равнодушный звук.

Лучше твари.

Шэрра попыталась отползти дальше в глубину. Твари вновь призывно разинули рты — они не смели пересечь ещё сияющий пламенный круг вокруг неё, оставшийся после того, как погиб их собрат. Они понимали, что такая кара может настигнуть каждого. Но там, за чертой, они будут вдвойне свирепы. И разорвут её на мелкие кусочки.

— И я видел твою магию, — продолжил мужчина. — Иди сюда.

Она молчала. Если вести себя тихо, он не заметит. Он забудет о ней. Оставит.

Твари будут бояться её чар. Они всегда боялись. Они обязаны остаться за чертой. И Шэрра верила в то, что они до самого утра не посмеют её тронуть. Она оклемается, а после поднимется и пойдёт вдоль черты. Уйдёт из этого селения навсегда, останется в лесу, где около златых деревьев ничто не будет ей угрожать. Ничего, кроме Её Величества.

— Если ты думаешь, что они останутся за чертой, то знай, что через пять минут она погаснет, — казалось, в его голосе звучали усталые нотки. — Я не пойду туда за тобой. Я не могу даже больше тебе помочь. Мне жаль, деточка, но моего дара больше не хватит ни на что.

Главное — соблюдать тишину.

— Твари сильны у Источника, — голос казался почти знакомым. — Они не станут тебя бояться. К тому же, твоё волшебство выпило тебя.

— Выбирать между смертью и смертью? — не сдержалась Шэрра.

— Ты можешь умереть позже, — возразил он. — Это шанс придумать способы оттянуть смерть ещё на несколько часов или дней. Или лет. Неужели этого мало?

Шэрра поднялась. Она понимала, что должна взобраться на холм. Должна подняться к нему. Лучше прожить на день дольше. Может быть, завтра она придумает, как сбежит. Может быть, у неё ещё есть шанс. Но… Но такой соблазн остаться тут.

Тварь за спиной зарычала. И Шэрра понимала, что не может больше ждать. Несколько минут, и защита вокруг неё превратится в пустоту. Холм впереди был неразличим — всё такая же чернота, как и всё остальное. Но она могла хотя бы попытаться взобраться по нему наверх.

Шаги давались с огромным трудом. Казалось, что земля притягивала её к себе с удвоенной силой, старательно рушила все шансы на свободу и спасение, но это не имело больше никакого значения. Она хотела жить. А он здраво мыслил. Он знал, о чём говорит. Бессмертные тоже скрывались от смерти. Куда удачнее, чем все остальные.

Она остановилась на вершине холма. Мужчина был справа — а ей так хотелось пойти в противоположную сторону.

— Иди сюда, — нетерпеливо повторил он. — Твари становятся сильнее. Они не станут ждать, пока ты придёшь в их зубы.

— Они могут подойти и к вам, — не выдержала Шэрра. Она не понимала, зачем отвечает — ведь это просто провокация. Попытка заставить её бояться. Но и молчать сил больше не было. Хотелось чужой защиты — она слишком долго была одна.

Он ничего не ответил. Послышалось шипение — на землю вокруг него и вокруг дерева сыпались широким кругом золотые листья. Листья, не сморщившиеся от времени, а вечно сияющие и способны защитить от какой угодно напасти. Шэрра смотрела на них, будто полубезумная, и отчаянно пыталась отрицать то, что там безопасно. Бессмертный не убьёт её — он отведёт её к королеве.

Но это равно смерти.

В сиянии злата она могла увидеть тварей. Могла видеть кошачьи спины, гибкость движений, клыки и странную красоту смерти. Они чем-то напоминали эльфов — только в животном обличии, — и казалось, что сама смерть восстала, дабы привести их сюда.

И Шэрра не могла себе даже представить, насколько страшно будет умирать от этих клыков.

В золотом кругу стоял мужчина. Его лицо скрывал капюшон плаща — и Шэрре казалось, что когда он снимет его, она увидит знакомые с детства — смутно, но всё же, — черты. Страшный шрам через всё лицо первого человека, который начал рушить её и без того шаткую жизнь.

— Покажи лицо, и я подойду, — выдохнула она.

Это было уже наглостью. Она не имела права ничего требовать у бессмертного, тут он правил балом — не она. Но он, казалось, усмехнулся. Тонкие эльфийские пальцы коснулись сотканной людьми ткани, и плащ осыпался мелкими осколками нитей на землю, не коснувшись ни единого золотого лепестка.

Шэрра обессиленно, полумёртво рухнула через тонкую, невидимую границу — на безопасную, ограниченную златом землю.

Она знала его, конечно же. Она помнила его — ей тогда было шесть лет, но такие не забываются.

Он облегчённо вздохнул и опустился на холодную землю. Устало закрыл глаза, и она подползла ближе, прижимаясь спиной к стволу Златого дерева, рассматривая в странном сиянии ещё не сгоревших лепестков черты его лица.

Раньше не было этого тонкого, почти незаметного шрама, что тянулся по его шее и прятался за воротником рубахи. Не было линии и на руке, более заметной, но всё равно не уродливой — точно нитка, только эта чуть потолще.

…Когда он в прошлый раз появился в их жизни, она была маленьким, несмышлёным ребёнком. А отряд королевы Каены явился на порог их с мамой мира.

Тогда их было много. Она и дети маминого супруга. Своего отца Шэрра никогда не видела — и она знала, что это не тот, кого папой величали её названные братья и сёстры.

Она не знала, почему он женился на её матери. Пустил в дом, оставил на неё своих детей… И умчался. А потом его в чём-то там обвинили — в предательстве ли? — и он так и не вернулся. Погиб.

Они явились на отголоски магии. Что должна была говорить мама? Шептала, что это не её дети, когда они выволокли брата и сестру — им было почти по пятнадцать, близнецы.

Их казнили быстро, за неповиновение королевы. Мама всё стояла, прижимала к груди розу. Шэрра всегда думала, что это от папы, но потом узнала, что от благодетеля. От Вечного, что не позволил отнести её к королеве много лет назад, когда она была ещё совсем ребёнком. И было приятно представлять этого мужчину своим папой — статным, сильным, могучим. Способным защитить даже от королевы Каены.

Они заметили розу. Сказали, что она тоже колдует — и сколько б мама ни возражала, собирались её испытать. Жечь до тех пор, пока она не погасит пламя.

Она, конечно же, могла. Не сдержалась бы. Либо потерять руку, либо свою жизнь. Так или иначе, после пыток эльфов никто никогда не выживал.

А потом они вытащили из её убежища маленькую Шэрру и вскинули мечи — и к ним подоспела вторая часть отряда. Такие же жестокие, холодные, со злом, отражающимся в глазах…

Вечный, которому было с ними по пути.

Он выслушал приговор — так внимательно, спокойно. Приказал солдатам отойти — их было всего пятеро.

Подошёл к главе отряда. Ободряюще улыбнулся Шэрре, потрепал её по голове — сказал, у него тоже дочка. Жаль ребёнка, правда? Эх, ведьмачка…

А после вонзил кинжал в грудь палача. Вырезал его сердце. Сжёг его в том пламени, в котором должна была гореть её мама — она закрывала дочери глаза, но та всё равно пыталась увидеть. Она слышала, как шипела кровь — пока Вечный выхватил своё оружие, методично, одного за другим, убил каждого из солдат. Сжёг их трупы — чтобы к ним никто не пришёл. Чтобы никто не посмел их тронуть и сказать, что им пора к королеве Каене на поклон.

Шэрра этого не видела — догадывалась только.

Он улыбнулся напоследок её матери и сказал, что всё будет хорошо. Что их никто не тронет. Посоветовал быть осторожными. Поцеловал маму в макушку, коснулся кончиками пальцев розы — и она не задрожала, не спрятала свою реликвию.

Шэрра тогда поняла — это был он. Тот самый, о ком мама вспоминала — тот, кто не боялся даже Каену. И имя королевы не вызывало у него дрожь.

…А теперь она сидела рядом с ним. С Вечным — ведь он даже не поменялся за все это время. Не дрожала, почти не боялась, делала вид, что так и должно быть. Притихла, не в силах проронить ни слова — страшно ли ей было или, может быть, любопытно…

— Что сделает со мной королева? — наконец-то спросила она полушёпотом, всматриваясь в темноту, где копошились Твари Туманные. — Убьёт? Выжжет моё Златое Дерево, когда сможет его найти?

— Это не так уж и сложно, — покачал головой Вечный. — И совершенно неизобретательно. Королеву Каену нельзя обвинить в отсутствии фантазии.

— О королеве нельзя говорить так. Так… обыденно, — возразила Шэрра.

— Вы сами виноваты в том, что она у вас есть, — мужчина обернулся к ней лицом и заглянул в глаза. Такие зелёные — эльфийка почувствовала, как по коже промчалась волной дрожь. Его глаза не были красивыми; они внушали ей страх, как будто она сейчас смотрела на королеву. На то, что у неё самой — тёмное золото Златого леса, такие привычные для здешних эльфов. Но в Вечном текло слишком много чужой крови, крови, что даровала ему жизнь, когда всех остальных забрали. То ли лес, то ли Её Величество.

— Да разве ж мы имеем отношение к её царствованию? Простые эльфы?

Он поднялся, шагнул на край границы, которую сам же и очертил, и Тварь Туманная подкралась слишком близко. Шэрра могла слышать её раздражённое рычание — тварь была голодна и хотела отомстить за вспышку запрещённого волшебства, рассыпанного щедрой рукой вокруг дерева. Но Вечный словно ничего не чувствовал — для него не существовало кошмара лесной жизни. Может быть, мужчина считал себя всесильным, может, на самом деле был им — об этом думать не хотелось. Она просто надеялась, что он не ошибался, и Тварь Туманная не способна перепрыгнуть через эту границу.

Если уж ненавидеть и желать смерти за то, что её отвезут к Каене — то только от своей руки. Не от когтистой лапы неведомой твари.

— Вы все имеете отношение к её царствованию, — хрипло рассмеялся он. — Не те, кто живёт сейчас, но те, кто существовал при её рождении. Те, кто всё это сделал.

— Нельзя винить всех в беде, и миновать себя, — отозвалась Шэрра. — Никогда не…

— О, — хмыкнул Вечный. — Есть разве что один эльф, что виноват в этом больше, чем я.

Девушка не стала спрашивать, о ком шла речь — может быть, у него было право так говорить. С чего она взяла, что вообще должна спрашивать о чём-то, что имеет право спрашивать? Он старше её во много раз. Сколько ему лет? Триста? Четыреста? Ещё больше? Помнит ли он, застал ли то время, когда вокруг было слишком много Вечных, чтобы о них кто-то заботился?

Он замер на самой границе, словно собирался позволить Твари Туманной вырвать своё сердце, выпить его кровь, и Шэрра не понимала, почему ей так хочется потянуть его обратно, в Златой круг. Может быть, это помогло бы? Она бы поняла, если б это сделала?

— Если ты меня вытолкнешь, — напевно произнёс он, хотя голос был хрипловат, — я могу позволить им растерзать себя. И вряд ли тебя, ведьма остроухая, поймают те, кто меня сопровождал.

— Я не могу вытолкнуть тебя, Вечный.

Она не хотела, но не знала, как правильно это сказать. Даже если он отвезёт её к королеве Каене, даже если из-за этого вся её жизнь прервётся на восемнадцатом году, она всё равно не могла этого сделать. Не имела никакого права, наверное. Зачем? Вечный не мог умереть так просто. Не от когтей тех, с кем сражался, не тогда, когда в жилах течёт, полыхает волшебство, колотится невероятная сила, пытаясь выплеснуться наружу. Он, может, сильнее самой Каены — только как маг, разумеется. Шэрре было приятно в это верить — думать, что существовал кто-то, кто был способен её остановить.

— Зови меня Рэн, — он повернулся к ней.

— Рэн — слишком коротко для эльфа.

— Роларэн — слишком долго для остроухого человека, — возразил он. — Поэтому — Рэн. И никак иначе, ведьма.

Он опустился рядом с нею на опавшие златые листья и рассмеялся в тон взвывшей где-то далеко-далеко Твари Туманной.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Огромное здание Академии высилось светлой тенью над ними. Куда не посмотришь — всё равно попадалось на глаза великолепное строение, застывшее прямо над морем. Белые мраморные стены, казалось, ловили не только лучи солнца — они впитывали взгляды учеников, тянули их к себе, не позволяли отойти хоть немного дальше. В таком месте, казалось ребятам, что сходились со всех сторон страны, не могут учить злому. И людей тёмных здесь тоже не было.

А ещё — самое главное, — здесь нельзя было встретить эльфов.

Светловолосый парень улыбнулся мыслям — поднял голову, повёл слишком худыми и узкими плечами и уверенно шагнул к стенам замка, отчаянно надеясь, что может здесь остаться. Он пришёл сюда, чтобы больше никогда не повидать ни единого остроухого, пришёл, чтобы отвоевать святое право на жизнь, которую у него с лёгкостью бы отобрали, стоило только позволить.

Но здесь нет эльфов. Нет проклятых остроухих. Это знала вся страна.

…Когда много лет назад юнец Фирхан, никому не известный, может быть, даже не обладавшей и крохой своего нынешнего могучего дара, пришёл сюда, их было много. Не так, как в былое время, когда кордоны Златого Леса ещё были открытыми, и каждый человек мог переступить их, раз уж мечтал об этом всю свою жизнь. Но всё же, редкие послы, забредавшие сорок с лишним лет назад из эльфийского величавого государства в людской край, рассказывали о жизни в Златом Лесу красивые истории и восславляли свою бессмертную королеву Каену, правившую там вот уж сколько лет.

Фирхан верил этому. Верил, пока сам не оказался за границей, за рядами ровных деревьев, стороживших от всякой напасти не эльфов, а род человеческий. И когда вернулся, совсем ещё мальчишка, прибыл сюда — потому что места дальше от Златого Леса не сыскать, — и обучился сильной, могучей магии, теперь пылавшей в его руках. Возглавил Академию совсем ещё молодым — ему не было и сорока пяти, — и вот уж десять лет как держал её в своих руках, твёрдо, уверенно направлял по истинному пути. Вот уж десять лет как и ноги эльфа не было на его землях — а кто ступал, тот не выбирался оттуда живым.

Парень улыбнулся, вспоминая знакомую, а может, даже и правдивую легенду, а после потрогал свои вполне обычные круглые уши, словно опасаясь, что его из-за худощавости и миловидного лица могут принять за эльфа. Он был ещё совсем юн — но таких принимали в Академию с той же охотой, что и широкоплечих воинов и борцов, что и дворянских детей, в глазах которых благородство сияло так, что видно за версту.

Он бежал от эльфийской границы. Ненавидел всем сердцем Златой Лес, может быть, даже больше, чем седобородый уже Фирхан, и надеялся, что сможет внести свою лепту в вечную битву с человеческими мучителями, с этими прекрасными кошмарами по ту сторону линии разграничения.

Но шагать по дороге, так мирно, так спокойно — это недолгое счастье. Не прошло и минуты, как кто-то грубо толкнул его в спину, пытаясь заставить сойти с дороги — и парень отступил, почувствовав второй тычок. Обернулся — и узрел какого-то огромного, такого высокого и широкоплечего, что сошёл бы за целый дом, парня.

Тот загоготал — и зашагал вперёд, утянув за собой следом целую толпу то ли последователей, то ли жалких прихлебал.

Светловолосый содрогнулся, но не стал спорить и не присоединился к громадной толпе. Плёлся у них за спинами, то и дело нервно поводя плечами, словно надеясь на то, что беспокойство вот-вот немного отступит, и он позволит себе наконец-то вздохнуть спокойно, полноценно, свободно. Лишь бы попасть туда, за высокие белые стены, и судьба его будет предрешена.

Он шагал быстро — чтобы поспеть за толпой, — но всё равно оказался в самом конце, во внешней части огромного круга на широкой белой площади. И белые стены Академии не помогут ему; каждый год набирают ограниченное количество учеников, и если он не успеет — всё. В следующий раз, или, может быть, потом — но только станет ли ему сил и жизни, чтобы дождаться того мгновения? Это вряд ли.

…Из Академии к ним вышло всего трое. На самом деле, большая часть присутствующих была поражена уже тем, как сверкали белизной прекрасные стены, но мрамора мало, чтобы победить эльфов. Всего мало, чтобы победить эльфов. Даже если они не вечны в пределах Златого Леса, как говорил магистр Фирхан, этого всё равно слишком мало, чтобы победить их человеческое бессмертие.

Пока не сгорят деревья — шептали обычно присягу ученики, будь то новички или опытные воины, переступали они впервые порог Академии или возвращались в неё спустя долгое время, чтобы улучшить свои навыки.

Пока не сгорят деревья. Пока золотая пыль не развеется по ветру. Пока эльфийский пепел не обратится в листья и травы.

…Пока из эльфийского пепла не родятся новые эльфы, чтобы начать против них очередную войну.

Все они знали — эльфов не истребить. Все они верили — они смогут. Переступят через байки прошлого и окажутся победителями.

И только один — магистр Фирхан, — отлично понимал, что эльфов может уничтожить только одно существо. Существо, которое нельзя уже величать ни остроухим, ни человеком. Сотканное из чужой крови и ворованного бессмертия. Вечномёртвое, прекрасное, с украденной изумрудной зеленью глаз.

…Магистра Фирхана было отличить просто. Вечное сражение оставило серебристый след на его волосах, выело цвет из бороды, даже глаза — и те казались серыми-серыми, потерявшими свой истинный оттенок. Говорят, он был там; все непроизвольно подались вперёд, желая прикоснуться к живой легенде Академии.

Мечник Миро тоже был им известен. Вечный сподвижник — высокий, широкоплечий, заметный, и светлые волосы, казалось, притягивали солнце. Руки его покрывали шрамы, и там, где отогнулся воротник, можно было увидеть полосы от лезвий чужих мечей. Но его соперники были мертвы, а Миро — жив и здоров.

Третьего никто не знал. Он стоял в длинной тёмной мантии — даже в плаще скорее, вопреки жаре и солнцу, словно не испытывая дискомфорту. Капюшон покрывал его голову, прятал в тени лицо, и мужчина — это они определи по росту и по тому, что пусть и сгорбленные, но широкие плечи и сильные руки выдавали себя, — весь обратился мрачным постаментом. Он больше походил на церковника, опираясь на какой-то посох, и даже на руках его были перчатки — словно и к деревянной палке он не мог прикоснуться голыми руками. Или просто не хотел себя выдавать.

Все они ждали, что он провозгласит вступительную молитву. Что, может быть, благословит их на борьбу — или расскажет что. Но Фирхан договорил, Миро уже формировал пары из тех, между кем и кем будут выбирать, а мужчина в мантии всё так же оставался тенью. Холодной, страшной, пугающей. Ужаснее любого эльфа — остроухие хотя бы казались привлекательными.

Жаль, что это было не единственной их силой.

Они сражались — пара за парой. Один — присоединялся к строю, второй — низко склонив голову, отступал назад, к расстроенной толпе. Ждал, пока из выбивших выберут лучшего. Лучшие из проигравших — всегда сильные. Их ещё ждало своё сражение. Наверное.

Миро улыбнулся — широко, ярко, — подбирая последнюю пару, а после махнул тому парню, почти что великану, чтобы он выходил на середину арены. Все, кто не обладал столь же мощной фигурой, только тяжело вздохнули — противника выбирают равного по силам, а этому здоровяку вряд ли подберут кого-то хлипкого. Это не по части Академии — неровные стычки.

— Как зовут? — звеняще, быстро спросил мечник, вручая огромный двуручник тому, кто почти что точно станет одним из Академии.

— Тони, — прогрохотал парень. — Громадина Тони.

— Тони, — усмехнулся Миро. — Выберем-ка мы тебе пару…

Он оглянулся. Всматривался долго в толпу, и в глазах откровенно сверкала шутка; страшная, яркая, словно вспышка. Стало как-то не по себе, но толпа, распрощавшаяся уже со своими местами, только тяжело вздыхала.

Это последний шанс. И всем им придётся вернуться на следующий год, всем, кроме…

— Эй, ты! — Миро махнул рукой парню, сжавшемуся на самом краю внешнего круга. — Выходи.

Он? Против Громадины Тони?

Щуплый — даже слишком. Узкие плечи, слабые руки, светлые всколоченные волосы, только в разы тусклее, чем у Мечника?

Фирхан нахмурился.

Тёмный всё так же стоял, сгорбившись, и, казалось, не смотрел на них, равно как не смотрел больше ни на одну их пар. Они не имели никакого значения. Он будет учить всех, кого подсунут, а уж как эффективно — это не имело значения.

Как-то научит.

— А твоё имя? — шутливо спросил Миро. — Ну? Как тебя зовут… мальчишка?

Он его уже ненавидел. За худые плечи, за испуг в глазах. За то, что в Академии есть не только такие, как Громадина Тони. За то, что мальчишка мог стать тем, тёмным, укутанным в проклятую мантию и не показывающим лица.

— Рэ, — отозвался он.

— Рэ, мой… — "господин". Фирхан даже подался вперёд; мечник никогда не позволял себе такого с любимчиками. И никогда не любил тех, в ком было магии больше, чем силы.

— Рэ, — твёрдо ответил парень.

— Ну что ж, Рэ, — презрительно фыркнул Миро. — Вперёд.

Может быть, потом будут отбирать магов? Тех, кому сам Фирхан будет давать задания? Может быть. Но его шанс — присоединиться к Воинам или не присоединиться ни к кому.

Ему тоже вручили огромный двуручник. Миро почти что швырнул меч — разумеется, видя, что мальчишка едва-едва способен удержать его в руках. Тот более-менее уверено сжал рукоять, но всё равно, казалось, шатался, и мечник позволил себе довольную улыбку. Он выбирал Громадину Тони для того, чтобы тот победил. Может быть, чтобы показать всем слабым своё место. Показать, что сражайся-не сражайся, а в Академии надо быть достойным.

Миро — они все это поняли, даже Тони, — не был хорошим. Такой же злой, как и эльфы, такой же подлый, как и… Остроухие?

Рэ пытался сражаться. Знал, что его могут ранить. Убить даже — и сказать, что так вышло. За ним никто не будет плакать. И дома его не ждут — потому что негде. Потому что та хижина, сожжённая кем-то — это не дом, это так, подобие. Страх его прошлого.

Но Громадина Тони на то и был Громадиной — высоченный, широкоплечий и с такой мощью в руках, что мог бы без оружия разорвать Рэ на две части. И сделал бы это — когда выбил меч из рук, повредив, кажется, запястья, когда толкнул ногой — это ведь бой без единого правила.

Когда занёс страшное лезвие, собираясь нанести победный удар. До первой крови. До первой смертельной крови.

Он не зажмурился. Смотреть в глаза смерти не так уж и страшно; не Каена Первая ведь склонилась над ним со своей кошмарно прекрасной улыбкой.

Сейчас он умрёт. Его разрубят на две части — и…

И меч стёк каплями стали по рукояти — осел на белый мрамор арены. Громадина Тони только обернулся — и замер.

Мужчина в мантии вытянул левую руку, стянул перчатку — и покрытые шрамами пальцы словно пытались впитать воздух. Тонкая кость и множество увечий — страшно было представить, как выглядело его тело, если у него такие руки. Но всё же — пальцы мага. Тонкие, длинные, музыкальные — он не был воином. Он излучал силу даже так, даже сгорбившись.

Он не должен был читать молитву.

— Такой же злой, как эльфы, — будто повторяя мысли Рэ, протянул он на удивление молодым, мягким голосом, совершенно не подходившим к этим израненным рукам. — Такой же подлый, как… — он посмотрел на Миро.

— Как остроухие, — повторяя древнюю молитву, отозвался мечник.

— О, нет, — фыркнул мужчина, так и не сбрасывая мантию с плеч. — Как люди.

Миро промолчал. Может быть, понимал, что не стоит. Может быть, ненавидел безымянного.

— Мастер, — окликнул его Фирхан, — вернитесь на место.

Тот, почти дойдя уже до коллеги, обернулся, посмотрел на магистра и коротко покачал головой.

— Стань в строй, Громадина Тони. Ты зачтён, — холодно изрёк он. — А ты вставай, Рэ.

— Да.

— Да, мой… — вновь подсказал Миро.

— Да, — сухо оборвал его мужчина в тёмном. — Вставай. Да, Миро?

— Да, — ответил тот, словно вторя словам ученика.

— Да, мой… — фыркнул мастер. — Стань в строй, Миро.

Он подошёл к стенду с оружием, пробежался тонкими пальцами, теми самыми, что, наверное, никогда не держали ничего тяжелее посоха в руках — и Рэ показалось, что шрамы куда-то пропали, — а после швырнул ему оружие полегче, боевую шпагу. Вполне логично — мальчишке ничего тяжелее не поднять.

Осмотрел толпу, словно пытался подобрать ему соперника получше, после вынул из ножен на стенде вторую — и взвесил её в руке. Повернулся к мальчишке, тёмный, подобный страшной тени, и сделал первый выпад прежде, чем тот успел хотя бы сообразить в чём дело.

Миро ждал, что мастер ради собственного довольства, ради того, чтобы доказать силу, сейчас убьёт его. В Академии не милуют, в Академии только ухудшают наказание. Но нет — Рэ, словно ожив, отбил тяжёлый удар, вывернулся, гибкий, будто змея, ускользая в сторону и дожидаясь того мига, когда наконец-то все это закончится.

Он всё ещё не был в своей стихии. Пропускал самые простые удары — отбивал самые тяжёлые финты…

И когда мастер отбросил шпагу, вскидывая руки, ответным жестом остановил пусть слабую, но силовую волну — и рухнул на колени, пошатываясь, но пытаясь удержать контроль.

— Встань, — холодно проронил мастер. — В строй.

Кто-то громко загоготал. По толпе пробежался недовольный шепоток — все они смотрели на Миро. Может быть, мастер не умеет фехтовать? Маг — да, но он мог и поддаться, а на шпагах не драться никогда в жизни, вот мальчишка и умудрился не ударить в грязь лицом. Они бы тоже так могли…

— Не можешь доказать и им свою силу, Мастер? — кажется, Миро не знал — или не хотел упоминать, — имя мужчины. — Думаешь, что победа этого мальчишки — подтверждение его мощи, а не твоей слабости?

Фирхан не вмешивался. Может быть, думал, что всё идёт своим чередом. Всё такой же седой, такой же спокойный, смотрел на них, дожидаясь чего-то, и Мастер не проронил ни единого слова.

— Выбери удобное тебе оружие, — протянул наконец-то он, стягивая вторую перчатку — рука была всё с теми же шрамами, но теперь они словно потеряли значение и больше не притягивали взгляды. — И докажи, мечник.

Миро хохотнул. Маги не сильны в фехтовании. Маги вообще ни в чём не сильны — и если ему нужны перчатки для того, чтобы сдерживать свой дар, это свидетельствует не о его силе, а о том, как он легко и просто теряет самоконтроль.

Миро взял двуручник. Тот самый, что уронил мальчишка — потому что от оружия Громадины Тони остался только расплавленный металл. Зло оглянулся на Рэ — словно собирался его убить.

— Если ты проигрываешь, Мастер, нет места этому в нашей группе.

— Как люди, — эхом отозвался тот. — Я не буду брать меч.

— Предлагаешь убить тебя так?

Он взвесил в руках свой посох — тот магией скользнул в руки. И, наверное, усмехнулся под чёрным капюшоном, но только это вряд ли мог кто-то увидеть.

— Не этим, — возразил Миро. — Не чарами.

— Да чем угодно, — в руки скользнула такая же палка — только обыкновенная. Из тех, которыми могут пользоваться ученики. Крепкая, да, хотя меч, разумеется, разрубит.

Миро хохотнул. Лишая себя волшебного оружия, Мастер оставался без защиты. Не смог бы сделать ничего, чтобы остановить его. А как же хотелось мечнику уничтожить надоедливого мага — тот словно кость в горле! Да кому он вообще нужен со своим даром? Убить, вытравить, будто бы какую-то заразу, и забыть о нём на всю оставшуюся жизнь. Фирхан простит; Фирхан всегда прощает. А от Мастера откровенно пахнет остроухими — пусть он и не один из них. Вечная маска на лице, вечный капюшон, вечный, вечный, вечный… И руки эти в шрамах. Как он что ученикам показывает, если не может сражаться без своей мантии? В ней даже ходить неудобно!

Он нападал всегда первым. Не дал сопернику шанс опомниться; атаковал, как Громадина Тони, только не на жизнь, а на смерть.

И действительно, первый ответ от Мастера был каким-то вялым. В этих покрытых шрамами руках не было силы; он давно уже изжил своё. Интересно, что прячется под тяжёлой чёрной тканью? Иссушенное, изрубленное практически тело? Шрамы, шрамы, шрамы…

Меч поддел мантию. Миро дёрнул на себя — он мог бы сейчас просто проткнуть его насквозь, но так хотелось унизить — и чёрная ткань бесформенным клубом скользнула к ногам. Почти что растворилась, словно кусками осыпается тьма.

Он не был так уж и уродлив. В волосах затерялась седина — но какая-то ненастоящая, не соответствующая голосу. И, да, руки покрывали шрамы; и, да, толпа ахнула. Разумеется, никакую рубашку он под мантией не носил. Штаны — то другое дело, равно как и сапоги; но изрезанная, изрубленная спина, лицо, на котором остались длинные тонкие полосы, следы, остатки старых боёв, словно язвы по всему телу, теперь предстали всей толпе.

Никто прежде не видел Мастера таким. Таким беззащитным, наверное, без тёмной пелены.

И Миро стало вдруг страшно. Он думал, что почувствует облегчение, но отчего-то было только хуже. В Мастере было что-то чужое; пока он оставался безымянным в вечной мантии, чем-то без тела, таким, что и не убьёшь, и не оставишь в живых? А теперь, всё такой же уставший, израненный воин, всё такой же потусторонний. И не такие уж и тонкие, ветвистые руки — он мог бы держать двуручник.

Он мог бы сражаться.

Но палица оказалась для него вариантом проще.

Она скользнула в его руках — быстро, мгновенно. Миро полагал, что это его убьёт — солнечный свет, гогот людей и поражённые взгляды, скользившие по его кошмарным шрамам. А он словно не заметил. Словно не снял с себя маску. Так и остался спрятанным в далёкой скорлупе, которую не пробить, сорвав какую-то тяпку.

И теперь он не пропускал удары. Миро знал, что сам сражается в полную силу; знал, что должен выиграть. Он всегда побеждал. Он даже с эльфами сражался; подумать только, на его руках кровь этих проклятых! Ненавистных остроухих…

— А сколько ты убил эльфов, чтобы быть в Академии? — шипя, спросил он, пытаясь нанести решающий удар.

— Столько, сколько ты никогда в жизни своей не видел, — Мастер толкнул его палицей в грудь — и Миро повалился на спину, чувствуя, как ослабевают пальцы.

Точки.

Он знал, куда надо бить. Знал, как ударить, чтобы теперь тело не шевелилось — или это всё ещё была магия. Вскинул руку, и второй меч попросту испарился. Их маги — их нормальные маги, — не могут пользоваться своим даром настолько безнаказанно. Они не бьют своих. Они не убивают.

Не ставят победно ногу на грудь.

Впрочем, Мастеру это было и не нужно. Он выпрямился — впервые за годы видел его Миро с прямой спиной, — отвернулся от них всех и зашагал в Академию, никого не призывая.

Первым за ним ступил Рэ. Потом — потянулись и остальные вереницей, которую замкнул Фирхан.

И когда врата Академии закрылись, а Миро так и остался лежать на спине, он подумал — так не должно быть. Он не имел права проиграть; не человеку. Он никогда никому не проигрывал. И эльфам тоже. Он проиграл бы только истинному Вечному, наверное, но их в этом мире не осталось, а уши у Мастера круглые, как у любого нормального человека. Только шрамов слишком много.

Глава вторая

Год 117 правления Каены Первой

Она не сомкнула глаз до самого утра, пока наконец-то первые лучи солнца не очертили осколки теней Тварей Туманных, изгоняя на какие-то короткие часы из Златого Леса. Рэн не оставил её за линией спокойствия одну, но и ближе не подходил; он всё стоял на самом краю, словно собирался перешагнуть невидимую границу и броситься с распахнутыми объятиями к ужасным монстрам и чудищам, что таились там, снаружи. Ему было абсолютно всё равно, убили бы они его или нет; может быть, мужчин просто отлично знал, что магия его окажется куда сильней?

И всё же, когда он обернулся к ней вновь, Шэрре показалось, что что-то не так. Вечный не хотел к ней прикасаться, а когда подавал руку, помогая встать, скривился, словно ему было больно, хотя эльфийка отлично знала, что на ладонях мужчины нет ни единого шрама, ни одной царапины. Маг, он мог исцелить всё, что угодно.

— Не колдовать, — тихо изрёк он. — Не выдавать, что ведьма. Молчать. Перед королевой пасть на колени и не проронить ни слова. Быть покорной. Выполнять все до единого приказы.

— Даже если она прикажет мне перерезать себе горло? — отозвалась Шэрра, всё ещё не в силах заставить себе представить, как это — подчиниться их кошмарной королеве. Единственным смыслом её жизни долгие годы было не попадаться ей на глаза, ни за что не оказаться в плену у жуткой ведьмы, страшной, с алым пламенем вместо волос… А теперь — куда сбежать? Вечный — последний Вечный, — не просто так пережил всех своих предшественников и друзей.

— И насладись солнцем, — его улыбка была злой. — Там, в столице, ни один луч не пробьётся сквозь кошмарную тьму королевы.

Он ступил вперёд, и Шэрра последовала за ним.

Они возвращались. К замку, к людям, которых он оставил, наверное, под златыми деревьями или на территории разрушенного строения, куда вряд ли добровольно зашла бы даже Тварь Туманная.

Живых оказалось всего двое. Высокие, с длинными боевыми посохами в руках — ритуальное оружие. Смертельное даже. У Вечного был только меч; он словно надеялся никогда не сжимать ядовитую палицу в своих пальцах. И магам, говорят, это вредило.

Да и что за ужас…

Шэрра знала, как делали это оружие. Когда Златое Дерево — то, которое было твоей душой, то, в честь которого дали тебе имя, — умирало, а эльф оставался ещё жить, он мог воспользоваться сердцевиной. Мог сотворить из неё могучее оружие, что оставляло бы смертельные ожоги, разъедало бы кислотой каждого, кроме его хозяина. К сердцевине Златого Дерева может прикоснуться только тот, кто сам им есть.

До Каены Первой никто не трогал священные растения. Теперь, когда можно всё — и в тот же миг ничего, — воины сами соглашались срубить их, и потом изготавливали эти палицы. С ними провожали заключённых — так же, кажется, они встретили и Роларэна, без должного почтения к вечному, зато вскинув своё оружие.

— Где остальные?

— Куда ты посмел уйти? — холодно спросил один из них, с волосами белыми, будто бы снег — Шэрра видела его всего раз в жизни, когда ещё хоть что-то, кроме хлопьев пепла, прорывалось сквозь сплошные тучи над Златым Лесом. Когда солнце не было праздником, случавшимся раз во много-много лет.

— А это ведьма? Та самая, которую приказала поймать королева? — второй говорил немного мягче, но всё равно без должного уважения к единственному, кто застал век Вечных. Единственному, что ещё был способен возродить древний эльфийский род — вряд ли это в самом деле было реально, но и его… по какой причине беречь такую яркую, такую страшную опасность для их королевы? Она ведь не глупа. Она изничтожила почти всех. И кого оставила?

О Роларэне Шэрра знала только то, что уже раз пережила с ним встречу. И помнила тот почти отеческий взгляд и короткое касание к цветку в руках её матери. Он тогда так нежно, так мягко улыбнулся; на суровом лице нынче не было и следа того эльфа.

Мужчина протянул руку — и перехватил палицу светловолосого чуть выше, так, что та ударила собственного хозяина по ногам. Он даже не скривился — капельки крови потекли по тонкому основанию волшебного оружия, но Рэн будто не чувствовал боли.

— Твари Туманные не оставили от вас и кусочка мяса, правда? — довольно протянул он, и на тонких губах заиграла издевательская улыбка. — Спрячьте палицу, дети. Я прожил в десятки раз больше вас; жжение кожи — не помеха для убийства.

Он разжал ладонь, и на мгновение Шэрре показалось, что она почти видит кости — настолько чужая палица прожгла ему ладонь. Но прошла секунда — и ничего не было, только мертвенно бледное лицо и гладкая, ровная кожа, без единого следа раны.

Мужчина шагнул к лошадям — их было целых шесть, значит, как минимум трое эльфов погибли этой ночью. Шэрра не хотела спрашивать, что с ними случилось, и так глаза — но ведь она пережила ещё один приход тьмы. Теперь, в этом солнечном полумраке, рядом с Вечным, могла надеяться на долгую дорогу ко дворцу Каены Первой — до той поры, пока не предстанет перед Кровавой. Перед той, что разрушила её жизнь уже давным-давно — а теперь только добавит последнюю капельку кровавых красок к портрету. Она это любит; древнее мастерство кошмарных чар Её Величества известно каждому, и нет человека, что её бы не боялся.

Он не пользовался магией, чтобы отвязать лошадей от дерева. Да и отвёл только двоих в сторону — одни поводья буквально швырнул Шэрре, и она поймала их, казалось, чудом. Движения Рэна смазывались; никогда эльфы на самом деле не оправдывали глупых сказок о невероятной быстроте движений, но он, за долгую вечность слившись со своим даром, наверное, походил больше на тех их далёкого прошлого, а не на них, презренных, как, по слухам, говорили люди, "остроухих".

Конь оказался спокойным. Шэрра запрыгнула в седло сама — сопротивление всегда было глупым, особенно если имеешь дело с Вечным, да ещё и с магом. Он и солдат этих не боялся; при прикосновении к чужой палице, как к чужой личности, люди обычно умирали в конвульсиях. Их пронзала невообразимая боль. Но то ли у солдат не было души, способной хоть на что-то, то ли её не осталось у Рэна — кровь на его руках на самого мужчину никакого впечатления не произвела. Ведь он не дурак и отлично знал, что так будет — тем не менее, словно сделал вид, что для него это особого значения не имело.

Или так было на самом деле?

Солдаты к ним, разумеется, присоединились. Эльфы молчали; они ехали за спиной Вечного, с каждым поворотом отставая всё больше и больше.

— Какова их цель? — не выдержав часов тишины, спросила Шэрра.

Было холодно; она подумала, что, наверное, не лучший способ вырваться из обыденности и мрака дней — отправиться к королеве Каене. Может, попробовать убежать в Златой Лес, сбиться с относительно безопасной дороги? Но ведь граница всё равно не выпустит её на свободу, а значит, она умрёт от рук Её Величества или Тварей Туманных. А какая разница, каков вариант выбирать?

Выживай, пока есть шанс. Тяни время. Златое правило Златого леса.

— Королева Каена не переносит ведьм в своём государстве, — сухо ответил Роларэн. — Будь то Вечный или какая-то девочка из леса.

Она содрогнулась. Разумеется, королева Каена не могла отправить кого-нибудь за нею. А это свидетельствовало только об одном — если б она тогда не колдовала, то и сейчас мало интересовала бы Её Величество. Или нет?

— Ты ведь не служишь ей, — наконец-то промолвила эльфийка. — И пришёл сюда не за мной.

— Я возвращаюсь к подножию трона Её, — фыркнул Рэн, и в его голосе отчётливо слышались презрительные нотки. — Почему бы по пути не отыскать для Королевы игрушку забавнее, чем сухой и костистый Вечный?

— Нет ничего забавнее, — хмыкнула Шэрра в ответ, — чем вымирающие виды.

— Разве что вымирающие бессмертные виды, — эльф даже не содрогнулся. Те, что ехали за их спиной, наверное, слышали каждое слово, пусть и делали вид, что отдаляются, или, может быть, девушка была слишком высокого о них мнения? Так или иначе, это не имело большого значения.

— А королеву, — она вдруг бросила на него быстрый взгляд, словно собиралась спросить что-то страшное, то, о чём ни один разумный эльф не решился бы говорить вслух, — можно убить?

Роларэн вздохнул.

— Убить можно всех.

— Тогда почему, — она обернулась на эльфов-стражей, что должны были их сопроводить, — этого никто ещё не сделал?

— Потому что все, кто видит в Каене кровавую королеву, способную умертвить весь мир, видят в ней угрозу, не способны и пальцем пошевелить, чтобы навредить ей, — Рэн казался таким спокойным и равнодушным, словно к нему это не относилось. — А тот, кто способен это сделать, увы, не замечает ни крови, ни боли. В его глазах она — лишь маленькая девочка, которую недостаточно сильно любили в детстве.

Шэрра умолкла. Видеть в Каене ребёнка? Разве существовал кто-то, кто был на это действительно способен? Она очень сомневалась, что их королева когда-то была беззащитным маленьким существом; только отвратительной, гадкой эльфийкой, что не способна ни на доброту, ни на милосердие. Сумасшедшая убийца — вот кто такая Каена Первая! И если Рэн допускает, что в ней было ещё что-то, он сам, наверное, не до конца в своём уме.

Впрочем, как она ещё может в подобном сомневаться? Ведь этот мужчина, способный победить Тварь Туманную — остановить её, вскинув руку, — всё ещё возвращался к королеве. Последний Вечный! Поддавался ли он тому страху, что и все остальные? Был кем-то третьим?

Или это он видел в Каене маленькую девочку?

— А ты?

Он не обернулся, но спина вдруг стала ровнее, твёрже, словно мужчина внезапно вспомнил о чём-то, что пугало и его. Сбрасывало эту до бесконечности равнодушную маску.

— Я — и то, и другое, — наконец-то ответил он. — Смотря как ты бросишь монету на этот раз.

— Так нельзя. Нельзя видеть в ней и ужас, и ребёнка, — возразила девушка.

— Можно. Во всех можно. Ты тоже кошмарна, — осклабился эльф. — Но ты хочешь быть свободной. Мне нравятся те, кто мечтает о свободе…

Шэрра не стала возражать. Он мудрее, он прожил на этом свете довольно долго, чтобы делать выводы и навязывать своё мнение остальным. И ей следовало бы просто кивнуть, соглашаясь — если б только она могла!

— Ты задаёшь мне вопросы, — внезапно промолвил мужчина, словно надеясь прервать воцарившуюся тишину. — Ты не дрожишь. И ты едешь к Королеве Каене.

— Ведь ты меня помнишь?

Он коротко кивнул.

— Помню. Я хорошо запоминаю одарённых, — он обернулся в последний раз на эльфов, что сопровождали их.

— Далеко до столицы?

— Два часа. И две смерти, — ответил он то ли загадкой, то ли так прямо, что она была не способна понять это.

И он был, несомненно, прав. Потому что эльфы, что должны были сопроводить их в королевский дворец, к Её Величеству Каене Первой, не дожили до камней Пылающего Пути и не переступили порог столицы. Но, разумеется, он не был провидцем. Смерти к его несуществующему дару видеть будущее не относились. Может быть, разве что немного — всегда выполнять всё, что даже мысленно себе же и обещает.

И он был, несомненно, прав. Потому что эльфы, что должны были сопроводить их в королевский дворец, к Её Величеству Каене Первой, не дожили до камней Пылающего Пути и не переступили порог столицы. Но, разумеется, он не был провидцем. Смерти к его несуществующему дару видеть будущее не относились. Может быть, разве что немного — всегда выполнять всё, что даже мысленно себе же и обещает.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Громадина Тони умел брать своей богатырской силой. Он, такой огромный, что, наверное, плечи и не объять руками, взмахнул мечом, раскручивая его, словно тут был пёрышком, и ринулся вперёд, в атаку. Несомненно, столь грозного соперника испугался бы каждый — и он нападал, заранее уверенный в собственной победе. Не было равных Громадине Тони из тех, кого Академия набрала в этом году.

Мастер не сдвинулся с места. Меч замер в сантиметре от его шеи; Тони запнулся и отступил на шаг в сторону.

— Почему ты остановился? — строго промолвил мужчина. — Нападай.

Парень только пожал плечами.

— Я отрублю вам голову, — отметил он. — Это не исцелят даже первые маги Академии.

— Я — первый маг Академии, — сухо отозвался тот. — Ты доведёшь свой удар до конца.

Тони отрицательно покачал головой. Убить человека, который даже не пытается обороняться, для него, может, и не было такой уж проблемой. Но убить Мастера, после нескольких недель обучения, он уже просто не мог. Было что-то во взгляде этого человека, что не позволяло закончить удар.

Он вновь прятался за чёрными тканями отвратительной мантии. Не открывал собственное лицо, вероятно, потому, что сам этого не хотел. И, может быть, Тони и мечтал изрезать его на куски — если б только Мастер хотя бы попытался сражаться. Но нет. Каждое занятие он вызывал одного из них, приказывал выбрать оружие и убить. И никто не смог этого сделать. Никто не закончил удар, не довёл дело до толку.

Определённо, если бы здесь был Миро, он выполнил бы добровольный приговор без минуты сомнения. Но ученики не могли.

— Когда эльф будет стоять напротив тебя и смотреть своими невинными ясными глазами, — сухо провозгласил Мастер, — ты тоже предложишь ему защищаться? Ты позволишь врагу взять оружие в руки, прежде чем наконец-то убьёшь его? В войне с теми, кто сильнее нас, не может быть праведности и чести. В войне вообще этого нет. Если ты хочешь убить хотя бы одного эльфа в своей жизни, то должен не задумываться. Ударить. Потом вспомнить о том, как надо было бить. Или, когда к тебе подойдёт королева Каена, ты позволишь себе миг промедления?

Тони промолчал. Он всё равно не был способен ударить беззащитного человека, зная, что это — друг. Он смотрел на Мастера и, вопреки всей своей былой ненависти к нему, не мог и пальцем пошевелить во вред. Откуда взялось это чувство безграничной преданности к тому, кого и вправду следовало бы изничтожить?

— Королева Каена, в конце концов, женщина, — выдохнул Громадина Тони, хотя произнёс её имя с каким-то необыкновенным придыханием, словно отождествлял её с каким-то неведомым божеством. Чем-то великим, пусть и кошмарным. Ведь даже злодеи имеют полное право быть вырезаны на скрижалях человечества. Пусть она и эльфийка.

— О, а от того, что она красива, от того, что носит юбку, что-то меняется? — скривился Мастер. — Если я натяну на себя платье, ты тоже будешь смотреть на меня влюблённым взглядом сумасшедшего?

Громадина промолчал. Ему, казалось, проще было смириться с тем, что Мастер к нему невероятно несправедлив, чем поверить в правдивость произнесённых слов. Ведь, рано или поздно, придётся признать собственный проигрыш — или свою победу. Тони хотелось бы оказаться на нейтральной полосе мнений. Быть там, куда не дотянутся ни Фирхан, ни Миро, ни даже этот человек без имени, которого они привыкли величать по его званию.

— Нападай, — сухо промолвил Мастер. — Вперёд.

Тони отступил на несколько шагов. Вновь повернул меч в руках, умело, показывая, что на войне за ним дело не постоит, а после рванулся вперёд…

И замер, когда до Мастера оставался всего лишь сантиметр. Меч дрожал в напряжённых руках, и лезвие почти коснулось того места, где под мантией, сотканной из кромешной тьмы, пряталась плоть. Тони тяжело выдохнул воздух, тряхнул головой — русые пряди лезли в глаза, мешая ему видеть. В ответ Мастер только едва заметно шевельнул пальцами, на сей раз без единого приказа — и ударной волной парня отбросило к противоположной стене.

Он застонал, пытаясь подняться, но волшебство держало крепко.

— У тебя был шанс, — сухо промолвил Мастер. — Ты мог бы напасть на мага и убить его. Что ты сделал? Дождался, пока он нанесёт свой удар.

— Маги действуют быстрее, — прошептал Тони. — Он не дал бы тебе даже подойти.

— Разумеется, — кивнул Мастер. — Но, возможно, и у мага будет зазор в его броне. Не кажется ли тебе, что надо воспользоваться любым шансом, когда сражаешься с эльфом? Или, может быть, тебе лучше познакомиться с королевой Каеной лично, а потом только поделиться с нам своим опытом?

Громадине Тони показалось, что все мысли о чести, что крутились в его голове, куда-то пропали. Может быть, по той причине, что их на самом деле никогда не было? Может быть, Мастер просто околдовал его, как это делает каждый маг, по словам Миро, и не позволял никому из учеников перерубить его пополам? А сам издевался, пытался заставить, вынудить это сделать, пока они бессмысленно бились, будто бы рыбы об лёд, о магию его брони.

Он будил в них чуждые мысли — для обучения ли? Тони никогда не хотелось прежде так сильно кого-то ударить, но он уже заранее знал, что против Мастера не выстоит. К тому же, тот вновь был со своей палицей, той самой, что была промаслена какими-то ядами — иначе почему он всегда надевал перчатки, прежде чем взять оружие в руки? И никому не разрешал к нему прикасаться. Говорили, что такое оружие раньше было у эльфов, но Тони не собирался верить слухам. Только один из известных ему людей сражался на палицах, Мастер. И, определённо, он не был эльфом. Нет, Мастер — что-то более тёмное, мрачное, злое и отвратительное, чем даже Королева Каена. И гнили в нём, наверное, больше. Просто он играет на стороне Фирхана — диво дивное, даже "выступает" сказать трудно. Для мага это и вправду было игрой в подчинение, к которой никому не хотелось привыкать, особенно Миро. Но выбора у них не было.

— Следующий — Рэ, — продолжил Мастер. — Бери любое удобное для тебя оружие. И попытайся, — он усмехнулся, — меня убить.

Взгляд полыхнул ещё ярче. Тони знал, что это магия. Теперь, когда он испытал её на собственной шкуре, парень чувствовал, как билось страшное волшебство в воздухе, как отчаянно оно жаждало свободы. Он теперь только осознал, что на самом деле все эти попытки сыграть честно были игрой в поддавки. Нет. Мастер околдовал их всех — и никто не сможет прорваться сквозь одурманивающее заклинание и хотя бы оцарапать его.

Рэ — точно. Худощавый, тонкий, будто бы какое-то стекло, едва-едва дышавший… Что он вообще, по правде, может? Тони знал, что Рэ не так уж и плох в бою, как им всем казалось с самого начала, но против иллюзии Мастера он вряд ли способен выступить по-настоящему.

Он долго присматривался к оружию, может быть, потому, что был слишком несмел, а может, пытался продумать пути к своей победе. Наконец-то выбрал, остановился у меча со странным тонким лезвием. Самый лёгкий… Разумеется! Тони был в очередной раз разочарован — что за глупость, остановить свой выбор на чём-то подобном. Казалось бы, у человека, даже у Рэ, должны быть определённые понятия чести, а он хватается за самое лёгкое оружие! Им даже не навредить никому. По крайней мере, так думал Тони.

— Эльфийская сталь остра, — отметил Мастер, стоя всё так же прямо. — Разумеется, если ты сумеешь направить её по верной дороге.

— Эльфийская сталь не может быть остра, — возразил один из учеников, — потому что сделана вражьими руками. А враг не способен на творение лучше, чем у нас.

— Глупости, — оборвал его Мастер. — Эльфы красивы. Эльфы — великие мастера. Эльфы могучи. Но эльфы злы. И мы сражаемся с ними не на равных, потому что они сильнее, а не потому, что мы пытаемся дать им шанс. Эльфов никогда не истребить окончательно, но мы должны иметь возможность удерживать их в границах Златого Леса и не позволять вырваться злу на свободу. Тьма Её Величества не должна расползтись по всему миру.

Рэ не содрогнулся. Даже Тони стало не по себе от подобных слов, а паренёк стоял всё так же ровно. Он не пытался взвесить меч и не сделал ни единого пробного движения. И вдруг показалось, словно эльфийская сталь была для него чем-то родным. Продолжением этого нескладного мальчишеского тела, которому никогда не превратиться в тело истинного воина.

Он не проворачивал меч в руке, не взвешивал его и не делал грозных выпадов. Только ступил вперёд, сжимая крепче рукоять, посмотрел на Мастера в последний раз, словно оценивал, как он попытается отойти в сторону или уйти от удара. Чтобы задеть в любом случае, какой бы жест не был сделан.

А после ударил, уверенно и бесстрашно, словно не ждал, что тело действительно окажется на месте. Что сталь скользнёт по кости — и наносил он удар так, словно собирался поразить насмерть.

Меч прорезал черноту мантии и прошёл куда-то под рёбрами Мастера, двигаясь к сердцу. А после парень провернул холодную сталь в чужом теле и выдернул оружие, отбрасывая его в сторону. Остались только ошмётки изрезанной мантии, словно на эльфийский меч кто-то налепил множество ярких, чёрных капелек неизвестного вещества. Мастер пошатнулся — крови не было, — и отбросил капюшон. На губах застыла яркая улыбка — она растаяла в воздухе самая последняя, пока качественная иллюзия наконец-то не обратилась горсткой праха.

Рэ не мог об этом знать. А вдруг? В конце концов, вся группа давно подозревала в нём любимчика Мастера. Но, казалось, он не был удивлён подобным появлением… и в тот же миг, сам преподаватель понятия не имел, почему ученик не содрогается от неожиданности и не отскакивает в сторону.

Парень повернулся, нарочито медленно, или, может быть, только ради хорошего впечатления, и повёл плечами, явно не зная, что сказать и как исправить содеянное.

— Все вон, — взмахом руки указал на дверь мужчина. — Рэ, останься.

Громадина Тони раздражённо фыркнул. Остальные уходили молча, не в силах перечить Мастеру, но он не смог удержаться от раздражённого и отчасти надменного взгляда. Хотелось плюнуть под ноги несчастному Рэ, чтобы показать всё своё презрение, хотелось обвинить самыми последними словами. Знай он, что там стоит тень, обязательно нанёс бы удар, но кто готовил их к такой подлости? Проклятый Мастер их очаровал, вот и всё. А Рэ — нет. Рэ видел там только воздух, вот и попал так метко. Разыграл неплохую сценку.

…Мастер закрыл за учениками дверь и повернулся к парню. Тот побледнел пуще прежнего, но не отступал и не хватался за валявшееся на полу оружие.

— Любопытный выбор, — наконец-то промолвил он. — Впервые на моей практике кто-то действительно это делает.

— Эльфы, — прошептал он, и голос звучал поразительно хрипло, — никогда не стоят там, где их можно поразить мечом. Потому это был глупый удар.

— Зато удар, — ответил сухо Мастер.

— Я знал, что вас там не будет, — пожал плечами Рэ. — Вы ведь не сумасшедший. Эти чары, которые должны были отторгнуть каждого от идеи вас ударить…

— Ты, однако, их заметил. Они — нет. Они не подумали и о том, что я могу составить иллюзию. Ни на миг им не было бы меня жаль, как человека, и зарубили бы, не подумав. Вот только, — Мастер криво усмехнулся, сбрасывая ненавистную мантию. На сей раз шрамы прятались за тканью рубашки, — эльфы хитры. Ты не настолько глуп, чтобы упускать шанс. Не настолько сумасшедший, чтобы нанести удар тогда, когда этот человек однозначно погибнет, а мог бы быть полезным. Громадина Тони хорошо размахивает мечом, это да. Но сможет ли он убить эльфа?

— Королеву Каену? — переспросил Рэ.

— О. Нет. Королеву Каену он убить не сможет, — покачал головой Мастер. — Только эльф может убить её. Только один определённый эльф.

Парень ничего не ответил. Да и что он мог сказать, когда речь шла о Её Кошмарном Величестве? Он не мог знать, о каком эльфе речь. Не мог знать, откуда у него есть такое право. Наверное, не мог.

— В таком случае, этого эльфа надо беречь, как зеницу ока, — промолвил он, но на последнем слове голос сорвался, стал таким тонким, почти женским, что Мастер даже обернулся. Но после равнодушно кивнул, соглашаясь со словами парня, и вновь улыбнулся. На сей раз более мирно.

— Ты не спрашиваешь, откуда у него такая власть. И не спрашиваешь, почему он всё ещё этого не сделал, — отметил мужчина. — Удивительно.

— Почему же? — вздохнул как-то совсем уж не по-человечески Рэ. — Если у него есть такая власть, значит, он поразительно к ней близок. А близкого человека… даже если это королева Каена, убить слишком трудно. Почему её не могут убить? Потому что она чудовище. Все боятся чудовища, — парень повёл плечами. — Он её не боится. Значит, она для него не так и страшна? Не чудовище. Не жуткий зверь, которого он должен всё-таки бояться. Но, значит, — он опустил голову, — у него просто не поднимается рука.

— Что за чудная философия, — хмыкнул Мастер. — Словно вы и вправду знакомы с Её Величеством.

— Да ведь я живой.

— Живой, — кивнул тот. — Но мыслишь не так, как те, кто сюда приходит.

— Я просто старательный ученик.

— Не бывает старательных людей. Не бывает умных людей, — усмехнулся Мастер. — В тебе слишком много того, что уничтожает человечность, друг мой.

— К чему вы мне это говорите?

— О, — глаза Мастера сверкнули, будто бы те огни. — Вот это интересный вопрос. Зачем я говорю тебе об этом? Зачем задаю такие вопросы? Может быть, ищу шпиона? — он протянул руку, пытаясь прикоснуться, но тут же одёрнул её. — Ты знаешь особенности эльфийской иллюзии?

— Только эльф может увидеть через плохую эльфийскую иллюзию. Только отдельные — через хорошую. Почти никто — через — двойную.

— Как мило. Учишь наперёд?

— Жизнь учит, — ответил Рэ. — Так ведь легче, знать заранее? Разве нет?

— Иди, — отмахнулся от него Мастер. — Я очень надеюсь, что ты переживёшь эту ночь в одной комнате с Громадиной Тони. Было бы жаль так просто потерять хорошего ученика, в конце концов, они на земле не валяются.

Рэ ни на миг не задержался. Он умел уходить быстро; Мастеру это нравилось. Но он знал, что люди начинают задавать вопросы. Лишние глупые вопросы, наводок на которые хватило бы эльфу, чтобы ответить на всё самому. И он не подозревал, он был твёрдо уверен в том, что увидел в глубине его потерянных и слишком светлых глаз. Тонкие запястья, сила там, где её не должно быть.

Мастер рассмеялся, зло и горько. Он ненавидел загадки, но находил ответы легко. Может, потому и ненавидел? И, возможно, по этой же причине не хотел участвовать ни в чём подобном. Оставил бы с удовольствием дурное дело и больше не возвращался в Академию. Но она — его убежище. И если этот мальчишка станет стимулом… Так тому и быть.

Были загадки, однако, которые оказалось разгадать не так и просто. Загадки немного глубже этих полупрозрачно-светлых глаз.

Глава третья

Год 117 правления Каены Первой

Пылающий Путь длинной ровной дорогой простилался перед их глазами. Шэрре казалось, что яркое пламя должно было испугать лошадей, но они только уверенно ступили вперёд, на первые огненные камни.

— Пока на них нет всадника, у которого отсутствуют права на подобный путь, лошадь способна пройти. Дорога реагирует на разум, — мужчина спокойно ступил на неё и обернулся к девушке. — Потомки королей, истинные чистокровные эльфы. Те, в жилах которых ещё течёт кровь Вечных, а не плебеев, из-за которых подобные перестали рождаться. Раньше по этой дороге могли ездить все, кто угодно.

— Значит, королева тоже не должна бы по ней ходить? — удивлённо переспросила та, не переступив всё ещё пылающую черту. — Ведь в той, что уничтожила всех, кто остался, не может быть кровь бессмертных. Она ведь живёт не потому, что Вечная, верно?

— Одно другому не мешает, — пожал плечами Рэн. — Идёшь или нет?

Она ступила. Казалось, девушка лишь шаге на третьем поняла, что сама должна была бы сгореть, но нет. Пылающий Путь присмирел, и только редкие язычки пламени вырывались из угольных камней, жаром опаляя её ступни. Но Шэрра не привыкла убегать, к тому же, подумалось, Пылающий Путь сделает всё, чтобы не дать ей сойти с него, пока испытание не будет пройдено до конца.

— Королева может идти по этой дороге, — наконец-то промолвил Роларэн, всё ещё оставаясь у неё за спиной. — Но, тем не менее, ненавидит. Пылающий Путь возвращает её к истокам. К тому, чем она была до того, как стала чудовищем.

— Разве она была чем-то до этого?

— Все мы когда-то чем-то были. Все мы сейчас — всего лишь клыкастые тени себя-прошлых, — туманно ответил Роларэн. — Но ступай молча. Мы уже совсем близко.

…По Пылающему Пути он шёл быстро, но не так, как те, кто боялся загореться. Размеренным и уверенным шагом, как и положено всем Вечным, что прошли войны. Он был в Туманах — конечно, он не говорил об этом с Шэррой, но она и вопрос не должна была такой задавать. Не имела права. Да и так всё видно, оставалось только наблюдать с поражённым выражением лица, как он уверенно и упрямо ступал вперёд. И, может быть, изредка издавать тихий вздох, только для того, чтобы он не удивлялся её безмятежности или холодности. Какая разница, как идти на верную смерть?

Молчать. Вот что она должна была сделать перед королевой Каеной. Вот как должна была отреагировать на её вопрос о ведьмовстве. Пасть на колени и поклясться всем, что у неё есть, что никогда не обладала и каплей волшебной силы. Никогда.

Как замечательно, что у неё ничего нет.

И Рэну об этом было известно. Или, может быть, у него тоже ничего за сердцем не осталось, и он чувствовал себе подобную в эльфийке, которую знал от силы несколько часов. Или несколько десятков лет — Шэрра ни в чём не была уверена, когда стояла рядом с Вечным. Просто не хотела убеждаться в противоположном, например, в том, что он тоже был её врагом. Это поставило бы её в совсем невыгодное положение; Шэрре же хотелось убедиться, что шанс у неё есть.

Дворец показался ей страшнее, чем о нём ходили слухи. И хотя с его камней, с его шпилей на самом деле не стекала кровь, как бормотали в её деревне, всё было гораздо хуже. Она не увидела в столице ни единого Златого Дерева, хотя, определённо, они должны были быть.

— Как часто на столицу нападают Твари Туманные? — спросила она, останавливаясь у входа. — Ведь здесь нет линии защиты. Ничто их не остановит.

— Твари Туманные приходят только тогда, когда королева желает отведать их мяса, — рассмеялся Роларэн. Он посмотрел на места для стражи, где сейчас остались только эльфийские тени, и покачал головой.

Твари приходили так же часто, как и в деревнях. Так же часто пропадали люди. Так же часто они превращались в куски мяса на улицах или дальше, глубже в лесу. Им негде было спрятаться. Дом не был их крепостью. Но каждый, Рэн был в этом уверен, молился о том дне, когда наконец-то за ним придёт Тварь Туманная. В конце концов, у них были клыки, способные изодрать за мгновение, а у королевы Каены яды, даровавшие муки на многие недели.

И что то, что то было смертельным.

Всё же, дворец и вправду пугал. Такой поразительно серый, мрачный, укутанный туманами, в которых таится столько зла. И главное зло на троне, прекрасная королева Каена, и волосы её, будто пламя, и глаза её цвета сочной травы.

Рэн знал, что всё это — ложь. Знал, как на самом деле выглядит королева, знал, что в этой стране — то самое худшее зло, мог его оправдать — что с одной стороны, что с другой. Он — Вечный, у него нет права на поблажки и ошибки, но он последний и в праве даровать себе всё, что ему только захочется. И это тоже.

Дверь раскрылась перед ним сама. Не было ни эльфов, ни даже Тварей, что бросились бы из раскрытой пасти кошмарного дворца. Только мрачный коридор да бесконечное плетиво ступенек, что тянулись перед ними страшными завитками путей. Все пути ведут к Королеве Каене. Куда б они ни направлялись, в самом-то деле.

Он пошёл первым. Шэрра опустила голову и последовала за мужчиной, стараясь не замечать ничего, кроме идеальных камней под ногами. Не чувствовать ни страха, ни превосходства душевной чистоты. Королева Каена, скорее всего, принесёт ей быструю смерть. Она редко играет с женщинами, у которых нет дара. Она мучила бы мать, но если Рэн заступится… Может быть, просто ударит кинжалом? Это однако быстрее, чем позволять девушке страдать от долгих пыток. В нём, наверное, хватит великодушия для того, чтобы это сделать.

Перед дверью в тронный зал — хотя Шэрра, по правде, понятия не имела, что на самом деле там находилось, но хотя бы могла догадываться, — стража всё-таки стояла. Два высоких эльфа, оба — темноволосые, и во взгляде их потерялась тусклая зелень. Рэн даже усмехнулся при виде мужчин, а после властно махнул рукой. Тот, что стоял справа, ещё потянулся за оружием, но тут же замер. Второй отступил в сторону при одном только виде Вечного, и дверь распахнулась, словно по магии.

— Каена! — он переступил порог тронного зала, как настоящий хозяин, и Шэрре хотелось верить в то, что в нём действительно было так мало страха, что даже являть королеве было нечего. — Как я, однако, рад, что ты в добром здравии! Я уже было почти перестал в это верить, когда твои солдаты по пути заехали за вот этим.

Он грубо схватил юную эльфийку за руку и толкнул её перед собой. Девушка рухнула на колени — но так и не подняла голову. Не смогла посмотреть в глаза Её Величеству.

— Однако, — голос королевы вился настоящей змеёй. — Чем тебя не устраивает эта девица?

Шэрра посмела поднять взгляд. Королева восседала на троне, высоком и состоящим из колючих ветвей. Когда-то на нём, наверное, были листья, златые, как и их Лес. А теперь остались только ветки. Острые, способные наносить множество ранений, они не тронули алебастровую кожу королевы Каены. Не оставили кровавого следа. Или, может быть, эта чернота на них была налётом её крови? Той, что давно перестала быть красной? Может быть, это грехи её убили Златой Лес?

Нет. Нет, увы, нельзя все долги перебросить на Каену. Умирать он начал задолго до того, как Её Величество появилась на свет.

Шэрра не могла отрицать, что женщина была хороша. Но как же, однако, врали истории! Не полыхали пламенем её глаза, и волосы не горели на плечах. Рыжий цвет был даже отчасти тусклым, может, из-за того, что в тронном зале неимоверно мало света. И зубы её не превратились в острые клыки, ровные и белые, и улыбка почти что милая. Только в зелени глаз, бесконечно изумрудной и до того яркой, что хотелось отвернуться, полыхало что-то необыкновенное. И молодой эльфийке казалось, что эти драгоценные камни, зелёные, словно трава, вот-вот превратятся в настоящие пропасти.

Может быть, такие глаза у Вечных? У Рэна они тоже сверкают зеленью, а ведь перед ним раскинулось настоящее бессмертие.

— Чем? — усмехнулся Роларэн у девушки за спиной. — Хотя бы тем, что твои солдаты по пути во дворец предложили мне заехать за ведьмой. Ведьмой, Каи. И кого же я вижу?

— Ваше Величество, — поправила она змеино-шипящим голосом.

— Ах, Каи, — рассмеялся он. — Я всю свою жизнь знаю тебя. Вашим Величеством ты стала уже после, — в последних словах чувствовалось чуть больше скорби, чем должно быть, словно Шэрры и не было в зале. — Однако, Ваше Величество, — всё же исправился он, — это ничего не меняет. Девица совершенно пуста. Моя магия не находит в ней отголоска.

— Зато она есть в тебе, — покачала головой Каена. — То, что запрещено нашим законодательством, Роларэн.

— Однако, вечность тоже им запрещена. Я вот уж сто семнадцать лет жду собственную казнь, — повёл плечами он, — а в последнее время, говорят, на алтарь восходит всё больше темноволосых да зеленоглазых.

— Всё больше преступников и предателей, — возразила Каена. Она поднялась, величественная в своём вдовьем наряде, и спустилась по ступенькам на чёрный мрамор тронного зала, подошла к стоявшей на коленях Шэрре. Поймала её голову за подбородок, всмотрелась в карие, обыкновенные эльфийские глаза. Провела кончиками пальцев по щеке, и ледяное касание холодного алебастра заставило девушку содрогнуться. — Как зовут тебя, дитя?

— Шэрра, — ответила она, чувствуя, как срывается голос. Нельзя было плакать и демонстрировать собственную слабость, однако, при виде Её Величества только об одном и можно думать. Как она умрёт? Какую смерть на этот раз примеряет ей королева?

— Ох, — вздохнула Каена. — Ты заметил?

Она подняла взгляд на Роларэна. Тот остался невозмутимым — дерзость в голосе поглотила его бесконечная печаль. Теперь Шэрре казалось, что тонкие лучи боли она могла ощутить на вкус — медный запах крови так и застыл в воздухе, обжигая дыхательные пути. И ещё что-то, что-то странное, однако — Шэрра едва-едва улавливала аромат, хотя эльфы всегда обладали хорошим обонянием. А может, так пах грех королевы Каены? Все её убийства, все те кошмары, которые она сеяла по Златому Лесу?

— Заметил что, Ваше Величество? — грустно переспросил её Роларэн.

— Имя. Ты заметил? — королева содрогнулась. — Шэрра… Шэрра… Шэрра… — она словно на миг потерялась в далёком прошлом, но после самоуверенно тряхнула головой. — После стольких лет?

— Никогда, — ответил Роларэн. — Тем не менее, ответ ясен. Она — не маг. В ней нет ни капли эльфийского дара. Сколько б я ни пытался его отыскать. В конце концов, одарённых не едят Твари Туманные.

— Мы можем проверить, — расправила плечи Каена. — Равенна…

— Проверяй.

Каена повернулась. Она явно чего-то ждала — и из-за трона послышалось сдавленное рычание. Поманила рукой, но лишь тень громадного чудища шевельнулась на стене, а Тварь Туманная не сдвинулась с места. Роларэн усмехнулся. Равенна была стара и слаба, Равенна, в конце концов, умела разве что ластиться. И, разумеется, будет наказана Каеной, если выйдет и продемонстрирует собственное бессилие ещё перед одним свидетелем. Домашний котёнок — ей было лет почти столько же, сколько и самой королеве, и она давно уже стала громадной безвредной кошкой.

— Глупое животное, — прошептала королева. — Ну, что же. Никакой магии… — она повернулась к девушке. — У тебя есть выбор, дорогая.

Шэрре хотелось переспросить, о каком выборе шла речь. Спросить, почему Каена ничего больше не хотела знать, почему хватило одного только звука имени… Но всё это привело бы её в могилу. Какая разница, рано или поздно она всё равно погибнет — но всё же, хотелось хоть немного продержаться в живых. Дать себе шанс вырваться и убежать, если такое вообще возможно. По крайней мере, Шэрра верила, что определённый шанс у неё был, а уж правда это или нет — другое дело. Потом узнает. Когда умрёт — или когда сумеет выбраться из дворца, из которого не уходят.

Но Рэн же уходил! Да, он Вечный, но она тоже прошла по Пылающему Пути. Она тоже…

— Ты шла по Пути? — спросила Каена.

Шэрре хотелось кивнуть. Показать, что в ней тоже ещё течёт эта дикая, сильная кровь, которая прежде отличала эльфов от глупых людишек, прорывавшихся в Златой Лес, а теперь стала разграничительной чертой между Вечным и теми, что остались. Но, может быть, она была куда разумнее, чем думала сама о себе.

— Нет, — ответила Шэрра.

— Мы выбрали обходную дорогу, — пояснил Роларэн, с уверенностью хватаясь за нить выдумки. — Ведь, в конце концов, ты хотела увидеть её своими глазами.

— А где же мои солдаты?

— Мертвы, — равнодушно ответил Рэн. — Относительно их у меня не было никаких инструкций. Подумалось, что они достаточно сильны, чтобы выжить. Или смертники. Так или иначе, Ваше Величество… Разве они здесь нужны?

Каена рассмеялась. Не дико, не так, как, казалось, должна была. Шэрре хотелось отвернуться; Каена сейчас походила на красивую женщину, да, соблазнительную, да, опасную, но просто на красивую женщину. В ней не было и тени того кошмара и боли, к которому следовало привыкнуть за несколько дней. Или сколько ей осталось? Час или два?

— Замечательно, — выдохнула Её Величество. — Что ж, я обещала выбор. Ты можешь стать моей служанкой. Моей доверенной дамой, — длинный тонкий ноготь оставил на щеке Шэрры царапину, что, наверное, будет долго заживать, если заживёт и вовсе. — Или можешь умереть. Не потому, что захочешь. Потому, что никто не отказывает королеве. Так что ты выберешь, дорогая?

Шэрре хотелось перевести взгляд на Рэна и услышать от него совет. Дождаться хотя бы короткого кивка головой, знака, что она должна согласиться или отказать. Умереть сейчас или умереть позже.

А после… Подумала, а зачем? В конце концов, смерть её всё равно догонит. Рано или поздно. Королева Каена никого не оставляет в живых. Она уничтожает всё на своём пути.

Зачем ждать? Ради того, чтобы получить шанс. Ради того, чтобы дышать ещё несколько дней, прежде чем её всё-таки приговорят к смертной казни или убьют кинжалом в сердце. Ради того, чтобы у неё была возможность, пусть и иллюзорная, освободиться. Только те, кто сражается, имеет шанс одержать победу. Если она всё равно умрёт, почему бы не сделать это позже?

— Я согласна, — выдохнула девушка. — Ваше Величество.

Каена прищурилась, окинула её ещё одним довольно поверхностным взглядом и перевела взгляд на Роларэна. Словно спрашивала — а он ли ей подсказал, как надо себя повести, он ли дал ценный совет и кивнул, когда следовало согласиться. но нет, мужчина оставался бесконечно немым и спокойным, так, что от этого даже становилось немного противно. Не ей. Но кому-то, возможно, да.

Она не имела права делать такую глупую и бессмысленную поблажку. Но сделала, потому что так было в разы проще. Потому что к этому можно было привыкнуть. Она продолжала играть; она цеплялась за имя; она цеплялась за внешность; она цеплялась за выцарапанную на могильнике фразу.

— Шэрра, — протянула королева. — Шэрра… Эй, там! — она окликнула, очевидно, солдат. — Уведите её в покои предыдущей придворной дамы и позовите слуг! Я хочу, чтобы к завтрашнему дню она уже была готова!

Она повернулась к Роларэну и вновь нежно улыбнулась. Шагнула ближе, теперь скользнула своей холодной ладонью уже по его щеке.

Шэрра почувствовала, как силком поднимают её чужие руки. Она не хотела оставаться, она знала, что должна уйти, но почему-то оторвать взгляд от мужчины казалось невероятным.

Каена прошептала ему что-то на ухо, хотя Шэрра понятия не имела, что именно, и он только зло осклабился и рассмеялся ей в лицо.

Единственное, что она успела понять, прежде чем дверь захлопнулась прямо у неё перед носом, так это то, что ответ Её Величество совершенно не порадовал.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Разумеется, Мастер был не единственным, кто их учил. И Рэ был готов поклясться, что никто не ненавидел его больше, чем Миро. Никто не давал более невыполнимых условий. Никто не требовал большего, чем это делал мечник; никто столь яростно не пытался заставить их выбросить всю магию из головы.

И никто так часто, как Миро, не забывал об эльфах. Фирхан, Мастер, те, что сменялись, словно карты в руках опытного игрока, никто из них никогда не позволял им выбросить из головы тонкий стан невидимых врагов. Они сражались с иллюзиями, они убивали тех, кто прежде был бессмертен, но зато они видели этого недостижимого, прекрасного эльфа, эту эльфийку, на вид такую тонкую и беззащитную. Они избавлялись от жалости к ним.

Нельзя сказать, что у Рэ была какая-то жалость. Он и до этого желал эльфам смерти, может быть, единственный из всей Академии желал осознанно. Но теперь у стрелы его мыслей появилась цель. Цель, к которой можно было продвигаться только путём бесконечных трудов и тренировок.

А ещё Рэ понимал, что никто из них никогда не встретится с эльфом. Может быть, разве что Мастер видел их на самом деле. У остальных — просто слова. Нет, никто не ставил под сомнение печальный опыт Фирхана, что принёс ненависть к эльфам на человеческие земли. Но для всех остальных они всё ещё были сказкой, против которой оказалось до такой степени почестно сражаться.

А Миро сталкивал их не с эльфами. Он формировал пары, он швырял их на ринг или впихивал мечи в руки силой, заставляя драться до первой крови. Или не до первой. До той крови, что станет последней. У них не было смертельных случаев на занятиях только потому, что те, кого он ненавидел, боролись. Но не всегда они были в состоянии это сделать.

Рэ привык драться. Привык отражать удары. День за днём игнорировать крики, доносившиеся до его ушей, ночь за ночью не спать, всматриваясь напряжённо в темноту, пока громкий, деланный храп Громадины Тони не превратится в обыкновенное посапывание, сливающееся с общим хором.

Но сегодня Миро переступил через все границы. Он вновь сказал — никакой магии, — а после уверенно сжал в руках собственное оружие. Сегодня сражается он. Мастер ведь выходит на поле боя вместе со своими, но Мастер быстр, будто эльф. Миро не похож ни внешне, ни манерой боя, но нельзя сказать, чтобы его сейчас это хотя бы отчасти остановило. Да и вовсе — зачем? Он, можно сказать, прорывался к своей свободе. Свободе от лишних учеников. Такое тоже бывало, разве что не существовало старших, что могли поведать. Потому что эти избранные старшие давно уже оказались его стараниями на том свете.

Поэтому парень промолчал. Он послушно поймал меч, тот самый, из тонкой эльфийской стали, вероятно, донесли уже, и посмотрел на громадный двуручник Миро. Такой перерубит — даже на мгновение не задержится на тонких костях. Не эльфа. Но худощавого человека — да.

Он напал без предупреждения. Может быть, показывал, как это сделают эльфы, хотя на самом деле, думали ученики, они избрали бы другую тактику. И наносил шквал ударов, которые эльфийская сталь выдерживала на диво хорошо только до третьего раза.

Закалка у неё была хорошей. И острым меч казался. Но это не уберегло его от того, чтобы выскользнуть из непослушных ученических рук.

Меч рванулся вперёд — и замер.

В сантиметре от бумажной, белой кожи.

Миро замер. Он смотрел на ученика, будто бы пытался что-то придумать, найти повод его резануть. А Рэ вдруг успокоился, словно был не в силах сопротивляться, поэтому решил смирно принять собственную судьбу. Он не дёрнулся, не ступил со своего места, и когда лезвие стало ещё ближе, не попытался отпрыгнуть в сторону. Миро глухо зарычал — он пытался переубедить себя и всё-таки ударить. Это было слишком заметно, чтобы кто-то произнёс хоть слово.

А самое страшное, они все знали. как чувствовал себя преподаватель. Они сами стояли на его месте, когда сжимали в руках мечи и кинжалы и пытались напасть на Мастера. Но хоть бы раз, хоть бы у одного, кроме Рэ, это получилось.

— Проклятье! — раздражённо прошептал Миро. Он наконец-то ослабил хватку, а после и вовсе убрал меч, но ученик всё ещё не отступил. Не задрожал и даже не разрыдался. От этого хотелось нанести удар ещё сильнее, но Миро знал, что не имел на это никакого права.

Громадина Тони двинулся вперёд, наверное, чтобы защитить того, чьи уроки ему больше всего нравились, но Миро только опустил голову и быстрым шагом вышел из зала. Он признавал своё маленькое поражение, пусть даже не перед учеником, не перед кем-то из Академии, а перед сильным магом.

Но Рэ знал, что Миро ошибался.

— Что, вот для чего ты проторчал с Мастером столько времени в кабинете? — прошипел Громадина Тони, делая шаг в его сторону. Рэ только обернулся к нему и посмотрел в глаза, столь безмятежно, словно был эльфом, встретившем врага. А после коротко и быстро покачал головой.

— Нет, — ответил он. — Мастер никогда не даровал мне защиту большую, чем есть на каждом из вас. Возможно, вы просто слишком плохие ученики для него, чтобы суметь повторить?

— Остроухий! — выдохнул Тони своё самое страшное оскорбление. Рэ содрогнулся, но ничего не ответил, будто бы его на деле даже не задело подобное обращение. Или, может быть, он попытался сделать вид? — Ты у меня ещё попляшешь!

Он попытался схватить его за воротник, чтобы потом привычно быстрым жестом отшвырнуть к стене, но замер. Пальцы так и не сжали ткань рубахи. Казалось, у Тони руки превратились в кусочки льда, и те медленно, маленькими капельками стекали на пол. Рэ не отводил от него сочувственного взгляда, и на губах не было ни тени улыбки. Она пряталась где-то глубже, там, откуда никак не вырвать ни единого чувства, кроме ненависти.

— Остроухий, — повторил он задумчиво. — Но разве мои уши не круглы?

— Этого мало, — прохрипел Тони. Он отступил на несколько шагов, а после сплюнул Рэ под ноги. — Как только Мастер с тебя это снимет, ты — труп!

Рэ ничего не ответил. Ему было важно только то, что Мастер не мог снять защиту. Потому что не он её ставил. Но, верно. Он ей учил.

Глава четвёртая

Год 117 правления Каены Первой

Роларэн казался таким спокойным… Каена порой удивлялась — как у него это получалось? Нежная улыбка на губах, совершенное непонимание в зелени бесконечного взгляда. Она хотела бы тоже обучиться этому навыку. Хотела бы получить столько же магии, сколько и у него, чтобы испить до дна столь желанную чашу.

Девчонки больше не было рядом. Может быть, она не могла и помешать — в конце концов, Каена никогда никого не стеснялась. Она только провела кончиками пальцев по щеке Рэна, подступая к нему ещё ближе, а он, словно в танце, отошёл от неё на всего лишь один шаг. Может быть, это следовало считать успехом; он, по крайней мере, не повернулся к ней спиной, убегая. Позорно или нет — решать не им, но Каене всегда нравилось, когда он оставался.

— Мой милый Рэн, — промолвила она. — Однако, ты всё же пришёл. Даже если ради этого мне пришлось потерять очередной отряд. Сколько лет тебя не было? Тринадцать? — голос обратился шёпотом. — Я скучала. Ты мог бы хоть весточку послать, — пальцы скользнули по шее. — Ты мог хотя бы уведомить, что ты прибудешь…

— Однако, ты послала за мною отряд. Это свидетельствует только о том, что ты отлично знала о моём прибытии, — выдохнул мужчина.

Стоило только пальцам Каены опуститься немного ниже, к первой пуговице, он перехватил её руку, отталкивая от себя в сторону, и коротко покачал головой. После стольких лет ответ его оставался одним и тем же — и ни у кого, даже у самой королевы, тем более у неё, не было шанса его переубедить.

— Рэн, — вздохнула она. — Это начинает меня утомлять, — женщина покачала головой. — И довольно сильно. Почему бы не попытаться просто… отступить? Разве я не кажусь тебе прекрасной? Разве тебе не хочется, чтобы всё это безумие наконец-то закончилось… Рэн.

Он хмыкнул. Это не могло закончиться никогда. Даже если бы он сдался. Особенно если бы он сдался. И бесконечная игра с Каеной, может быть, никому не приносила ни капли удовольствия, ей самой уж точно, но он привык. Привык балансировать на грани между чудовищем и… И той, о которой предпочитал не вспоминать никогда в своей безрадостной жизни.

— Почему? — сухо спросила она, возвращаясь на трон. — Шэрра. Ты издеваешься, верно? Имя твоей покойной супруги?

— Она была мне не просто супругой. Она была матерью моей дочери.

— Отвратительной матерью! Я могла бы быть лучше.

— Каена, — хмыкнул он. — Это даже звучит, как парадокс.

Он сначала говорил с нею пусть не как обыкновенный подданный, пусть с дерзостью в голосе, но всё же… А теперь, стоило только его зелёным глазам перестать видеть в ней отвратительное чудовище, в голос вернулась печаль. Такая глубокая, такая безграничная, что в ней можно было бездумно утонуть и больше никогда не вырваться на свободу. И, безусловно, Каена была готова на подобную жертву. Если б только Рэн ей позволил…

Она не понимала — откуда в нём взялось столько боли. Откуда взялось столько ненависти к тому, чем она стала, если было столько мягкой, тихой любви к тому, чем была. Но, так или иначе, его чувства всегда стояли наперекор её собственных. Она что тогда, что сейчас — любила. Он, что в прошлом, что нынче, не принимал тот вид её любви.

Трон исколол её руки. Трон оставил следы на её алебастровом теле. И Каена чувствовала слабость. Она знала, что сегодня вновь не сможет уснуть, кто б ни составил ей компанию. И она уже ненавидела эту девицу, умудрившуюся одним только именем, этим несчастным напоминанием о прошлом, ворваться в их жизнь.

Удивительно. Он никогда не смотрел на тех, кто был лишён вечности и дара. И что же? Только тогда, когда она всё это обрела, окончательно от неё отвернулся.

— Ты всё ещё можешь, — наконец-то промолвила женщина, прерывая безудержную немоту, — всё исправить. Но ты не хочешь этого делать. Ты только делаешь вид. Ты только…

Она запнулась и покачала головой. Не было сил заканчивать эту гадкую фразу. Наверное, ей безудержно хотелось плакать, хотя — и это было бы глупостью, но Каена не позволяла. Не позволяла себе ни минуты, ни секундочки того самого покоя, о котором столько лет он позволял себе мечтать.

— Твоя жена, — промолвила она, — мертва. Равно как давно уже мёртв мой драгоценный супруг. Что тебе мешает, Роларэн? Что тебе опять… мешает?

Он обернулся. Каена была не одна — сотни, тысячи отражений в каждой зеркальной поверхности. Она смотрела на него своим обезумевшим взглядом, выпивала словно до дна. Нельзя так любить человека, будучи королевой-тираном. Нельзя так любить эльфа. Сколько раз он убегал от неё, сколько раз говорил, что это чувство надо выдрать, будто сорняк, и тогда станет легче?

Королеве не хотелось от чего-то избавляться. Она чувствовала, как тьма клубами ускользает из её громадного гнезда, как растягивается по всему Златому Лесу паучьими лапами. Боль была повсюду, но приносила ли она счастье? Каена год за годом пыталась получить всё больше и больше, но в её руки стекалось слишком много крови, чтобы за нею можно было увидеть эльфийскую радость.

Она покачала головой. Упали на глаза медные пряди, и она крепко зажмурилась, пытаясь прогнать прочь иллюзию.

— Каена, — вздохнул он, — моя жена давно уже в прошлом. И да — моя жена давно мертва. Но почему? Не потому ли, что ты её убила?

— Твоя жена — чудовище.

— Я тоже чудовище, Каена. Но ты способна переиграть в этом каждого из эльфов Златого Леса, — вздохнул мужчина. — Откуда в тебе это? Откуда в тебе то, что должно оставаться только в людях?

Она не позволила усталости себя поглотить. Не дала ей пробраться под кожу, не дала разъедать её и расщеплять на мелкие кусочки. Просто молча поднялась, будто бы проплыла по мрамору.

— Может быть, тебе хочется чего-то другого? — прошептала она. — Может быть, ты просто не понимаешь, что тебе нужно? Забудь свою жену. Неужели всё дело в том, что я её убила? Или всех этих глупых людей? Мне нужна вечность. Мне нужна наша вечность, Рэн.

— А мне нужна была моя дочь, — сухо ответил мужчина. — Но ведь это не помешало тебе её убить.

— Она жива, — возразила женщина.

— Мне лучше знать.

Она протянула руку, поймала его за запястье, но мужчина от того всё равно не пожелал остаться. И лёд её прикосновения, и магия её рук ничего не сделала.

— Ты не можешь проигнорировать приказ королевы, — выдохнула она.

— Так прикажи.

Она ничего не ответила. Рэн вырвал руку из цепких пальцев, отступил от неё на несколько шагов, а после быстро, словно убегая, направился к выходу. Она могла и вправду приказать ему остаться, но ведь это было бы не то. Да, эльфы повинуются своей королеве, и она давно уже показала, что перечить ей — дурное дело, но у него это как-то само по себе получалось. Сколько б она ни старалась вырваться из этого дикого желания получить добровольное согласие. Она ведь чувствовала, что он не был равнодушен. Знала, что это не просто ненависть, не дикое желание убить её и растерзать на мелкие кусочки.

Но всего этого клубка было слишком мало. Сколько б она ни вдыхала аромат его чувств, сколько б ни пила чужую кровь, это не делало её Вечной. Это не помогло ей добраться до того, что таилось в сердце, не помогло вытащить на свободу причину, от которой слишком трудно было бы избавиться. Она искренне пыталась что-то исправить. Она пила кровь реками только ради того, чтобы получить вечность. Вечность… Одной?

Каена не вернулась на трон. Не опустилась на пол, хотя холод мрамора, наверное, утешил бы её на этот вечер. Она даже не отправилась к этой девочке, хотя, может быть, её сила сейчас помогла бы вдохнуть другой оттенок жизни. Каена знала, что каждая капля их естества даровала ей лишний час жизни. Знала и пользовалась этим столько лет, что могла бы, наверное, дождаться конца этой жизни.

Но сегодня она вновь чувствовала пустоту в сердце. Словно его вырвали из груди, по крайней мере, на время, выпили оттуда всё, что только можно было выпить, а потом успешно вернули обратно. Вдохнули в неё это чувство жажды, бесконечной и такой страстной и яркой, что Каена не могла ей сопротивляться. Она щёлкнула пальцами, открывая дверь. Мысленно сосчитала, сколько дней её ирреального бессмертия ушло на короткое колдовство, которое так просто давалось Роларэну. Если б у девчонки был дар, она бы выпила его одним только глотком. Поглотила бы до дна всё, что только там осталось, вдохнула бы сладкий запах эльфийской магии, нынче такой редкой.

Но у неё дара не было. Рэну можно было верить. Он не мог ошибиться относительно ведьмы. Он не мог солгать своей королеве. Каене, по крайней мере, хотелось, чтобы это говорил тот Роларэн, для которого она была страшной правительницей, а не тот, для которого оказалась чем-то другим. Она всё ещё не научилась различать, когда каким он был. И сколько б лет ни прошло, наверное, не научится. Впрочем, глупо подобное утверждать. В детстве, когда она первый раз отведала крови, всё казалось таким простым и радужным…

Стража вытянулась, стоило ей только бросить на них взгляд. Она улыбнулась, на диво нежно, как для испугавшей всю страну королеву.

— Ты, — указала она на того, что стоял справа. — Сегодня вечером принесёшь мне тот самый древний манускрипт из библиотеки. В спальню. И будешь ждать, пока я не приду и не проверю твою работу.

— Как прикажете, Ваше Величество.

— Замечательно, — она улыбнулась. Если бы с Рэном было всё так просто… Если бы он поддался — сумела ли бы она поступить как-нибудь иначе? Не подарить ему ту судьбу, которую подарит этому мальчишке? Они все так реагируют на неё. Они все вкушают прелесть её губ, словно то — спелые вишни. Все вдыхают дымчато-злой аромат медных волос, приглушенного металла, который спрятался там, где в груди у других бьётся сердце. Все без исключения смотрят и утопают в её ярких глазах, а она не может этого сделать сама. И его обворожить не может. Не до конца. Вечный, от которого давно следовало бы избавиться.

Каена подошла к окну. Посмотрела, как вновь на столицу опустилась ночь. Ей нравилось знать, что там рыскали Твари Туманные, те самые, которых когда-то Вечные пытались уничтожить. Среди них был и её отец, отец с яркой, бесконечно вкусной кровью. Отец, единственный, кто когда-либо искренне любил её.

Она зажмурилась. Её мать была… Обыкновенной эльфийкой. Как её папа сумел жениться на этом позоре собственного рода, зачем столько лет женился? И Каене казалось, что, изменись всё, будь у него прожить эту жизнь заново, он всё так же спас бы свою маленькую девочку от верной смерти. Он не дал бы ей погибнуть только потому, что мать при родах отдала для ребёнка слишком мало сил.

Сколько способов он перепробовал — и ничто не было успешным. Сколько лекарств, сколько сил… И она чахла. Ей говорили, не доживёт и до года, а он, наверное, знал, что ему не суждено больше иметь детей. Всё, что у него осталось — это его маленькая Каена. Его дочь.

Он дал ей последнее средство.

И это сработало.

Каена грустно улыбнулась. Повернулась к Равенне и всё-таки опустилась на ледяной пол. Нельзя сказать, что холод как-то вытеснил пустоту, зато громадная Тварь Туманная, пусть и лишённая всего того, что есть в её предках и в её сородичах, подошла ближе и потёрлась головою о плечо. Верная… До чего же она верная! Каене иногда казалось, что если она вырвет у Твари позвоночник, то та обязательно приползёт к ней на ещё действующих лапах или будет выть, пока хозяйка не придёт. Её подруга, её прелесть. Она знала её вот уж столько лет… Тварь пыталась напасть на эльфов, но не на Каену. Не на тех, кого она любила.

Она заурчала, когда королева почесала за ухом, провела ладонью по шерсти. Прежде Каене нравилось её избивать и наказывать, после — место Равенны заняли эльфы. И деревья. Златые Деревья, которые она с удовольствием сжигала, наблюдала, как вместе с ними выгорали их души.

Она поднялась. Равенна двинулась следом, может быть, надеясь на новую порцию ласки, но Каена словно навеки забыла о ней, будто бы и не ласкала кошку несколько мгновений назад.

Она ступила к стене из странного камня, название которого давно уже затерялось в воспоминаниях древних эльфов, и пробежалась кончиками пальцев по её поверхности, взывая к воспоминаниям и чему-то ещё. Чему-то большему, чем просто сила. Чему-то более страшному, чем то, чем на самом деле получалось распоряжаться Каене.

Златые Деревья.

Здесь таились они все. Сверкающими прожилками названий вились по громадной карте Златого Леса, и Каена могла найти название каждого из них. Вечных называли в честь Златых Деревьев. Вечных и их детей. Она помнила об этом, когда горело её собственное древо.

Каениэль… красивое творение прошлого. Она помнила, как медленно превращались в пепел первые златые листики. Каплями расплавленного метала они падали на её кожу, оставляли ожоги, и ни разу за всю свою жизнь Каена не сняла браслеты, которые Лес отлил на её руках. Она не хотела видеть те шрамы, почти до кости, вместо которых в её плоть влился металл. Не хотела вспоминать о кошмарной боли, что отступала в сторону и замещалась сладостью.

Но всё же, с Каениэль было всё иначе. Тогда в нём уже не было сердцевины. Она знала — древо способно её отторгнуть, отдавая своему истинному хозяину. Сердцевина, из которой будет вытесана ритуальная боевая палица, палица, способная одним касанием причинить несметную боль тому, кто не носит имя Златого Дерева. Ни одна живая душа не вынесет эту безмерную пытку.

Но, увы, она не успела. Сердцевина не пришла на её зов. Кто посмел тронуть чужое Древо? Кто посмел вытащить её собственную душу из тела, взять в свои руки и не умереть? Впрочем, его могли растащить на кусочки и Твари Туманные. Или её. Мало ли, кто это был.

Но дерево, мёртвое дерево пело ей, что это не так.

Каениэль медленно превращался в пепел. Маленькие серые хлопья взмывали в небо, потому что их то и дело толкал туда сильный ветер. Кострище можно было увидеть издалека. Королева сжигала свою последнюю — нет, пусть, предпоследнюю, — зависимость. Она избавлялась от души, пусть кто-то уже давно с её душой ушёл воевать. Она знала, что Каениэль сгниёт. И тогда наступит её конец. Так — сжигала, и древо больше не было привязано к её жизни.

И теперь она не смогла удержаться. провела пальцами по выжженному пятну на огромной карте, там, где прежде было её маленькое сердце. Новые Златые Деревья не росли, старые — давно уже потеряли своих Вечных. Она знала, что эльфы не изменяли традициям, просто теперь, может быть, привязывали к себе только имена, сворованные у деревьев. Имена, но не души. Теперь души покоились на том свете. Не рождались новые Златые Деревья. Умирали, загнивали старые, те, что прежде стояли так крепко.

Но всё это давно уже потерялось в прошлом. Сакральное значение святыни, что нынче были просто пшиком, уже растворилось в пустоте. Каена об этом отлично знала. Каена привыкла к этому и не хотела отказываться от правила, такого удобного, такого для неё лично хорошего. Она знала, что, шагая по наведённой линии, придёт к победе.

И всё же. Это выжженное пятно. Каениэль. Когда-то, будучи маленькой девочкой, она плясала и забиралась ан его ветви. Но нет… Лжёт. Она на самом деле не могла этого сделать. Не могла, потому что сначала болела, а потом стала слишком холодной для того, чтобы к нему прикасаться. А потом вышла замуж за короля.

И выпила его Вечность.

Одним глотком, залпом, потому что он был таким горьким и отвратительным… король Златого Леса умер у неё на руках после первой брачной ночи. Умер, когда посмел отобрать у неё надежду на всё, что только может быть в мире. И его дерево всё ещё было где-то в лесу. Не на центральной площади. Душу Каениэля отец подарил ей, предрекая великое будущее, и Каена сумела им воспользоваться.

Папа. Её милый, добрый папа, который никогда в жизни не делал своей дочери плохо. Он мог подарить ей только счастье; он отдавал его, сколько мог, жаль только, что этого для их жестокого мира оказалось слишком уж мало. Он — Воин, он — Вечный, а она… Она только пыталась получить то, что принадлежало ей по праву. То, что ей не дали из-за чужих грехов.

Она вздохнула. Сжала губы. Заставила себя отвернуться от родной точки, перевела взгляд на другое древо. Роларэниэль, кажется, никогда не пострадает — а как ей хотелось бы! Дерево не гниёт, потому что оно — дерево Вечного. Вечный не умирает, потому что у него слишком крепкое дерево. И даже если она его сожжёт, от этого ничего не изменится. Наверное.

Но она искала не дерево Рэна. С ним и так всё загодя было понятно, и Каена ни на миг не сомневалась, что мужчина не сдастся. Не позволит ей забраться в собственное сердце. Или уже позволил, а после запер её изнутри и не давал выбраться? Может быть, он просто слишком крепко держал её в своём проклятом плену, чтобы она могла думать о чём-то другом? О том, как победить боль и туманы, что таились не над столицей, а в её собственной груди.

Каена рассмеялась. Выдохнула имя девицы — она знала, как из него сформировать Древо. Удивительно. Она была уверена в том, что такое должно быть; дочь селянки, дочь горожанки, чьей она б ни была дочерью, она не имела права родиться и получить имя, не дарованное деревом. Конечно, искать следовало ближе к родным местам, но они иногда брали деревья известные. Теперь ведь это не привязывалось к душам. Шэрра — не ново, так звали жену Роларэна однажды. Покойную жену. Она тоже не была Вечной, имя существовало куда дольше.

— Шэрриэль, — прошептала Каена. — Где ты, Шэрриэль?

Она прижала ладонь к поверхности, чувствуя, как от пальцев в разные стороны разбегаются тонкие золотистые искорки. Зажмурилась, пытаясь представить, как Дерево будет гореть. Всё-таки, пусть девушка и не была ей настоящим врагом, её следовало уничтожить. Рано или поздно она допустит ошибку — как раз к тем дням, когда Каена должна будет отправить кого-то на Охоту.

Рэн пережил её однажды. Но это Рэн. Рэн сумел выйти вторым за границы Златого Леса, уничтожив всех, кто ещё успевал за ним гнаться. Но у Роларэна было много магии. И сейчас она у него тоже есть. А девчонка, как он сам говорит, пуста. Если б Каена сама могла так просто проверять… Не имело значения. Так или иначе, она просто выбросит её из этого маленького, но славного мира. Она вышвырнет её на тот свет и не позволит больше ни на миг задержаться в жизни. Всё будет хорошо. Она её растопчет.

Охота её растопчет.

Шэрриэль.

Но дерева не было. Сколько б Каена ни искала, она не могла найти упоминания, только тот обгорелый пень, который остался от супруги Роларэна. Да, она умерла, потому что её дерево сгорело, пусть и связи в этом не было никакой. Каене нравилось, когда всё было очень символично. Весь её мир состоял из бесконечного перечня связей и нитей, и Каена ждала, когда они наконец-то сойдутся в одну.

Она улыбнулась. Не кровожадно, нежно и мягко. Если нет Древа, значит, нет и Шэрры. Просто какой-то след прошлого. Может быть, имя передавалось у них из поколения в поколение. Разве это имеет значение? Разве от этого Каене хуже?

Шэрра не оставит даже выжженного пятна на карте. Она вообще ничего не оставит.

Каена отступила от полыхающей стены. Улыбнулась напоследок собственным мыслям, а после расправила плечи, чувствуя, как чернота одеяний сковывает её тело кандалами. На самом деле, она знала, что такое кандалы. Её мать думала, что это поможет. Это удержит. Отец никогда не допустил бы такой ошибки. Но его не было, папа воевал, а рядом не было никого, кто мог бы её спасти. Её разве любили? Кто-нибудь, кроме папочки?

Она улыбнулась его точке на карте, а после кивнула, чувствуя, как в сердце прорываются вихрем Златые Искры. Нельзя. Как бы сильно она его ни любила, она не могла позволить отцу разрушить выстроенную империю боли. Она не мстила. Она воздавала им по справедливости горя за всё, что однажды они сделали с нею. Родись она в другое время, без материнской отравленной крови, и она была бы Вечной. И заняла бы рядом с ним своё вечное место, и Каениэль сейчас сверкал бы невероятными оттенками золотого.

Каена вздохнула. Больше не было время на горести. Она, в конце концов, потратила на магию довольно много силы, чтобы сейчас просто так отпустить лишние капельки собственной вечности.

…Он и вправду ждал её в спальне. Не Рэн, которого она хотела бы там увидеть и которого всё ещё ждала, но этот парень, имя которого так и останется загадкой. Он не Вечный, его Златое Дерево не надо уничтожать, а значит, она просто получит своё.

Каена улыбнулась. Манускрипт лежал на столе. Она даже не притронулась к древним бумагам — обвила руками шею молодого эльфа, прикасаясь к его губам, почувствовала, как чёрные шелка её платья скользят по коже, прозрачной, будто бы бумага, тонкой и способной порваться в любой миг… Не сейчас, но в прошлом. Это всё осталось в прошлом.

Он тоже надеялся исцелить королеву. Даровать ей немножечко собственного счастья. Он надеялся на то, что утром она откроет глаза и поймёт, что наконец-то встретила своё счастье.

Она впитывала его надежду, опираясь ладонями о каменную поверхность своего ложа. Не того, с атласными простынями, со скользящей по поверхности ткани тенью любви. Нет. Камень был холодным, даже ледяным, и покрытым кровью, но разве он мог это чувствовать? Для него это была самая мягкая на свете перина.

Его руки, его прикосновения, его жаркие поцелуи на её коже. Она улыбалась чёрным волосам и зелёным глазам; она видела только остаток от прошлого образа. Она видела Его в каждой тени, в каждом касании. Это помогало. Помогало забыться, и Каена была будто бы пьяная от чужих поцелуев.

Он чувствовал себя победителем. Думал, что пробудил в ней любящую женщину. Ему даже не трон был важен, а то, что прекрасная королева, разделившая с ним сегодня ложе, стала его.

Они все чувствовали себя победителями.

Они все знали, чем это закончится. Каена не была лживой. Она не человек. Она эльфийка. Эльфы не лгут. Каена не прятала от них конец этого бессмысленного романа на одну ночь.

Но все они, все до одного, надеялись. Все мечтали о том, чтобы оказаться на её каменной постели. Думали, что она откроет утром глаза, когда луч солнца прорвётся сквозь сплошные туманы над столицей Златого Леса, улыбнётся и поймёт, что встретила свою любовь. И она так нежно им улыбалась, так прижималась к их груди, что трудно было в эту иллюзию не поверить. Она любит. Она обрела то, о чём столько долгих лет мечтала. Теперь забудет о боли, о злобе, о том, что прежде толкало её на преступления. И всё. Больше ничего страшного никогда не случится, и Королева Каена станет любимой и любящей.

И она открывала глаза.

И понимала.

Чужие руки. Чужие губы. Чужие касания.

Она распахнула глаза.

Она поняла.

Она надеялась, что это будет Рэн. Она чувствовала его поцелуи на коже. Она видела зелень его глаз, чувствовала шёлк его волос. А теперь, очнувшись от полуночного дурмана, понимала, что это ворованные изумруды, это пролитая кем-то другим смола. Она коснулась его кожи, чувствуя, что это кто-то другой. Вдохнула чужой, гадкий аромат, в котором не было ни капли настоящего Роларэна. Ничего не было. Она чувствовала похоть и боль. Собственное разочарование, бесконечное и безграничное.

Она почти поверила. Он почти обманул.

Она опёрлась о локоть и заглянула в глаза. На губах юноши настыла улыбка. Эльф был совсем молод. Как она могла не разглядеть этой глупости в зелени? Как могла не заметить, что на самом деле в нём было слишком мало понимания? Что он даже не знал, чем всё это закончится?

Она представляла себе того, кого любила. Того, кого могла любить. Не этого стражника, выдернутого из контекста её собственной боли и страдания. Не явившегося спекулировать на чужом горе ради собственной выгоды, ради того, чтобы получить немного больше, чем он имел право. Или намного. Каена никогда не задумывалась о лишних буквах, сейчас и игра слов, и игра лиц потеряли для неё значение. Она всё смотрела и смотрела, пытаясь понять, когда ж упустила главную деталь.

Это был не Роларэн.

Да, его черты лица. Да, схожие глаза и волосы, да, может быть, это было похоже. Но ведь она проводила ночь не с этим стражником; в её мыслях рядом был другой мужчина. Тот, что никогда не позволил бы этому случиться так просто, так грубо и так пошло.

— О, милый, — вздохнула она.

Он улыбнулся ей в ответ и протянул руку. Он надеялся, что он — тот самый. Тот единственный, что всегда она о нём мечтала. Что он — именно тот мужчина, которого королева Каена ждала, чтобы пригласить на свой колючий, выгоревший трон.

Она улыбнулась в ответ. Как же он был похож на Роларэна! Даже если и не Вечный, даже если и столь моложе, наверное, трудно отличить в полумраке. Рэн, разумеется, тоже это знал. Разумеется… Он смеялся над нею. Не Рэн. Этот человек. Этот эльф, посмевший украсть её мечту.

Он попытался вдохнуть в неё счастье ещё одним поцелуем. Напомнить, что он — её судьба.

На поцелуй она ответила.

И магией сжимая его сердце, перерезала острым краем чаши запястье, чтобы выпить осколки его жизни и влить их в океан своей вечности. Океан разбитого стекла.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Академию всё ярче окутывала осень. И ненависть. Они шли рука об руку; яркие, почти что алые листья смешивались с холодом дождей. Дожди несли с собою грусть и раздражение. Они размывали по всему громадному строению тонким слоем злобу, поселяли зло в души, заражали завистью. Они ничего сами не создавали, но они были переносчиками. Будто бы птица — сама не болеет, но сколько людей умрут, пока её наконец-то кто-то подстрелит? И сколько эльфов?

Каждый завтрак проходил в тишине — все внутренне ещё спали. Каждый обед — в молчаливом согласии, что сейчас не время. Но вечером Академия разрывалась на мелкие кусочки. Стоило Фирхану отвернуться, как его же люди, ученики и преподаватели, зло переглядывались, шипели друг другу в спины оскорбления и сеяли собственное раздражение так, что и зима вряд ли это заморозит.

Что Миро, что Мастер держались отчужденно. Молчали. Переглядывались очень редко; тогда Миро издавал какой-то странный звук, намекал даже, что можно было и избавиться от вечного балахона за столом. Мастер не ответил ни разу; если б не уроки, можно было подумать, что он в самом деле немой.

Вот только на стороне Миро была едва ли не вся школа. На стороне Мастера — его собственный ужас, скользивший тенью за спиной мужчины. Ужас, который он вселял во всех остальных. Ужас, что заставлял их всех держать себя в узде и не сходить с места, когда Миро шёпотом напоминал о том, что вот оно, время — нападайте.

И в глубине души каждый, даже Громадина Тони, был уверен в том, что, приди сюда настоящие эльфы, Мастер — это их единственная надежда.

Наверное, такого же мнения был и Фирхан. Он не спрашивал за столом ничего у мужчины, иногда и вовсе делал вид, что того не замечает, но, разумеется, замечал. Все об этом знали. И любая тишина с его стороны самим Мастером воспринималась, как попытка замять конфликт. Сделать вид, что он не смотрит, не видит, ничего не замечает — и не проронит заодно ни единого слова, что послужит спичкой для всего этого маленького, вроде бы отлаженного мирка.

И сегодня Фирхан не закрывал глаза. Не отворачивался. Сегодня Фирхан просто молчал, но не сводил взгляда с ученической злобы. И чувствовал, как напряжён миро, как спокоен и равнодушен, словно ничего не случилось, вечно холодный Мастер.

А ещё — неодобрение. Назревающую драку. Раздражение тонкими нитями сшивало их между собой, пускало этими путями струйки напряжения. Можно было задохнуться; Фирхан всегда был чуток к окружающей его атмосфере, а эта казалась просто отвратительной.

Он вновь повернулся к Мастеру. Может быть, получится хотя бы в этот день ощутить, понять, почувствовать, чем он на самом деле дышит, к чему стремится… Иногда Фирхан думал, что почти пробрался к душе, спрятанной за вечными чёрными мантиями. Что увидел, каковы были причины этих бесконечных шрамов, откуда столько порезов на руках, на лице, на спине… На сердце. Но сталкивался только с болью.

Фирхан видел однажды человека с таким израненным сердцем. Или не человека. И не хотел с ним прощаться. Но тот отдал за него жизнь, единственный эльф, достойный того, чтобы дальше существовать счастливо и долго. Наверное, сам руководитель Академии до сих пор так и не смирился с этим.

Он дождался конца ужина — ждал, что кто-то всё-таки сорвётся, но тишина не прервалась ни на миг. Махнул рукой, всё в той же немоте, чтобы словами не разбивать временное перемирие, и ученики поднялись, как один, и двинулись к выходу. Казалось, смирение в их взглядах превышало все границы возможного, но оно было таким деланным и искусственным, что Фирхану хотелось попросту рассмеяться. Но слишком уж это было больно — и слишком дико, — чтобы ранить лучшие чувства своих же учеников. Даже если это просто ненависть, она, по крайней мере, чиста, а не испорчена и измучена, как та, что бьётся в сердце Её Величества Каены.

Ученики Академии побрели медленно к выходу, один за другим. Сначала — самые младшие, те самые, дикие, потом — старшие, те, кто давно уже в смирении и желании бороться с Врагом позабыл о мелких сражениях между собой. Они познавали искусство волшебства и смерти изнутри — младших же ещё надо было сломать, чтобы потом из мелкой крошки, в которую рассыплются их кости, собрать нечто цельное и истинное, а самое главное, дееспособное. Воина. Того, кто и вправду возьмёт меч в руки или вооружится пылающими искрами собственной магии — самое главное, что выступит против эльфийского государства и не позволит Каене и её подданным ступить к людям и отравить ещё и их мир.

…Когда не осталось больше никого из учащихся, поднялись и преподаватели. Последними, как всегда, выходили Миро и Мастер — и Фирхан, не удержавшись, остановил мага всё тем же взмахом руки.

Миро тоже остановился и ревностно покосился на своего первого учителя, но тот лишь отрицательно покачал головой. Мечник скривился, сдержал клокочущее в груди шипение, низко поклонился — так было положено, — и ушёл. Будь он учеником, подобное своеволие, столь дерзкий взгляд ему бы точно не простили. Сам бы себе не простил. Но он давно уже среди тех, кто учит, а не среди тех, кем повелевают. Даже если и не способен пока что принимать самые радикальные решения в собственной жизни.

— Что происходит? — Фирхан не стал подбирать слова. Он смотрел на Мастера прямо; тот, словно понимая, что прятать взгляд от главы Академии глупо, снял наконец-то с головы капюшон мантии. Его лицо, покрытое мелкими и крупными шрамами, казалось таким спокойным… Равнодушие сияло ярче любой звезды на небе.

— Учебный процесс.

— Раньше вы делили учеников пополам, — отметил Фирхан. — В этом наборе ты позволил Миро вызвать их самому. Всех до единого. Ты принял это решение, когда их увидел — почему?

— Потому что я чувствую. И моё чувство может поставить меня перед выбором. Они одинаковы по форме, но отличаются на цвет — независимо выберет только слепой. Миро таков и есть. Почему же тогда мне надо вмешиваться в процесс игры фортуны? Пусть удача следует за каждым и сыграет на стороне кого-то из них, но я не хочу мешать ей.

Фирхан нахмурился.

— Сколько я старше тебя? И почему же всё время чувствую себя словно ребёнком рядом с мудрым вечножителем?

— Вечны только эльфы, — покачал головой Мастер. — Мне не хотелось бы быть эльфом. Даже в самом страшном сне…

— Потому что эльфы — зло? Не хотелось бы запятнать собственную репутацию связью с ними? Или есть ещё какая-то причина?

— Фирхан… — рассмеялся мужчина. — Может быть, вы и правы. Вы вправду рядом со мной — ребёнок, который до сих пор верит в наивные идеалы. Вы тоже слепы, вы не читаете того, что есть в их глазах. Мне хотелось бы спасти тех, кого вы впустили сюда. Мне хотелось бы их не выбрать и позволить уйти из Академии ни с чем. Потому, зная, что выберу тех и разломаю их жизнь или выберу иных и отпущу людей с даром, я не хочу в этом участвовать. Пусть уж лучше это делали вы, а не я или Миро. Может быть, выглядело бы объективнее, чем сейчас. Я дам им то, что смогу дать, но по силам ли мне удержать учеников в узде? Нет. Потому — я буду защищаться, если они нападут, и я убью, если ко мне придут убивать. Будь то кто угодно из них.

— И всё же, — возразил Фирхан, — всё не так. Ты прежде не отрекался от выбора.

— Мне не хотелось решать судьбу того, кто кажется мне знакомым, — сухо отозвался Мастер. — А теперь, позвольте, я удалюсь.

— И кто же кажется тебе знакомым?

Мужчина не ответил. Фирхан вновь остановил его коротким повелительственным жестом — и тут же понял, до чего же неуместными казались все его приказы и движения.

— Мастер, — промолвил он, — это статус в нашем мире, но ты принимаешь его за имя. А как же тебя зовут на самом деле?

— Вам моё имя либо известно, либо ничего не скажет, — повёл плечами маг. — Потому — зачем его называть?

Фирхан нахмурился. Таить имена, не имеющие силы, было глупо; Мастер мог скрываться, Мастер мог от чего-то бежать, но почему тогда в Академию?

— Когда ты пришёл к нам несколько лет назад и сказал, что будешь сражаться против эльфов верой и правдой, я тебе поверил. Поверил, что твои шрамы — это плод бесконечных боёв с ними, что ты и вправду видел остроухих своими глазами. А ты не можешь доверить стенам Академии, что стала твоим домом, даже собственного имени?

— В том-то и беда, — покачал головой Мастер, — что дом мой слишком далеко отсюда, чтобы открывать его секреты. Но разве я обманывал вас когда-то?

— Ты многое скрываешь.

— Скрыть — не значит обмануть. Скрыть — значит не поведать правды, — рассмеялся мужчина. — И если даже самого Фирхана пугает моя тень, даже если сам Фирхан недовольно смотрит на мои чёрные балахоны… Кто я таков, чтобы имя моё произносить всуе? — он не отвёл взгляда. — Кто я таков, чтобы наш бесконечный танец слов не превратился в жизнь? Не смешите меня… Учитель. Я был Мастером, я им и останусь; моё имя давно уже потеряло своё значение. Раз вы не можете мне доверять без этого, то лучше было бы прогнать раз и навсегда и не бередить старые злые раны. А раз можете… То зачем вся эта игра?

— Ты говоришь слишком жестоко, как на моего подчинённого.

— Я слишком долго прожил на этом свете, чтобы подчиняться кому-то, — усмехнулся Мастер. — Приятного вам вечера. И передайте Миро, что мне не нужна половина учеников. Хватит и одного.

Он развернулся и ушёл, сопровождаемый странным гулом магии, оставил наедине со своими тяжёлыми мыслями Фирхана. Тот чувствовал, как по спине в очередной раз пробежалась дрожь — неуловимый страх перед чем-то невидимым отказывался его отпускать. Он не знал, к чему приведёт этот разговор, но чувствовал, как надвигалось нечто страшное и противоестественное для их маленького мирка. Может быть, давно пора было остановиться и вспомнить о том, как… Как жить?

И всё же, перед глазами застыло такое холодное, такое отчужденное лицо. Где он видел Мастера до того, как тот прибыл к нему, преподаватель? Где он вообще бывал прежде? Кто он такой?

Почему не называет своего имени?

Можно было поверить в историю таинственного незнакомца с печатями грусти на сердце — вот только Фирхан был готов поклясться, что в прошлый раз, когда он снимал свой капюшон, шрамы были расположены иначе.

Они говорили ему о чём-то. Они — и серый, едва-едва заметный след на шее, словно там когда-то кто-то сделал ритуальную надпись.

Глава пятая

Год 117 правления Каены Первой

Рэн тяжело вздохнул. Казалось, над ним сгустилось настоящее облако тьмы. Туманы, прорывающиеся через окно, были практически осязаемыми, и он чувствовал, как тяжёлая ножа ложится на грудь. Глаза мужчина так и не закрыл, но даже эльфу было трудно увидеть что-то сквозь столь густой мрак. И даже магия не могла бы его прорезать.

Он улыбнулся сам себе. В Туманах было ещё хуже, и он помнил, как легко там умирали Вечные. Они останавливались на один миг и задыхались, чувствовали, как изо всех сторон надвигались бесконечные тучи. Они вдыхали ядовитый дым и превращались в замёрзшие глыбы. Туманы терзали их изнутри; Твари не приближались к Вечным, потому что лёд их не беспокоил. И холод. Они не трогали то, что уже было мертво. Они не были падальщиками.

Они, в конце концов, оставались самым благородным, что только было в Златом Лесу.

Иногда Роларэну казалось, что Твари Туманные — это их нерождённые дети. Это их грехи, сошедшие с мыслей, их маленькие эльфы и их потерянная вечность. Это те, кому не дали вернуться в этот мир собственные родители. Так погибали вечные. Так выжил он.

Его дочь родилась больна, как и многие Вечные в те времена. Как и многие не сложившиеся Вечные; родительская кровь в них сражалась, толкалась, пыталась вырваться на свободу, но не могла — и прорывалась болью и болезнями. Но обычно их оставляли. Умирать. Роларэн не смог. Роларэн был готов на всё, что угодно, лишь бы его маленькая девочка выздоровела. Сколько бы для этого ни пришлось потратить.

Его жена считала иначе.

Но он не боялся Тварей. Они приходили к нему, они ластились и тёрлись громадными головами о его ноги, они урчали, будто бы обыкновенные котята. А Равенна до этой поры подставляла пушистый живот и мяукала, когда он отказывался почесать её за ухом. И до сих пор не избавилась от привычки, когда он ночевал во дворце, лапой открывать дверь и залезать под одеяло. Или ложиться поверх и огромную тяжеленую голову опускать ему на грудь. Может быть, он тоже кого-то потерял? Но нет. Среди всех его знакомых не было никого, кто мог бы урчать и довольствоваться короткими касаниями к длинной мягкой шерсти.

Тяжёлое рычание доносилось с улицы. Рэн не прислушивался. Твари не могли ступить на полыхающий и днём и ночью Пылающий Путь, если, конечно, его гипотеза не была верной. Но сколько дорог ведут в столицу, дорог, окутанных мраком, болью и ужасом…

Когда-то давно Твари Туманные боялись подходить сюда. Сначала они ограничивались только редкими путниками в ночи, нападали на них в глубинах Златого Леса. Рэн помнил, что, когда он родился, первые уже появлялись на свет…

Мама боялась тогда рожать ребёнка. Говорила, что у многих Вечных дети рождаются больными. Она днями и ночами рыдала, пока ходила беременная, надеялась, что всё будет хорошо. Умер соседский ребёнок из очень уважаемой семьи, ходили слухи о том, что даже в королевской семье не всё хорошо. И родители ничего не могли сделать. Отец, шептала она сыну по ночам, клялся, что ради здоровья своего чада отдаст всё на свете.

Он и отдал.

Роларэн плохо его помнил. Но сам — родился Вечным. Тогда это было ещё нормально; лет через пятьдесят Тварей Туманных стало куда больше.

Потом, когда Златой Лес начал осыпаться, и эльфийское государство превратилось в разруху, когда не осталось ни его родителей, ни другой родни, он понял, что, возможно, Твари — это то, во что превращались неупокоенные эльфийские души. Златой Лес давно прогнил изнутри, только теперь это стало особенно заметным. И вряд ли кто-то на самом деле мог исправить ситуацию.

Твари приходили за теми, у кого рождались больные дети? Нет.

Они приходили за теми, у кого они умирали.

А после Вечных не стало. Новых — не было, старые воевали там, в Туманах, чтобы не считать жертв каждый день. А магия выгорала. Вечные гибли; не оставалось эльфийской бессмертной крови. Не оставалось тех, кто мог привести в свет здоровых, полных волшебства детей.

Каена была уже следствием. Одной из тех, кто выжил. Единственной, пожалуй. Или, может быть, нет. Сейчас — единственной; не осталось больше больных; некому было их рожать. Она сделала всё, чтобы выжечь до состояния пепла Златой Лес. Она сама поднесла факел к Каениэлю, уничтожая Златое Дерево, даровавшее ей имя. Самое прекрасное дерево во всём лесу, дерево, что символизировало мир. Дерево, что должно было принести счастье государству, когда на свет явится дитя, посмевшее принять его дар.

Но Каена родилась не Вечной. Каена упивалась чужими осколками жизней; целый океан безудержной боли.

С громким стуком захлопнулось окно. Рэн даже не шевельнулся; дуновение ветра не казалось ему мукой, его отсутствие — оставалось незамеченным. Мужчина не дрогнул и тогда, когда где-то вдалеке вспыхнула полувидимая свеча; огонёк маняще сверкнул в пустоте, и пламя словно показывало картины из прошлого или, может быть, из будущего. Роларэн закрыл глаза, пытаясь спрятаться от назойливых образов, и жар огней коснулся кожи, пытаясь его разбудить. Он знал это заклинание, знал, кто мог переступить порог его покоев, но не мог сегодня проронить ни слова. Устал слишком от того, чтобы вновь говорить ей о чём-то.

Легче не становилось. Она упрямо стояла рядом и ждала чего-то, знать бы только, чего. Мужчина смотрел в пустоту — ему хотелось смеяться от странного, дикого ощущения, будто бы невидимые тиски добрались до сердца и пытаются вырвать его. Словно клещами… Что за глупость?

Он сел. Темнота всколыхнулась — и огонь невидимой свечи явил пятна меди.

— Каена, — устало прошептал он. — Что ты желаешь увидеть? Чего ты хочешь от меня услышать?

— Я проверяю, — прошептала она, выходя из мрака во мрак, — насколько сильно ты горюешь. Может быть, ты верен своей печали только тогда, когда речь идёт обо мне.

Мужчина вскинул руку вверх, зажигая магический свет, и покачал головой. Кровать была, разумеется, пуста — да и кто мог ему составить кампанию? Разве что Равенна, но к ней привычки ревновать королева не имела. Кошка, так или иначе, самой Каене была верна едва ли не больше, чем Роларэну.

— Я надеюсь, — выдохнул он, — после этого ты останешься довольной и позволишь мне всё-таки немного отдохнуть этой ночью.

Она весело рассмеялась, надрывно, словно показывала — так просто не уйдёт. Роларэн промолчал; королева Каена никогда не отличалась ни терпимостью, ни спокойствием, ни желанием отступать, когда это было нужно. Она смотрела на него своими широко распахнутыми зелёными глазами и улыбалась.

Она пришла не для того, чтобы вновь на что-то понадеяться. Она пришла ради очередной пытки, созревшей в её сознании.

Рэн втянул носом воздух. Пахло кровью. И магией — она вновь почувствовала себя сильной. Она вновь выпила достаточно для того, чтобы улыбаться в пустоту и чувствовать себя хозяйкой положения. От одной мысли о том, что у королевы утром на алтаре окажется ещё одна, очередная жертва, становилось дурно. Рэн не думал, что что-то может вызвать у него тошноту, но рвотные позывы так и подкатывали к горлу. Казалось, вот-вот всё превратится просто в ужас. Тихий, слепой, дикий ужас.

Но разве впервые? Разве прежде он уже не видел королеву Каену во всей её красе, с бесконечным перечнем боли? Разве она не приходила?

Мужчина тряхнул головой, отгоняя иллюзию. Каена только криво усмехнулась; пожалуй, ей отчаянно хотелось, чтобы что-то изменилось. Чтобы он наконец-то ответил взаимностью, может быть. Жаль только, у Роларэна не получалось этого сделать.

— Скажи-ка, — прошептала она, ступая ближе, — почему ты не хочешь прекратить всё это?

Её лик раскололся на мелкие осколки. Каена стояла в каждом углу, словно в покоях Вечного оказалось слишком много зеркал. Она отражалась в каждом, прежде невидимом, такая реальная. Она улыбалась, одинаково соблазнительно.

— Может быть, — голос звучал хором, из каждого угла, и Рэн обернулся вокруг своей оси, будто бы пытаясь оценить, сколько раз она вообще повторила себя саму в идеальной эльфийской тени, — может быть, тебя устроит одна из них?

— Нет, — сухо ответил Рэн. — И я предлагаю прекратить всё это безумие, Ваше Величество, пока не стало слишком поздно.

— К Величеству в тебе взывает другой голос, — покачала головой женщина — этот жест повторяло каждое из её отражений. Какое из них было настоящей Каеной? Какое — просто уловкой? Он смутно представлял себе, как их отличать. Возможно. А возможно, знал лучше всех в этом мире.

— К Величеству голос всегда одинаковый, — возразил Роларэн. — Вам пора.

— Мне? Пора? Неужели ты не хочешь поговорить? Как раньше?

Она ступила вперёд — они все одновременно сделали один шаг к нему, смыкаясь невообразимым кольцом. Сжали руки — переплели невидимые, неосязаемые пальцы.

— Как раньше уже никогда не будет, — ответил мужчина. — И ты прекрасно это знаешь.

— Разве что-то изменилось?

— Ты, — покачал головой он. — Ты изменилась.

— Я такая же. Почему? — она коснулась — почти, — его плеча. Но руку протянула каждая из теней, каждая из теней одёрнула, и Рэн вновь осмотрел всех их. Каждая сжимала в руке по одной свече, у каждой огонёк рвался вверх, в пустоту. Было трудно себе представить, сколько бы жара он ощущал — сколько ощущает сейчас. Каждое пламя касалось её коже. Каждая капелька воска падала на алебастр. Каждый ожог заживал в один миг.

— Ты убила мою дочь, — покачал головой Роларэн. — Этого достаточно. И всегда будет достаточно для того, чтобы отвечать тебе отказом.

— Твоя дочь жива.

— Моя дочь мертва, — грустно вздохнул он. — И ты прекрасно об этом знаешь. Ты уничтожила её. Ты превратила её в пепел. Так, как превращала в пепел каждое Златое Дерево. Так, как сожгла своё собственное.

— Я её не убивала. Я принесла её в жертву, — выдохнула Каена. — И от того она стала только живее. Разве ты не видишь?

— Кого ты спрашиваешь? Мужчину, который должен бояться твоей тени?

— Мужчину, который меня любит, — возразила она. — Мужчину, который всегда видел во мне что-то большее, чем остальные.

— Мужчину, который видел в тебе что-то большее, чем ты есть, — выдохнул он. — Уходи, Каена. Уходи, пока не поздно.

— А она? В ней ты видишь? В этой подделке? — она закусила губу. — Видишь в её карих глазах свою супругу? Видишь отражение в имени? Теперь, когда она в моих руках, когда мне достаточно только приказать, и её прах развеют по ветру, равно как развеяли когда-то прах дерева… И её, и моего, и твоей любимой супруги. И твоей дочери. Яркий, яркий пепел… — она содрогнулась. — Рэн. Это было моё любимое дерево, Рэн. Её дерево. Такое красивое. Такое живое. Такое… не мёртвое, — она покачала головой. — И такое каменное. Ты не позволил сгореть ему до конца. Не позволил ведь, правда, Рэн?

— Убирайся, — устало выдохнул он. — Ты хотела, чтобы с тобою говорил тот, кто видит больше, чем чудовище. Я вижу, — Роларэн сжал зубы. И без того худое лицо теперь превратилось в маску, бледную и уставшую, и его изумрудные глаза полыхали опасным пламенем. — Убирайся отсюда, Каена, пока ещё не стало слишком поздно. Иначе я вышвырну тебя отсюда. Сам. Своими же руками. Или ты думаешь, что тот, кто не видит в тебе чудище, способен тебя бояться?

Каена широко улыбнулась. Почти по-детски, лишь бы только черты лица не искажали бесконечные убийства. Рука у неё задрожала, и пламя свечи взметнулось к прядям медных волос.

— Чтобы меня выгнать, — прошептала она, — тебе придётся понять, кто из всех них — я, — губы шевелились одновременно, и гул распространялся по всей комнате. Королеве хотелось сделать шаг вперёд, хотелось впиться в его губы последним поцелуем, но это было бы не то. Тогда он с лёгкостью разгадал бы её загадку и не позволил бы больше загадать что-нибудь в этом роде. А она — нет, она была совсем не согласна с таким вариантом действий. Она хотела получить своё.

Она получит.

Роларэн рассмеялся. Дико, будто бы сумасшедший, и глаза его при свете свечи полыхали точно так же. Магия окружила ореолом, и он, казалось, разрушал скопившиеся вокруг туманы. Ещё мгновение — и прорвётся сквозь линию подделок королевы и выпадет в окно. Туда, где его тоже ждёт одна только женщина.

— Ты думаешь, я не могу найти тебя среди дыма? — прошептал Роларэн. — Думаешь, я не могу определить, кто ты из всех этих теней?

Он шагнул вперёд — и сжал руку из плоти и крови. Не ошибся. Не промахнулся. Вырвал из её пальцев свечу — и она воском стекла к его ногам. Словно вода. Словно ладони Рэна были такими горячими, что могли расплавить всё, что угодно.

Каена знала: они могли превратить в лаву её собственное каменное сердце. Но он не хотел. Он всегда отступал, когда она пыталась подойти ближе. Он всегда перерезал линию, когда она пыталась собрать её по кусочкам.

— Вон, — прошептал мужчина. — Вон из моих покоев, Ваше Величество. И, надеюсь, вы не ждёте, что завтра я буду вытаскивать покойника из ваших палат.

— У меня на это, — прошипела она, — есть моя новая придворная дама.

И, вырвав руку из его цепких пальцев, Каена гордо удалилась прочь.

Рэн дождался, пока за нею закроется дверь — и только тогда рухнул на колени. С его губ самовольно сорвался смех. Он думал — как раз пришло время рыдать, но сил на это не было. У него впереди и позади две бесконечные полувечности, и первую из них он предпочитал не вспоминать.

Королева оставила по себе тонкий шлейф аромата, этот дикий, полубезумный запах крови. Роларэн вдыхал его, будто бы тот яд; он открыл окно, но не помогало. Он чувствовал, как окутывает его чужая смерть. Чувствовал, как впивается пальцами в сердце и отчаянно пытается его вырвать.

Можно было и вправду выпрыгнуть в окно. Но он знал, что против Вечности не помогут травмы. А против Каены не поможет смерть.

Если бы он мог решиться…

Если бы он мог собрать лучшее из двух своих лик воедино — может быть, тогда… но пока что это казалось недоступным. Пока что он мог только выдыхать ночной воздух с привкусом крови на губах и чувствовать, как всё медленнее и медленнее бьётся уставшее, измученное сердце.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Ученики смотрели на него с тем же смешением злобы и предельной преданности. Мастеру было смешно; ещё несколько недель Громадина Тони многое отдал бы за то, чтобы узнать, какого цвета у его учителя кровь. А сейчас, закаляя собственное сердце его короткими, но меткими уроками, вдруг стал понимать, что здесь ему желали только добра. Возможно, добра странного, очень своеобразного и дикого, но — добра.

Мастер не мог похвалиться такими чувствами в собственной душе. Ему, на деле, было абсолютно всё равно, насколько успешным окажется путь его учеников. Но он знал, что боль и ненависть выкует из них воинов скорее, чем улыбки и сладкие речи. Даже быстрее, чем сделает это меч Миро. Предательство — та ещё наука, но сила, чужое влияние и мощь, сосредоточенная в одних руках, не могла заставить их остановиться. Она подталкивала, подстёгивала, заставляла действовать и двигаться вперёд. Именно потому Мастер был незаменим. Именно потому в тот миг, когда он переступил порог Академии, всё так изменилось — из холодных стен этого места пропала жалость, а вместе с нею остатки доброты, на которую ученики ещё были способны.

Они разбились на пары. По наитию. По привычке. Мастер никогда не разбивал своих на двойки, тройки, даже на десятки. Это было скучно. Все скопом, одновременно, без капли благородства.

— Почему вы стоите по двое? — спросил он без оттенка раздражения или осуждения в голосе, просто констатируя немного недовольно этот факт.

— Мы на практических занятиях всегда парами, Мастер, — отметил Громадина Тони.

— Почему Рэ один?

— Потому что господин Миро не подобрал ему пару. Нас нечётное количество, Мастер.

Мужчина хмыкнул. Сегодня он был без своей вечной мантии, в простой одежде — брюки, сапоги, рубаха… И шрамы. Слишком много, чтобы реально было отвести взгляд. Они тянулись ручейками невидимых вод по шее, пересекали прежде красивое лицо… Портили всё, что могли — но существовал ли бы Мастер без своей покрытой рубцами страшной маски? Был ли бы он тогда вообще? Вряд ли обыкновенные ученики могли дать ответ на этот вопрос.

— Что ж, сегодня вам не понадобятся ваши пары. Вам не придётся сражаться друг с другом и рубиться, будто последние дураки, на мечах. Запомните — какими б вы ни были сильными, на фоне эльфа все вы — просто дети. Дети, которых легко разбить, уничтожить, обмануть. Дети, которых не жаль, — он прищурился.

— Так почему же нас учат сражаться друг с другом? Заведомо обманывают? — с вызовом спросил Громадина Тони.

Остальные согласно загудели. Им нравилось побеждать друг друга и считаться подготовленными. В конце концов, Миро потому и ходил в настоящих любимчиках. Он их выбрал, он вручил им мечи в руки и позволил сражаться дальше. А Мастер… Мастер остановил свой выбор только на одном, и то, это до сих пор считалось нечестным ходом.

— Сегодня вы попытаетесь меня поймать, — сухо промолвил он. — Все вместе. Одновременно.

— Здесь? — уточнил один из учеников.

— В лесу вокруг Академии, — Мастер взмахнул рукой. Пахнуло серой, и в воздухе застыл громадный портал — широкий круг, светившийся зеленоватым. Магия казалась чужеродной, и многие попятились назад.

— На эльфийскую похоже, — отметил парень из толпы.

— А я для вас сегодня разве не эльф? — Мастер первым шагнул в портал. Ученики замялись — но зелёная воронка расширялась, сама затягивала в себя нерадивых. Кто-то дёрнулся к двери, собираясь убежать — но перед глазами уже маячили оттенки леса.

Мастер стоял совсем близко. Протяни руку — и коснёшься. Было уже совсем холодно, и его, наверное, ветром насквозь пронизывало, но мужчина не подавал виду. Будто бы и не чувствовал ни раздражения, ни холода, ровным счётом ничего. Он застыл, походя больше на птицу на картине — в полёте, а до ужаса статичная, — и улыбался, так ярко и солнечно, что даже его шрамы казались не такими заметными.

Он был эльфом — и вправду, соблазнительным, манящим и в тот же миг пугающим. Почти что полупрозрачным — они смотрели на своего преподавателя, а видели только осколки его собственной тени, разрывающейся на мелкие иголочки и листики, растворяющейся среди уже почти потерявших листву деревьев и вечнозелёных сосен да елей.

— Поймайте меня, — предложил он, склонив голову набок. — В этом лесу. Прикосновение — победа.

— Все вместе?! — возмутился Айрин, долговязый, но сильный ученик, на прошлых занятиях — отменная пара Громадине Тони. — Да ведь вы-то один.

— Скажете это эльфу, когда он уничтожит всех вас в лесу. Ему не надо будет долго стараться.

Мастер словно стал выше. Стройнее — он и до того был худощав, но теперь фигура словно заострилась. Может быть, всё от того, что он избавился от своего вечного балахона? Ученики не знали, но в его фигуре теперь почти что чувствовалась хрупкость. Прежде такой сильный, могучий мужчина сейчас был строен и тонок, будто полупрозрачен… И стоило ли его жалеть?

— Старт, — выдохнул коротко он — и сорвался с места, скрываясь за первым же рядом нескончаемых деревьев.

Ученики на мгновение замерли. Они, казалось, пытались дать преподавателю фору, на мгновение остановиться и позволить ускользнуть. Может быть, наивно полагали, что двадцать один против одного — это серьёзный перевес.

Но всего миг — и он затерялся где-то в лесу. И все рванулись вперёд, скопом, не задумываясь о том, что, может быть, не следовало действовать вот так нагло и рвано.

Громадина Тони свернул куда-то направо. Рэ — по наитию скорее, чем для того, чтобы бежать за чьей-то спиной. Его сокурсник только обернулся и издал недовольный рык, но ничего больше не сказал. Может быть, полагал, что сам поймает Мастера, сожмёт в стальных объятиях, смертельных для кого-то с тонкими костями. Он ещё смеялся, что эльфов сможет раздавить и превратить в мелкую крошку.

Белую и остроухую.

Мастер и вправду застыл между деревьями. Рэ остановился — скользнул в сторону, — а Тони помчался вперёд. Куда б он ни рванулся, всё равно окажется в его лапищах. И, казалось, стальные объятия уже почти сомкнулись — но Мастер ухватился руками за тонкую ветвь дерева и будто бы взлетел наверх.

Он не проронил ни слова, но Рэ слышал немой укор. Эльфы всегда близки к деревьям. Эльфа в лесу не поймать.

Мастер не был эльфом. Человек с горой шрамов. Но откуда тогда эта дикая гибкость, эта быстрота? Неужели просто иллюзия, которой так уверенно управляет откуда-то изнутри сам преподаватель?

Рэ не верил в это. Он слышал возмущённый рев Громадины, чувствовал кожей странную боль Мастера — каждый его шрам отпечатывался, отмечался на его собственных руках. Парню было не по себе — но он заставил себя не бежать. Ни вперёд, чтобы поймать преподавателя, ни назад, в Академию. Побегом было что первое, что второе.

— Чего встал? — недовольно спросил Громадина.

— Я ищу.

— На месте не ищут.

— Но ведь мы не просто воины. Мы ещё и маги, — возразил Рэ. Ему хотелось отойти в сторону и сосредоточиться на собственных мыслях, на том, как шумели отголоски магии в крови, а что получалось? Только странный громкий гул где-то за границами сознания. Словно лес пытался показать — он не знает Мастера, человека с горой шрамов. Он знает гибкого эльфа, способного перепрыгивать с ветки на ветку и мчаться со скоростью ветра. Вот только эльф для леса свой, а своих деревья не выдадут.

Рэ тоже помчался. Петляя, повторяя чужую траекторию. За спиной раздражённо зарычал Громадина Тони, но он не слушал. Разумеется, его бывший соперник не станет следовать по пятам только потому, что Рэ выбрал странный путь. Нет, он станет придумывать стратегии.

Невозможно поймать эльфа в лесу. Разве только Мастер не эльф — и не должен, собственно, носиться по этому участку, не должен ускользать от любой магии.

Рэ остановился. Он не мог найти человека. Он его не видел. Только тень с бесконечными неощутимыми шрамами, тень страшную, дышащую чужим ужасом и болью, которой не должно быть.

Тенью боли.

Он не получал все эти раны. Не его кожу изрезало осколками, не на его спине оставила свои яркие, страшные следы ненавистная плеть. Не он страдал, не он проклинал нанёсшего неисцелимые увечья. Но в какое-то мгновение Рэ был готов поклясться: и не Мастер тоже.

Боль наслаивалась. Он петлял между деревьями, миновал самые громадные, те, которые никогда не выбрал бы его преподаватель. Он скользил по промозгшей земле, чувствуя странный зов. И срывал маски, слой за слоем, одну за другой. Унижение, ужас, шрамы. Одни сменялись другими, и картины, карты, которыми были разрисованы руки, плечи, щёки…

Рэ застыл. Он должен найти не Мастерову душу — только его самого. Схватить за руку и вернуть обратно, а не попытаться добраться до спрятанного далеко-далеко чувства. До эмоций, которые уже вряд ли вообще реально вернуть.

Он обернулся вокруг своей оси — и протянул руку, хватая замерцавшую впереди пустоту. Ледяной осенний воздух сначала казался ему неосязаемым, а после постепенно, капля за каплей, нагревался, обращаясь теплом кожи.

Рэ замер. Он должен был убрать собственную ладонь, но так хотелось подтвердить эту слабую, сомнительную победу.

— Поймать эльфа в лесу, — не отступив, промолвил Мастер, — может только эльф.

— Вы ведь не эльф, — хрипловато отметил Рэ. — По крайней мере, не должны им быть.

— Именно, — кивнул он, стряхнув ученические пальцы со своей покрытой шрамами руки. — Что ж, — он усмехнулся. — Победа, — он прищурился, и, когда Рэ не проронил ни слова, добавил: — Ты больше не будешь без пары.

— Простите, что?

— Завтра, после ужина, — Мастер пожал плечами. — Нам пора.

Что-то было не так.

Рэ хотелось спросить, зачем Мастеру всё это сдалось, зачем ему такой нерадивый ученик, зачем — ученик вообще. Но он не осмелился. Что-то определённо смущало; он смотрел в глаза преподавателю и задавался вопросом, что именно. Мастер не отвечал — потому что, в первую очередь, не мог знать, не мог предполагать его глупого, бездумного беспокойства. Но… Что же?

— Зачем? — наконец-то переспросил Рэ. — Зачем я вам нужен?

Мастер не ответил. Только равнодушно пожал плечами, раскручивая вокруг себя водоворот заклинания.

Рэ содрогнулся.

Эльфа в лесу может поймать только эльф.

Сегодня я для вас — эльф.

Парень непроизвольно сжал ладонь в кулак, всё ещё вспоминая о тёплой, чуть сухой коже Мастера.

К горлу подкатила дурнота, когда он посмотрел на его руки — покрытые сотнями, даже, наверное, тысячами шрамов.

Наощупь кожа казалась такой гладкой, как и его собственная. Без единого изъяна.

Словно у эльфа.

Глава шестая

Год 117 правления Каены Первой

Люди, наверное, полагали, что быть придворной дамой — это ходить в прекрасных нарядах, улыбаться королю и королеве и купаться в злате. Шэрра сама думала так о старых временах. О том времени, когда ещё не было в их стране Каены. Когда Вечные стояли на страже угасающего постепенно общества и пытались даровать ему остатки счастья. Пусть умирать от старости эльфийскому народу грозило слишком скоро, но у них был шанс прожить отмеренный век счастливо.

До той поры, как вместе с Туманами, вместе с Тварями пришла она.

Теперь никто не ходил в красивых платьях, кроме Её Величества. И никто не хотел; но Шэрра с удовольствием бы променяла всё то, что ей дали, на спокойствие в родной деревушке. На привычную бедность.

Королева Каена не была жадной. Она позволила облачиться в привычно траурный, но такой красивый наряд, довольно осмотрела шелка, что обвивали тонкий стан девушки. Она поделилась своим одеянием, и Шэрра чувствовала запах крови, что витал теперь за нею облаком.

Но, впрочем, не в том беда, что Каена оставила на своей одежде чужую жизнь. Не в том даже, что приходилось омывать утром алтарь. Не в том, что каждое утро вот уж две недели она приходила в одно и то же время, чтобы зажечь в кромешной тьме свечу и полить кровью мёртвого руны, а потом смыть всё это водой с ароматом златого дерева.

Шэрра чувствовала, что всё это проникает в неё. Отравляет собственную сущность, выдирает сердце из груди и отчаянно пытается лишить остатка чувств. Чувств, которых в ней и так прежде было, наверное, не так и много. У слишком чувствительных не остаётся жизни. А она всё ещё дышала, пусть лишь благодаря Роларэну.

Каждое утро стража молча уносила зеленоглазого черноволосого мужчину из покоев Каены.

Каждое утро Шэрра провожала покойника взглядом и всматривалась в черты его лица, чтобы понять вновь, что это не Вечный. Выдохнуть, успокоиться и отправиться на поклон к королеве.

Каждое утро она чувствовала, как ещё на несколько часов отступает время её смерти. Как поддаётся натиску жизнелюбия.

Сегодня всё повторилось. Разве что глаза были карими, и волосы скорее шоколадного оттенка, но от того эльф не стал другим. Те же перерезанные запястья. Тот же след поцелуя на губах. Последнего, смертельного поцелуя.

Та же королева, что ждала её в покоях.

— Ваше Величество, — Шэрра опустилась в почтительном реверансе.

Королева встала. Сегодня она была не в чёрном; горничные уже успели принести новое прекрасное платье цвета Златых Деревьев по осени. Она сверкала этим медно-золотистым оттенком, такая тонкая, такая соблазнительная…

Атлас стекал по коже, будто бы вода. Глубокий вырез, длинный разрез на бедре — королева желала жертвы большей, чем кто-то один.

Не Вечного.

Да и на него вряд ли подействовало бы.

Она ждала силы и крови.

— О, Шэрра, — улыбнулась мягко Каена. — Рада, что ты никогда не опаздываешь. У моей предыдущей придворной дамы была такая плохая привычка… — она ступила к ней, мягко, будто бы льнула по полу. Эльфийка заставила держаться ровно, лишь немного покаянно склонив голову. Так хотела королева — кто она такая, чтобы ей перечить? — Всё как обычно. И зайдёшь ко мне вечером. Не сегодня, — она улыбнулась. — Завтра.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Каена ничего не ответила. Она прошла мимо, так тихо, будто бы та кошка. Рыча, проскользнула на мягких лапах Равенна. На её морде тоже виднелись следы крови, но Шэрра сделала вид, что не заметила. Сегодня у эльфа раны, наверное, были сильнее, иначе бы его не укрыли иллюзией. Сегодня им позавтракала ещё и Тварь Туманная.

Равенне предлагали каждого. Она, однако, никогда не ела никого, кто был похож на Роларэна. И Шэрра знала — предлагали ещё живых, когда Её Величество отпивала кровь с его запястья, а он ещё дышал и испуганно смотрел на огромную Тварь, пусть далеко не настолько опасную, как её кровавая хозяйка.

Лучше было умереть в руках женщины от раны кинжалом, чем погибнуть в зубах чудища. По крайней мере, первых могли похоронить достойно.

Крови было много. Шэрра, не беспокоясь о платье — всё равно кровь на нём была незаметна, — взяла в руки губку. И кувшины с водой уже стояли рядом — их приносили в опочивальню к королеве слуги.

Она говорила, что это должна делать придворная дама.

Почему?

Потому что не хочет, дабы эльфийскую кровь смел тронуть кто-то из тех, кому Её Величество ни капельки не доверяла.

Шэрра тяжело вздохнула. Она сжала в руках губку и провела ею первый раз по каменной поверхности алтаря. Засияли едва видимые руны. Она старалась не думать о том, что должна будет сделать после, не вспоминать, что после кровью нанесёт тонким слоем на магические знаки свежую ещё кровь.

Вода растекалась красными разводами. От дурного запаха можно было сойти с ума, но вскоре от него не останется и следа. Ровно до следующей ночи.

Шэрра видела, как из-под красной плёнки прорывается камень. Как свободно дышит алтарь, избавляемый от чуждой, надоевшей ему жертвы.

Стало на градус холоднее. Но девушка не содрогнулась — от одной мысли о том, что здесь на самом деле происходило, её буквально бросало в жар.

Она наконец-то сполоснула водой камень, а после шагнула к высокой чаше, подобной на бокал для великана. Особое вино, самое страшное на свете.

Кровь эльфов плохо сворачивалась. Это человеческая сгустками застывала практически сразу; Шэрра видела, как однажды здесь убили человека. Но у эльфов кровь была легче, нежнее, и аромат не так бил в нос. А ещё — она не застывала довольно долго. К тому же, королева Каена знала заклинания, что сохраняли её свежей — этой капли в море было достаточно для того, чтобы подарить рунам новый день насыщения.

Шэрра зажмурилась. Она знала, что не имеет права отказать королеве, потому что иначе станет следующей на этом столе. Или, может быть, в пыточных, или просто окажется на кострище… У неё нет Златого Дерева, ни у кого его нет, кроме Вечных, но, возможно, королева Каена сумеет придумать ещё более извращённое наказание.

Она способна.

В этом-то как раз Шэрра ни на миг не сомневалась.

Она задержала дыхание, пытаясь успокоить собственное дикое сердцебиение, после взяла наконец-то в руки кисть, тонкую, мягкую и нежную, макнула её в кровь и вырисовала первую руну по нанесённому на камень контуру.

Магические символы, один за другим, загорались, принимая жертву. Они вспыхивали всё ярче и ярче, пока Шэрра заканчивала узор, и крови оставалось на самом дне. Она доводила последний вихрь буквы, когда наконец-то не осталось ни единого следа в чаше. Её Величество умела рассчитать, оставить ровно столько, сколько понадобится для этого громадного стола с надписями.

И ей всегда нравилось, что у Шэрры получалось сделать всё ровно, не увеличив, не уменьшив необходимое количество крови на символах. Она проверяла, светится ли стол, каждый раз. Каждый раз оставалась довольна результатом.

Шэрра знала, что если б не сиял хотя бы один завиток, она не пережила бы этот день. Не дотянула бы даже до вечера. Тогда Каена взяла бы её кровь для того, чтобы завершить ритуал.

А если хоть капля проливалась, то зачем было оставлять всё остальное?

Девушка отступила. Она замкнула круг короткой ритуальной фразой, а после, оставив чашу на месте — она не должна была её трогать или хотя бы пробовать помыть, — выскользнула из покоев Её Величества. Здесь дышать было легче, но кровь всё равно преследовала Шэрру по пятам. Она не могла спать от этого ненавистного запаха. Он вплетался в каштановые пряди волос, он проникал под кожу и хранился там до той поры, пока не наступали времена для пробуждения. Запах крови бился вместе с её сердцем с невообразимой скоростью, и его волны с каждым разом казались всё отвратительнее и отвратительнее.

Она знала, что Королева Каена убила не одного, даже не десятерых эльфов. Но представить было страшно все эти сто семнадцать лет…

Каждый день вот уж который год королева приводила в свои покои эльфа. Она давала им шанс отказаться, она, наверное, и не принуждала бы их. Это было неинтересно.

Который раз она даровала им одну ночь. Ночь, которая закончится одинаково. Каждый раз она выпивала из следующего эльфа его кровь, впитывала силу, и пусть та терялась наполовину, даже больше, всё равно слишком уж много чужой магии и не принадлежащего ей бессмертия получила Её Величество.

Слишком уж много, как для эльфийки, что должна была прожить не больше ста лет, превратиться в кошмарную старуху и хрипеть перед смертью прощальные слова.

Но нет.

Она казалась такой молодой. Такой красивой. Такой бесконечно страшной, пугающей, кошмарной и… Идеальной.

Не существовало эльфа, что отказал бы ей.

Все они так самонадеянно верили в то, что однажды она одумается. Что этой ночи, короткой, одной всего лишь будет достаточно, чтобы королева изменилась. Чтобы посмотрела на очередного эльфа и подумала, что вот он — тот самый, кого она столько лет искала. Тот самый, о котором мечтала. Кто-то думал, что для этого достаточно хорош в постели, кто-то — что довольно добр, кто-то — что красив слишком, чтобы даже Королева Каена смогла это проигнорировать. И ни один не был Им. Не был мужчиной, которого ждала Её Величество.

Шэрра подозревала, что она давно нашла его сама. Просто не открывала свой маленький секрет бесчисленным ротозеям, которых использовала, выжимала равно так же, как выжимали её они. И вдыхала их жизни, втягивала в себя остатки силы, чтобы царствовать ещё день, месяц, год… С каждым разом её вечность становилась всё дольше и дольше, и с каждым разом от одной мысли о ней становилось отвратительно.

Но Шэрра отлично знала, что никто королеву не остановит. Даже если безостановочно думать об этом, даже если потратить все остатки собственной жизни на пустые мечтания. Она сначала надеялась, что сбежит, а теперь, каждый день глядя на бесконечную столицу, скрытую за Туманами, осознавала — пустые надежды.

Она просто набирала себе на плечи всё больше и больше грехов перед смертью. И, равно как и Шэрра, это понимали все. Понимали, но не были в силах что-либо изменить. Не были в силах бросить королеве вызов.

Ведь они не Вечные. Вечным следовало объединиться и убить её, а что делали они?

Мужчины! Да, Вечные были и среди женщин, но как-то быстрее выродились. А мужчины… что они? Они тоже мечтали оказаться в постели у королевы, они думали, что это поможет. Они отдавали ей столько своей силы, сколько она могла в себя впитать, и некоторые, думалось Шэрре, делали это добровольно.

…Днём, когда Туманы не были такими густыми, дышалось в разы легче. Шэрра наконец-то смогла избавиться от кровавого шлейфа, ей казалось, что она вновь выбила, отвоевала себе несколько часов свободы от королевы — пока уверенный и ровный шаг девушки не перервал дикий крик.

Она рванулась на звук против собственной воли. Равнодушия было слишком много для того, чтобы отреагировали и другие. Шэрра слышала, как презрительно фыркнули где-то в стороне, и ей не хотелось думать о том, кто это был.

Дверь поддалась с первой попытки. Эльфийка, ещё одна придворная дама, стояла на коленях, сжимая кинжал, которым ударила себя в сердце. На губах её застыла улыбка, радостная и счастливая — и Шэрра не понимала, почему она закричала и как успела улыбнуться. Видела только, что кровь стекала по телу.

Тошнота подкатила к горлу, но раньше её испугало бы увиденное куда больше. Сейчас вместе с медным ароматом подступило и привычное желание действовать. Она давно уже смирилась с чужими смертями. Она давно перестала их бояться.

Шэрра отступила на шаг назад. Это не её дело. Не её — всматриваться в улыбку, застывшую на губах у очередной королевской пленницы, которую величали придворной дамой.

"Она не сможет отобрать мою кровь".

Вот что означала эта улыбка.

Вот что хотела донести несчастная до всего мира и в первую очередь — до себя самой. Она не продалась. Она сумела уцелеть. В войне с королевой Каеной победило самоубийство.

Шэрра знала, что другая давно уже рванулась бы к кинжалу и ударила бы себя им в грудь. Им не запрещалось носить оружие. Никто всё равно не посмел бы тронуть Её Величество. Так почему бы не носить с собою средство определённой самозащиты? Почему бы не оказаться чуточку свободнее? Не сбежать из кровавого холода дворца?

Но нет. В столице все теряли желание жить. А она — хотела дальше. Она могла погибнуть на плахе в любое мгновение. Она могла показать магию королеве и не пережить тот момент. Могла просто попасть в немилость.

Вот только очень уж сильно хотелось, чтобы это случилось чуточку позже. Не сию секунду, не в тот миг, когда она ещё не подготовилась к собственной смерти. Нет — пока хотелось дышать, Шэрра продолжала это делать.

Она вышла из комнаты. Не закрыла за собою дверь — всё смотрела на труп молодой эльфийки. Она теперь казалась такой бледной на фоне алых пятен крови, что с губ даже сорвался короткий смешок. И эта радостная улыбка.

Послышался за спиной стук каблуков. Шэрра не содрогнулась — всё с той же покорностью в жестах, всё с тем же спрятавшимся в душе пламенем повернулась к королеве и вновь опустилась в глубоком реверансе, зная, как той было приятно впитывать её подчинение. Впитывать вместе с ним и силу, которая была в Шэрре, силу, за которую её полагалось казнить.

Она и так уже должна Рэну целую жизнь. Можно ли задолжать ещё больше?

— Что случилось? — сухо спросила Каена. — Есть повод задержаться в замке?

— Самоубийство, Ваше Величество.

Королева заглянула в дверь. Усмехнулась, узрев светловолосую эльфийку, а после и тяжело вздохнула.

— Я предложила и ей прийти завтра, — промолвила она. — Однако. Тебя нет там рядом.

— Я привыкла в точности выполнять приказы, Ваше Величество, — выдохнула Шэрра. Рэн бы дополнил — даже умирать тогда, когда прикажет королева. Но она не была последним Вечным, не была столь дерзка с королевой. Может быть, только от того, что всё ещё хотела жить. А может, у неё даже в безопасности не хватило бы духу перечить Каене. Шэрра не хотела проверять. Если б она оказалась в безопасности, то первым делом покинула бы этот дворец. Столицу. Вообще Златой Лес. Тем более в преддверии Златой Охоты.

Неделя? Две?

Сколько до неё осталось?

— Удивительно, — протянула Каена. — Удивительно, как всё это глупо, как всё это просто… Завтра приходить не нужно. Третьего дня.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Каена усмехнулась.

— Иди, — кивнула она. — Можешь наведаться на кладбище и посмотреть, есть ли там свободные места. Завтра мне доложишь. А эту надобно унести. Скажи страже. Она теперь уже бесполезна.

Шэрра кивнула. Хотелось тоже выдать короткую улыбку на губах, но она не смогла. Не заставила себя это сделать. Эльфийка продала свою жизнь даром — в конце концов, Каена не пила кровь женщин. Наверное, потому была столь жестока. Наверное, потому в ней не было ни капли материнской доброты.

Шэрра больше не задавала себе этот вопрос. Она поспешила уйти, как только её отпустили; куда угодно, даже в тишину кладбища, лишь бы сбежать — вот оно, дар королевы Каены. То, за что другие не дали бы и гроша, она преподносила как невообразимую ценность. Лишний день жизни эльфа, что никогда не грешил. Не попадался ей на глаза. Не вызывал даже недовольства в ярких зелёных глазах.

Никто не хотел пополнить черёд смертей, что легли на сердце королевы. Никто не хотел стать частью её шествия по бессмертию. Трудно представлять — вот, Каена колдует годами твоей жизни, вот она живёт на те дни, которые ты так любил и так ценил. А ты смотришь с того света, с небес, но у эльфов нет там ничего.

Вечность слишком длинна, чтобы позволять человеческим религиям прорываться в их жизнь. Эльфы веруют, что превращаются в прах рядом со своими Златыми Деревьями, когда наконец-то обрывается нить их бесконечного существования.

Так решили Вечные.

Потому что после бессмертия им нужен отдых.

А что делать, если в мир пришёл всего на семьдесят лет, а королева Каена отобрала большую их часть? Что делать, если находишься в положении хуже обыкновенного человека? Их хотя бы не поедают Твари.

Верно.

Брезгуют.

…Шэрре нравилось вдыхать воздух столицы, когда Туманы поднимались выше. Там, где она прежде жила, облака были не такими густыми, потому никто не ценил свободу дыхания, но здесь её понял бы каждый. Каждый из тех, кто смотрел в спину и шипел злые знаки соболезнования. Ей становилось просто смешно — они даже не могли определиться, плохо это или хорошо, служить самой королеве Каене. С одной стороны, до ужаса страшно, с другой — зато можно спокойно продолжать существовать, не борясь за выживание. До того момента, разумеется, как королева будет недовольна. Но понимали ли они на самом деле, что происходило там, за стенами дворца? Понимали, какие чары сконцентрировала в своих руках ненавистная правительница?

И почему не могли просто свергнуть её? Неужели на магию Каены не хватило бы силы у всего мира? Но где этот весь мир взять? Слабые, слабые мужчины, каждый из которых мечтал оказаться тем самым, единственным. Нельзя прерывать королевскую династию, к тому же, кто тогда ими будет править?

А Королева Каена никогда не произведёт на свет наследника. У неё было достаточно случайных связей, чтобы это стало фактом.

Королева Каена — пуста. И сердце, и чрево её.

…Удивительно — но лучше всего было на кладбище. Здесь туман не цеплялся клочками за крыши строений, не хватался за далёкое прошлое измученных эльфов. Ему просто не за что было держаться, и никто не протягивал руку, чтобы ухватить его покрепче и вернуть обратно, на родину. Тут было так легко дышать, что Шэрра была готова захлебнуться невообразимо чистым воздухом. Даже лучше, чем в её деревне.

И только потом она поняла — потому что здесь росли Златые Деревья. Много. Удивительно, на территории всей столицы она не встречала ни одного, а тут, казалось, они монолитами защищали от туманов всех покойных Вечных.

На этом кладбище Каена хоронила всех, кого убила. Оно разрасталось, прорывалось на поля, где прежде эльфы сажали что-то, где росла пшеница, где колосились чужие труды и чужое счастье. Теперь ничего не осталось. Да и способно ли что-то пробиться сквозь монолит земли, когда ни капли дождя не может выбраться из бесконечной бури Тумана?

Нет.

Не способно.

Но Златые Деревья защищали только Вечных. Королей и простолюдинов, что собрались здесь, под сенью одной и той же смерти, и не могли вернуться обратно. Соберись они, может, и убили бы Каену, не позволили бы ей одурманить умы каждого в Златом Лесу, но было уже слишком поздно.

Рэн стоял у крайней могилы. Над нею ещё раскинуло свои громадные ветви Златое Дерево, такое большое и древнее, что Шэрре показалось, будто она никогда такое не видела.

Девушка замерла. Ей следовало пройти дальше, но она не в силах была не остановиться. Вечный притягивал. Она понимала, почему так мечтала добиться его взаимности Каена. Может быть, он единственным оказался, кого она и вправду любила? Кровавая королева, кровавый вечный — почему бы и нет?

И вправду.

Почему нет?

— Рэн, — коротко поприветствовала она его, останавливаясь совсем рядом. Он обернулся, заступая спиною могильную плиту, на которой не было ничего, кроме нескольких эльфийских рун. Имя. Шэрра и не посмотрела на него; она не могла отвести взгляда от его пылающих травой глаз. У Каены были такие же, только мертвее. У Рэна — ещё не до конца погасли, в нём плескалось где-то далеко-далеко желание жить.

— Шэрра, — улыбнулся он ей в ответ, расправив плечи. Маска грусти была прикрыта маскою приятной встречи, и ни разу, подумалось эльфийке, он даже не попытался оставаться настоящим. Ему незачем. Она понимала, что с такой королевой, как Каена, быстро отвыкают от искренности, она и сама о ней постепенно забывала, но ведь можно было, наверное, попытаться притвориться… Только вот он этого не хотел.

Шэрра его в подобном порыве отлично понимала.

Она мягко склонила голову набок, словно пыталась понять, что происходит. Мужчина рассмеялся, хрипловато и дерзко, а после посторонился, открывая что-то, являя пред её ясные очи, и она почувствовала, как по спине прошёл холодок.

— Что это? — прошептала она.

— Это могила моей супруги, — ответил Роларэн.

Но девушка не могла отвести взгляд от рун, обозначавших имя. Шэрра. Её собственное, такое странное, дикое и острое, что можно было уколоться и никогда больше не вылечить оставшуюся царапину. Или это была бы довольно глубокая рана? Трудно предполагать. Шэрра старалась не задумываться.

Она несмело шагнула вперёд и протянула руку. Рэн не стал останавливать, дождался, пока девушка опустится на колени, пачкая великолепное платье, а после даже отступил на несколько шагов назад. Оставлял её наедине с могилой, что не принадлежала ей, но могла.

Шэрра.

Эльфийка не могла отвести взгляд от пылающей надписи. Не могла отвернуться в сторону, не могла ни прищуриться, ни закрыть глаза. Эти красиво выведенные руны притягивали её к себе, и казалось, что стоит только коснуться — и она что-то познает.

- Она…

— Она похоронена, — начал Рэн, оборвав вопрос, — под моим деревом. Роларэниэль. Лежит здесь уже много лет, наверное, скоро истлеют даже тонкие эльфийские кости. Или, может быть, я преувеличиваю. Она может быть под этой каменной плитой в первозданном виде — я ведь не видел, как её хоронили. Каена могла расщедриться на заклинание, сохранившее молодость Шэрры столько лет спустя.

Он умолк на несколько мгновений, но нарушить эту тишину эльфийка не имела права. Она чувствовала — это искрами скользило по коже, — что мужчина ещё не закончил собственный расказ. Вот-вот он вновь примется шептать эту дивную сказку о самом страшном, что однажды случилось в её жизни.

— Я воевал. В очередной раз, — улыбка на его губах была горькой. — Признаться, когда вернулся — даже почти не удивился, увидев её здесь. Её убила Каена. Она не пила её кровь — она никогда не пьёт кровь женщин, потому что та слишком слаба. Она убила её не от жажды власти, даже не от того, — Рэн закрыл глаза, что она её ненавидела. Она не убирала соперницу. Она делала мне одолжение. Она дарила мне её смерть. Смотрела, как вытекает, капелька за капелькой, из Шэрры жизнь, наслаждалась тем, как угасало что-то в её глазах, вдыхала аромат крови. Она не наслаждалась её смертью, по правде, до такой степени сильно, она — просто смотрела, ждала, что когда это закончится, она получит, что хочет.

— Не получила.

— Нет.

— Ты любил её?

— Шэрру? Нет. Каену? — Рэн усмехнулся. — Безумно. Но нельзя сказать, чтобы эта любовь могла вместить в себе плотские утехи. Ничего из этого. Просто… Это нельзя даже назвать чувствами. В них слишком много боли и ненависти, в них слишком много осталось теперь лишнего, того, что она сама туда привнесла. Я никогда не любил — и не буду любить, — её как женщину. Того, что во мне есть, было для неё слишком много. Или слишком мало. Моя жена, — Роларэн говорил совсем тихо, — когда я только-только вёл её под Златыми Деревьями под венец, казалась мне самой большой драгоценностью на свете. Но она сама всё это разбила. Она сама показала, сколько в ней ненависти. Сколько боли. Сколько жути. Как же она мечтала о том, чтобы наша дочь либо была нормальной, либо хотя бы мёртвой. Она не могла убить её самостоятельно. Тогда изолировала её от материнской любви, оставив только осколки отцовских приходов.

— Зачем ты рассказываешь мне об этом? — Шэрра обернулась к нему. — Меня зовут так же, как её. Мы похожи?

- Да, — кивнул Роларэн. — И нет. Разве это важно? Может быть, будь ты на её месте, всё сложилось бы иначе. Моя бедная больная дочь бродит по этим коридорам. Её призрак. Она говорит со мной. Она касается моего плеча. Она пытается мне улыбнуться. И она при этом всё равно остаётся мёртвой.

Было ли это формой безумия? А может, он действительно заточил покойницу в призрак, не отпуская её?

— А дочь убила тоже Каена?

— Да, — без сомнений ответил Роларэн. — Да, она убивала её день за днём, выпивала по капельке, по глоточку. Она не пила её кровь. Она делилась её кровью. Она налила её в мой бокал и предложила сделать глоток и поклясться в вечной верности. Но нет. Её кровь — яд, а я — Вечный. Моя кровь — тоже яд. Сколько б Каена ни пыталась её получить.

Шэрра зажмурилась. Трудно было понять, о чём он говорил, и она, казалось, ничего уже не понимала. Не понимала, что совсем близко застыла та самая опасность.

— Если б она подождала ещё несколько месяцев, — прошептал Рэн, — если б она тогда не оставила мне одну только могилу после супруги, может быть… — он запнулся. — Может быть! Я стараюсь не загадывать наперёд, не представлять себе, что случилось бы тогда. Она бы сломила меня иначе.

— Каена?

Он не ответил. Только вновь зажмурился и словно даже на несколько секунд забыл о том, как это — дышать. А когда вновь поднял взгляд на Шэрру, то был до ужаса безмятежным, спокойным, словно никогда не сталкивался ни с каким злом в собственной долгой и кошмарной жизни. Он смотрел сквозь неё, и взгляд этот физически невозможно было ощутить. Казалось, она превратилась в прозрачную тень.

Роларэн видел прошлое. Видел его в потерянных карих глазах. В чужой зелени, такой яркой, такой уставшей, словно летняя трава, измученная солнцем.

Шэрре казалось, что она чувствует чужую ненависть. Не Рэна — он не мог просто пронзать её таким кошмарным, таким болезненным взглядом. Она вдыхала этот аромат, распространявшийся по воздуху, вдыхала бесконечный аромат крови и понятия не имела, откуда он мог взяться. Ведь здесь, в конце концов, не было трупов — не было трупов достаточно свежих. И все они покоились в своих могилах.

Рэн повернулся к каменной плите. Вновь его взгляд сосредоточился на надписи. И тогда Шэрра заставила себя посмотреть на громадное Златое Дерево, что высилось над могилой — и поняла, что было не так.

С него не сыпались Златые Листья. Не обжигали короткими ударами мёртвой надежды кожу. Не оставляли огненные маленькие следы на пальцах, на тех обнажённых участках, которые не прятало тонкое платье.

Все вокруг деревья облетали. Они ещё сдерживали кое-как Туманы, но всё равно были скорее следом прошлого величия. А Роларэниэль сверкал чужой болью, силой своих могучих ветвей и громадных листьев.

Роларэниэль оставался единственным живым деревом во всём этом громадном Златом Лесу.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Зачем он мог понадобиться Мастеру? Причин могло быть много, но хоть бы одна из них сводилась к чему-то хорошему! К тому же, пальцы всё ещё в пустоте чувствовали гладкую кожу без единого шрама.

Это неправильно. И если… Если все эти гадкие шутки от Громадины Тони и прочих — правда, то… нельзя. И даже не только по моральным устоям, не потому, что Рэ было гадко об этом думать. Существовала причина глубже, дикая, страшная тайна, которую он вряд ли посмел бы кому-то открыть. И в первую очередь — Мастеру.

Но ужин закончился, сокурсники ушли, не тыча пальцами в спину только потому, что за порядком наблюдал вездесущий Фирхан, а Рэ, опустив голову, побрёл в сторону тренировочного зала.

Быть может, Мастер заболел? Его не было сегодня за ужином… а рядом так отвратительно смеялись "готовится", что хотелось растерзать собственными руками. Но для этого надо было иметь силу и умение, а Рэ не мог похвастаться ни первым, ни вторым.

…В зале было тихо. Свечение исходило откуда-то изнутри, хотя ни свечи, ни лампы парень не заметил. Только тонкую Мастерову палицу, прислонённую к стене, да бесконечные ряды оружия.

О палице ходили слухи — но Рэ сейчас старался их игнорировать. О собственной судьбе и о том, что ему, однако, предстояло, думать было легче, отбросив в сторону все предположения и мысли остальных. По крайней мере, так не возникало этой дикой безысходности и желания убежать. Он пришёл в Академию за защитой — и научиться чему-то самому. Если его и здесь не смогут научить, если и здесь, на противоположной стороне мира от эльфийского королевства, таилось зло, то куда же бежать? Где он тогда сможет найти свой временный приют?

Рэ подошёл к оружию ближе. Простое дерево, но теперь, вблизи, ему казалось, что оно буквально истекает капельками сока. Он протянул было руку, пытаясь прикоснуться, но что-то останавливало — невидимая стена в сознании.

— Я бы не советовал этого делать, — промолвил Мастер. Рэ обернулся — мужчина стоял всего в метре от него, привычно спокойный, но сбросивший брезгливую равнодушную маску. Не то чтобы от него веяло теплом, а от изменений в облике стало хотя бы немного спокойнее… Но всё же.

— Почему? — спросил Рэ. Отступать было некуда, в конце концов, за спиной — палица, впереди — Мастер.

— Яд, — пожал плечами мужчина.

— Потому вы всё время в перчатках?

— Потому я снимаю их каждый раз, когда беру эту палицу в руки, — улыбнулся вполне искренне Мастер. Он отступил в сторону, словно осознав, что парень так и не отойдёт от оружия, а после, чего хуже, ещё и коснётся его хотя бы кончиком пальца. — Яд смертелен, я б не советовал рисковать.

— Я не буду, — пообещал Рэ, словно от его ответа в самом деле что-то зависело. — Вам важно, чтобы я выжил?

— Почему бы и нет? Я не хочу становиться врагом ещё и в глазах Фирхана, хватит мне любимой группы Миро, — пожал плечами мужчина. — Разве это важно?

— А зачем вы позвали меня сюда? Или это тоже не имеет значения?

— А имеет?

Мастер смотрел на него таким спокойным, таким равнодушным взглядом, что сердце на мгновение остановилось. Наощупь — ни единого шрама. Но глазами-то он видит, не слепой!

Эльфа в лесу может поймать только эльф.

Но Рэ молчал о своих подозрениях. Молчал, пока ничего не предъявили ему самому.

— Старшие говорили о каком-то крайне неприятном событии, случившемся четыре года назад, — парень знал, что не покраснел. Не мог, хотя, наверное, очень хотелось. Но правда есть правда, и от неё не спрятаться, как бы далеко он ни сбегал.

— Четыре года назад меня здесь не было, — покачал головой Мастер. — Но у тебя, однако, нет пары в бою. Ты сражаешься с преподавателем?

Рэ покачал головой. Для Миро он был слишком слаб, а парами обычно сражались именно на его занятиях. Что сказать Мастеру? Что тот явился учить парня, у которого нет ни единого шанса, ни дня практики, более того, что его даже не планируют допускать до обучения? Для Миро он совершенно чужой, существо, не имеющее права находиться в Академии. Почти что эльф. Остроухий.

От одной мысли об этом становилось дурно, а тошнота волной подкатывала к горлу. Подумать только — эльф. Он? Нет. Никто не имеет права так о нём думать.

— Я стою в стороне, — наконец-то признался Рэ. — Просто наблюдаю за тем, как бьются остальные, иногда тренируюсь на статичных моделях…

— Ты был достаточно талантлив, я помню отбор.

Парень промолчал. Он не знал, что мог ответить своему учителю — что они неправильно о нём думали? Или что он ничего не делал для того, чтобы оставаться на уровне? А может, следовало жаловаться, что ему просто не давали шанса развиваться? Но ведь всё это было просто глупым нытьём, таким противным, таким гадким, что Рэ не мог заставить себя до этого опуститься. Он хотел сражаться, мечтал показать Мастеру, что и вправду достоин, даже если сейчас все думают иначе.

— Так вышло, — наконец-то промолвил он. — Я не в силах влиять на всё.

— Надо же, — скривился Мастер. — А мне кажется, что ты шёл по зову в лесу. И поймал меня за руку не только потому, что в этот миг надеялся сжать в пальцах какую-то мошку. Не стоит лениться, парень, — улыбка, застывшая ещё одним шрамом на его лице, казалась мёртвой и злой. — Если ты сам не выстроишь собственную судьбу и не подаришь себе спасение, никто за тебя этого не сделает.

— Я защищаюсь, — прошептал Рэ.

— А надо нападать, — Мастер шагнул к ряду мечей и шпаг. — Миро учит вас, что это — центр защиты. Умеешь ли ты колдовать?

— Немного.

— Насколько — немного?

— Боевая магия — не мой конёк, — вздохнул наконец-то парень. — Я больше… Ну, как сказать — моя магия, она…

— Мирная? Обманчивая? Способная окрутить вокруг пальца, но ни на минуту не защищающая в бою? Ты глуп, мальчик, — Мастер протянул руку, касаясь эфесов шпаг. — Что может металл? Ты думаешь, если не ударишь огненным потоком, если умеешь скорее менять сущность лиц и предметов, то тебе неподвластны боевые чары?

Мужчина дотянулся до метательного кинжала, а после, не глядя, швырнул его в Рэ.

Парень невольно вскинул руку — и железо лужей растеклось у него под ногами, зашипело, заискрилось. Мастер только равнодушно пожал плечами, щёлкнул пальцами — и кинжал воссоздался из хлопьев пепла и капель раскалённого металла.

— Ты можешь растворить человека. Ты можешь превратить шпагу в обыкновенные листья. Ты слышишь деревья. Что может быть лучше в борьбе с эльфами?

— Какое мне дело до того, что я могу отыскать эльфа в лесу?

— Ты чувствуешь, где он. Значит — ты можешь от него убежать, — пожал плечами Мастер. — Клинок не поможет, если ты сам — не остроухий.

— Вам ведь помог.

— Мне? — Мастер фыркнул. — Мне помог не клинок. Но, раз уж ты желаешь учиться, а Миро решил, что это тебе не понадобится… — он повернулся к оружию и выбрал среднего размера меч, — бери то, на чём ты будешь сражаться. Может быть, когда-нибудь ты совершенно случайно отрубишь голову своему драгоценному преподавателю боевых искусств, я хотя бы порадуюсь.

— Вы никогда не были столь разговорчивы.

— Никогда прежде не общался со своими.

— А я для вас — свой? — удивился Рэ. Он дотянулся до клинка, что был ближе всего, взвесил его в руке и коротко кивнул, подтверждая, что это оружие ему подойдёт. Мастер в ответ ничего не сказал, он только сделал первый уверенный, быстрый выпад, и оставалось только защищаться, отступая по кругу, или нападать.

Только отбивая удар, парень понял, что, в отличие от Миро, что учил их драться на двуручниках, Мастер столь массивное оружие проигнорировал.

Разве что не понял — почему.

До той поры, пока не полыхнула магия.

Глава седьмая

Год 117 правления Каены Первой

Придворные дамы явились в назначенный день. Каена вдохнула тонкий аромат, сопровождавший их повсюду. Аромат их жизни. Удивительно, как остальные легко отказывались от него. Особенно в человеческом мире — они окутывали себя шлейфом духов, чтобы прикрыть вонь нечистот…

Но у эльфов не было такого. Они всё же выше человечества, у них другая кровь, у них не растут эти отвратительные бороды, и запах жизни они не прячут.

Не прятали.

Пока она не оказалась на троне.

Сегодня, впрочем, придворным дамам не подарить ей несколько мгновений в бесконечность. Каена брезговала женской силой, ей казалось, что от неё она сможет стать слабее. Сможет слишком уж много думать о том, о чём не должна. В женщинах не было принципов, равно как и в мужчинах, зато в них была гибкость настоящей кошки. Лучшей, чем Равенна, лучшей, чем те человеческие пушистые существа.

Коты — единственное хорошее, что вообще есть у людей. Но даже ради них Каена не была готова выйти за границы Златого Леса.

Сейчас, вероятно, уже и не смогла бы.

Она оторвала взгляд от книги, на страницы которой смотрела вот уж несколько часов, и недовольно фыркнула. Траурные цвета. Сегодня она открывает портал для Златой Охоты, сегодня она передаёт сигнал их границе, чтобы та в назначенный день и час открылась и пропустила одного эльфа, если такой найдётся.

Однажды Рэн уже умудрился пройти вторым. Но у него больше не удастся этот трюк, даже если очень захочется. Сколько тогда погибло сильных Охотников под влиянием его волшебства, чтобы выпустить Высшего на свободу? Он протаранил их силой насквозь границу, он переступил её так уверенно и так легко…

Он сможет. Он умеет делать это тайно и тихо. Но не во время Охоты. Не сейчас. Каена много раз отпускала его, и ещё чаще он уходил сам, но на сей раз ничего не получится. Она твёрдо решила — не отпустит. Не позволит переступить ту черту, через которую ему до такой степени сильно хотелось бы нынче перебраться.

Она тяжело вздохнула воздух и улыбнулась своей пустоте. А после посмотрела на девушек, почувствовала, как сильно бились их сердца. Когда-то давно она была чем-то похожим, только магия в ней всё-таки теплилась.

Их было двое. Она помнила Шэрру только потому, что это было имя покойной жены Роларэна. Вторая оставалась незнакомой.

Безымянной.

В её перечне имён было много и женских тоже. Только они все умирали иначе. Мужчины, в которых она пыталась увидеть тень Рэна, все как один, выстраивались в отдельный список. Она скользила по нему взглядом тогда, когда пыталась испытать некоторое удовлетворение, вдохнуть запах их крови, вытащить его из воспоминаний.

Конечно, ещё были Вечные. Они отдавали всё сами, отдавали по кусочкам, а дальше она впивалась в них и не отпускала, пока не отбирала всё до самой последней капли. Они говорили — возьми половину, нет, даже большую часть.

Они не против, они готовы поделиться, только пусть она позволит им подступить на несколько шажочков ближе и прикоснуться к её руке, сжать её тонкие пальцы, поцеловать в нежные мягкие губы.

Вот только они не знали о главном. Не знали, что жадности в Каене достаточно много, чтобы ничего не осталось. Она достаточно легко сыпала деньгами, сыпала златом родного Леса, чтобы беречь магию. Да, она легко многим отдавала средства, но с такой же лёгкостью отбирала у них в расплату жизни.

За всё всегда надо вносить что-то своё. И если она ставит условия, то отберёт больше, чем должна. В конце концов, на то она и королева.

Короли у людей тоже подобным образом поступали. Просто у них всё было скучнее — налоги, сборы… Она не опускалась до такой низости. Она выпивала у эльфийского государства жизнь — и сама царствовала до той поры, пока не останется в её царстве лишь один только мужчина.

И ещё она. Она, вечная королева вечного Златого Леса.

Девушки зажгли свечи. Траурные наряды подчёркивали белизну их кожи, подчёркивали холод, что царил во всём дворце, и Каена наслаждалась тем, что она одна была в белом. Она одна могла позволить себе впитывать эту невероятную силу чужого недоступного счастья. Они все умирали только потому, что были к ней раньше такими злыми.

Папочка… Папочка её не обижал. Она вспоминала об отце, вспоминала о его мягкой улыбке. Он первый дал ей свою кровь. Он не ждал, что она что-то оставит. Он проливал свою жизнь на алтарь, лишь бы его дочь смогла дышать, смогла прожить ещё несколько дней. Лишь бы она наконец-то полной грудью вдохнула…

Лишь бы!

И она не отбирала всё до последней капли. Она его любила. Любила сильно, любила без памяти. Она делилась с ним тем, что у неё было, даже если оказалось слишком мало. Она надеялась, что он никогда не предаст её и никогда не оставит.

Отец был единственным, кто в неё верил.

И он сейчас не мог чувствовать полноценное счастье. Ему что-то мешало. И тогда она тоже чувствовала себя несчастной. Если её отцу было так плохо — зачем она сама должна была продолжать жить? Какова цель всего этого, если он не сможет отыскать своё место в этой жуткой и гадкой жизни? Больно ведь.

Больно и страшно.

Каена расправила плечи. Она чувствовала, как темнеет белая ткань её облегающего платья, чувствовала, как пятна крови растекаются по подолу. Это всё её грехи; так открывается Златая Охота. Ещё одно Златое Дерево умирает — они отдают честь прошлому и Вечным, которых потеряли. Достойным Вечным.

Ни один достойный Вечный не разделил бы с нею ложе.

Значит, достойным оказался только один.

Она мысленно улыбнулась Роларэну. Он казался таким… Таким настоящим. Таким праведником среди всего этого грешного кодла. Таким грешником на фоне её страшных убийств. Даже она не натворила столько зла, сколько он. Не остановить чудище, подумать только… Она легко перекладывала собственные деяния на его плечи, и он всё ещё не согнулся под невообразимой тяжестью, которой так охотно делилась Каена.

Он словно ничего не почувствовал.

Женщина встала. Взмахнула руками, будто бы крыльями, и свечи зажглись по углам комнаты. Мрачный свет окутал помещение без окон — без дверей. Дамы только опустились на колени по велению её жеста. Так надо. Так они молятся, чтобы граница действовала верно и никого не выпустила на свободу, за исключением победителя.

Одно только — Златая Охота не допускает победителей.

Каена медленно двинулась по комнате. Одна за другой, угасали свечи.

Комната мрачнела. Холод и боль собирались в центре, выбираясь из каждого угла, окутывали цепями её руки и её ноги и пытались задержать. Она чувствовала, как вспыхивает пламенем подол платья, как алые капли невидимой крови гасят его.

Она бормотала заклинание. Эльфийки стояли на коленях и молились — молились по тому тексту, который она вручила, самолично дала им в руки и приказала выучить наизусть, чтобы не ошибиться ни в едином слове.

Свеча за свечой.

Душа за душой.

Златая Охота на этот раз будет успешной. Не так, как тогда, когда мальчишка посмел покинуть территорию Златого Леса. Больше не будет ошибки.

Больше не будет шанса выйти не одному, а двоим.

Каена бормотала слова всё быстрее и быстрее. Она рукою касалась пламени и втягивала его в себя, и голос звучал громче и громче. Она не срывалась на крик, она только пела дивную песню, слова которой никто не знал, кроме неё самой.

На фоне её голоса прорывались тихие шепотки. Молитва дымом растекалась от девушек. Вырывались колечка тёмного смога с уст эльфиек.

Каена замерла за их спиной. Она положила руки на плечи, заканчивая песню. Последняя свеча горела прямо перед ними — и королева не сводила с неё взгляда. Песнь шла всё выше и выше — и на последнем слове огонь, трепыхнувшись в бесплотной попытке выжить, угас. Только и вспыхнул в последний раз, чтобы превратиться в жалкий огарок.

Воск растёкся лужей по полу. Обжигал колени эльфиек, обжигал босые стопы Каены. Она наслаждалась болью собственного маленького жертвоприношения.

Её ладони легли на плечи одной из дам.

Она провела пальцами по тонкой коже. Представила её белизну. Представила, как кровь течёт по её телу. Послала один только пробный импульс, и алая жидкость вспенилась под её руками.

Участился пульс.

Кровь грохотала в голове. Каене казалось, что она слышит этот мерный стук, слышит, как смерть подходит совсем близко. У смерти нет тела, у смерти нет ничего, что могло бы её раскрыть. И шаги её не звонки. Шаги её совсем тихи.

Она — смерть.

Пальцы нежно пробежались по горлу. Сжали тонкую, словно тростинка шею. Острым и длинным ногтем Каена провела по щеке девушки, поймала капельку крови и слизнула её с пальца.

Какая гадость.

Пальцы сдавили плечи сильнее.

Легли на горло.

Сжали.

Она чувствовала тихий хрип. Чувствовала сопротивление и биение тела в собственных руках. То извивалось, пыталось вырваться на свободу. Вторая всё ещё бормотала молитву, пусть песни и не было, и Каена впитывала чужую жизнь и вливала её в границу.

Только кого-то одного. Только кого-то, кто будет среди жертв.

Эта Златая Охота будет успешной. Много жертв впитает в себя Лес. Они загубят ещё несколько деревьев. И только праведность спасёт на пути к Границе — и только праведность поможет её переступить. А разве есть в Златом Лесу хотя бы один праведный эльф? Охотники сильны.

Каена рассмеялась. Шея сломалась под силой её тонких и нежных пальцев, как раньше легко поддавалась кинжалу кожа. Она отступила на шаг, чувствуя, как на коже всё ещё пульсирует чужая жизнь, как тепло эльфийки перетекает в её собственное тело.

Крови ей не понадобилось. Она и так чувствовала, как дух эльфийки бьётся, вырывается из её тела, а после ещё одним кирпичиком становится в громадной Границе. Ещё одним защитным камнем, тем самым фортом, который не позволит Рэну вновь уйти без её ведома.

Все эльфы должна уведомлять свою госпожу о том, что планируют уйти. У него теперь не будет никаких привилегий.

Каена раскинула руки — и свет зажегся. Вспыхнул по одному только щелчку всюду, где только мог. Загорелись свечи, и пламя рванулось к потолку. Всё загорелось. Она чувствовала, как полыхает невидимым огнём край её платья, как мелкие пепелинки взмывают в воздух.

У её ног лежала эльфийка. Каштановые волосы, карие, наверное, глаза.

Она повернула голову набок.

— Что ж, — прошептала она, перешагивая через покойницу и подходя к Шэрре. — Ты меньше сбивалась. Ритуал не позволил мне убить тебя. Ритуал указал мне на ту, что менее достойна жить. Но обычно, знаешь, умирают обе.

Каена положила руки и на её плечи — но это было так просто… Рэн привёл её. Рэн рассказывал ей то, что нико, кроме него самого и Каены, не должен был знать. Он шептал эти глупые слова, выдыхал их в воздух, а ещё — так звали его жену.

Но Шэрра не сорвалась. Она знала, что должна читать молитву до самого конца. Каена ждала, пока она прервётся, но плетение слов обвивало её защитной пеленой. Не остановиться. Не умолкнуть вместе с королевой.

До конца ритуала.

Но ритуал ещё не окончился.

— Умница, — прошептала Каена. — Моя дорогая… Ритуал долг, очень долог, — она рассмеялась ещё громче, но смех утонул в каменных стенах. — Не стоит совершать глупостей. Не стоит останавливаться.

Погасла вновь свеча.

— Когда не останется ни одной, — сообщила Каена, — ты сможешь умолкнуть. Когда все они истекут воском, ты наконец-то будешь свободна. Но не от своего тела.

Она попыталась сжать девичье горло, но тут же ослабила хватку. Это было неинтересно. Нарушать собственные правила? Каена не для этого их создавала. Она не ждала, что внезапно умолкнет и заставит эту девочку прерваться.

Ей хотелось, чтобы она сбилась. Но свечи уже догорали, а жертва была принесена. Граница не ждала никого — и она плавила тёплый воск и превращала его в лёд, чтобы вода скорее прорвалась сквозь щели в камнях.

— О, — прошептала Каена. — Я должна даровать тебе что-то. Твой голос не срывается, ты не пытаешься остановиться и отдышаться. Ты так ровно читаешь эту молитву, что даже я, может быть, уже давно сорвалась бы. Это столь прекрасно, что я не могу описать никакими словами… но ведь я должна. Я должна сообщить тебе своё решение.

Молитва. Молитва? Молитва.

Каена сама придумала эти слова. Сама придумала этот ритуал. Сама лишила его крови и заставила Границу принимать другую жертву, не ту, которую хотелось бы испить самой королеве. Вторая жизнь уже билась у неё на пальцах, но слишком скучно вот так взять и выпить её до дна.

— Я знаю, что больше всего на свете каждая эльфийка, каждый эльф Златого Леса мечтает о вечности. Она когда-то была у нас, но сейчас, увы, её отобрали. Нельзя ответить, кто именно это сделал — ведь для этого мне бы пришлось признаться, что я знаю… а это, моя дорогая, не так. Мне лишь хочется делать вид, что знаю.

Каена умолкла на миг. Златая Охота… Она любила это словосочетание, она баловала его, ласкала кончиком языка, прежде чем вытолкнуть на свободу.

— И ты тоже хочешь переступить черту. Ты знаешь, что в человеческом мире ты сможешь обрести свободу. Ты сможешь наконец-то получить собственное бессмертие. Там ты воспользуешься чарами — если они у тебя есть, — и изменишь свой лик. Есть ли у тебя чары?

Молитва. Она не прервалась. Не поддалась. Не посмела пошевелиться, чтобы отрицать.

— Ты не молчишь. Молчание — знак согласия, но ты слишком занята, чтобы кивнуть или отрицательно покачать головой, — нежно прошептала Каена. — Я понимаю. Всё будет куда проще, — королева царапнула её плечи, дёрнула ткань, обнажая кожу и сжимая сильнее. Оставляя отметины, на память о ритуале.

Чтобы утром она не посмела открыть глаза и сделать вид, что всё забыла.

— А ещё ты знаешь, что есть только один шанс оказаться за Границей. Это получить моё личное разрешение. Но я не склонна отпускать такую хорошую придворную даму. Они все себя убивают, рыдают, нарушают мой завет. А ты не хочешь этого делать. Ты столь послушна… Поэтому я бы вечно держала тебя в плену, но появился шанс. Шанс сыграть с судьбой в игру.

Молитва.

— Я знала, что ты согласишься, поэтому не стала спрашивать у тебя твоё согласие. Я знала, как всё это закончится, — голос Каены звучал зловеще. Осталось всего четыре свечи, и она знала, что должна договорить до того, как закончится ритуал. — Ты знаешь, что есть ещё один шанс. Стать одной из Златой Охоты. Стать той, кому завяжут глаза и руки, кто пройдёт по пути из углей с гордо расправленными плечами или с низко опущенной головой. И шагнуть в Златой Лес, гонимая охотой, гонимая болью и страхом за плечами… Вот что ты должна сделать, чтобы наконец-то получить свою свободу.

Шэрра принялась петь молитву громче. Она уже переходила на почти что истеричные нотки, но осталось всего три свечи, и Каена знала, что сегодня не задушит её. Не зарежет. Не отберёт её жизнь.

— Именно потому ты станешь в один ряд с другими жертвами. С другими избранными, которым я дарую свободу. Тебе за спиной завяжут руки, тебе закроют глаза. Это сделает тот, кто будет твоим Охотником. А потом ты побежишь, и он рванётся следом за тобою.

Каена рассмеялась.

Две свечи.

Она уже успевала, разумеется. Она знала, что осталось сказать совсем немного. Совсем чуть-чуть. Она знала, что девушка не посмеет её прервать, что нет ни единого разумного человека, который оборвал бы Её Величество Каену. Человека? Нет. Эльфа.

Людей тут попросту не бывает.

— И тогда, когда ты победишь, ты получишь шанс. Ты первой ударишься о Границу, и она тебя выпустит. Она даст тебе выбраться в человеческий мир. Ты сможешь вдохнуть полной грудью воздух, в котором нет и никогда не будет Туманов. Ты наконец-то сможешь свободно ходить по ночам, потому что человек эльфийке не соперник, а Тварей Туманных там нет. Все они, даже Равенна, останутся тут. За границей. А ты будешь там.

Одна свеча.

— И я уже выбрала тебе Охотника. Наверное, так тебе будет легче — знать, что у тебя двойная честь? Он давно уже не принимал участия в Златой Охоте, но я выбрала лучшего из лучших.

Огонь почти погас.

— Роларэна.

Пламя и молитва утихли одновременно. Молчание и мрак сплелись в безумном танце, и Каена горько рассмеялась, чувствуя, как тонкая струйка крови стекает по прокушенной каким-то образом губе. Она слизнула солоноватую капельку и сжала плечи девушки сильнее.

Но не добралась до горла.

Её ждала Охота.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Сегодня вечером обещали первый снег. Рэ ждал его почти с нетерпением — ему всё казалось, что как только снежинки посыплются с неба, станет светлей. Хмурая осень, за которой он наблюдал из окна практически каждый вечер, давно уже вымучила, выпила всё, что только могла — почему не мечтать теперь о свете и о далёком, таком нереальном счастье? Почему..

Или, может быть, реальность могла подарить ему больше, чем дурные грёзы?

— Подвинься, — прогундел где-то в стороне Громадина Тони. — Тут Мастера нет, нечего раскладываться на половину лавки. Или для тебя это привычно?

— Я могу уступить тебе место на один вечер, — отрезал Рэ. — Хочешь?

Тони сделал вид, что не расслышал грубого ответа. Он рассмеялся чужой и совершенно несмешной шутке, но на Рэ то и дело бросал раздражённый, но при этом ещё и настороженный взгляд. Словно пытался выведать, что на душе у сокурсника.

— Мастер ни с кем никогда лично не занимался, — промолвил один из старшекурсников, Хажэф. Слова Громадины Тони он игнорировал с таким же поразительным спокойствием, как это сделал бы сам преподаватель, но сейчас в замечании чувствовался лёгкий оттенок беспокойства. — Поэтому ты должен понимать, что обрекаешь себя на дурные подозрения.

— Дурные подозрения — это последствия попыток думать у неумных людей, — резко ответил Рэ. — И если кто-то смеет предположить подобное о Мастере, то, наверное, следовало бы высказать ему сие лично в лицо.

— Возможно, — не стал спорить Хажэф. — И я не стану одобрять чужого хамства, Тони. Но в тот же момент, Рэ, если бы ты разъяснил ситуацию, всем нам стало бы легче. Каковы причины?

— Непарное количество, — пожал плечами парень. — Разве может быть другая более разумная причина, чем непарное количество учащихся в группе?

Вопросов больше не было.

Слухи давно уже ему надоели. Но Мастеру, казалось, было всё равно, а значит, и Рэ оставался практически бессильным в этом маленьком сражении. Без поддержки преподавателя, без его настояния он ничего не мог сделать, даже если бы и очень захотел. А всё потому, что сам был бы виноват, и некому заступиться, некому встать на стражу молодого, да шибко глупого ученика Академии.

Но парень в последнее время и не думал о тех, кто его окружал. Не так уж это было и важно — что они говорили и как смотрели, как дышали в его сторону. Важным оставалось единственное — он чувствовал несостыковки вокруг себя. Он сам таковой был; неизвестной на поле глупых чисел. Может быть, если бы говорил правду и только правду, то и ответы пришли бы легче. По крайней мере, их точно стало бы проще получать.

Рэ мотнул головой. Соскочил с подоконника — уже окончательно стемнело, снега всё ещё не было, но его ждали.

Громадина Тони попытался его окликнуть, одёрнуть, даже опустил свою громадную руку на плечо, но он не обратил никакого внимания на него, ускользнул, почувствовав спиной, что было не так.

Их магии учил не только Мастер — но получалось исключительно у него. Рэ был уверен — не предложи мужчина тогда ему занятия, он так ничему бы и не научился. А сейчас — и вовсе погиб бы на очередном испытании.

Сражаться в парах. Тренироваться в парах.

Показывать, что ты умеешь, лично. Без тренировок, без попыток, без шансов исправиться.

Каждый, кто переступает порог Академии, соглашается умереть. Во время обучения или после него, от руки преподавателя или от коварного нападения эльфа. Эльфы… Хоть бы кто кроме Мастера о них говорил!

— И тебе самому не противно? — не удержался Тони, останавливаясь уже в длинном каменном коридоре. Рэ тоже замер — ему показалось, что по всему телу прошёлся разряд, болезненный, словно его ударило молнией. Но громы не прорываются сквозь метель, а метель уже совсем-совсем близко.

— И что должно быть мне противно? — повернувшись, спросил он. — То, что обо мне болтают? Так я ведь знаю, что это неправда, а если остальным неохота в это верить, то их проблемы — не мои. Или, может быть, то, что у меня есть шанс узнать что-то без Миро?

— О тебе болтают ерунду в коридорах, — отметил Тони. — Но по вечерам, когда тебя нет, шепчут совсем другое. Узкие плечи, острые уши. Всё это стоит, однако, на одной линии, понимаешь?

- Понимаю, — кивнул Рэ. — Но ничем не могу помешать злоязычничать. Или, может быть, вырвать мне язык из их глоток?

— Ты-то сможешь?

Рэ не ответил. Только резко повёл плечами и вновь зашагал по коридору. Но Тони не отставал, и его похожие на грохот, на землетрясение шаги приближались и приближались. Подумать только, Громадину Тони волнуют не пустые, бестолковые слухи, основанные на сплошной выдумке. Нет, Громадина Тони желает услышать правду о чём-то другом, о настоящем вопросе.

Ещё несколько месяцев назад, может быть, в голосе Рэ было бы иронии немного меньше. Или вовсе не встречалось. А сейчас он словно тренировался на Тони — отбивать моральные удары. Как учил Мастер — на всех наплевать, пусть хоть умрут, хоть превратятся в прах. Но важно одно — быть цельным. И, наметив цель, провести тонкую, едва заметную линию к ней и идти. Ступать уверенными, быстрыми шагами, а не размениваться на всякую ерунду и…

И. Вот это "и" останавливало Рэ. С каждым днём он всё больше и больше чувствовал себя настоящим.

Тем, от чего бежал.

Мастер напоминал о прошлом. Мастер выдёргивал руками безо всякой осторожности из его сознания воспоминания и терзал их на кусочки, а потом швырял под ногу. Рэ подсовывал ему сталь вместо бумаги — Мастер ни разу не поранил руки. Он подталкивал к нему фальшивые, выдуманные нити, а Мастер, будь он проклят, каждый раз видел больше, чем упоминал.

Но он не был тем, кто сразу побежит выдавать ученика Академии. Плевал на мнение Фирхана, каким бы авторитетным оно ни казалось остальным, отталкивал от себя каждого. Рэ знал, что он слишком близок. Но верил в то, что сомнения будут иными.

Вот только вот она, беда. Сомнения были правильными. Даже Громадина Тони задавался единоправильным вопросом, тем самым, от которого отойти хотелось до ужаса. Он спрашивал — кто таков ученик и его учитель?

— Рэ! — позвал он в последний раз.

— Что?

Громадина Тони всегда его ненавидел. Рэ об этом отлично знал, отрицать — не пытался. Он считал эту ненависть к себе правильной, но не потому, что сам был таким плохим, отнюдь. Он просто принимал любое отношение к себе как данность, будь она приятной или не очень.

Но сейчас во взгляде сокурсника было что-то другое. И Рэ показалось, словно даже он пытается забраться глубже.

На коже — ни следа от шрамов.

Рэ содрогнулся. Что-то было не так в самом Мастере — он никак не мог забыть то странное прикосновение чужой такой тёплой, такой мягкой, без единого дурного следа коже… Он не мог избавиться от ощущения, что его обманывают.

— Они говорят тебе это не потому, что так думают, а потому, что ты можешь наконец-то сорваться и рассказать о том, что происходит на самом деле, — выпалил Тони. — И Миро обещал, что ты не преодолеешь рубеж его экзамена. Даже в первом полугодии.

— Миро не знает о занятиях.

— Не знает, — кивнул Громадина. — И ему никто не скажет.

— Ведь вы его любите. Почему бы не сказать?

— Подлость — удел эльфов, — ответил Тони.

Хотелось рассмеяться ему в лицо. Рэ-то отлично знал, что это не так. Подлость — исключительно человеческое качество.

Самое яркое, самое противное.

Самое распространённое.

Глава восьмая

Год 117 правления Каены Первой

Он смотрел на манускрипт до того равнодушным взглядом, словно ничего не замечал больше вокруг себя. Не слышал тихого вскрика за стеной — приглашения со стороны Каены на Охоту было достаточно для того, чтобы он забыл обо всём остальном. Обо всех её злодеяниях.

Рэн скользнул взглядом по имени жертвы, что ему выбрала Её Величество, и осклабился. Разумеется. Это было в её стиле — остановиться на той, которую, может быть, он убил бы до того символично…

Охотники на Златой Охоте — точно то же, что и жертвы. Только шанцы выжить у них больше.

В охоте участвуют с двух сторон. Что те, что те. Но жертв всегда выбирают довольно слабых. Их и так лишают возможности ориентироваться в лесу, лишают шанса выжить. Им дают фору в какие-то полчаса, а потом спускают Охотников-волкодавов.

Если твоя жертва умерла в лесу, значит, ты победил. Если твоя жертва выжила и пересекла границу…

Такого давно уже не бывало. С той самой поры, как он вторым миновал Границу. Может быть, она в этот день и блокируется страшнее всего…

Рэн знал, что он, как Вечный, мог переступать её, когда пожелает. Но не во время Охоты. Охотники получают Пятна. Охотники получают тонкие яркие полосы на руках, чёрно-белые, и могут рваться вперёд, но не пройдут ни за что через Границу. Их просто не пропустит. Стоит только подойти слишком близко, как их окутает невидимыми цепями, а после Граница втянет их в себя и превратит в частички себя самой.

Она запирала его в своём государстве — полосы уже начинали проявляться. Она лишала его свободы. Последнего Вечного посадила на крючок, чтобы никогда в своей жизни больше не отпустить. Ей было так приятно, наверное, чувствовать его бессилие и пустоту, что колотилась в груди. Пустоту, у которой больше никогда не будет места и права на свободу.

Рэн рассмеялся. Она издевалась. Она хотела, чтобы он убил Шэрру и вместе с нею всё, что только связывало его с прошлым. Чтобы он уничтожил, расколотил на мелкие кусочки и развеял, как пепел, по ветру собственную надежду.

Он встал. Конечно, Шэрра прежде была ему не нужна — сегодня Каена показала, что это не имело значения. Ей хватало одного доброго дела, чтобы ополчиться на весь мир. Она обрекла девочку на смерть ради того, чтобы Златая Охота в этом году была весёлой.

Она обрекла его на муки только ради того, чтобы самой получить немного счастья. Может быть, эта радость будет какой-то другой?

Мужчина встал. Вскрик за стеною повторился, но он вышел из своей комнаты, не прислушиваясь к тому, что происходило в королевских палатах. Ступил уверенно по коридорам, не останавливаясь ни на одно мгновение, дошёл наконец-то до покоев Её Величества. Он не стучал — в этом не было надобности. На пороге зарычала Равенна — она толкнула дверь лапой, вырываясь на свободу, и посмотрела на него так укоризненно.

Её зубы ещё не были в крови. Вероятно, Равенна просто не успела вкусить эльфийскую плоть, хотя та была ей нужна.

— Пустишь? — зная, что Равенна прекрасно его понимала, прошептал Рэн. — Пусти. Ты ведь знаешь, что я всё равно войду. Я не хочу причинять тебе боль, родная.

Он опустился на колени, погладил её по мягкой, шелковистой шерсти. Равенна устроилась рядом и положила морду ему на колени. Ластилась так откровенно, что Рэн даже позволил себе мягко ей улыбнуться. Он почти любил Равенну — или даже без почти. Не как любят животное люди. Он ни за что не причинил бы ей вреда — он, в конце концов, видел в ней человечного больше, чем в любом из эльфов, что жили в этом дворце, что один день, что большую часть собственной жизни.

Он наклонился и поцеловал Равенну в макушку. Та замурчала и перевернулась на спину, подставляя живот, и он запустил пальцы в густую шерсть, чувствуя могучие вибрации, что пронзали кошачье тело. Нет, на самом деле она была не кошкой, а истинным чудовищем, но это ничего не меняло. Он пытался доставить ей хотя бы маленькую радость, потому что Равенна осталась последней, кто держал его положительную сторону в узде. Если хоть одна из граней Вечного, разумеется, имела право носить звание положительной.

— Отойдёшь, Равенна? — шёпотом попросил он её, утыкаясь носом в мягкую шерсть. Равенна послушно заурчала.

Тварь Туманная! Когда он выходил воевать против них, то думал, что это будет что-то кошмарное и жуткое. Но, оказалось, всё жуткое таилось здесь, в столице. И до того, как её окончательно окутали туманы.

Равенна не хотела, чтобы он её отпускал. А ещё она была голодна — прикусила легонько зубами руку, показывая, что хочет есть. Она никогда не причиняла ему боль, просто не умела говорить, а должна была хоть как-то проявить собственное желание. Но Рэн только послушно кивнул и улыбнулся ей в очередной раз.

— Если ты меня пропустишь, пока она ещё не успела надрезать его запястье, ты сможешь съесть его. Всего. И ничего не отдашь хозяйке, — сообщил он Твари. — Хочешь?

Равенна зарычала.

— Он опять на меня похож? Да ведь теперь ты будешь уверена в том, что это не я! В конце концов, — Рэн усмехнулся, — я буду стоять рядом. Ты сможешь поворачивать свою умную головку и видеть, что поедаешь обыкновенную подделку. А я — стою, живой и здоровый. Ты не должна голодать только от того, что она выбрала кого-то похожего. Не надо любить меня настолько, чтобы любовь перепрыгивала даже на все мои подделки.

Согласное мурчание его устроило. Мужчина улыбнулся и встал — хотя на душе было невообразимо гадко, останавливаться он не собирался.

Вновь погладил Равенну по голове. Та будто бы всё ещё переживала, что вынуждена будет сжимать зубы на ком-то на него похожем, но прикосновения, осторожные и ласковые, отбрасывали в стороны все её сомнения и заставляли верить в лучшее. Он не мог позволить Равенне голодать, особенно если за этим всем ещё стояла собственная месть.

Наконец-то мужчина толкнул дверь, переступая порог покоев королевы Каены, и застыл. Равенна посмотрела на него совсем-совсем несмело, словно переспрашивая в очередной раз, но узрела короткий кивок от мужчины и, громко зарычав, рванулась вперёд.

Королева равнодушно посмотрела на эльфа, на которого набросилась Тварь Туманная — и, подхватив с пола тонкую полупрозрачную ткань, набросила её на плечи. Тонкий силуэт просвечивался сквозь шелка, и она шагнула вперёд, навстречу Роларэну, привычно примеряя на губы нежную, ласковую улыбку.

Мужчина словно не отреагировал — казалось, он и не заметил её равнодушно-сладкого взгляда, давно уже ставшего чем-то классическим. Каена была соблазнительной, нет сомнений, особенно когда на губах её ещё не появились свежие капельки крови, но он привык игнорировать это, равно как и каждое её слово. Игнорировать всё, кроме дурного духа очередной связи, основанной на чужой самовлюблённости и пошлости.

— Ваше Величество, — протянул он. — Вы, должно быть, забыли. Я не участвую в Златой Охоте.

— Участвуешь, — покачала головой она. Казалось, от хорошего настроения, светившегося несколько минут назад в каждом её жесте, ничего не осталось, одна только затаённая злоба в быстрых, чётких движениях. Но мужчина на это никогда не реагировал — ему думалось, что нет уже ничего нового, что придумала бы Каена. Нет ничего, чем всё же эта женщина могла бы его удивить. Может быть.

Роларэн расправил плечи. Мгновение назад — даже когда говорил с Равенной, убеждая её в том, что ничего не будет, — он ещё оставался тем прошлым, боящимся королеву подданным; сейчас, всматриваясь в зелёные глаза Каены, стоял, расправив плечи, уверенный в том, что она не сможет ничего ему сделать. Даже не так — уверенный в том, что не захочет.

И что-то среднее между этими двумя образами, что-то, проснувшееся в нём, казалось, только сейчас, шептало совсем-совсем тихо, что если он пожелает, то сможет её остановить. Надо только достаточно сильно этого захотеть. А Рэн не был уверен, что у него на это станет силы.

Не магии. Ненависти.

Вот чего не хватало.

— Если ты пришёл просить меня о том, чтобы я сняла тебя с этих соревнований, или, может быть, её…

Каена умолкла. Казалось, она позволила эту паузу, брешь между словами заполнить хрупающим звуком со стороны — Равенна определённо радовалась представленному ей блюду и не собиралась отступать от него, пока мясо на костях не закончится, а сами косточки она не перегрызёт в прах. Но Роларэн не был впечатлительным; сколько раз Твари Туманные бросались на Вечных и поедали тех у него за спиной, не оставляя ни единого шанса на выживание!

Сейчас время повернулось вспять, и мужчина не был намерен возвращать его на круги своя. И интересовала его нынче только Каена.

— Ты не победишь, — усмехнулся Рэн.

— Теперь, — пожала плечами Каена, — ты не сможешь самовольно пересечь границу.

Мужчина молчал некоторе время. Теперь думалось даже, что и приходить сюда было глупо, разве что накормить довольную нынче Равенну. Каена смотрела ему в глаза, не отрываясь — словно пыталась перерезать горло одним только взглядом. Но она не могла взять в руки кинжал и повторить действия собственных мыслей — просто не способна была на это решиться. И на губах Рэна появилась странная, несвойственная ему улыбка.

Он протянул руку, касаясь скулы королевы, поднял её голову — был гораздо выше, — пальцами, придерживая за подбородок. Она не дёрнулась. Не проронила ни единого приказа.

— Я смогу, Каена, — промолвил он. — Всё, что я пожелаю.

— Нет, — ответила хриплым, севшим голосом королева. — Ты не сможешь. И если ты намереваешься спасти девчонку, то знай, у тебя этого не выйдет.

— Разумеется, — кивнул он. — Но я не верю в вашу искренность, Ваше Величество.

Он отпустил её, и Каена содрогнулась, словно от удара плетью. Она хотела воскликнуть, отдать какой-то приказ, но не была в силах это сделать.

Равенна спрыгнула с алтаря. Не осталось больше и следа от трупа, и последние капельки крови она успела слизнуть с каменной поверхности.

Руны утром будут неактивны. Этой ночью Каена больше никого не пригласит.

— Ваше Величество, — промолвил он, — приятного сна.

— Если нарушишь завет — пожалеешь.

— Однажды я уже нарушил, — ответил Роларэн. — И пожалел об этом не один раз. Но Златая Охота не возбраняет победу.

— Только в счёт казни Охотника.

— Я надеюсь на это, Ваше Величество. Мне и вправду давно уже пора покончить со своей вечностью. Не полагаете ли вы, что это может быть причиной посягательства на трон?

Каена не ответила. Личность королевы священна. И всех, кто приближен к королеве, всех, в котором течёт святая кровь новой династии. Всех, кто занимает рядом с нею место — на парном королевском троне, давно сожжённом. Король мёртв, да, но кто мешает ей найти нового?

И у Роларэна давно было власти куда больше, чем ему хотелось бы это признавать.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Прямой удар. В бок — слева. И резкий обманный выпад в лучшем классическом стиле. Нападение. Защита. Атака, острая, словно лезвие меча. Полуоборот, взмах — чтобы отсечь голову. Добивает, вонзая в тело противника клинок — так, чтобы пробило насквозь.

Тогда он открывает глаза.

Противника в луже крови нет. Это правила боя — кто не умрёт в Академии, тот умрёт за её стенами. Бой до смерти; он ищет труп или того, за кем позовут Мастера, дабы попытался вернуть к жизни то, что осталось от тела, но ничего нет. Его партнёр по бою стоит в метре — он ровно дышит, кажется, даже не ступал ни шагу.

Единения с мечом всё ещё нет. Тяжёлый двуручник тянет к земле, и даже у самого великого силача однажды заноют руки.

Прямой удар. На поражение — потом наискосяк, чтобы перерубить прямо по невидимой генеральской перевязи, которой не должно быть ни на чьём плече в Академии — и нет. Они тут всё без званий, есть те, кто опытнее, есть те, кто не тренировался вообще.

Он чувствует, как должна хлестать чужая кровь. Теперь он знает, где стоит его противник.

Чужая шпага — против меча, подумать только, какая глупость! — взмывает в ударе, прорезает насыщенный болью и ненавистью воздух и оставляет резкую, остроконечную "М" на груди.

Конечно, этот зигзаг только походит на "М". Куда больше он схож с неизвестной эльфийской руной, и противник отступает на шаг, вновь опуская собственное оружие. Шпага не прячется в ножны, её лезвие орошено кровью. Шпага словно живая.

Он нападает. Тяжёлый двуручник начинает тянуть к земле. Короткий, быстрый укол, удар по запястью, и оружие уже невозможно удержать в руках. Он в последний раз делает выпад, от которого не уйти живому человеку, но противник отклоняется, выворачивается, изгибается, будто не человек, а змея.

И переходит к следующей жертве.

Их — много. И сначала они выбирают оружие и по очереди подходят к нему. Он не измучен. Он не устал, словно этот бой начался только мгновение назад. Лёгкая шпага то и дело прячется в ножны, да и дышит он подозрительно ровно. Можно даже подумать, что он не способен проиграть и вовсе, что это не человек дерётся, а иллюзия.

Следующий противник хватает кинжалы. Они для него привычны, они для него знакомы с самого детства. Он пытается напасть, ударить в плечо, поразить цель — сердце, — но не может. Шпага обращается в серебристое пятно перед глазами; пляска с кинжалами заканчивается полётом, раненный отступает, зажимая ладонями рану.

Благородство теряется. Они, как рассказывают на занятиях, окружают противника со всех сторон и пытаются напасть одновременно. Мужчина оказывается в кольце, руки у него — всего лишь две, но он не дерётся. На губах застывает издевательская улыбка, оценивающий взгляд скользит по каждому из них, а после — всё вновь приходит в движение.

Он отбивает удары быстро и метко. Выбивает оружие, бьёт не насмерть, но по рукам. Противники дерутся до первой смерти, он — до первой крови, не гнушаясь подходить сзади. Он слишком гибок и, кажется, способен вывернуться от любого удара — когда столкновение кажется неизбежным, в последнее мгновение, под неистовый противничий рык, под вскрик, подобный больше чёрноперой птице, чем человеку, уходит в сторону.

Чужие мечи сходятся на равных условиях. Руки застывают — смертельный удар своего для своих. Он выскальзывает из кольца, не давая им успеть понять, что противника больше нет, и оставляет наедине с собственным тихим, таинственным сражением. Он оставляет их умирать.

Когда они понимают, что врага больше нет, круг замыкается кровью. Свои убивают своих. Иллюзия прыгает по каждому из присутствующих, он — не смеётся, не развлекается, он просто выполняет методично свою работу.

Последний держится дольше всего. Противник не устал, противник вложил достаточно силы в его обучение; он так же гибок, его оружие — тоже легко, не выпадает из рук при первом же ударе. Он защищает свои руки — не так умело, но всё же. Он умеет уходить от удара, а самое главное — первые несколько минут он и вправду выдерживает бешенный смертельный танец.

В какое-то мгновение им всем почти кажется, что он победил. Противник увлечён, противник тратит своё время на линию защиты, позволяя подойти им всем со стороны, противник открывает спину — но когда в неё наконец-то летит кинжал, уходит в сторону, подставляя тонкому лезвию своего врага.

Тот не сдаётся. Силы уходят быстрее, но он вынослив; он так же гибок, как и тот, что убил — убил бы, — целые два десятка. Умереть в стенах Академии или здесь — какое это имеет значение?

Ученик бессилен. Он сознаёт это, но не теряет быстроты — и в тот миг, когда он понимает, что враг ему не под силу, что ему не остановить чужую мощь, вместо того, чтобы сбавить темп, вкладывает всю свою скорость, всю гибкость в последний выпад.

На груди противника виднеется тонкий разрез на рубашке, несколько капель крови орошают алебастрово-белую кожу — а после порез затягивается и превращается в длинный, но почти незаметный вертикальный шрам. У парня — сильное ранение на плече, но шпагу он не отбрасывает в сторону, а, выдохнув, опускает в ножны.

Рука недавнего врага ложится на рану, тонкие серебристые искринки — не эльфийская, та златая, а неизвестная магия быстро затягивает порез, оставляя в напоминание о том, что он здесь был, только лёгкий зуд в плече.

Мастер выпрямляется.

Эльфа ранить может только эльф.

— Встать! — голос его громогласен, ни капли жалости в нём нет. Можно подумать, что дать Мастеру всю Академию — и он убьёт каждого, и Фирхана в том числе. А потом тратить целительские способности на это не будет — пусть лежат все в крови, если они не умеют учиться. Если позволяют себе забывать его главные уроки.

— Но, Мастер…

Он хмыкнул. Имя в устах лучших фехтовальщиков Миро звучало как-то дико и грубо; ему нравилась скорее лёгкая эльфийская напевность, не потерявшаяся в фразах Рэ. Тот только потирал плечо — о магии, разумеется, умолчал, своих сокурсников исцелять не бросился. Время лечит и учит; первого сражения с Миро мальчишке хватило для того, чтобы понять — нет, что сострадание для него — смерть. А сражения с Мастером показали, куда именно надо тратить всю силу, что в нём есть. Даже если этой силы несравнимо больше, чем та доля, которую он позволяет себе продемонстрировать остальным.

— Встать! — повторил мужчина. — Сегодня у меня должен был появиться двадцать один новый шрам — от каждого из вас! Но почему-то я вижу только один. Вы сражаетесь парами, вы благородны и ждёте, пока ваш противник вырвется из лап одной смерти и упадёт в другую. Вы глупцы! Так сражаются эльфы. Ранить эльфа может только эльф. Только эльф — даже вашего сборища будет слишком мало, чтобы дотянуться лезвием до его плеча. Так почему же я не вижу ваших разочарованных лиц?

— Вы не эльф, — первый попытался встать, но ноги подкашивались. Бой казался коротким — но кровопотери и время умеют путать друг друга. Мастер только щёлкнул пальцами, словно показывал, насколько ему наплевать на чужие стоны и глупую, бездумную и бессмысленную боль. И на высказывания вроде того, что прозвучало мгновение назад.

— Тогда почему вы сейчас все "мертвы" по нашему условному знаку? — сухо спросил он. — Не все, скажете вы? А вас бы в бою грело то, что Рэ единственный из двадцати одного человека остался в живых?

Громадина Тони поднялся. Остальные всё ещё лежали, бормоча не наполненные волшебством заклинания. Кровь остановилась — но их ли это было дело?

Кто-то покосился на Рэ. Наверное, ожидали командной работы, что парень бросится к израненным товарищам и примется исцелять, одно за другим, их бесчисленные ранения. Мастер стоял и ждал, пока все они встанут — и ждал ответа. Не только от кого-то одного, под аккомпанемент потустороннего шипения. Мужчина жаждал узнать их слова, их души, их правду, ту, которую им хотелось бы скрыть. В душе человека слишком много гнили.

— Господин Миро учил нас по чести, — прохрипел Нэжи — тот самый, с кинжалами. Мастер быстро обернулся, так, словно почувствовал вражеское движение, а после криво усмехнулся.

— Если бы с вами сражался эльф, у вас всех, по чести, не было бы шансов, — сухо отметил он. — И если вы продолжите слушать только господина Миро, то, возможно, умрёте быстро.

— Какая разница — быстро или медленно? Если суждено умереть, так уж лучше сразу, — хмыкнул Громадина Тони.

Мастер отрицательно покачал головой. Взгляд его на миг стал каким-то задумчивым, потерянным, и он только кривовато улыбнулся.

— Если вы выживаете лишний час, лишнюю минуту, даже лишний миг, у вас есть шанс. Шанс подняться, спастись, убежать. Всё на свете лучше смерти.

— Даже предательство? — зло хором спросили ученики, будто бы и не говорили мгновение назад о чести и не слышали его вечный завет.

— Для вас, людей, да, — он пристально смотрел на Рэ. — Все вон. К лекарю. Ты, — он кивнул парню, — останься.

Ученик не посмел ослушаться. Он застыл почти без движения, только ветер, прорывающийся сквозь раскрытые окна, изредка трепал светлые волосы. Мастер дождался, пока выйдут все — и захлопнул дверь за ними. Повернулся — в излишне худом, нескладном пареньке не таилось ни капли силы. Он смотрел на него, словно пытался прочитать, а не мог, путался и сбивался с ритма, сходил с ума в моменты, когда надо было присмотреться.

Прежде Рэ был такой чёткой картинкой… Но с каждым днём их сближения, с каждым новым оттенком ученичества Мастер видел всё новые и новые слои — словно на одном холсте то и дело изображали новую картину. Старое затирали, прятали, вытаскивали наружу нечто неизвестное и давно забытое, его выдавали за истину — эту чужую, основанную на воспоминаниях ложь.

— Ты, однако, многому научился, — отметил Мастер.

— Благодаря вам.

— Рад слышать, что хоть кому-то в этой Академии пригодились мои знания, — усмехнулся мужчина. Он толкнул ногой тяжёлый двуручник, отбрасывая его с пути, добрался до стены и провёл пальцами по невидимому узору, намеренно не доводя линию до конца.

— Вы им солгали, — промолвил Рэ. — Когда сказали, что так сражаются эльфы. Правда ведь?

— Отчасти, — вздохнул Мастер.

— Разве эльфы так идеальны? — спросил парень. — Мне всегда казалось, они вырождаются. Они становятся едва ли не хуже людей, превратились в замкнутую систему, заперлись на маленьком клочке своего Златого Леса и постепенно вымирают. А вы говорите, что эльфы способны разрушить целые отряды…

— Мы с тобою говорим о разных эльфах. Те, которых я знаю, были непобедимы.

— И много их осталось?

— Боюсь, нет. Может быть, всего один — и у того слабостью служит маленькая, крохотная зеленоглазка. Улыбчивая девочка, запутавшаяся в далёком-далёком прошлом, — голос Мастера звучал мечтательно.

Рэ отступил на шаг назад. Он не хотел видеть, как мужчина возьмёт в руки традиционное эльфийское оружие; чужое эльфийское оружие. Мастер должен был бы касаться к нему только в перчатках, иначе это следовало величать самоубийством — руки светились волшебством, и он всё никак не мог решиться. Мастера ничто не держало на этом свете. Рэ казалось, что однажды он придёт и увидит своего мёртвого наставника, бездыханного — и тело его давно уже остынет к тому моменту, как ученик наконец-то соизволит его обнаружить.

— Не умирайте, — прошептал Рэ. — Я не выдержу.

— Я вполне здоров, с чего мне умирать? — рассмеялся Мастер. — Говоришь, другие эльфы? Иди, дорогой. Иди.

Рэ послушно кивнул и выскользнул за дверь. В его взгляде почти что светилась благодарность. Но Мастеру самому стало не по себе. Он отступил от таинственного узора, заслонявшего волшебную палицу, не посмел к ней прикоснуться. Или, может быть, просто не пожелал этого делать. Вздохнул.

Да, Рэ был совершенно прав, эльфы изменились. Он помнил всемогущие, и тени их блуждали, пугая всех, по человеческим королевствам. А истинные эльфы, нынешние жители Златого Леса, стали просто пустой, слабой, бездумной тенью… Но в том ли была суть?

Нет. Эльфы и правду существовали разными. Рэ не ошибся. Но откуда он мог об этом узнать?

Мастер только усмехнулся и тихо хмыкнул. Разве это было так важно?

Глава девятая

Год 117 правления Каены Первой

Златая Охота собирала на улицах не только всех жителей столицы. Она будто бы вызывала из глубин каждого покаянного эльфа, притягивала сюда всех, кто только посмел однажды попасться на глаза Её Величеству. Кто-то выдыхал с облегчением, радуясь, что этот день не станет приговором. Кто-то — мысленно ставил ставки на победителя, пусть они нигде официально не свидетельствовались. Сам азарт полыхал в эльфийской крови, подталкивая победителей и умертвляя проигравших. Эльфы редко рисковали прежде, до того, как начали умирать вечные, но теперь, однако, им точно было нечего терять.

Жертвы проходили по своеобразному пути покаяния только однажды. Пламенные угли они вряд ли пережили бы, сейчас всё заменила магия. Они умрут там. В котле. В Златом Лесу, где охотник с огромным желанием, с жаждой к победе рванётся за своей жертвой.

Шэрра знала, что ещё двое из дворца, приговорённых к Охоте, покончили жизнь самоубийством. Слабость. Глупость. Зачем убивать себя своими руками, если можно дождаться королевского приказа? И так умрут на Охоте. Почему бы не насладиться жизнью последние несколько минут.

Она зажмурилась. В комнатушке, которую ей выделили для подготовки, было тесно, душно — и она чувствовала, как изнутри давит магия. Магия, которую она не выпускала уже столько времени, магия, сжатая в груди и бьющаяся в унисон с сердцем. Трудно остановиться, когда некуда бежать, верно? И её волшебство, как и сама Шэрра, мечтало о свободе. Необученное, пустое…

Если она проявит магию, её уже ничто не спасёт. Но и так… Некому. Нечему. Некуда. Королева Каена подписала ей смертельный приговор, когда отдала на растерзание Златой Охоте.

Но там есть шанс победить. Даже королева об этом говорила. Иллюзорный. Неощутимый. Даже если она и не знает, кто за нею будет бежать. Эльфы не знают пощады. Но эльфы не знают лжи. Очевидно, королева Каена — эльф лишь наполовину.

На вторую — просто чудовище.

Шэрра коснулась простой одежды — "для охоты, чтобы бежать было легче". С одной стороны, можно было встретить смерть не спиной, а лицом. Даже если и с завязанными глазами. Но это означало сдаться.

Она не собиралась сдаваться.

Дверь тихо скрипнула. Она не обернулась, подумав, что это могли быть смотрители — а кто ещё? Проводить её на казнь, даже если это официально величается какими-то там играми. Что может быть веселее?

— Я ещё не одета, — сухо отрезала она, стараясь сделать вид, что не чувствует пристального взгляда. Платье было слишком откровенным — в стиле королевы Каены, — со слишком глубоким вырезом на спине. Сегодня она избавится от всей этой пошлости, сегодня ступит на Пылающий Путь, если будет нужно, сегодня промчится под сенью ночи по Златому Лесу, и либо её Охотник, либо Твари Туманные растерзают хрупкое девичье тело на мелкие кусочки.

— До церемонии ещё много времени. Успеешь.

Она обернулась. В воздухе застыла пламенная сфера — но она и без магии, по одному только голосу могла узнать обладателя дара.

— Я — твой Охотник, — равнодушно промолвил он. — Каена полагает, что лишила тебя всех шансов. Или, может быть, она думает, что так будет больнее.

Шэрра не спрашивала, кому. Королеве было абсолютно наплевать на какую-то там придворную даму. Нет — она причиняла боль своему Вечному.

— Я всё равно буду бороться, — ответила девушка. — Даже если это бессмысленно.

— Почему?

Она хмыкнула. В вопросе Рэна чувствовался искренний интерес, и проигнорировать его было бы самой настоящей глупостью. Или хамством. Он, в конце концов, Вечный, и даже если он её Охотник, Шэрра всё равно была должна ему целые две недели жизни.

— Мама рассказывала мне о том, — промолвила девушка, — что прежде для эльфов первым делом была честь. Первая важность. Первый приоритет. Что за честь каждый эльф был готов перегрызть глотку, думаю, скорее всего себе. А ещё они хранили свои Златые Деревья и думали, что их грехи отражаются на Златых Листьях. Мама говорила об этом с таким восторгом…

Пламенная сфера угасла. Роларэн смотрел на неё не то чтобы ошеломлённо — взгляд вообще было трудно рассмотреть в этом полумраке, — но как-то удивлённо. Острые черты его лица теперь казались и вовсе враждебными, словно те Каеновы стрелы и мечи. Она ждала услышать от него хотя бы одно слово, но Вечный промолчал.

— А мне кажется, это вас всех и погубило, — усмехнулась Шэрра. — Зачем свои грехи превращать в благодеяния? Зачем пытаться жить правильно, если не умрёшь, не пострадаешь? Подумать только — пара листиков падет… Вот так погибли эльфы. Королева Каена здесь ни при чём.

— Тебе восемнадцать лет — не восемнадцать веков, — отметил Роларэн. — И ты смеешь судить Вечных?

В его голосе она не почувствовала укора. Может быть, даже понимание. Возможно, ему хотелось кивнуть и подтвердить, что вся эта религия, которая основывалась на том, чтобы ценить, уважать, превозносить до невообразимых высот эльфов прошлого давно уже состарилась.

— У меня нет Златого Дерева, — промолвила она. — Мама говорила, что назвала меня в честь собственных видений. Что она чувствовала, как будет правильно. И не искала Древо. Зачем? Поэтому нет листьев, на которые я могла бы всё списать. Поэтому я не эльф даже. Не эльф прошлого точно. Мне нечего делать в этом королевстве. Поэтому — я намерена победить. Даже если это невозможно. Даже если против меня будет стоять Вечный.

Он подступил ближе. Казалось, вдыхал аромат её собственной уверенности, впитывал в себя давно забытые эмоции.

— Мою жену звали так, как тебя, — протянул он так спокойно, так меланхолично, что оставалось только закрыть глаза и пошатываться, грозясь упасть. — Она была и похожа на тебя. Волосы, глаза. Улыбка. Но моя жена никогда не была Вечной. Моя жена была просто чудовищем, уничтожившим нашего ребёнка. Наполовину. Вторую половину разрушила королева. Но всё же, — пламени не было, и от его тепла — удивительного для эльфийского королевства, — Шэрре становилось неуютно, — она имела свойство ждать, пока потемнеют листики на Шэрриэле. Пока Златое Дерево должно было пасть, — мужчина протянул руку, но так и не прикоснулся к ней, — она умерла сама. За её смерть я Каену винить не могу. Может быть, это и вправду было избавление. Может быть, Каена совсем немного прогадала со своим милым подарком. Но Златой Лес давно уже сгнил. Выгорел. Пропал. Какой толк в Златой Охоте? — он подался вперёд. — Мою жену назвали в честь какой-то Вечной. Своровали её имя. Может быть, это всё повторяется вновь? Будь ты ею, ты бы поступила, как древние эльфы. Ты бы встала лицом к Охотникам и испепелила бы магией свою повязку. Но ты эльф из этого времени, — Роларэн хмыкнул. — Пусть и не такой как все. Что ты будешь делать?

— Я буду бежать, — уверенно ответила она. — Даже если мне в спину швырнёт заклинанием последний из Вечных. Даже если от этого сгниёт последнее живое Златое Дерево в этом проклятом лесу. И я, — она шагнула к нему, окончательно уничтожая то оставшееся расстояние, — выживу. Хочет того Каена или нет.

— Используй магию, — усмехнулся Роларэн. — И ничего не бойся. Вечность на твоей стороне.

— Вечность, которой у меня нет. За мной не закреплено Златое Дерево, Рэн, помнишь? — она рассмеялась. — Ты убьёшь меня выстрелом в спину?

— Я дождусь, пока ты обернёшься лицом. Испепелю своей же магией твою повязку. Но помни, — он закрыл глаза — Шэрра видела это даже в кромешной темноте. — Больше нет Каены, которая могла бы тебя убить. Либо я, либо никто. И если ты сумеешь добежать благодаря магии — пусть она тебе поможет. Некому догонять и мстить.

Она кивнула. Слишком серьёзно, как на эльфа, приговорённого к Златой Охоте за грехи, которых у неё никогда и не было.

— Что же, — мужчина наклонился к ней. — Помни, — выдохнул почти в губы, — если у тебя нет Златого Дерева, в честь которого тебя назвали, это не значит, что его не существует. Это значит, что оно ещё не проросло.

Шэрра была готова поклясться, что он всё же оставил лёгкий след поцелуя на её коже. Невесомого, ничего не значащего поцелуя, что, наверное, должен был бы заставить её не сдаваться и двигаться вперёд. Тем не менее, Шэрра промолчала, только поймала застывшую в мужских глазах мягкую улыбку, словно на мгновение Роларэн потерял остаток собственной мрачности и растопил слишком уж страшные льды. А после всё пропало, словно его и не было никогда, и она осталась наедине, и лишь лёгкая, светящаяся отчасти дымка напоминала — нет, он действительно заходил.

И действительно предлагал победу любой ценой.

Более того.

Она вправду на неё согласилась.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Когда Рэ вернулся в общую комнату, они уже успели немного подлечить собственные раны и все до единого казались разозлёнными. Кто-то смущённо устроился в углу, словно победителю было смотреть в глаза неприятно, кто-то глядел с поразительным вызовом, словно собирался наброситься голодным волком при первой же возможности. Если б они были такими на уроках у Мастера, то, наверное, имели бы успех. Но нет, эти люди, очевидно, полагали более уместным срываться на кого-то проще. Ближе. Мягче. Они смотрели на Рэ, как на маленькое мастерово воплощение — с ненавистью, с плохо скрываемым страхом и ужасом. Наверное, с удовольствием набросились бы на него ещё там, но всё равно было страшно. А вдруг Мастер сам встанет на защиту ученика? В конце концов, он вполне мог это сделать. Почему нет? Почему б не защитить того, кого столько времени учил?

Они сначала строили разные версии. Но Рэ — всё такой же худенький, щупловатый и скрывающийся от посторонних взглядов при любой возможности, — был сильным. Достаточно для того, чтобы победить в бою на экзамене у Миро. Достаточно для того, чтобы победить в бою самого преподавателя.

После уроков Мастера они шли к своему любимому наставнику и надеялись увидеть всё ту же манеру боя, стойкую и понятную. Без тонких переходов и переливов. Мастер не учил их быть грациозными, превращаться в воду в бою. Зато он показывал, как следовало от этого защищаться, как можно было сжать эльфы в тиски и раздавить его, превратить в обыкновенный расколотый на несколько кусков фрукт. Будто бы живое существо — это просто яблоко. Яблоко — и ничего интересного. Они усмехались этому глуповатому факту, хохотали, когда не следовало этого делать. Представляли себе, как убили бы настоящего эльфа, отрубили бы ему голову и притащили за длинные светлые волосы, а потом швырнули бы Мастеру под ноги.

Чтобы он рыдал о своём ученике или хохотал по смерти страшного эльфа. Или, может быть, протянул им руку помощи или сорвался и показал своё настоящее лицо.

Они поднялись — не все, конечно. Часть из них. Громадина Тони тоже было вскочил, но всё же опустился обратно на диван, будто бы передумал. И уставился в одну точку на стене. Нашёл там маленькое алое пятнышко — пока оно не разрослось до огромного просто пятна крови, такого страшного и безумно яркого, что медный тягучий запах проникал повсюду. От аромата становилось дурственно, и Громадина закрывал глаза, уши, рот — и всё только мысленно, не сдвинувшись с места.

Рэ даже не понял, когда всё случилось. Когда на него бросились, будто бы на того эльфа, с оскорблениями на устах и кулаками — болезненные тычки, раздражённое шипение — "Мастерова собака".

Подхалим. Скотина. Эльф.

Остроухий.

Но Рэ помнил, когда начал защищаться. Ответил ударом на удар, вскинул в защитном жесте руки. Магия хотела оправдаться, хотела открыться. Магия хотела всей своей полноты — чтобы суметь оттолкнуть их одним взрывом. Разрушить это кольцо.

Если хотите поймать эльфа — окружите эльфа. Не играйте с остроухим в честь, разбейте его одним быстрым, чётким ударом, насладитесь осколками, в которые он превратится. Пусть рассыплется прахом.

Но эльфы — остроухие - не так сильны, как всем кажется. Рэ прекрасно знал. Не все из них владеют магией. Последний Вечный, казалось, погиб. Осталась только эта короткая, но со смертельным для него, вероятно, исходом драка. Вот только Рэ не собирался отступать. Он наносил удары, он ускользал — он делал всё, чему научил его Мастер, пусть и не так удачно.

Его магия била метко. Их кулаки — оставляли синяки и разбивали лицо до крови. Рэ чувствовал боль, спрятавшуюся где-то глубже, чем была просто кожа. Он чувствовал её на себе-настоящем — равно как и то, что края ран постепенно стягивались в единое целое. Как медленно уходили следы кошмара и боли.

Он не позволял слоями падать вниз клочкам разбитых иллюзий. Но их оставалось слишком много в этом кругу, и Рэ знал: упадёт — умрёт. Мастер не раз говорил ему, что вся эта честь превращается в аллюзию, стоит только человеку переступить определённую черту, на деле практически незаметную, но столь важную. Он способен перепрыгнуть через неё и в любви, и в ненависти — не просто переступить, а уйти до того далеко, что останется лишь едва-едва заметная полоска там, вдалеке.

У эльфов этой черты нет. Они потерялись в своём Златом Лесу, все до единого, давным-давно — и ничего не пытались сделать для того, чтобы выбраться на свободу. И вряд ли могли на самом деле сопротивляться даже не судьбе своей, а тому, во что её добровольно и собственноручно превратили.

Или в этом виновна тоже королева Каена?

Рэ потянулся к тому скрытому резерву, о котором если кто и знал, то не по его воле. Попытался добавить смертельной силы в ту магию, что должна была его защитить. Чтобы они сбили о броню кулаки, а он не ощутил боли. Чтобы их лица разошлись по трещинам, сначала невидимым, а потом таким широким, превратились в разбитые маски.

Они — глина. Мягкая, податливая в руках Миро, давно уже высохшая и непригодная для Мастера. Глупые горшки и тарелки, по которым тот может только ударить молотом. Рэ знал, что вряд ли у него так выйдет, но хотя бы попытаться… Сражаться до последнего — вот единственное, чего ему нынче хотелось.

Где-то впереди замаячил Громадина Тони. Рэ только сейчас понял, что тот не участвовал в драке, а теперь вдруг встал. И молот не успел опуститься им на головы, магия внезапно притихла — парень заставил её скрыться, утонуть в глубине чувств. И глаза его вернули прежний сероватый цвет, и черты лица стали такими, как должны быть.

— Хватит, — прогрохотал Тони. — Вы ж его убьёте.

Рэ тряхнул головой. Не убьют — не сумеют. Но лицо теперь разбито, губа вот, бровь рассечена, дышать вроде бы как тяжело. Он пытался повторять всё так, как нужно. Так, как это бывает на самом деле. Но до чего же плохо получалось!

Рэ едва-едва мог скрыть торжество. Не от того, что кто-то встал на его защиту, а перед этим столько времени клялся в верной ненависти. По правде, ему не было никакого дела до Громадины Тони. Зато до этой осатаневшей толпы, что не сумела заставить его упасть, до сверкающих злобой чужих глаз…

Они боялись, но не того, кого следует. Они все — полые внутри. И Рэ подумал, что однажды эта пустота будет чем-то заполнена. Чернильной тьмой, а может, возвышенными мыслями о себе-прекрасном, как это с удовольствием делал Миро. Что за глупости! Разумеется, нет — оно так и останется пустым, бездонным…

Рэ мотнул головой. Громадина Тони как раз зло оттолкнул нескольких человек одним только взмахом громадной лапищи, а после обернулся к самому пострадавшему. Он достаточно его ненавидел, чтобы самому не желать выжить, но промолчал, не сказал ни единого злого слова. Может быть, демонстрировал собственную честность и справедливость.

Рэ понял только минут через пять. Тони ждал короткого "спасибо" от спасённого. Не слёзных благодарностей сахарной девицы, они всё-таки в Академии. Но этого короткого, такого простого и быстрого слова…

Не дождался. Парень не проронил и звука. Он только утёр кровь с губ, усмехнулся кривовато, посмотрел на ладонь, на которой появилось теперь несколько алых полос, а после тихо, едва заметно сам себе кивнул. Рэ не грустил о ранах на лице, не думал о том, что должен давно уже рухнуть. Он пошатывался совсем немного, даже слишком мало, как на те повреждения, что были ему нанесены, но не издал ни стона. Словно внезапно у него пропало чувство реальности и боли.

— Если уж хотите его убить, — не умолк Тони, — то можно это сделать лично, а не скопом.

— Моралист! — презрительно фыркнул кто-то ему в лицо. Громадина даже не поморщился — в ответ отвесил подзатыльник, отцовский такой, руководительственный.

Рэ хрипловато рассмеялся. Они все повернулись к нему, пристально смотрели, ждали, пока сам по себе сломается тонкий позвоночник, а парень рухнет на землю и будет биться в конвульсиях.

Он прошёл мимо них, всё ещё тихонько посмеиваясь. И смех не казался истеричным — таким натуральным и правильным, что слушать его было дико.

— Дураки, — прохрипел он, медленно поднимаясь по ступенькам наверх, к своим спальням. — Какие же дураки…

Перед глазами всё стоял Мастер. Он что-то говорил, и Рэ пытался уловить каждое слово, но ничего не мог разобрать.

Он видел его шрамы — эту дивную полузнакомую карту, — протягивал руку, касался чужой ладони и чувствовал мягкость кожи. Так и не решился спросить о том, почему нет шрамов наощупь — не было в тот единственный миг соприкосновения. Если б только Мастер знал о нём всю правду… То — что было бы тогда? Чем бы всё это закончилось? Парень очень сомневался, что чем-нибудь хорошим, если по правде. И не хотел даже и думать об этом сейчас. Слишком уж поздно, однако.

Он тяжело вдохнул и опустился на свою узкую, твёрдую и дико неудобную кровать. Иллюзия давила на сердце, кровь стекала по коже, а он не мог её вытереть.

Он откинулся на подушку и вновь усмехнулся. Эльфийская палица — триумфальная и явно чужая, смертельная для любого, кроме её хозяина, — всё ещё стояла перед глазами, и Рэ всё задавался вопросом, чья она.

Глава десятая

Год 117 правления Каены Первой

Эльфы приходили отовсюду. И никто из них не мог ступить по Пылающему Пути. Никто не мог добраться до нового места, откуда начинается Златая Охота, по привычной дороге. Пылающий Путь сверкал яркими огнями. Пылающий Путь был готов сжечь каждого.

Когда Златая Охота была менее кровожадной, просто ежегодные бега на денежный приз, когда Границы не существовало и вовсе, и брешь не в чем было пробивать, все эльфы могли пройти по Пылающему Пути. Когда начали умирать Вечные, шагали по углям и пламенным камням только Охотники, чтобы подтвердить, что действительно на столь почестное дело идут почестные эльфы. А сейчас, когда на яркие, огненные полосы дороги могли стать только Роларэн, Каена да редкие избранные, по нему из дворца шагала одна королева. Без сопровождения, под охраной одного только волшебства, она переходила с пылающих камней на свой помост и смотрела на толпу, собравшуюся полукругом у места старта Охоты.

Теперь название действительно оправдывалось. Выживает только один. Если выживает. Может, победителя вообще не будет; предыдущие сто пятнадцать раз Королева оставалась единственной, кто получал удовольствие от этой игры. И только однажды, много лет назад, когда Вечный пожертвовал собой ради того, чтобы спасти человека, она проиграла. Почти. Это нельзя было назвать стопроцентным проигрышем, нет, ни за что, ведь она, в конце концов, получила то, что хотела. Он всё равно потом вернулся. И всё равно ушёл. И приходил и уходил столько раз, сколько ему этого хотелось.

Сейчас, Каена знала, он не посмеет ничего изменить. Не посмеет выпустить свою жертву. Охотник, преследуемый которым выиграл, умирает страшной смертью. От него отрекается государство. От него отрекается сама суть всех эльфов. И никто, тем более Вечный, не посмеет так рисковать собственной жизнью. Роларэн никогда не был дураком, и Каена искренне верила — в этот раз он её тоже не посмеет разочаровать.

Жертв было меньше, чем ей бы хотелось. Всего десять. Сколько из них не доехало до дворца, сколько — предпочло выбраться из своей клетки, вырваться из рук стражи и рухнуть прямо на пылающие камни Пути, лишь бы только не надо было сражаться за собственную жизнь после, не надо было выдирать её из чужих цепких пальцев. Ладно бы только Охотников — самой королевы.

Никто не хотел участвовать в Златой Охоте, потому что в ней не побеждали. Потому что Королева Каена никогда не позволит уйти из эльфийского королевства, будь ты хоть сотню раз истинный победитель и лучший в своём деле. Она ведь на то и их повелительница, что научилась за столько лет крепко держать в узде. Шаг влево, шаг вправо — одинаково, даже если по намешенному Каеной пути, рано или поздно их догонит смерть. Королева научила жить с этим. Не бороться. Не пытаться вспомнить о былых достижениях эльфийского королевства.

…Каена выпрямилась. Она гордо стояла на своём помосте, чувствуя, как потрескивали в воздухе невидимые чары. О, эта забытая эльфами мощь, к которой она так привыкла! Она пила её большими глотками солёной крови, мгновение за мгновением поглощала, выпивала до дна каждый бокал, который ей предоставляли. Она выдавливала из них остатки жизни. Она повелевала ими — и что каждый из них мог с нею сделать?

Каене всегда нравилась Златая Охота. Поразительная беспомощность жертв, жажда Охотников убивать. Она наслаждалась зрелищем, пьянела от чужой боли, страха, бесконечного и безграничного азарта, этой пустой беспечности в жажде победить… Но сегодня всё было иначе. Впервые она сама разыграла трагедию, написала для неё идеальный сценарий и ждала мгновения, когда всё встанет на круги своя. Один щелчок белых пальцев, один взмах тонкой руки…

И всё.

— Сегодня великий день, — промолвила она. — Вот уж сколько лет как умер наш король. Вот уж сколько лет Златая Охота приносит кровь на алтарь счастья всего государства. Только один — самый быстрый из избранных эльфов, — сумеет пересечь границу и воспеть нашу великолепную страну перед людьми, этим гадким отродьем. Сегодня каждый из вас попытает счастья и прорвётся сквозь пелену Златых Деревьев!

Толпа загудела. Сгущались сумерки, и каждому из них было страшно — Твари Туманные не будут ждать, пока толпа разойдётся. Это единственная ночь, когда они покидают Златой Лес, но ведь где-то же надо собираться!

А Каена дарила им такой великолепный простор для действия. Столько сладкой крови, столько замечательных яств, словно на большом блюде — пожалуйста, можете впитать столько их силы, сколько вам и вовсе будет угодно!

— Но не каждый добежит до границы, — продолжила Каена. — Сегодня, — она прищурилась, — Охотники покажут, кто из вас и вправду достоин уйти из Златого Леса. Много лет подряд все вы проигрывали — только потому, что королева не может выпустить подобных существ за границы своего правления. Пусть те, кого я сама не сумела должным образом воспитать, не порочат там светлое имя Златого Леса! Охотники, подойдите к своим жертвам. Поставьте им метки. Охотники — вперёд!

Она застыла. С невообразимым удовольствием наблюдала за тем, как дёргались жертвы, когда полоски неразрываемой ткани ложились им на глаза, связывали за спиною запястья. Она упивалась этой картинкой — тем, как в бесконечную беспомощность падали эти глупые и наивные эльфы. Ей бы хотелось увидеть каждый миг их смерти. Это, несомненно, жестоко — но разве к ней самой не были жестокими? Когда называли чудовищем, когда выдавали замуж за эльфийского короля? Чем она так провинилась?

Они сами приняли решение. Они сами подписали себе эти приговоры, такие простые, такие быстрые, одним только лёгким росчерком пера. Она лишь сумела их обнародовать.

Но взгляд соскальзывал с других жертв. Каена быстро нашла в толпе Вечного — и Шэрру. И сжала руками поручни, так сильно, что и без того белые руки стали и вовсе снежного, холодного оттенка. Она едва сдержала злое шипение — раздражённое и холодное, словно от этого кому-то могло стать легче. Словно ей самой это принесло бы хоть маленькую капельку свободы. Нет! Пусть делает, что взбредёт ему в голову. Всё равно девчонка сегодня умрёт.

Она не задрожала. Она не вывернулась из рук Вечного и не зарыдала, когда он одёрнул бы её, заставляя вернуться на место. Она смело подставила руки под тяжёлые путы, дождалась, пока глаза её закроет повязка.

Каена не могла услышать, что прошептал Роларэн ей на ухо, но готова была поклясться, что его дыхание, холодное, как и у каждого Вечного, что устал жить, обожгло девичью кожу. А ещё — он так бережно поправил её волосы, заплёл быстрыми движениями косу, чтобы пряди не попадали в узлы повязки на глазах. Тихо усмехнулся и что-то вновь пообещал.

Королева знала, что это было представление — лично для неё. Что он издевался, пользуясь столь доступным материалом, как эта молоденькая эльфийка. Но, тем не менее, сдержать раздражение, унять сердце, что колотилось, как безумное, в груди у Каены не получалось. Ей хотелось казнить девушку уже с первого шага — но она сама обезопасила её, швыряя в пучину Охоты. Обезопасила от себя — но вряд ли она переживёт этот вечер.

Она присмотрелась. По ткани пробежались волною искры. Магия? Неужели и вправду магия? Но нет. Роларэн не солгал — девушка была совершенно пуста. У неё нет Златого Дерева. А Златое Дерево — это единственное, что может содержать волшебство. Каена перенесла своё в собственное тело, не давая ему стареть, для того и сожгла Каениэль. Но эта… Она не вечная. Она — не дитя Вечных. Она никто. Безымянная. Откуда у неё могло взяться волшебство?

Королева покачала головой. Это не имело значения. Охотник всё равно не позволит себе умереть. А если этого не сделает Роларэн, то другие всегда хотели немного отличиться в глазах своей повелительницы. Они с огромным удовольствием закончат то, что только что она начала.

Каена широко улыбнулась народу. Последние туманы потеряли остатки тёплых оттенков в своих осколках. и только холодные, дымчатые хвосты громадных туч ещё светились солнцем, которое столько лет прятали от Златого Леса.

Королева вскинула руки к небесам, бормоча древнее заклинание. Молитву, что должна была для одного эльфа раскрыть границы — и выпустить его сегодня до полуночи. Оставалось всего несколько часов, прежде чем вновь сомкнутся невидимые врата, открыть которое сможет только разрешение самой Каены.

Всего несколько часов, прежде чем Рэн сможет самовольно, как Вечный, уйти. Но к тому времени, чтобы это сделать, он должен совершить хотя бы одно убийство.

На шеях жертв вспыхнули яркие знаки. Заполыхали — и угасли тонкими чёрными линиями. Скоро сойдёт — но разве они дождутся того мгновения, когда магические чернила начнут таять? Нет. Для этого понадобится время — несколько дней, и на живой коже яркие узоры вдруг тускнеют, бледнеют, а за несколько лет выгорают в серый. Глупости, и то верно, но…

Она показывала — всё по-настоящему.

Раньше первая жертва проходила по Пылающему Пути. Ловила на свою спину все удары. Но сейчас они отказались от этой традиции — скучно забрасывать мертвеца камнями. Может быть, Каена вытолкнула бы на горящие камни Шэрру, но она слишком боялась разочароваться.

— Златая Охота, — провозгласила она, и Граница задрожала, впитывая в себя могущественную королевскую магию, — оглашается открытой!

Её повстречал громкий испуганный, не торжественный совершенно крик. Люди были готовы повстречать смерть каждого в этом лесу.

Даже если и не увидят это собственными глазами.

Плотнее сомкнулись повязки на руках и на глазах. Ярче вспыхнули метки, обозначающие имена охотников на древнеэльфийском, на шеях. "Роларэн" на коже у Шэрры пылало особенно ярко. Словно там и место этой руне.

Каена усмехнулась.

Смерть оглашалась открытой.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

На следующее занятие к Мастеру не пришёл никто.

Хотя, впрочем, почему? Когда он переступил порог зала, то увидел своего ученика — Рэ и вправду пришёл. Остальные то ли побоялись, то ли подумали, что их ждало какое-то наказание. И Мастер уже знал, что наказывать действительно было за что. Парень походил на окровавленную сломленную куклу — лицо его было теперь украшено яркими, даже слишком, синяками. Губа рассечена, и глаза вот подпухли. Тем не менее, со стороны всё казалось каким-то искусственным. Мужчина усмехнулся — он давно уже догадывался, а Рэ предоставил дополнительные доказательства. Но это всё равно не имело никакого значения — никто на свете не в праве подобным образом обращаться с человеком.

— Все вместе? — равнодушно спросил он, без капли жалости в голосе. Мастеру жалость была чуждой, он давно уже привык к злу и холоду в голосе. От этого жить становилось как-то легче; мужчина же избавлялся от всего, что могло усложнить его и без того не самое лучшее существование.

— Половина, — пожал плечами Рэ так равнодушно, словно с ним ничего на самом деле и не случилось. Преподаватель только хмыкнул, но спорить не стал.

— И где же они? Что первая половина, что вторая? Почему не явились?

Рэ мог ответить "не знаю" или "протестуют". Тем не менее, предпочёл правдивое "испугались". Оправданий для них у него не было; обвинений отчего-то тоже. Ни простить, ни задержать на несколько минут в собственном сердце. Мастер даже невольно вскинул голову, словно проверяя, вправду ли юноша так легко и так просто отпустил их преступление. Подобное в Академии случалось, но заканчивалось обычно летальным исходом — и наказанием, вплоть до изгнания или даже казни, для тех, кто провинился. Но Рэ не просто не мог назвать имена, не из-за страха молчал, а потому, что ему не хотелось всматриваться в прошлое.

— Ты обращался к лекарям? — спросил Мастер, прищурившись. Казалось, шрамы его побледнели на какой-то миг, почти пропали, но после вновь проявились.

— Я спешил на занятие, — Рэ отрицательно покачал головой, явно демонстрируя, что о лекаре он даже и не задумался. Мастер скривился.

Только эльф может поймать в лесу эльфа.

Только эльф может посмотреть сквозь эльфийскую иллюзию.

Только эльф старого времени, стоит уточнить. Мастер знал разницу между всемогущими Вечными и тем, что осталось от эльфийского государства нынче. И это его совершенно не радовало — те осколки, огрызки. Их мог бы победить даже ученик Академии — а вот встречи с бессмертными воинами, увы, уже покойными, не пережить никому, и Фирхану в том числе, что уж говорить о стае юнцов, готовых на всё ради прозрачной, бессмысленной цели. Они вряд ли даже до конца понимали, что такое эльфы, если с такой лёгкостью и в таком количестве приходили на порог Академии, способной в один миг подвести всех своих выпускников к самоубийству — сражению с истинными, как они презрительно выражаются, остроухими.

— И ничего не болит? — наконец-то холодно спросил Мастер, подойдя к едва-едва заметному узору на стене. Вместо него прежде здесь было окно, но в большинстве тренировочных залов избавились даже от намёка на стекло. На всё, что может слишком легко поддаться магии и не удержать мощи сдерживающих заклинаний. Прежде, наверное, были прецеденты — теперь больше не допускают подобной глупости.

— Уже прошло, — пожал плечами Рэ.

— Половина — это десять человек? Плюс-минус? — переспросил, криво усмехаясь, мужчина. — Знаешь, — он внезапно показался поразительно задумчивым тоном, и тёмные глаза словно смотрели в пустоту, а видели сцены из прошлого, — эльфийские иллюзии очень трудно отличить, просто посмотрев сквозь них. Они так плотно сживаются со своими тенями, словно это второе тело, они меняют всё до малейшей детали. Но эльфы не слишком внимательны к людям — они то позабудут круглые уши, то глаза… Или, к примеру, мужик размером с Громадину Тони, что прыгает с эльфийской лёгкостью по деревьям, а они гнутся под его мнимым весом… — Мастер рассмеялся. — Ты когда-нибудь думал о том, как расположены на человеческом теле гематомы? Или как он чувствует себя после того, как на него напали? Но они били туда, где тебя нет. Эльфы редко бывают толсты, однако.

— О чём вы говорите? — Рэ поднялся со своего места. Эльфы редко бывают толсты. Эльфы редко бывают глупы.

— А ещё эльфа заставить показать себя человеком — это надо уметь. Презрение ко всему людскому, начиная от подлости и заканчивая их любовью — вот что важно. Спрятать острые уши, спрятать свой ум и скорость… Эльфы, к слову, обычно достаточно тощие, чтобы кто угодно мог спрятать их за второй личностью. Чтобы враг, ударяя в лицо, попадал лишь в пустоту. Какой любопытный случай… Сквозь эльфийскую иллюзию может посмотреть только эльф, не так ли? Эльф одарённый, а не один из тех, кто нынче терпит королеву Каену…

— Мастер…

— Ты когда-нибудь думал о том, как на самом деле меня зовут? — мужчина расправил плечи и улыбнулся, широко и ясно, а ещё — немного безумно, словно из него кто-то выпил весь здравый смысл. Рэ подумалось, что, может быть, хорошо, что кроме него здесь никого больше не было.

Только эльф может поймать эльфа в лесу.

— Мастер — не ваше имя, — пожал плечами парень. — Но остальное… С чего мне знать?

— Ты знаешь. Знаешь, просто не хочешь в это поверить.

Убегать было некуда. Эльф или человек, Мастер был в разы сильнее. Сильнее каждого из них. И Рэ, бросая быстрые взгляды на дверь, на тонкий узор на стене, скрывающий магическое эльфийское оружие, сознавал, что заперт здесь на века. Но разве это имело такое уж большое значение? Разве можно было охватить словами всю ту силу правды, спрятавшейся за сотнями личин?

— Я вот знаю. Догадался, признаться, не сразу, но твои успехи несоразмерны с твоим внешним видом, — Мастер застыл напротив. — Сними иллюзию. Покажись хотя бы мне.

— Я не понимаю, о чём идёт речь.

— Рэ. Часть твоего имени, верно? Да. Верно, — Мастер кивнул сам себе. — Эльфы довольно стройны — за этим для любого мужчины хрупким телом прячется что-то ещё тоньше, ещё ниже и миниатюрнее. Играть перед ними роль всегда трудно — голос меняется магией, всё меняется, но только не повадки и не опыт. Глупость, правда — прятаться от человечества в Академии? Или от своих родичей?

Парень попятился. Слова Мастера пугали. Каков был смысл — а если догадывался, то почему сказал именно сейчас?

— Я могу смотреть сквозь эльфийские иллюзии, — промолвил он. — Но не люблю этого делать. Я могу их снять — но всё же. Лучше самому.

Рэ отрицательно покачал головой, вжимаясь в холодные камни. Они острыми углами впивались в спину, в плечи — но разве то было его реальное тело, способное ощущать боль? Разве за столько времени не пришло забвение — какова она, реальность? И удары разрезали тело иллюзии, наносили вред этой картинке перед глазами.

— Только эльф может видеть через эльфийские иллюзии, — прошептал он, глядя ошеломлённо на Мастера.

— Покажи себя.

Рэ дёрнул головой в попытке отказаться. Руки дрожали, перед глазами всё плыло, а на наставника смотреть казалось практически ирреально. Шрамы его расплывались, превращались в дикое месиво красок и цветовых прыжков. Дыхание стало кошмарно тяжёлым, оно едва-едва вырывалось тихими хрипами из груди. Парень зажмурился, отчаянно стараясь не дёргаться и не пытаться отпрянуть — потому что больше не было куда.

— Я и так знаю, кто ты, — выдохнул Мастер. — Но всё же — я жду. Почему бы не явить правду?

Рэ закусил губу. Магия клокотала вокруг, почти истощившаяся, уставшая, измученная. Магия тоже мечтала об своеобразном отдыхе, который он не даровал ей уже много-много дней. Ни днём, ни ночью… Существо запретное для Академии — но ведь здесь не встречалось гостей из Златого Леса. Здесь никто не мог его схватить и вернуть обратно в тот самый кошмар наяву, из которого едва-едва удалось вырваться несколько лет назад.

— Я не могу, — прошептал он. — Я не буду снимать иллюзию. Я не смогу потом её восстановить. Прошу вас…

Мастер сделал последний шаг — расстояния между ними не осталось даже на дыхание. Рэ заставил себя смотреть прямо, не отводить взгляд и не содрогаться от каждого выдоха.

— Почему вы тогда не выдали меня прежде? Если знали давно? — почти с отчаяньем спросил Рэ, тряхнув головой — светлые волосы рассыпались по плечам волной. — Зачем вам мой истинный облик?

Мастер усмехнулся — словно в него внезапно вселился злой дух, едва ли не сама королева Каена, — а после протянул руку. Покрытые шрамами пальцы провели по невидимой, скованной иллюзией щеке.

По магии пробежалась первая трещина, вторая, третья. Миг, другой… И она рассыпалась стеклянной крошкой под ногами у мага.

Глава одиннадцатая

Год 117 правления Каены Первой

Шэрра слышала, как сорвались с мест те, кто стоял совсем рядом с нею. Ветром мазнуло по знаку — жгло неимоверно, и хотя девушка не могла увидеть, что там, она словно чувствовала, как проявляется чёрная руна. Трудно было понять, что там изображено, но перед её глазами пламенными нитями постепенно проявлялись очертания её собственного клейма. Его не спрятать ни за какой иллюзией… Да и кто из эльфов на неё способен? Они давно потеряли умение колдовать.

Они — не она.

Королева Каена, наверное, подумала о другом — с такого расстояния она не могла услышать слова Роларэна. Явно не знала, что он сказал, явно не знала, на какую уловку предложил только что пойти.

Подождать, пока они разбредутся. Побежать прямо — так дорога будет самой короткой. И представить, как магия, даже её неразвитая, необученая и слабая магия прорывается на свободу. Выходит наружу, будто бы тот самый свет солнца терзает на мелкие кусочки ненавистные облака. Магия поможет ей бежать. Заставит забыть о временной слепоте, о том, как парализовало руки. Любое ненастье можно пережить, если магия будет рядом.

Шэрра в это не верила. Она знала только одно — если даже доберётся до Границы первой, он её успеет догнать. А потом… А потом сам решит, что делать дальше. Даровать ей жизнь или навеки похоронить там, у самой черты к свободе.

Эльфы прошлого жили по долгу чести. Эльфы прошлого повернулись бы лицом к своим преследователям, сорвали бы магией повязки и приняли бы бой. Но она — не из прошлого, а из настоящего. И сдаваться не хочется, и принимать удар от Роларэна в грудь — тоже.

Нет, он говорил не только о её магии.

Он говорил ещё кое-что.

Она помнила, как шевелились её губы, как дыхание задевало волосы, как тонкие пальцы словно выводили на руне это сообщение. И она чувствовала в каждом его прикосновении один только определённый посыл.

"Не заставляй меня тебя убивать. Дай мне шанс".

Что в этом было такого? Что трудного для эльфа, швырнуть заклинанием в спину другому? Для эльфа нового поколения — пустое место. Но не был ли Роларэн из тех, былых, что замирали на мгновение, а потом поворачивались к опасности лицом, готовые скорее умереть, чем предать понятия долга и чести?

Она не зажмурилась — и так темно. Только тихо позвала магию, чувствуя, как она уже пылает где-то на кончиках пальцев. Ведь Твари Туманные не настолько глупы, чтобы не подходить к существу столь же обыкновенному, как и все остальные? Иначе её давно бы съели. И она не должна сдаваться.

Волшебство засияло, давая ногам силу. Но Шэрра хотела не этого. Она знала, не имело значения, как быстро бежать, если она ничего не будет видеть.

Искринки пронизали тонкую ткань. Времени ждать больше не было — не здесь. Она сорвалась, побежала, чувствуя себя совершенно слепой и беспомощной. Им не дали шанса попробовать, хотя бы пройти с завязанными глазами несколько шагов. Впереди — неизвестность, за спиной — королева Каена. Вперёд, прямо — да, короткий путь, но у короткого пути всегда есть свои недостатки. И вряд ли Роларэн мог о них ничего не знать.

Она втянула носом воздух, чувствуя запах чужой крови. Медью вспыхнуло перед глазами — и она, пусть ничего не видя, почувствовала материю мёртвого дерева.

Девушка уже миновала его, когда в спину ударило волной чужеродной боли и горести. Гнилое сердце Златого Дерева молило о том, чтобы его наконец-то выжгли. Она застыла, чувствуя, как хватает за горло неведомое доселе чувство, как силой возвращает обратно, как сбивает с ног и нагло, издевательски толкает на колени. Хотелось задохнуться, разрыдаться, молить о пощаде, да только что она могла с собой поделать?

Пощады не будет.

Лучше уж гнить долго, чем сгореть от руки королевы Каены. Может быть, у этого Древа были другие принципы, но она их явно не придерживалась.

Шэрра заставила себя сделать несколько шагов вперёд. Глаза нестерпимо жгло от окружающей её темноты, и она побежала, стараясь игнорировать полыхающую со всех стоон жизнь. Яркими золотыми пятнами вспыхивало каждое дерево, которое приходилось миновать — она не врезалась в них, не впечатывалась лбом, но словно какой-то леской резало по сердцу. Толкало вперёд, и Шэрре казалось, словно невидимые верёвки хватали за горло. Чудилось, что задыхается, и проклятая повязка сбивалась, а не должна, ведь Рэн умел вязать узлы.

Мир поплыл. Он не должен был оставаться до такой степени нечётким, таким размытым… Таким ярким. Она ведь слепая. И пропитанная магией королевы Каены тряпица, которую она не сможет сорвать с лица.

Нить магии ускользнула. Она бежала вслепую, чувствуя под землями не ровную землю — сплошные кочки. Зачем она это делает? Почему не может просто умереть? Это так просто — расслабиться, почувствовать, как руки выскальзывают из ненавистных пут, заставить собственное сердце остановиться.

Но ведь он просил. Она должна ему целую жизнь, а если повезёт, задолжает и вторую.

Ноги подкосились. Златые Деревья хватали её за плечи своими ветвями, корнями опутывали ноги, лишь бы вернуть обратно. Она даже не могла ничего видеть — только чувствовала, как начинала жечь щека — порезалась, наверное. Листва, ковром расстелившаяся под нею, оставляла на коже едва заметные следы, но душу — изрезала бесконечными воспоминаниями. И Шэрре захотелось закричать, завопить, молить невидимых богов о помиловании.

Её магия притягивала Златой Лес. Или, может быть, это королева Каена так сделала, пытаясь отомстить. И вливала в Шэрру всю смерть, которую только перенёс маленький мирок под когда-то ярким солнцем.

Она чувствовала чужое надсадное дыхание, но знала — это не её Охотник. Она узнала бы Роларэна, узнала по волшебству, что пылало в его руках. Он — Вечный, а Вечных ни с чем не перепутать, даже если их могущество кому-то кажется теперь сомнительным.

Шэрра вынудила себя перевернуться на спину. Вынудила сесть — но чувствовала тихий издевательский смех. И впервые поняла эльфов прошлого — они не хотели принимать удары в спину не потому, что это было оскорблением их чести. Но умирать, отрекаясь от собственной сути, да ещё и умирать от руки жалкого существа…

Она видела очертания — незнакомый ей худощавый эльф, или, может быть, эльфийка? Чувствовала, поднимаясь, как её обходили по кругу, насмехаясь над беспомощностью. Как рассматривали внимательно руну, пытаясь расшифровать, кто именно станет её убийцей. Но ведь его можно и опередить. Каждый Охотник мечтает о лишних жертвах.

А ещё она чувствовала кровь. Запах всё больше и больше усиливался, он заполонил всё вокруг неё, он прорвался в лёгкие и пытался теперь задушить Шэрру изнутри. Она подавила кашель — слишком много эмоций, слишком много Златого Леса в её мыслях.

Что говорил Рэн? Магия должна её спасти. Спасти, а не подарить боль целых поколений. Спасти, а не разорвать сердце на маленькие частицы.

…Шэрра не побежала. И перед глазами всё померкло, прежде чем она вновь смогла ощутить вокруг деревья. Но зато этот эльф… Не его ли Златое Дерево она почувствовала первым? Не оно ли молило о смерти? Почему все они, эти несчастные, измученные своей вечностью символы эльфийского леса, должны продолжать страдать, а те, кто своровал у них имена, не слышит? Почему прежде ритуальные действия стали нормой, как можно вырваться из ограждения из абсолютной боли и не провалиться в ров, полный страданий?

Ей так хотелось поделиться всем тем, что она чувствовала! Криками, слезами, предательствами, всей той гнилью, которую в неё вливал Лес. Она — без Дерева, она сама — не златая, словно не из этого мира. Чужестранка, которая хочет вернуться к себе на родину, несчастная, что пытается отторгнуть несметные потоки боли.

И она представляла, как вдыхает и выдыхает золотой пылок, пыль, в которую превратились истлевшие листья. Как золотится под её ногами бесконечный ковёр, состоящий из маленьких, тоненьких, хрупких листиков. Они поднимаются вверх, они кружатся вокруг неё вихрем, штормом, будто бы в море, о котором рассказывала мама, в море, которого она никогда в своей жизни не видела. Они её защитят.

И Златой Лес отпустил. Позволил ей и самой стать деревом среди Вечных, молодым и сильным. Надеждой. Ноги уже не так саднили, и перед глазами не мчались калейдоскопом картинки чужого прошлого.

Девушка сорвалась с места, не чувствуя, не слыша ни крика, ни оклика. Эльф остался за спиной, словно окаменевший — она чувствовала, как делилась с Лесом его же мыслями. словно смогла отпустить то, что хотело поселиться именно в её душе. Не позволила оккупировать последний кусочек чистого пространства, той веры, той надежды, что должна быть в каждом.

Она не знала, захлёбывался ли от этих чувств Охотник за её спиной, или, может быть, переключился на собственную жертву. Или, возможно, его настиг Роларэн. Шэрра уже поняла, что вряд ли его что-то остановит. Возможно, королева Каена и могла бы сразиться с самим Вечным, но остальные — нет. Как хорошо, что они отлично это понимали.

Златые Деревья теперь не хотели являть себя её взгляду столь явно, как прежде. Магии почти не осталось — Шэрра чувствовала себя обессиленной.

Земля словно куда-то пропала на мгновение — она почувствовала, как катится в какой-то овраг, но тут же вскочила. Знала — где-то он должен закончиться. Никто специально не вырывал здесь яму. Она может из неё выбраться.

Сил практически не оставалось. Шэрра уже слышала гул границы — но магии в ней не было ни на каплю.

Путы на руках ослабели достаточно, чтобы сорвать их — было не до чистой игры. Она стянула ненавистную повязку с глаз, определила с трудом, откуда пришла — было так темно, словно она так и осталась слепой. Девушка ухватилась за ближайший корень, попыталась подняться — и почувствовала, как вновь куда-то пропадает дыхание, а вокруг остаётся только сплошная безысходность. Она цеплялась за корни, рвалась вперёд, пыталась выбраться, она чувствовала, как там, совсем рядом, полыхает граница.

Свечение притягивало к себе. Она ползла по земле, она цеплялась за Златые Листья, не жалея исколотых, изрезанных ладоней. Кровь, казалось, стекала по всему телу, но Шэрра ничего не могла видеть. Ей хотелось прорваться вперёд, туда, к тонкой полосе… Осталось всего несколько метров.

Магия выпила всё, что только было в ней. Магия испила её до последнего глотка. Не следовало колдовать, если не умеешь. Лучше б она повернулась к опасности лицом и умерла с честью. Однозначно лучше, чем быть убитой в спину, ползущей…

Оставалось совсем чуть-чуть, но силы, словно тонкая перетёртая нитка, внезапно оборвались. И всё. Только тень покойной матери, которой теперь у неё нет. Только холодный душок Тварей Туманных. Перегрызли бы ей тогда горло…

За спиной послышались шаги — но она больше не могла. Границу надо переступить полностью — она смогла лишь перевернуться на спину и привстать на локтях.

Образ Роларэна расплывался перед глазами. Она лишь смотрела на чёрную метку на его шее, давно уже выгоревшую на солнце. Солнце человеческого мира.

Шэрре хотелось рассмеяться, а она могла лишь хрипеть. Златой Лес выпил всё, что только мог.

— Осталось всего десять минут до полуночи, — промолвил он. — И всего несколько метров, моя дорогая.

Она беспомощно смотрела на него. Пыталась понять, почему он не убьёт первым же взблеском магии. Но мужчина только опустился рядом на золотые листья и тихо рассмеялся.

— Я сначала думал, что ты похожа на мою жену. Но, может быть, на ту, в честь дерева которой её однажды и назвали?

Шэрра мотнула головой. Перед глазами всё плыло. Она не могла сдвинуться с места. Не могла ответить. Не могла бороться. А он ждал.

Не дать повод убить. Бороться до конца. Открытая граница.

Сколько ещё ему придётся сделать, чтобы она выжила?

Она отползла ещё на несколько сантиметров. Рэн поднялся, расправил плечи, и теперь невидимый знак в её глазах пылал особенно ярко. Шэрра чувствовала — даже если выберется, продержится ли она? Златой Лес вновь тянул к ней свои лапы, и Вечный — Вечный зажёг пламенный шар на раскрытой ладони и смотрел на неё так пристально и любопытно, спрашивая, будет ли она бороться достаточно, чтобы он отпустил. Проявит ли характер, или, может быть, его нет.

Хотела ли она выжить? Боялась ли разочаровать своего благодетеля? Шэрра не хотела отползать. Она с трудом поднялась на ноги. Пошатываясь, сделала шаг в его направлении. Криво улыбнулась — от пламенного шара её ограждала лишь какая-то тонкая воздушная стена.

— Две минуты, — напомнил Роларэн.

— Лучше так, чем в спину, — прошептала Шэрра. — Я долго думала о Вечных прошлого. За то они столько и жили, что не подставляли никогда других под удар. За то, что они хотя бы иногда сражались сами. Я тоже… Тоже так хочу.

— Полторы.

Она долго смотрела на него — целую секундную вечность. И из последних сил, вместо броситься к затухающей границе, прикоснулась к его губам. Если уж будет что вспоминать о зря прожитой жизни — пусть лучше Вечный, чем страх перед Каеной — такой же бессмертный, как и Златой Лес.

— Одна, — выдохнул он ей в губы, а после оттолкнул от себя — к границе, — но горечь полыни всё ещё не покидала её. Шэрра отступила ещё на шаг, ошеломлённая, и почувствовала, как невидимые нити оплетают её руки.

Она только сейчас поняла — то был приговор не для неё, а для его воспоминаний. Убить свою жену своими же руками, убить всё, что было ему в ней ценно. Или умереть самому.

Но Роларэн не позволил Каене сыграть с ним в эту шутку. Лучше тело, чем душа. Лучше душа, чем воспоминания. Лучше воспоминания, чем она.

Граница закрывалась. И Шэрра не могла его предать.

У него убить её будет целая вечность.

У неё выжить — один миг.

— Три, — прошептал Роларэн. — Два…

Она не услышала его "один". Переступила границу — и мир взорвался перед глазами. Она почувствовала, как исчезает Златой Лес, а вместо него вспыхивают невероятные пейзажи. Рухнула на землю, чувствуя, что кровь течёт изо всех ран. Без магии, без сил, без средств на существование.

У неё осталась только память. Резкое начертанное "Роларэн" на плече, руна, взбирающаяся по коже ближе к скуле. Руна, что погаснет когда-то, но когда?

И шанс. Он отдал ей свою вечность. Он отпустил её, согласился умереть в пыточных королевы Каены — зачем? Зачем ему это? Зачем сдаваться, когда можно продолжать вечное сражение?

Шэрра слепо улыбнулась границе. Она знала — ему недолго осталось. Не прорваться через Границу с меткой, даже вечному, даже с его правами. Каена не отпустит — ни за что.

Она умирала. Жизнь вытекала из неё. Жизнь, которую он ей подарил.

Уже вторую.

Она осела на землю и закрыла глаза, чувствуя, как капельки крови превращаются в цветы вокруг неё.

* * *

Год 120 правления Каены Первой

Иллюзия разваливалась быстро. Казалось, что она осыпалась песком, стеклянным, полупрозрачным, мелкими кусочками и пылью. Обратились ветром светлые волосы, серость глаз растворилась в очередном порыве дымчатой магии. И из ран осталась разве что рассечённая бровь — и серый, давно уже замеченный след на плече. Мастер невольно коснулся собственной руки, на которой красовалось похожее клеймо, — и отступил на шаг, позволяя Рэ — тому, что от него осталось, — вздохнуть вольнее.

Одежда теперь, без иллюзии, висела настоящим мешком. Тонкий девичий стан, большие карие глаза и острые-острые уши. Волосы, всё ещё длинные, волной рассыпались по худым плечам — куда темнее, чем то, что было у Рэ. Истинная эльфийка — куда уж реальнее.

— Здравствуй, — усмехнулся Мастер. Пальцы его скользнули по древней эльфийской руне на её плече, руне, обозначающей чужое имя, потом — по щеке, вплоть до свежей раны, рассекающей бровь. — Шэрра.

Она содрогнулась и подняла на него взгляд. Она собиралась сражаться до последнего, даже если заведомо знала, что победного конца не будет. Теперь, когда стало понятно, что перед Мастером стояла юная эльфийка, остальным — тем самым, что сегодня не пришли, — оставалось только поражаться, сколько же силы собралось в руках этого мужчины, что он мог убежать и от человека, и от наделённого даром эльфа.

— Откуда вы знаете моё имя? — ошеломлённо переспросила она. — И зачем вам это? Ведь вы не удивлены. Вы знали, что увидите?

— Знание и надежда часто идут рука об руку, — усмехнулся мужчина. И как бы ни старалась Шэрра — она не могла увидеть ничего за грубыми шрамами, рассекающими его лицо. Только чувствовала биение чужого сердца и знала, что её собственному совсем-совсем скоро суждено будет остановиться. — И мне хотелось бы увидеть подтверждение собственным предположениям. Удостовериться в том, что ты всё-таки не человек.

Девушка ничего не ответила. Она выпрямилась — теперь уж не было никакого смысла в том, чтобы прятаться за маской слабости. Острые уши — приговор в Академии.

— Теперь я не смогу даже выйти отсюда, — выдохнула она. — Не смогу спастись. Женщина — уже прогрешение, на территории этого замка им делать нечего. А что уж говорить об эльфах? Используете меня как пример эльфийского коварства? Толкнёте в сторону леса — и пустите эту свору по пятам? Я не буду ждать. И поддаваться тоже не буду.

— Разве я прошу? — хмыкнул Мастер. — Эльфийское коварство не описать одним побегом или глупым проникновением сюда.

— У меня не было выбора, — резко ответила Шэрра.

— Я знаю, милая.

— Ничего вы не знаете, — зло дёрнула плечом она, а после провела ладонью по пылающей на плече серым руне. — И не поймёте, боюсь, никогда. Человеку не дано понять то, что чувствовал эльф, попавшийся в руки королеве Каене!

Мастер не ответил. Не спросил — как это, быть под руководством страшной правительницы. Он сгрёб её в охапку — словно мужчина, мечтавший увидеть её много-много лет, искавший по всему миру и вдруг обрётший вместо нескладного худощавого паренька, — и впился в губы поцелуем, неожиданно страстным, как для холодного, слишком нелюдимого наставника. Она только бессильно упёрлась ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, чувствуя, как на глаза накатываются слёзы. Не могла оттолкнуть окончательно — поцелуй длился практически вечность.

Она не чувствовала шрамов. Не чувствовала грубых человеческих черт, скрытых за оттенками аристократии — даже самый красивый мужчина, которым, возможно, и был до этих увечий Мастер, не мог бы в глазах эльфийки сравниться с Вечным. Вечным с его тонкостью линий и диким, безумным зелёным взглядом, с пылающими глазами и клокочущей магией Златого Леса.

Шэрра вывернулась из его рук и застыла. Словно пыталась рассмотреть что-то сквозь пелену — но не могла.

Тот, кто подарил ей жизнь — дважды, — давно уже в могиле. И чувствовать благодарность, теплоту по отношению к кому-либо другому она не могла. Не имела права. Роларэн оставил в её жизни слишком много следов — от того глупого, но незабытого поцелуя в отместку Каене и до руны, застывшей серым пятном на плече. А Мастер, возможно, таил в себе больше, чем Шэрра хотела бы узнать.

Она хотела ответить что-то. Может быть, сказать, что пусть он лучше её убьёт, чем будет ждать благодарности за молчание. Может, схватить кинжал с оружейной стойки, ударить его в сердце и наблюдать, как единственный, кто хоть чему-то пытался её научить за эти полгода, будет истекать кровью.

Он пообещает, разумеется, что не скажет никому ни слова. А потом приплетёт к этому гадкое "если", поставит ей вполне понятные условия, которые она вынуждена будет выполнять. Или даже его, без сомнений, самого Вечного человека из всех, что когда-либо встречала, уничтожить. Потому что она не вернётся к королеве Каене — но и здесь тоже не погибнет только по той причине, что однажды допустила страшную глупость.

Но не успела. Кто-то открыл дверь — и замер.

Она увидела через плечо Мастера Миро. За его спиной — двадцать её сокурсников, тех самых, что вчера награждали ударами, позабыв о проповедуемой чести. И все они пришли сюда со страхом, что погибнут, а теперь стояли с торжеством. Они увидели настоящую эльфийку, а что в этом месте, кроме жажды охоты, может вызывать такая, как Шэрра?

— Эльф? В Академии? — Миро ступил вперёд. Мастер тоже обернулся — шагнул ближе к центру тренировочного зала, но так, чтобы рука дотягивалась до волшебного узора. Казалось, и стены стали уже — его пальцы застыли на самом последнем завитке магического ключа.

Шэрра знала, что это. Эльфийская палица. Чужая — не его. Иначе она бы почувствовала, что в них бьётся одна и та же душа. Это доказало бы, что и Мастер — остроухий, как презрительно здесь говорили. Но она не могла ничего сказать с точностью. Сколько б ни тянулась к волшебной стене, всё равно замирала. Это был не Мастер — что-то близкое, но не он. А прикоснуться к эльфийской палице, принадлежащей другому — это означало мгновенно умереть от страшного яда, спрятанного в оружии. Самоубийство, смерть почти мгновенная и бесконечно болезненная.

Гул тихого "предательство" промчался по толпе учащихся. Они смотрели на своего преподавателя, как на восставшего с того света самого явственного борца стороны зла. Или, может быть, ждали, что он отступит в сторону, улыбнётся, как ни в чём ни бывало, а после коротко кивнёт — забирайте, он только за, если она наконец-то подохнет…

А он не сошёл со своего места. И пальцы только тянулись к оружию, древней эльфийской смерти, которой мужчина воспользоваться не сумеет.

Шэрре хотелось его остановить. Он собирался покончить с собой — умереть, позволить палице со смертельным ядом выпить остатки жизни из него, да и только. И она не могла позволить этому случиться.

Но что сделать? Выйти вперёд, самой броситься к страшному оружию? Нет. Она не заставила бы себя. В конце концов, так трудно быть всего лишь эльфийкой среди тех, кто достоин большего…

— Мастер, отступите в сторону. Её надо обезвредить, — Миро ступил вперёд. — И для всех — для вас в первую очередь, — будет лучше, если вы поможете её убить.

— Вы к ней даже не прикоснётесь, — сухо ответил Мастер.

— Вы полагаете, что эльфийской черноте можно расползаться по всему миру? — хмыкнул тот. — В сторону, Мастер. Если вас одолели сомнения, у меня их никогда не было.

— Я вам не позволю, — повторил мужчина. — Уйдите так.

— Нас больше двадцати. Скоро сюда прибудут остальные ученики и директор Фирхан. Отойдите, — Миро торжественно улыбнулся. — Нас интересует только эльфийка. Всё остальное — это плод её чар.

Мастер скривился. Он не отступил — только протянул руку, и тонкие, покрытые шрамами пальцы сжали смертоносное эльфийское оружие, его персональный смертный приговор.

Глава двенадцатая

Год 120 правления Каены Первой

Его иллюзия не рассыпалась стеклянным песком так, как это сделала её. Не рухнула в одночасье под шум бегущих со всех сторон учеников Академии и её преподавателей. Казалось, вновь расширились стены тренировочного зала, пропали те самые тени окон — и маска медленно, клочьями шрамов отрывалась от его тела. Яркими пятнами крутились вокруг забытые обрывки магии, прижившейся, приклеевшейся уже к его лицу.

Теперь ничего не осталось. И эльф, высокий, статный, как для своего рода, но, возможно, излишне худощавый на человеческий манер, выпрямился, сжимая чужую палицу в руках. По её поверхности текла кровь с его ладоней, но мужчина так и не ослабил хватки. Боль — Шэрра могла себе это представить, — становилась невероятной, и всё же не имела значения. Он научился отталкивать в сторону все ощущения. Или, может быть, этим чужим ритуальным оружием наказывал сем себя — и сам себя превозносил выше, чем все нынешние эльфы. Будто бы того, что есть, ему казалось слишком мало.

Вечный. И Шэрре не пришлось присматриваться, чтобы за первым же отпавшим куском волшебной тени узнать его. Хотя она считала его мёртвым, знала, что никого другого здесь просто не может быть. И иллюзия его была слишком хороша для того, чтобы её творцом стал человек или эльф, не одарённый бессмертием.

Он прокрутил в руке своё гадкое оружие — в тот же миг слишком сильное для того, чтобы знающий человек или эльф посмел на него напасть, — и шагнул вперёд. Миро вынул из ножен свой неизменный меч, который носил, казалось, повсюду, и угрожающе покачал головой, словно предупреждая — просто так обойти его не удастся.

— Значит, всё-таки эльф, — скривился наставник. — Предатель. Коварство, проникнувшее в глубину самой Академии. Ну что же, ты не слишком-то вовремя раскрыл своё истинное обличие. Не стоит быть настолько самонадеянным и верить, что сумеешь остановить каждого из многочисленных учеников.

— О, количество не значит, что на вашей стороне преимущество, — покачал головой Вечный. Палица в его руке замерцала, казалось, и он вновь прокрутил её в руке, чувствуя, как липкими каплями застывала на израненной коже кровь. Мужчина не умер; для Вечного, бессмертного ритуальное эльфийское смертельное оружие обращалось орудием для пыток, но, тем не менее, не могло принести ему, пожалуй, столь желанную погибель. Шэрра наверняка знала, что это не его палица.

Роларэн никогда не растерзал бы собственное Златое Дерево только для того, чтобы пойти с ним сражаться. Да ему и не дали бы. В его руке сейчас ядом билось чужое сердце — оно пыталось его уничтожить и отравить, но не могло проникнуть в кожу. Только руки. Только это вечное мучение.

Миро тихо зарычал, словно готовился обратиться диким тигром, и ступил вперёд. В самой только позе чувствовалась бесконечная угроза, и на губах у Роларэна застыла неизменная улыбка. Он, казалось, был само благодушие и счастье — стоял, просто расправив плечи, и внимательно смотрел — даже с лёгким спокойствием и довольством, — на дрожащего от гнева вечного соперника. Теперь, когда ему самому уже точно было понятно, кто из них двоих много сильнее, не следовало задаваться вопросом, за кем именно останется победа. Разве это вопрос, когда речь идёт о самом Вечном? Нет. Просто глупость, вот и всё.

Шаги становились всё ближе. Можно было почувствовать беспокойную, быструю магию Фирхана, наполнившую коридоры страхом не перед неизвестностью, но за каждого из своих учеников. Даже за до нелепости самоуверенного Миро, что уже сам передавал свою глупость тем, кто заслуживал немного большего, пожалуй.

Фирхан из них всех был единственным, кто видел в своей жизни эльфов. Единственным, кто на самом деле мог оценить их коварство и прочее. И Роларэн ждал с нетерпением того, кого помнил и пересекающим границу мальчишкой, и почти стариком — мужчиной, что готовил воинов, что заведомо умрут.

Он растолкал учеников в стороны — те попятились, а после, стоило только Фирхану переступить порог, ринулись в тренировочный зал следом за ним. И в коридоре их набилось великое множество. Огромные, толстенные каменные стены всё расширялись и расширялись в мыслях — а на деле оставались такими же, как и прежде. А потолки и вовсе будто бы стали ниже — можно было почувствовать, как давит на сознание удивительная безысходность этого пространства, ограниченного до ужаса.

Эльф способен быть грациозным и быстрым не только в лесу. А вот им, людям, нужно пространство — и чем больше, тем лучше. Человека не загнать, будто бы крысу, в дыру — он свободолюбив и так же поразительно глуп…

— Фирхан, — усмехнувшись, попривествовал его Роларэн. Миро попытался заступить учителя, но тот лишь устало положил ему руку на плечо и отрицательно покачал головой.

— Ты умер, — выдохнул он.

— Учитель, — Миро раздражённо втянул воздух, а в ответ издал тихое шипение. — Мы должны его остановить. Эльф…

Фирхан отмахнулся от него и ступил вперёд. Посмотрел на Шэрру, уже отошедшую от стены, а после вновь перевёл взгляд на Вечного. Тот усмехнулся и вновь вскинул собственную боевую палицу, будто показывая — он не уйдёт без боя, если на него нападут.

— Лучше бы вам всем просто расступиться.

Шэрра только сейчас заметила, что и у него были шрамы. На шее — тонкие полосы прятались под рубахой, но на сероватой руне на его плече ещё можно было заметить две борозды, на которое не хватило даже исцеления самого Вечного. На руке, всего один, зато длинный. Казалось, тянулся даже выше, чем от локтя — и было нетрудно сказать, что его породило.

Это яд палицы стекал по его руке и оставлял болезненную рану.

Они его не остановят. Даже если навалятся все вместе. Шэрра всё смотрела и на ожог, и на острые эльфийские уши с двумя тонкими полосками шрамов — словно кто-то пытался сделать их круглыми, но не смог, потому что рана затянулась быстрее, чем плоть успела упасть. Роларэн был не просто кошмарен в своём нынешнем состоянии — он, измученный и уставший от вечного притворства, оставался самым могущественным эльфом Златого Леса. И в руках он держал то, что должно было его убить в первую очередь.

Самую большую эльфийскую слабость он превратил в собственную карательную миссию. И сколько б молитв не спело человечество, сколько б заклинаний не вплели они в ковку собственных мечей, Роларэн будет всё равно сильнее. Шэрра видела, как он смотрел на Королеву Каену. Видела, как сопротивлялся ей — без видимой боли. Он выжил, когда остался там, у границы, он перенёс все эти долгие и страшные дни после того, как его, охотника, упустившего собственную жертву, поймали. Шэрра сомневалась, что в эльфийском государстве при нынешних раскладах можно было отыскать геройство больше, чем это.

— Вечный, — повторил, будто бы не услышал ничего, Фирхан. — Я ведь помню. Я пересёк границу. Ты остался там. С ними. Ты не мог выжить.

Шэрра могла повторить точно то же. Только это не отменяло факты — он выжил. Он дышал. Он смотрел на них всех одинаково и по-разному. На Миро — с презрением, на учеников — с жалостью… На Фирхана с практически отцовским сочувствием, застывшей на тонких губах мягкой улыбкой, нежной и почти приятной. Выражение лица его не изменялось — но взгляд выдавал. Шэрра не знала, трактовала ли правильно, или, может быть, это Роларэн жаждал от неё подобного умозаключения, но чувствовала, что знакомство с руководителем Академии у Вечного было слишком давним. Не она одна задолжала ему жизнь. Может быть, не единственная — такое их количество.

— Учитель…

— Молчать! — зло обернулся к нему Фирхан. — Отойди, Миро!

— Это эльф, — возразил мечник. — И нет ни единой причины, по крайней мере, здравой, чтобы сохранить ему жизнь!

— Это единственный эльф, из-за которого доселе стоит наша Академия. Это тот эльф, из-за которого я решил бороться и получил такой шанс, — возразил Фирхан. — И я не собираюсь позволять вам творить глупости. Но всё же, — он перевёл взгляд на Роларэна, такой преданный и растерянный одновременно, — королева Каена должна была убить тебя.

Миро так яро замотал головой, что могло показаться — не услышал и слова из того, что сказал только что его учитель. Но нельзя сказать, чтобы это так уж сильно волновало самого руководителя Академии.

— Всю жизнь, — он подступил совсем близко, — я считал тебя единственным достойным представителем эльфов. Мёртвым. И то, что ты жив, для меня скорее праздник, чем горе. Два с половиной года ты обучал наших учеников и ни разу не причинил им вреда большего, чем того требовали уроки. Почему я должен называть тебя предателем, Вечный? Иди. Иди с миром, — он перевёл взгляд на Шэрру. — Но больше нет эльфов, к которым бы я пытал хоть что-то тёплое. Нет эльфов, которых готов оправдать. Увы, но этой девушке придётся остаться с нами. Она — кем бы ни была под иллюзией и как бы сюда ни проникла, — нарушила порядок. Я понимаю, ты — эльф не из тех, что нынче принадлежит Златому Лесу. Я должен тебе и возвращаю долг. Но она — за неё разве я могу поручиться?

— Я могу, — холодно ответил Роларэн. — Я могу уйти с нею мирно. Могу — остаться, и тогда мирно придётся уходить вам. А могу уйти с боем, что и сделаю, стоит вам не расступиться. Почему бы не обойтись малой кровью?

— Академия — таинство человеческого рода. И эльфам меньше всего стоит о нём знать, — покачал головой Фирхан. — Нарушить собственные заветы я не могу. Меня связывают обязательства, сам понимаешь.

— Обязательства… Вас всё время что-то связывает. Вы люди, — хмыкнул раздражённо Роларэн. — Я встречал лишь раз — очень давно и далеко отсюда, — человека, который отказывался вешать на себя груз больший, чем у него на самом деле был. Человека, что вольно ходил по свету и делал то, что было лучше для него, а не что вещали ему дурные и бессмысленные правила. И что вы сделали? Вы взяли с него пример? Попытались научиться свободе? Вы обозвали его беззаконником и затолкали в тюрьму. Вы не приемлите ничего сильнее себя самих, — он обернулся к ученикам. — Вы пусты и слепы. Идёте за блеском меча, не замечая солнца, ныряете в кровь, игнорируя море, — Роларэн усмехнулся. — И эльфы слепы. Но у них есть на то причина. Или они сами её себе придумали, — эльф сделал шаг вперёд, и Фирхан отступил от него. — Дитя моё… Я помню тебя мальчишкой чуть старше десяти. Я знаю — ты сделал всё возможное, чтобы твой опыт никто не повторил. Но ты достаточно слеп для того, чтобы не видеть у себя под носом беды. Беды с мечом или с магией; всей этой своры не хватит для того, чтобы остановить меня одного. Какая уж речь о громадном эльфийском государстве? Вы не воспринимаете слова. Я помню, говорил с ним всего один раз, и он сказал мне, что нет никакой магии и провидения, есть только собственные силы и умение ими пользоваться. А вы шепчете молитву, ожидая грома и молний над головой?

Фирхан нахмурился. Ему хотелось возразить — он понятия не имел, о ком говорил Роларэн, что за человека повстречал на бесконечном пути Вечного. Он лишь знал условия собственной реальности и трепетно хватался за них, пытался держаться за то, что было, даже если в руках у него сосредоточилось слишком много болезненного. Он хотел научить своих учеников защищаться, а не толкать их в бой, но чего добился?

Мужчина обернулся на Миро, на дышущих злобой учеников. Он мог прочитать желание убивать у них в глазах, и в их кривых улыбках тоже буквально светилась жажда и ненависть. Может быть, все они и мечтали о том, чтобы эльфы не отравляли мир своим ядом, но не были ли этим ядом они сами?

Фирхан вновь посмотрел на Роларэна. Такого же спокойного, такого же равнодушного, как и обычно. Он помнил, как на голые плечи за него, за совсем ещё мальчишку эльф принимал бесконечные удары плетью. Он помнил, как мужчина шагал по углям, как не содрогнулся ни разу, пока свист не утих и не обратился благоговейным молчанием.

— Кто она? — спросил наконец-то руководитель Академии так тихо, как только мог, чтобы за его спиной любопытные уши не уловили совершенно ненужные им слова.

— Она — ключ к свободе, — ответил Роларэн. — К моей и к вашей.

Фирхан зажмурился. Смерть девушки обменять на смерть… Кого? Он не знал, какие двери собирался подобным ключом отпирать Роларэн, он не мог до конца ему верить, но с уверенностью много раз бы повторил — никогда не встречал никого злее эльфов. Никогда не видел никого страшнее Вечного. Никогда не встречал никого благороднее Рэна.

— Я полагал, что ты умер, — выдохнул наконец-то он, — много-много лет. Это почти что убило меня тоже — вина за твою смерть уничтожала меня изнутри.

— Вина за мою смерть изменила пути твоей судьбы, — возразил Роларэн. — Магия в человеческих руках оружие такое же опасное, как и в эльфийских. Но тебе удалось направить её. Смогут ли они?

Фирхан посторонился. Он отошёл к стене, покорно склонив голову, будто бы очарованный мальчишка. В Роларэне за долгие годы ничего не изменилось. Он помнил его, будучи совсем-совсем ребёнком, помнил красивого эльфа — даже по человеческим меркам, — продавшего свою жизнь, наверное, дорого. Описать словами мощь, сконцентрированную в его руках, было трудно даже по прошествию стольких лет. Но остроухий ни капли не изменился. Сколько б лет ни прошло, он оставался точно таким же. Молодым, сильным, полным магии. А Фирхан с мальца обращался постепенно в дряхлого старика и отсчитывал дни до того момента, когда перестанет быть и подтянутым, и мало-мальски сильным в волшебстве. Он знал, что постепенно будет превращаться в пыль, а Вечный, ускользающий от смерти — или это она от него уходит? — не изменится ни на миг. И эльфы все умрут, а Вечный останется. Последний из бессмертных. Последний из тех, кто мог оказать сопротивление их королеве.

Только теперь наконец-то Фирхан действительно понял, к чему именно подбирался ключ. Он посмотрел на остроухую уже без того презрения и ненависти, что прежде, и послушно кивнул, словно больше не мог перечить Роларэну. Впрочем, он и прежде был слишком слаб — слишком даже для того, чтобы сказать одно короткое "нет". А теперь — и того боле. Зачем сопротивляться и искать себе оправдания?

Вечный мог убить их всех. Он не стремился к добру, и всё светлое в нём, наверное, Фирхан придумал себе сам. Жил, как не живут другие — вечно и страшно. И теперь, когда у бессмертия эльфа наконец-то появилась определённая цель, никто, и особенно их школа, не имел права вставать у него на пути.

— Уходите, — промолвил он, — и никогда не возвращайтесь обратно. Я выпускаю вас из Академии не для того, чтобы пустить вновь.

Роларэн кивнул. Он жестом приказал Шэрре следовать за ним — и девушка плавными, быстрыми шагами направилась за мужчиной. Ученики замерли — они словно доселе были очарованы эльфийкой. Никогда не видевшие прежде настоящих остроухих, да и давно позабывшие о женской красоте, они смотрели на девушку, будто бы на невиданную предстаивтельницу тёмных сил, такую грациозную, такую… С каждым шагом от неё в их глазах в стороны разлеталась тьма. Ничто не было реальностью, виденье их — тем более, но имело ли это значение в глазах всех этих людей? В конце концов, быть просто человеком — совсем не то, что оставаться до последнего эльфом. Быть человеком проще. И даже не потому, что у эльфа сила, вечность, королева… Хватает и одного только Златого Леса, чтобы душа оказалась другой. Хотя бы у Шэрры, по крайней мере. Даже если своего Златого Древа у неё и нет.

Никто не заступил им дорогу. Миро стоял, опустив меч, бросал быстрые взгляды на Фирхана, дожидаясь приказа выстрелить в спину, но тот так ничего и не сказал. Его жесты можно было расценить исключительно как сдерживающие, призванные успокоить, заставить застыть на месте, а не нападать с разбегу, не бросаться в омут с головой — в спасительный омут убийства. До чего же просто было нарушить учительский завет! И почему они всё ещё не решились этого сделать? Почему просто стояли и смотрели, пока уходил тот, кого они знали, как Мастера?

— Значит, — промолвил кто-то из толпы. — Это было правдой? Только эльф может поймать эльфа в лесу?

— Кто верит, тот проигрывает, — отозвался Роларэн, склонив голову набок. — Только Вечный может поймать Вечного в лесу.

Теперь это звучало иначе. Эльфы Златого Леса и Вечные — это разные существа. У первых ещё осталось время, чтобы наглотаться прогнившего от Туманов воздуха. Для Вечных всё закончилось куда раньше, в зыбком маленьком мирке, окружённом кольцом грехов и громадных Златых Деревьев, теряющих с каждым годом лист за листом.

Шэрра содрогнулась. Какая же ложь! Она ни на минуту не была вечной — но сумела тогда схватить его за руку. Прорвалась сквозь настил его иллюзии, пусть только на миг, коснулась настоящей руки, а не покрытой шрамами тени.

Но она всё ещё не могла назвать Мастера нереальным. Будь Роларэн человеком — он оказался бы именно таким. Изжитым, избитым этим существованием, покрытым шрамами и цельным в своей бесконечной сломленности. Он не знал бы полутонов и сражался с эльфами до победного конца. Да, родись Рэн человеком, тело бы его покрывали эти бесконечные шрамы.

Губы всё ещё горели от того самого дикого поцелуя. Она прекрасно знала — Рэн её не любит и любить не может. В нём слишком много чувств к своему прошлому, чтобы уделить настоящему хотя бы миг. И она, наверное, испытывала к нему больше долга и благодарности, чем любви. Она восторгалась образом; реальный Роларэн был в разы страшнее и прекраснее одновременно. Она жила все эти годы мыслью, что он умер за неё — а он выжил. Выжил и нашёл. И Шэрре не хотелось спрашивать, что будет дальше. Бесцельное существование вне Златого Леса сменилось Академией, Академия могла смениться смертью, и она не хотела даже предполагать, ч то именно случится дальше. Это не её дело — не её загадка, смотреть в будущее и с точностью выдавать рецепт выживания. Она только марионетка в чужих излишне умелых руках, вот и всё.

Девушка не смогла сдержать дрожь, когда кто-то рывком преградил им дорогу. Она узнала того самого третьекурсника, единственного из чужих, кто бросился тогда на беззащитного худосочного Рэ. Он бил больнее всего; да, Шэрра пряталась за иллюзией, а все они наносили удары по тому, чего нет, но у этого парня получалось пробить аж до самой кости. Вот его результат — её рассечённая бровь. Шрамы затянутся, одарённые магией эльфы не тратят время на излечение — оно само всё исправляется, — но всё равно в нём было столько дикости и ненависти… Он догадался. Шэрра знала ещё вчера, когда сжимала зубы под градом ударов, старалась удержать иллюзию на месте, что он был единственным, кто подозревал в Рэ настоящего эльфа, а не просто любимчика Мастера. И за оскорбительными ударами в спину он искал острые уши, а не чужую слабость.

Роларэн не остановился. Он не воспользовался собственной палицей даже — это было бы слишком жестоко и рискованно для какого-то жалкого человечишки, для наказания того, кто, возможно, и примерно не осознавал, что имено делает. Он только вскинул руку, и вспышка серебра отбросила парня к стене.

Он сполз по острым камням, тихо прохрипев что-то зло себе под нос, и только тогда вскинул голову и посмотрел злобно на самого Роларэна.

— Не думай, Вечный, — прошипел он, — что всё закончится так просто. Мы придём. Эльфу не спрятаться на человеческой территории.

Наверное, Роларэн мог сказать, что эльфу — даже двоим, — уже удалось прятаться. Одному — больше двух лет, второму — полгода. Но он не проронил ни слова. Он даже не добил его. Просто прошёл мимо, даже не повернувшись в сторону несчастного, и Шэрре оставалось только следовать за ним.

Они все высыпали толпою во двор Академии. Провожали эльфа и эльфийку такими взглядами, словно уже готовились броситься в погоню. Вновь выбежал на улицу со своим мечом Миро, опять возглавил процессию, но все они до сих пор не решились нарушить завет Фирхана.

Шэрра знала — нарушат. И понимала — никто из ослушавшихся не выживет. Ей бы самой… Но это уже не имело значения. Если Роларэн нашёл своему существованию смысл, может быть, поделится и с нею способом не просто тянуть дни бессмертия эльфов в одиночестве.

Глава тринадцатая

Год 120 правления Каены Первой

Академия осталась за спиной. Роларэн шагал по лесу уверенным, быстрым шагом — пока наконец-то не стало смеркаться, а громадный замок не растворился в надвигающейся вьюге. В Златом Лесу таких не бывало; с того мига, как пришли Туманы, а вместе с ними и Твари, ни солнце не светило по-человечески, ни тепла не было, ни холода, что мог бы воистину захватить прекрасные золотящиеся листья в свои сезонные сонные оковы.

Когда вьюга наконец-то добралась к ним, Рэн вдруг вспомнил о холоде, о боли и об усталости. Вокруг лежали снега — он повернулся к Шэрре, молча следовавшей за ним, и только теперь заметил, что на ней — великоватая мужская одежда, и та совсем лёгкая, да и он не сподобился ни на что большее, чем обыкновенная тонкая рубаха да брюки. Сапоги — да, тёплые, а вот на девушку её пара явно была велика. В иллюзии всё держалось отлично, а теперь, когда та рассыпалась клочками, стало намного труднее и передвигаться, и даже дышать. И без привычного расхода магии стало как-то тесно в девичьем теле.

Роларэн отшвырнул палицу в снег — та так и застыла на серебристой поверхности, не проваливаясь внутрь, — и сгрёб в руку немного, словно ледяные кристаллы могли немного ослабить невообразимую боль. Оттирал кровь и, вероятно, впитавшийся в ладонь яд, отчаянно, раздражённо, всё так же не проронив ни слова.

— Это не твоя, — медленно протянула Шэрра. — А почему? Ведь каждый эльф может сотворить свою палицу — и должен умереть, прикоснувшись к чужой. Равно как и любой человек, всё, имеющее сознание. Яд смертелен.

Роларэн только покачал головой. Он опустился на колени, прижимая ладони к снегу, повернул к ней голову и слабо улыбнулся, словно ждал от девушки хотя бы несколько слов более добрых, чем он привычно слышал в собственной жизни.

— Это всё неважно, — наконец-то хрипловато выдохнул он. — Палица способна убить Вечного только тогда, когда принадлежит другому бессмертному эльфу. Моя же — моё наказание за всё то, чего я не совершил, и благодарность за всё содеянное. Не могу расстаться — боль отрезвляет.

Шэрра опустилась на колени рядом с ним — не потому, что ей было плохо, скорее уж от того, что связь между ними натянулась слишком уж прочной нитью. Ей хотелось прикоснуться к его щеке, обнять — убедиться в том, что мужчина всё-таки жив. Разумеется, она уже совершила оплошность, когда согласилась с ним пойти, могла замёрзгнуть теперь здесь насмерть, но всё равно слишком уж сильно хваталась за него, за это крохотное местечко, одновременно и страшное, и такое прекрасное — за осколок их общего прошлого.

Нет, она его ни капельки не любила. Она боялась Вечного до дрожи в ногах — и не могла именно поэтому его просто так отпустить. Шэрра столько времени не видела ни одного эльфа! И теперь, прикладывая снег к его израненным ладоням, чувствовала себя будто бы дома. В её прошлом осталась, закованная в кандалы, её бедная, несчастная мама — привязанная к Златым Деревьям. Осталась королева Каена, остался отвратительный дворец, нависавший серой тенью над столицей. А Роларэн из того самого прошлого вырвался — он стоял перед нею, совершенно живой, разве что только с дурацкими ранами, в которых был сам виноват.

— Зачем я тебе? — прошептала она. — Зачем всё это? — нежные женские пальцы сжали комок снега, и тот водой стекла по её запястью. — Поцелуй тот зачем?

Она не спросила, как он выжил. Вечный всё равно ни за что не сказал бы. Но он только рассмеялся в ответ на её вопросы — и опустился прямо на снег, словно не боялся ни заболеть, ни умереть от холода.

— Королева Каена отобрала всё, что могла. Я колдую теперь, словно сквозь пелену — куда сильнее любого из ныне живущих, но как же слаб в сравнении с тем, что я мог прежде. У меня от прошлого только и осталось, что эта палица, будто бы моя казнь, — он улыбнулся. — И я хочу вернуться туда и всё исправить. Я знал, что рано или поздно ты сюда придёшь, если жива. И я ждал. У меня времени много. Целое бессмертие.

— Зачем мне приходить туда, где не место ни женщине, ни уж тем более эльфу? — Шэрра опустилась рядом с ним на снег, чувствуя, как медленно в землю уходит дрожь её рук, как утекает по капле страх. Она до того устала, что даже сбежать сейчас никуда не могла. Да и уходить — последнее дело. Жизни в ней почти не осталось.

— Потому что тут никто не станет искать, — хмыкнул Роларэн. — Разве можно придумать место для эльфа хуже? Сейчас выход за границу дарует вечность, не магию… Люди любят эльфов, мы их очаровываем. Кому под силу иллюзия, когда чары больше не стелятся по Златому Лесу?

Она почувствовала, как проникает под кожу холод. Как медленно осколками впивается он в кожу, уничтожая в Шэрре все намёки на жизнь. Ей навилось, впрочем, чувствовать себя убирающей. Умирают ведь только живые, а она была мёртвой столько времени, что уже позабыла обо всём. В иллюзии себя чувствуешь, словно в неснимаемой обёртке. В ней душно, отвратительно, после неё сам себя теряешь. Роларэн в своей проходил больше двух лет — и она смутно могла себе представить, как мужчина вообще столько выдержал.

Всё перед глазами плыло. У неё теперь не было своей реальности. Отысать этот клочок снега на побелевшей карте… И утонуть в нём на века. Но эльфы не умирают, эльфы растворяются в пустоте. И после вечности у них нет второй жизни — благодать. И после короткого отрезка тоже её нет — что за проклятье?

Давным-давно эльфы были Вечными повсюду. Но вот уж сколько лет только за границами Златого Леса они могли вкусить бесконечность и бессмертие. И никто почти за последние годы не мог сюда вырваться. И только Роларэн, последний, обладал даром прошлого в полной мере. Шэрре даже как-то приятно было от мысли, что умирать она будет рядом с ним. В конце концов, смириться, когда рядом Вечный. а не Королева Каена, в разы проще.

Деревья закрутились в бесконечном круговороте. Она смотрела, как мелькали белые верхушки, вспоминала, как практически превратилась в того самого Рэ. Теперь, рядом с Роларэном, она была дома больше, чем когда-либо ещё. Диво-дивное — даже не подозревала прежде, что так сильно скучала по кому-то с острыми ухами.

— Как ты выжил?

— Каена думала, что у неё получится, — хрипло рассмеялся он. — Что я подчинюсь и пойду играть по её правилам. Но пытки — это не то, чем можно испугать эльфа, прожившего все годы её правления в Златом Лесу. Я не первый раз отправлялся к людям; она не смогла даже толком отрубить мне кончики ушей — остались одни лишь шрамы.

Холод оживлял. Она чувствовала, что из неё вытекали посление капельки жизни — но разве не в том была всего этого прелесть? Если есть чему вытекать, значит, она всё ещё жива. И Шэрра не могла надышаться свободой и собственным удивительным счастьем. В ней, оказывается, было ещё столько силы поддерживать всё это.

Роларэн на снегу как-то отыскал её ладонь — пальцы против их воли переплелись, и они теперь тяжело дышали, будто бы пытаясь всё-таки уцепиться за тот самый кусочек прошлого, потерянный давным-давно в пустоте. В Шэрре было что-то для него родное; он думал, что отыскал это в своей покойной жене, но ведь она просто воровала чужое имя.

Не было в Златом Лесу никакого Шэрриэля. И не будет, если не вернуться.

— Она полагала, что теперь-то проявит волю. Она сама открыла мне границу, когда исчерпалась фантазия. Сказала, чтобы я не возвращался, пока не приведу тебя. Что без тебя мне закрыты все входы и выходы. И я хочу вернуться, — его пальцы сильнее сжали её ладонь, но Шэрра просто молча слушала. Она знала, что побег ничего не даст. Роларэн поймает её в любом уголке вселенной — благо, на то у него сил хватит. И времени. Не спрятаться от Вечного и не скрыться — эльфы бессмертны за границей Златого Леса. Он бессмертен всюду.

— Хочешь вернуться, чтобы сдаться ей? Она ведь об этом мечтает, — прошептала Шэрра. Она замерзала — она оживала от этого бесконечного снега. И знала, что не может умереть. Эльфы холодны, эльфы давно уже мертвы изнутри — и она сама тоже была мертва давным-давно. А теперь, увидев его, почувствовав жар чужих губ, на миг — хотя и не стоило, — подумала о большем. О том, что могло бы быть, родись она в другое время.

— Я хочу вернуться, — рассмеялся Роларэн, и его смех звоном перерезал метель, — только потому, чтобы вновь ступить в Златой Лес. Я должен отправиться к Каене. Теперь у меня есть силы. Теперь я знаю…

— Силы для чего? — спросила как-то очарованно Шэрра. — Согласиться на то, что она просит? Простить ей смерть своей дочери?

— Простить… — прошептал Роларэн. — Вернуть её, может быть, — он повернул голову набок. — Если ты вернёшься со мной, возможно, не выживешь. Если откажешься — я не стану тебя ловить. Но тогда вряд ли меня пропустит Златой Лес.

— Если ты вернёшься — что будет? Кроме моей предполагаемой смерти? — Шэрра приподнялась на локтях. Она устала от человеческого мёртвого мира. Она почти что не могла за него хвататься. Словно овца на заклание, она пришла в эту Академию в чужом обличии, чтобы прижиться — и не смогла. И за Роларэном пойдёт на смерть, если найдёт достойную причину. Не желание покориться Каене и прислужиться ей в этой жизни.

— Однажды я видел в ней двоих. Милое испуганное дитя из прошлого и тирана из этой жизни. Я не боялся и страшился её одновременно. Теперь та часть, которая её ненавидит, больше её не боится. А та, которая любила, хочет её спасти. Но ты ведь знаешь. Каену может спасти только одно от дальнейшего её падения, — Рэн провёл второй, свободной рукой по снегу. — Её собственная смерть. Я хочу закончить всё это. Замкнуть круг. Она заслуживает на что-то большее, чем просто трон. И срок её жизни давно уже закончился.

— Каену? Убить? — рассмеялась Шэрра. — Разве это возможно?

— А разве возможно — держать в руках чужую палицу? — тихо спросил Роларэн.

— Это её, верно?

— Да, — кивнул Роларэн. — Часть Каениэля. То, что осталось от неё… настоящего. Истинного. А всё остальное — просто фальшь и подделка.

— Подлинник убивает фальшь, — голос Шэрры прозвучал хрипло. — Это её убьёт? Что же. Я согласна.

Она повернулась к нему — волосы рассыпались вихрем по снегу. Роларэн смотрел куда-то в небеса, в пустоту, а она всё ещё чувствовала жар его дыхания, мёртвого — и такого в тот же момент живого. Она тогда не знала, что он прячется за ликом Мастера. А он — знал о том, кто она такая. И ответа на вопрос, зачем вообще был нужен этот поцелуй, она тоже не ведала — боялась, что никогда и не услышит в своей жизни. Ответ ускользнул от неё в пустоту давным-давно, оставив по себе одну только боль.

— Зачем всё то было? Этот глупый поцелуй? — прошептала она. — Это потому, что я напоминаю тебе твою жену?

— Если бы ты была моей женой, — прошептал он, — и родила бы ребёнка слишком больного, чтобы спасти его можно было только вечной кровью, что бы ты сделала?

— Нашла бы для ребёнка эту вечную кровь, — прошептала она. — Сделала бы всё, что могу. Что ещё мать может сделать ради своего ребёнка, кроме спасти его?

— Убить. Презирать. Сломать, — хмыкнул Роларэн. — Ты можешь остаться. Быть счастливой. В конце концов, жить, пока живётся.

— Могу, — согласилась Шэрра. — Но только с кем? Это не любовь, Рэн. Это долг. Но лучше долг перед Вечным, чем любовь со смертным, — смех её звучал горько и перешёл в тихий плач. А после она притихла — и умолкла, засыпая на снегу.

Глава четырнадцатая

Год 120 правления Каены Первой

Холод отступил ещё во сне. Перед глазами было белым-бело — а после внезапно вспыхнуло жаром, словно кто-то вспомнил о ней и об обещанной заботе — впрочем, кто? Шэрра так и не заставила себя проснуться; может быть, она просто отдала земле уже последние капельки своего тепла и в награду получила-таки быструю смерть? Всяко лучше, чем Каена, к которой она по собственной глупости согласилась идти и не в силах теперь сменить решение и отказаться.

Сны были наполнены снегом и кровью. Девушка будто бы видела кровавые зёрна, рассыпанные щедрой рукой по белой пелене, укрывшей мир. Она чувствовала, как капельки воды стекали по щекам невидимых эльфов, как кровавые слёзы стекали по их скулам, по подбородкам. Становилось то теплее, то почти жарко, то и вовсе холодно, и пальцы скользили по тающей под нею воде. Было то влажно, то поразительно сухо, и мороз подкрадывался незаметно, вместе с мирной смертью — замёрзнуть… Разве не простое решение всех проблем?

Когда же Шэрра заставила себя всё-таки вернуться в реальность, то поняла — нет, умереть ей не удалось. Вечность сковала её цепями вместе с Роларэном; теперь она почти осознавала, до какой же степени одиноко мужчине было с его бессмертием. Сколько лет и кого подпитывал он чарами, чтобы не дать умереть? Жена его была смертной, мужчина сам говорил об этом. И дочь… Обеих убила королева Каена. От первой осталась хотя бы могила.

От матери Шэрры — девушка сейчас едва-едва помнила очертания её лица, но зато осознавала и ласку да нежность рук, и мягкость взгляда, и силу едва-едва бьющейся в сердце магии, — ничего не осталось. Разве что дочка. В ней самой волшебства оказалось больше. Знать бы только, откуда, увидать, может быть, раз в жизни родного отца. Только она не была уверена в том, что сама этого хотела. Эльфов в этом мире слишком мало достойных.

Когда-то, когда она была совсем-совсем маленькой и вспоминала высокого, статного эльфа с глазами, будто бы зелень невиданных в Златом Лесу деревьев, она представляла себе, что его мать не могла выбрать мужчину хуже. А может, это был и он сам — ведь они знакомы, разве нет? Он дал ей тот цветок, даровавший матери ещё годы и годы… Не позволил умереть от руки Каены. Разве это не мог быть он?

Но когда ей исполнилось восемнадцать, от былой мечты не осталось и следа. А потом, повстречав того самого эльфа, она подумала — нет. И хорошо, что нет. Она ни за что не хотела бы быть его дочерью.

Шэрра усмехнулась. Она носила имя его жены, она была похожа на неё, как говорил Роларэн, как две капли воды. И она почти — почти — его любила. Так, как и он её. В ней — и в нём, — была магия. Колотилась в сердце с той силой, на которую только могла быть спокойна. Их разделяли века, она — смертная эльфийка, он — вечный. А ещё, Шэрра знала, что между ними не будет чувств больше долга. Ни с его, ни с её стороны. Он вряд ли сможет, она — тоже. Поррой Шэрре думалось, что где-то за пределами её смертности таится какое-то знание, просто она не может до него добраться. Может быть, тогда, когда достигнет, и поймёт, что именно в Роларэне приковывало её, пробуждало сумасшедшую верность.

Он был безумен. И девушка прекрасно об этом знала. Ничего больше, чем подарить ему свободу в этом безумии — исполнение его желания, — дать она не могла. И он тоже не отдал бы ей и капли жизни, только погибель. Но разве не этого Шэрра ждала?

Девушка открыла глаза. Впереди простирался всё тот же белый снег — она лежала на каком-то плаще, расстелённом прямо на белой пелене, и укрывалась вторым его концом. Наверное, обыкновенный человек бы умер, но не эльф, ступивший за границы Златого Леса. Здесь все они — от королевы Каены и до самого простого слуги — Вечные. Только вот бездарные, бессильные, опустошённые. Ни один эльф добровольно не откажется от Златого Леса. Там растёт его душа, там — его суть.

Шэрра протянула руку, сгребая снег и сжимая ладонь в кулак. Льдинки водой стекали по запястью, пока она не разжала пальцы и не попыталась привстать. Её не интересовало ничего. кроме того, не ушёл ли Роларэн — не подумал ли, что, может быть, потребовал с неё слишком страшное обещение. Если уж она решилась умирать ради смерти королевы Каены, то пусть играет до конца — Шэрра не признавала полутонов. И Роларэн, как ей казалось, тоже не должен был бы на них соглашаться.

Но он не ушёл. Мужчина стоял на снегу чуть поодаль, набросил на плечи такой же плащ, как тот, на котором она спала. Шэрра не могла сказать, была ли это магия до последней нитки или, может быть, он просто отобрал их у кого-то. Люди для эльфа — такой же мусор, как и всё живое для королевы Каены. Впрочем, девушка не бралась судить Вечного; они всегда были куда выше обыкновенных эльфов. С той поры, разумеется, как стали рождаться смертные…

Она заставила себя подняться, хотя с радостью осталась бы замерзать в снегу. Потянулась за плащом, стряхнула с него снег — благо, не вода, не промок насквозь, — и натянула на плечи. Не то чтобы эльфийке было так уж холодно да зябко, но всё равно — неприятно. Она с удовольствием сейчас зашла бы куда-то в тёплое здание, но только кто их туда пустит и кому они там нужны?

Роларэн обернулся. Он казался даже не грустным, а скорее задумчивым и умиротворённым. Тихим, может быть, даже слишком для того, чтобы она смогла вытащить из волнующего образа хотя бы несколько ниточек понимания.

— Проснулась, — уверенно кивнул он, констатируя и без того понятный факт. — Идёшь?

— Ведь я согласилась вчера.

— Вчера много чего случилось из того, о чём, возможно, завтра захочется забыть, — возразил он, криво улыбаясь. Девушка только коротко хмыкнула — наверное, ей хотелось ухватиться за его слова, но не до такой степени, чтобы саму себя предать. Она всё ещё не собиралась отказываться от произнесённого, отталкивать от себя прочь любые границы понимания и разумного принятия решений. А умирать — это было и вправду разумно. По крайней мере, так и за ту цель, как он предлагал.

— Я хочу вернуться в Златой Лес, — покачала головой Шэрра. — Хочу вдохнуть наконец-то эту вечную золотистую осень и почувствовать, как меня окутывают туманы. Ведь вечность здесь я проведу одна… Верно?

Он долго смотрел на неё.

— Каена давно уже завоевала себе право на смерть, — наконец-то медленно произнёс мужчина. — И вряд ли я действительно спокойно смогу быть здесь, пока она там. А Златой Лес не примет меня без тебя. Правила охоты священны. Даже моей магии не хватит, пожалуй, чтобы их победить.

— Каена добралась до глубин леса?

— До правил изгнания, скорее, — возразил Роларэн. — Я однажды нарушил завет. До этого — переходил путь как тот, кому эта местность Вечность не подарит. Для меня что Златой Лес, что человеческий мир были одинаковы с точки зрения бессмертия. Она не могла нарушить этот переход, отобрав то, что подарено мне свыше, но могла заклясть границу, как Королева — эльфы всегда покорны пред ликом своих правителей. Да и даже если моя магия позволит мне оказаться по ту сторону, будет ли этого достаточно? Каену убить не так просто, она-то сама своровала много жизней. И если я хочу, чтобы это было окончательно — должен привести тебя туда.

— Хорошо, — кивнула Шэрра. — Я ведь говорила — я не против. Я пойду туда. Не хочу проводить вечность здесь. И дело не в том, что и для моей жизни целью стала смерть Каены, это ведь не так. Но есть и что-то ещё — что-то большее. Что-то страшнее, чем я привыкла.

Он согласно улыбнулся ей в ответ. Шэрру тянула к себе память — тот тяжёлый груз воспоминаний, которые не могли накопить люди, не познавшие бессмертия, да и эльфы, у которых нет своего Дерева. У них и души нет, а именно она дарует вечность. Они пробовали воровать чужие…

У Каены была душа. Заключённая в громадном дереве, а потом — в этой жалкой палице, но была. Прогнившая, ядовитая, страшная… Роларэн знал, что она была рождена для этого мнимого бессмертия, знал, что следовало помешать ещё раньше, но не мог. Слишком уж тот, кто не боялся Каены, её жалел. Слишком тот, кто ненавидел, страшился.

Но сейчас времени на пустые страхи больше не осталось. Он в последний раз посмотрел на Шэрру, а девушка — вновь уверенно и гордо кивнула. Она не казалась отрешённой и той, что идёт на смерть, сккорее уж упрямой в собственном предназначении. Как будто бы львица, защищающая тени своих детей.

Роларэн вздохнул. А потом, хотя сам не желал того говорить, прошептал:

— Но это не вердикт.

— Значит, можно выжить?

— Ведь однажды ты уже выживала, — пожал плечами он, словно на что-то намекая, и Шэрра, поняв его, кивнула. Главное — попытаться, и она ещё доживёт до того дня, когда из-под земли пробьётся росток её собственного дерева. Может быть, оно не будет Златым, но будет точно — а остальное не имело такого уж большого значения. Главное лишь то, что хотелось жить там, в лесу. Рядом с теми, кто её понимает. Не прятаться за вековой лепниной иллюзий.

Роларэн поправил её плащ почти что с нежностью, пальцы на мгновение зарылись в меховый воротник. Девушка не улыбнулась ему в ответ, хотя, по правде, хотелось, и не заплакала — всё так же сдержанная, как и должна быть настоящая эльфийка, тяжело вздохнула и — отвела на несколько мгновений взгляд.

— Нас скоро догонят, — отметил наконец-то мужчина. — Я думаю, их будет довольно много.

— Охотно верю, — согласно кивнула Шэрра. — Но что мы сделаем, когда они придут? Неужто побежим без оглядки.

Мужчина рассмеялся, так весело, что у любой другой пробежал бы мороз по коже. Да, убегут, вне всяких сомнений — им навстречу. Что могут люди против эльфа?

…Они так ничего и не ели. Шэрра знала, что однажды всё-таки должна будет прийти определённая слабость, но сейчас не смогла бы и кусочка еды в рот взять. Почему-то при каждой мысли об этом к горлу подкатывал комок тошноты. Она вспоминала о прошлом слишком явственно для того, чтобы заедать чем-то горе. И сейчас, вероятно, могла только хвататься за прошедшие дни — минуты или года? — чтобы удержаться на плаву. Сознание не хотело оставаться всё таким же незамутнённым — и то и дело в мысли проникала жажда сбежать, скрыться… Она подавляла её. Подавляла так же уверенно, как шагала следом за Роларэном по невидимым человеческому глазу тропам.

— Ты давно знаешь Фирхана? — спросила она где-то через полчаса надоевшего уже молчания. Мужчина только хмыкнул себе под нос.

— Достаточно, — кивнул он. — Мы с Фирханом, по правде, не так уж и хорошо знакомы были до моего преподавательства здесь. Виделись… Однажды. Он был жалким мальчишкой — лет двенадцать… Или ему было больше? Меньше? Прошло много лет, и я не помню подробностей. Случайно забрёл в Златой Лес, наслушался сказок о добрых и замечательных эльфах. Тогда как раз близилась Златая Охота — и королева Каена швырнула его в самую пучину. Обозвала первой жертвой. А в те времена Первая Жертва должна была подтвердить своё достоинство, пройдя по Пылающему Пути — под ударами эльфийских жгущих плечи кнутов.

— И он прошёл? Выжил? — удивлённо прошептала Шэрра. — Ведь никто, за исключением Вечных, не может ходить по Пылающему Пути!

Она могла. Пусть и не была Вечной на самом деле, но могла — помнила, как приятно теплились под ногами угли. Но это не считалось. По меньшей мере, Шэрра обладала магией, а это уже поднимало её на уровень выше, чем всех остальных эльфов, бездарных — просто так, осколков былой эльфийской славы.

Роларэн отрицательно покачал головой.

— Это было столько лет назад… Уж точно больше сорока, сдаётся мне, — промолвил он. — И я как раз совсем недавно вернулся из человеческого мира. Тогда это называлось не изгнанием, а представительством при королевском дворе. Мне нравилось быть далеко от эльфов. Не суть… Я вызвался вместо него — жертвой Златой Охоты. Мальчишку Каена швырнула следом за мною — тогда он перешёл границы.

Шэрра скосила взгляд на его шею. Там действительно была дивной формы руна, но в ней девушка не могла уже узнать ничьё имя. В конце концов, за столько лет клеймо — тогда накладывала его Граница, а не магия королевы Каены, — практически слилось с кожей. Теперь оно было таким светлым, бежево-серым, и так удачно пряталось за одеждой, что она не могла его различить — только слабые очертания.

— Это не оттуда, — покачал головой Роларэн. Я был Вечным, Граница таких принимает легче, чем просто эльфов… Обычно в Златой Охоте никто не побеждает. Но мы добежали первыми, и я заставил его перейти черту. По правде, он до сих пор полагал, будто бы я мёртв — отдал жизнь, эльф за человека. Вернулся куда-то к себе, потом попал в Академию, старательно продвигал среди людей идею злобы и ненависти, поселившейся в эльфах. У него неплохо получилось — между прочим, сие место практически процветает. Но не о том речь. Конечно же, я выжил. Разумеется, они все — и даже эти глупые путы на руках, — не могли меня остановить. Тогда я надолго ушёл; следующий раз вернулся уже на год, Каена рвала и метала. Когда уезжал, по пути попались ты и твоя мать.

— А потом опять — приехал. И опять за кого-то якобы умер.

— На этот раз я был Охотник. Это серьёзнее, чем жертва. Тут ты страдаешь за доброе дело больше. Убивают не быстро, а с мукой. Но разве можно убить Вечного? Что за глупость, — Роларэн хмыкнул. — Фирхан был уверен в том, что больше никогда меня не увидит. Так лучше и для него, и для меня, пожалуй, тоже. Но теперь его идея о честном эльфе, последнем в системе, отчасти пошатнулась. Он не пошлёт за нами людей. Миро бросится сам, потащит за собой всех, кого только сможет увлечь. Не думаю, что многие согласятся нарушить слово Фирхана, но мечники, те, кто особо верен этому глупку, обязательно сорвутся…

Шэрра расхохоталась. Звучало крайне неуместно и звоном отбивалось от обледевших деревьев, но она не смогла себя сдержать. Они бросятся сражаться против Вечного! Академия сама по себе была просто глупым фарсом, бессмыслицей, в которую она прибыла только потому, что там рядом уж точно не может быть ни одного эльфа.

— Да ведь они все умрут! — выдохнула она. — Все до единого… Нет никаких сомнений. Идиоты! Миро может вытаскивать свой меч сколько угодно. Ты переломишь его, как спичку!

Она посмотрела на палицу в его руках. Роларэн добыл себе и перчатки — только одну, точнее, на ту руку, которой держал оружие. Он опирался о палицу, как о какой-то посох, будто бы был дряхлым старичком, и впервые Шэрра подумала о том, сколько ему лет — и что, может быть, мужчина устал. Он шагал быстро и бодро, но вечность, затерявшаяся в свежей зелени глаз, накладывала отпечаток не на тело — на душу…

— Переломлю, — кивнул уверенно Роларэн. — Мне всегда хотелось это сделать. Но пусть творят всё, что вздумают, если это не будет касаться меня напрямую.

Он бросил быстрый взгляд на Шэрру, словно хотел в чём-то удостовериться, а потом кивнул сам себе. Может быть, ещё и пробормотал что-то совсем тихо под нос, да только она не расслышала.

Пройти весь путь от Академии до Златого Леса — да безумие! Это сейчас было единственное, о чём могла думать Шэрра — но, бросая взгляды на Роларэна, внезапно поймала себя на мысли, что он мог и не спешить никуда. Приятно быть, в конце концов, Вечным — из жизни окончательно пропадает спешка. В ней тогда нет никакого смысла. Зачем бежать, если впереди ещё долгие годы, даже столетия бессмертной великолепной жизни?

Она остановилась. Прямо посреди леса — Рэн ещё несколько шагов сделал, прежде чем услышал, что рядом с ним никто не идёт, и обернулся. Посох оставлял кровавые раны на снегу — вокруг него кристаллики, снежинки плавились, растекались лужицей, но не водянистой, а кроваво-алой.

Слёзы жертв королевы. Шэрра обернулась, посмотрев на эту кровавую цепочку, и только хмыкнула себе под нос. Так вот почему у них в Златом Лесу снег едва ли не под запретом, и зима заодно! Королева Каена не боится, что что-то будут ненавидеть больше её самой, она просто не хочет, чтобы эти кровавые пятна распространялись по земле, свидетельствуя о том, что здесь прошла сама правительница. Её Величество!

— Мы так и будем идти пешком? Отсюда и до Златого Леса? Это займёт необъятное количество времени, — девушка усмехнулась.

— Я никуда не спешу.

— Правда?

Он кивнул. Устало зажмурился, словно доселе пытался придумать ответ достойнее, а после усмехнулся и протянул ей руку — без перчатки, ту, которой не прикасался к своей жуткой палице. Мужчина словно приглашал её пойти за ним, не отставать ни на минуту, и Шэрре так хотелось послушаться, последовать, так мирно и уверенно, словно от него веяло настоящей безопасностью!

— Мы действительно не спешим, — выдохнула она. — Зачем спешить, если уже всех, кого хотела, королева убила? Не осталось достойных жизни эльфов, не так ли, Вечный?

— Не осталось эльфов, ради которых я и вправду спешил бы, — возразил он. — А достойные, может быть, и есть.

Она ступила к нему наконец-то поближе, взяла за руку и тяжело вздохнула. Посмотрела на палицу — так и тянуло прикоснуться. Шэрре подумалось, что тогда она поймёт королеву чуточку больше. Может быть, проникнув к ней в душу, можно будет разгадать очередную дикую загадку, расшифровать что-то? Если так, то девушка была готова. Что-то ведь таилось в Каене такое завораживающее и дикое…

Она услышала шум — наверное, не первой, но вскинула голову. Кровавые следы тянулись к ним издалека — что тут догонять, если эльфы не так уж и далеко зашли?

— Сколько? — спросила она у Роларэна привычно холодным тоном, пусть и не умела сражаться в бою.

— Семнадцать, — усмехнулся мужчина. — И один противник этой толпы. Громадина, если я не ошибаюсь. Зачем, интересно.

Шэрра не ответила на его удивительный, странный вопрос. Зачем? Её это сейчас не волновало. Она обернулась в сторону Академии, словно ждала увидеть конницу, мчавшуюся на них. Но всё казалось умиротворённым, даже на снегу остались только их следы.

— Вперёд или навстречу? — поинтересовался Роларэн. Но ответа дождаться не успел — пронзая воздух с тихим, едва ощутимым свистом, у его ног приземлилась стрела.

Вечный подобрал её, посмотрел раздражённо на смазанный ядом наконечник — и сжал в руке, ровно посередине. Та треснула — раскололась пополам, и изнутри потекла какая-то смолянистая жидкость. Наполнена стрела была явно магией, и тот, кто использовал её, был не так уж и умел — если позволил себе такую драгоценность дурно пускать в воздух. Эльф только хмыкнул себе под нос, беззлобно, будто бы удивляясь тому, какие малые дети против него сражаются, а после повернулся к стрелкам.

— Навстречу, — сказал он Шэрре. — И я буду очень рад, если ты отойдёшь подальше.

— Я тоже вполне могу сражаться, — возразила она, пусть и не имела никакого оружия. Но мужчина лишь раздражённо мотнул головой. Нет. Битва принадлежала ему одному — он мечтал о ней всё это время, надеялся выбросить куда-то жажду боя. Тело превратилось в одну сплошную натянутую стрелу — он даже подался вперёд, будто бы взведённый механизм, доселе невиданный. Почему-то Шэрра вспомнила о тетиве — та была почти готова выпустить невидимую стрелу с волшебным оперением, стрелу, что всегда бьёт на поражение.

Лошади ржали где-то вдалеке. Они оставляли их посреди леса, спешивались, толпой высыпали на крохотное подобие поляны под зимним серым небом. Роларэн ступил вперёд, рукой давая знак Шэрре отступить. Если люди способны справиться с Вечным, то они убьют и обыкновенную эльфийку. А если нет, то каков смысл начинать с неё?

Арбалеты смотрели ему в грудь. Аж три — эльф довольно присвистнул и покачал головой.

— Как мило, — взгляд скользнул по двум лучникам. — Фирхан в курсе?

Миро не стоял в первых рядах, но Роларэн чувствовал его. Казалось, от присутствия мечника по коже пробегалась лёгким разрядом удивительная волна. Он прежде никогда не уделял ему должного внимания, а зря — следовало заметить и подлость, и ненависть, полыхавшую в мужчине. Следовало узреть, как сильно он ненавидит эльфов в своей глупости, чему учит каждого из попадавшихся ему в руки юнцов. Он и Мастера-то ненавидел не за то, что тот напоминал о врагах, а из-за того, что учил бороться с ними правильнее.

— Фирхану не стоит знать об этом! Ты уже умудрился отравить его сознание, но, благо, это ненадолго. Говорят, вместе с эльфом умирает и всё его колдовство.

Роларэн хмыкнул себе под нос, но не ответил. Вместе с эльфом много чего умирало — Златое Дерево только хранило остатки, отголоски души. Прежде вековой, даже тысячелетний лес стоял, все деревья, как одно, и все до единого отличны, самой настоящей крепостью. Казалось, вот-вот сомкнёт собственные кроны над головами тех, чьи души держит в стволах, и могучим потоком силы обрушится на человечество. Но Златой Лес был мирным, полным любви, пока его не уничтожила Каена.

Эльфы не знали предательства. Люди так часто стреляли в спину, а Рэн всё ещё не мог отучиться от того, что противник должен смотреть в глаза. Прятаться за младшими… Не так ли делали те Вечные, кого первыми настигали Твари Туманные? Не они ли полагали, что слишком ценны для того, чтобы выходить на передовую?

Он достал откуда-то из пустоты вторую перчатку. Нет, с истинными противниками мужчина сражался, сжимая ядовитую палицу в руках, но эти — они того не заслуживали. Стрелять, направлять арбалеты в грудь… Он натянул её на тонкие, покрытые мелкими шрамами от оружия пальцы, потом сжал покрепче правой рукой палицу, так, словно ею пытался протаранить весь строй.

Роларэн сделал первый шаг одновременно с выстрелами. И тут же ускользнул в сторону с воистине эльфийской гибкостью. Болты застряли в дереве — оно буквально застонало от боли, и Рэн слышал это. Ведь он Вечный, он знал, как плачет природа, когда на неё нападают подобные изуверы. Но его нынче слабо интересовало всё то, что так сильно, так ярко и так отвратительно билось в сердцах этих людишек.

Арбалеты выстрелили во второй раз.

Он не оборачивался, зная, что Шэрра не ослушалась, отступила. Там, за его спиной, разве что только растениям грозили отвратительные болты. Ему самому — ни капли. Люди стреляли слишком медленно; он не красовался, просто, уходя в сторону, ждал того мига, пока закончатся снаряды.

Последняя партия была заряжена волшебством. Он вскинул, прокручивая с невообразимой быстротой, свою палицу, и хотя любое нормальное дерево давно бы уже раскололось на части, она, будто мельница в свои лопасти, провернула болты, посылая их в землю, в пелену снега.

Его навалилось достаточно много. Люди проваливались почти по колено, но эльф — лишь немного, из-за слишком тяжёлых сапог. Сейчас он стоял, как и они, но знал, что быстроты хватит для того, чтобы не завалиться вглубь.

— Ты всё равно подохнешь! — Миро потерял все полководческие нотки в голосе, едва ли не срываясь на визг. — В атаку.

Они ринулись с двух сторон практически одновременно, разве что только не издали боевой клич. Но тяжёлые, подбитые мехом плащи, громадное оружие — всё это тормозило их. Дети, совсем ещё дети, но Роларэн не мог найти в сердце места для жалости.

Его собственный плащ соскользнул лужицей в снег. Он не заботился о мокрой ткани, только скользнул вперёд по снегу, прокручивая в руках — теперь, сквозь перчатки, почти не жгло, — кошмарную палицу.

Он ударил первого в грудь, всего лишь коротким тычком, и толкнул на землю, вжимая палицу, будто бы клеймо, ему в грудину. Мужчина сначала словно не почувствовал удара, а после закричал, извиваясь от боли — и затих. Смерть была практически мгновенной; даже сквозь одежду яд просачивался просто отлично, и только закалённые особой магией перчатки умудрялись защищать его руки. Роларэн редко их надевал, без крови на ладонях это казалось не защитой — убийством, но, в конце концов, почему нет?

Они бросились на него скопом. Мужчина только легко, быстро скользнул по снегу, уходя в сторону. Палица превратилась в слитое пятно, вращаясь в его тонких умелых пальцах с поразительной скоростью. И трое даже не успели вскинуть мечи — умерли от первого же касания яда.

Кто-то бросился бежать. Кто-то — напротив, нападал с удвоенной силой. Но Роларэна они не интересовали. Он с досадой вскинул руку, раскидывая потоком магии в стороны своих противников, и взгляд его остановился на Миро. Тот всё ещё стоял в центре поля боя, сжимал в руках вечный меч, которым испытывал юнцов на отборочном испытании, когда случалось подходящее место и время. Он не попытался напасть — сильный, с могучими руками, державший своё оружие легко, будто почти не чувствуя его веса.

Роларэн улыбнулся ему — так широко и так до глупости искренне, что Миро даже содрогнулся. Это всё казалось дикой и бездумной шуткой — зачем было раздаривать улыбки, когда он мог разве что идти убивать? Это ведь эльфы, дикие звери — вот как думал привычно мечник. Если он вообще умел думать, разумеется — уж очень сильно в этом сомневался Роларэн.

Мальчишки в крови на снегу. Их общие ученики, стреляющие в спину. А ещё — Роларэн чувствовал их сомнения. Сначала только в одном, потом — постепенно зарождающиеся в каждом. Он видел, как часть этих детей задумывалась — а за тем ли они пошли? Был ли смысл следовать за Миро, если в нём не осталось достаточно благородства, достаточно силы духа и ума, чтобы победить несчастного эльфа? А может, он не просто слишком слаб, а ещё и допускает просто невероятную ошибку, на которую, по правде, никакого права-то и не имел?

Они все дрожали, казалось, страх пробирал до костей, так сильно сдавливал сердце, что можно было от одного приближения этого дивого холодка содрогнуться — пасть замертво. Они все замерзали на этом снегу только потому, что слишком испугались. Боялись подняться.

Умерли только те несколько, получивщие удары палицей. Остальных разбросало магией — у тех были раны послабее, помельче. Пара сломанных костей, да и только. Но они не разбирали дороги, отползая к деревьям, не думали о подевавшейся куда-то эльфийке. Каждый из них мечтал только о том, чтобы быть дальше от Вечного.

— Миро, что же ты, — улыбнулся тот. — Почему стоишь там? Иди ко мне. Сразись со мной. Ты ведь так долго этого ждал, верно?

Миро неуверенно ступил вперёд. Меч — боевая позиция. Казалось, он собирался перерубить Роларэна пополам — этот громадный мужчина, провалившийся по колено в снег, совершенно не уставший, полный сил и жажды убивать.

Если б не острые уши, они бы никогда не поставили на победу Роларэна. Худощавый, по человеческим меркам — даже слишком, да, высокий, но держащийся словно на одном только энтузиазме. Вот-вот подует ветер — и он рассыплется на куски. Эльфы по понятиям человеческой красоты чрезмерно худы и хрупки, и кость у них тоньше. Этого ещё можно было назвать в силе, даже по меркам людей — но не настолько, чтобы бояться.

Миро смотрел — и Рэн чувствовал мысли, скользившие в его сознании. Разве ж это соперник? Разве он может сделать что-то дурное такому богатырю, такому всемогущему, всесильному, как Миро? Разве у него на то и вовсе станет силы? Он ведь сломается от первого же удара кулаком!

А разве эта палица выдержит удар мечом? Он сам-то может сколько угодно держать её в перчатках, вот только яд не сумеет остановить смертоносную сталь. И Миро представлял себе, как разрушает его коварное оружие, как сам сталкивает себе под ноги, как, удар за ударом, выбивает, выталкивает из него жизнь, выдёргивает её клещами.

Перед его глазами прерывались такие кровавые, такие желанные сцены. Он видел, как наносит удары, как бьёт, забыв о чести — в живот, в спину, кулаками, ногами, чем под руку попадёт. Как добивает лежачего, как из арбалета стреляет в упор.

И он вошёл в эту схватку уже заранее победителем. Наносил такие адские, невыносимые удары, что оставалось только ногам подогнуться — да рухнуть ему под ноги, дрожа от ужаса и от боли. Бил по этой палице, встречавшей лезвие его меча, раз за разом, крошил её на мелкие кусочки, да только минут через пять осознал, что Роларэн отбивал удары так же дико, как и прежде, что в движениях его не появилось ни грама слабости, а Миро ни на миг не стало легче в этом бою.

Тогда-то он наконец-то раскрыл глаза. Понял, что вся та мощь его ударов, что была обрушена на Мастера, словно прошла мимо. Тот оставался невредимым — так легко перемещался по снегу, что практически не оставлял ударов.

Миро ошалело посмотрел на свой меч — и пропустил удар по запястью, могучий, быстрый, выбивший из его рук оружие. Почти. Он удержал двуручник, вновь ринулся в атаку, но запястье немело и невыносимо ныло. Хотелось отрубить руку — лишь бы только не чувствовать, как яд постепенно распространяется по телу. Он закричал, что было мочи, он занёс меч и нанёс самый сильный рубящий удар по палице, который только мог — и тогда-то его оружие раскололось на две половины и упало этими бездарными и жалкими осколками к ногам.

Миро содрогнулся. Роларэн мог бы замереть и не добивать, как не добивал несчастных мальчишек, но в глазах его светилось что-то такое дикое и страшное, что Миро уже заочно попрощался с жизнью.

— Ты привёл их сюда насмерть, — прошипел Рэн. — Ты привёл их сюда для того, чтобы все они полегли, а ты оказался прав. Чтобы сбежать.

— Я пришёл сюда убить тебя, — покачал головой Миро, но эльф не услышал ни слова правды в его словах. Он и человеком-то был слишком сильным, чтобы нескольких ребят, да даже двух десятков хватило, чтобы его остановить. А что уж говорить об эльфе?

— Ах. Значит, остальные просто тебе не поверили? — осклабился он. Видел, как Миро подавал какие-то знаки — то взглядом, то едва заметно пальцами, и криво усмехнулся. — В спину… Как же жалко, мечник, что они не в состоянии тебя слушать, — Роларэн сделал шаг вперёд, и мужчина упёрся спиной в дерево. — Как же жалко, что все они слишком мертвы для того, чтобы тебе помочь. Всегда поражался вашей человеческой подлости — толкнуть на смерть, а потом дожидаться, что тебя вытащат. На что ты рассчитываешь? Чего ты от этих несчастных детей, Миро, хочешь?

— Ты убьёшь меня когда-нибудь или нет? — прошипел он. — Или, эльф, будешь ждать, пока подохнешь сам?

Роларэн покачал головой. И за его спиной что-то зашипело — сталь стекала по чужим покорным рукам.

— Убью, Миро, — он перехватил палицу и кончиком её провёл по щеке Миро тонкую полосу. Тот закричал — словно сам не ожидал такой боли — и схватился за клеймлённую кожу. Сполз по стволу дерева, чувствуя, как по щекам стекают всё те же кровавые слёзы.

И обернулся наконец-то.

За спиной стояла Шэрра. Никого из учеников Академии больше не было, одни только покойники. Роларэн мог оставить живыми и их — но эльфы зло, и всем, даже Фирхану, не следует об этом забывать. Могущественное зло, то, которое не остановить, просто взмахнув рукой и пожелав себе свободы от оков страшных неволящих жителей Златого Леса. Сколько лет рабства в руках Каены Первой их до конца не разрушило! А что случилось бы с простыми людьми за это время? Что от них осталось уже через несколько лет после правления Её Величества?

— Он не мёртв, — указала она на Миро, словно тот не слышал — хотя он всё ещё пребывал в сознании. — У тебя не хватит милости убить его?

— Не хватит, — покачал головой Роларэн. — Он заслужил не смерть, а муку — и я дарую ему её, по правде дарую. Разве что задержал? Он прислал сюда кучу молодых ребят, прямо мне навстречу, на верную смерть, чтобы нанести своим мечом последний удар и с довольством посмотреть на то, какого цвета эльфийская кровь. Красная! Только его — гаже. И сворачивается иначе.

Шэрра содрогнулась. Верно, эльфийская кровь, алая, бежала, будто вода. Эльфы прошлого умели быстро заживлять ранения, и кожа у Вечных была прочна. Но нынешние… Кровь останавливалась плохо, свёртываемость уж больнр плохая.

Девушка имела с этим дело, пока чужой алой жидкостью разрисовывала волшебный алтарь Каены Первой, даруя ей в жертву силу, молодость, могущество.

Она отвернулась от Миро. Тот, казалось, на какое-то время ослеп и оглох, только хватался за лицо и тихо постанывал. У него не стало сил кричать громче, иначе позабыл бы давным-давно обо всём, что могло только его остановить. О чести, о том, что настоящие мужчины не плачут.

Эльфы — отвратительные существа. Но есть то единственное, чему им стоит поучиться у человечества. Это подлость, та самая дикая, бесконечная подлость, что толкает их на гадкие преступления и не позволяет отступать. Подлости в человеке столько, что хватило бы и на целый десяток остроухих. Да что они могут? Ударить ножом в спину, предать товарища! Эльфы если уж и злы, то откровенно. Они любят, страдают, они терзают ненавистных на мелкие кусочки. Но люди ушли дальше. Они просто выталкивают их из собственной жизни одним только предательским тычком и делают вид, что больше не желают ни видеть, ни слышать. Прощаются, просто молча помахав рукой тем. в кого мгновение назад стреляли.

Роларэн по-своему людей ненавидел. Они для него были слишком пошлы — сменялись в постелях мужчины и женщины, рождались десятками дети. Почему им, этим жалким грязным существам, не способным оценить радость отцовства или материнства, позволялось иметь и дочерей, и сыновей в неограниченном практически количестве? Почему они вышвыривали их, как расходный материал, почему заставляли трудиться, почему вынуждали горбатить спины, торговали их телами прозорливее, чем своими, а у него, мечтающего всю жизнь о детях, о заботе, о счастье, у него, способного подарить им вечное счастье, могла родиться всего лишь одна дочь? Почему Златой Лес выделил ему всего лишь один росток — и тот теперь мёртвый? Его дочь — покойница изнутри, с умершей, прогнившей душой — стараниями Каены, — а эти… Эти такими и рождаются. Рождаются — и рожают, рожают десятками!

Он вновь посмотрел на Шэрру. Та опустилась на колени у какого-то из пострадавших, того самого, в руках которого оплавилась сталь, ещё живого, и Роларэн узнал в нём с трудом Громадину Тони. Тому, казалось, не хотелось нападать, не хотелось стрелять в спину, но он всё равно это сделал. Зачем? Да потому что надо было. Потому что о каких границах и пределах может и вовсе идти речь, когда весь мир покорен одному жуткому желанию — воевать за материальное, за куски земли?

Эльфы были богаты другим. И Роларэн, в жизни не копивший ни золота, ни серебра, считался самым большим богачом среди своих, потому что доселе мог приходить к живому своему Златому Дереву и касаться бьющейся у него внутри души. Потому что был вечен — а этого не купить ни за какие деньги. Да что там! Каена — и та была лишена в своей отчаянной любви подлости. Она наносила удары открыто, они все — просто покорялись, от страха, от глупости, от собственного поразительного невежества, но покорялись, а причины волновали её меньше всего на свете. А тут что? Тупость, пустота в глазах…

И дети.

— Зачем ты его исцеляешь? — прошептал Роларэн, видя, ка кнепривычные немного для эльфийской магии серебристые искры срываются с её пальцев. У Вечных прошлого магия была золотая, его собственная — тоже сверкала серебром, словно вдруг постарела. У Каены — привычная, такая, как у тех, что были раньше, а у прочих… У прочих её, считай, и не было — королева выпила всё, что только могла, вытребовала столько волшебства, что ей отдавали всё до последней капли, лишь бы только больше не явилась на порог. Ужас? Нет. Они все к этому давным-давно привыкли.

— Потому что его ещё можно спасти, — повела плечами Шэрра. Она прижала ладони к груди Громадины Тони, вливая в него осколки собственной эльфийской силы. Она ранила его изнутри разбитым стеклом — но снаружи затягивала раны, исцеляла руки. Миро хрипел где-то рядом — его было спасти полегче, пожалуй, Роларэн клеймил его, а не убивал, но девушка даже не посмотрела в сторону псевдонаставника, что повёл несчастных, бедных учеников на верную смерть. Она только пыаталась раскрыть глаза очередному глупцу…

К тому же, Тони заступился тогда за ненавистного и раздражающего его Рэ. Для него неприемлемым было просто так взять и позволить человеку умереть от бесчестных ударов, и варианта "десятеро на одного" он не желал ни знать, ни слышать. Вот только сейчас вошёл в этот отряд, и нападал даже, пусть вяло и неохотно.

Роларэн не стал возражать, когда Шэрра заживила парню раны. Даже подождал её, хотя и вправду мог уйти, прекрасно зная, что девушка бросится его догонять. И когда она отвернулась от Тони и посмотрела на мужчину, лишь коротко кивнул — да, не уйдёт, пока она не справится, но помогать спасать человека он тоже не станет.

Девушка выпрямилась минут через десять. Он всё ещё не сдвинулся с места — Вечный стоял, будто бы превратившись в камень, и смотрел вперёд, в пустоту.

— Я закончила, — мрачно сообщила она. — Мы будем идти?

— Там, южнее, закончатся снега. По лесу легче бежать — мы не будем проваливаться и меньше устанем, чем от ходьбы, — покачал головой Рэн.

— Хорошо, — не стала противиться Шэрра. — Веди.

Она бежала за ним, не отставая ни на шаг, на собственную казнь — лишь бы только заглушить тихими эльфийскими шагами крики Миро и тихое дыхание Тони, преследовавшие её на этом нелёгком пути. Вот только, увы, ничего не помогало.

Глава пятнадцатая

Год 120 правления Каены Первой

Эльфы не знают усталости. Вечные — будто бы те существа, настроенные на одно только убийство. Эльфы могут мчаться много часов кряду, могут наносить смертельные удары один за другим и никогда не задумываться над тем, что это даст. Эльфы всесильны.

Глупости. Шэрра знала, что у эльфов есть лимит. И много раз чувствовала его — как же близка была тонкая грань мыслей и сил. Ей периодами казалось, что ещё один шаг выпьет из неё всё то, что осталось в теле, выкрутит наизнанку.

Эльфов нельзя было так превозносить над обыкновенными людьми. Да, они одарены, да, они могущественны — те некоторые из них, кто пережил бесконечность в исполнении королевы. Но сколько их таких осталось? Сколько всего на свете способных сражаться с Каеной Первой сейчас?

Она знала. Вот оно — поле боя. Один Вечный с бессменной грустью в глазах. Одна глупая девчонка в качестве жертвы Королеве, способная только осторожно ступать к собственной смерти. Ей надо было, наверное, радоваться. Что она на самом деле не желала выжить. Что ей не для чего было вырываться из невидимого плена. Что теперь, когда Роларэн прямо говорил, будто ведёт её умирать, она послушно вставала рядом.

Они бежали долго. Без перерыва — хотя бы на минуту, хотя бы на несколько секунд. Они мчались по снегу такими лёгкими, бессменными скачками, что тот даже не проваливался под ногами. Почти.

Снега со временем становилось всё меньше и меньше. Или Шэрре так казалось. Она не знала, сколько они бежали, она не оборачивалась на Роларэна, словно доселе не была уверена в том, что он посмеет остановиться. Они бежали в ногу и нельзя сказать, что без усталости — но без холода и без сомнения. Навстречу тому, что человечество с готовностью назвало бы судьбой, но что так не желала признавать Шэрра.

Это не судьба. Это выбор. И девушке было приятно сознавать, что она сделала его сама, а не кто-то, да тот же Роларэн, вытребовал под страхом умереть немедленно. Он мог уточнить, добровольно ли она идёт за ним, и Шэрра с готовностью бы это подтвердила. Почему нет? Зачем отказываться от того, что предоставляет собственная жизнь?

Снег усилился к вечеру. Белые хлопья, способные прикрыть даже человеческую грязь, сыпались белой дымкой. Перед глазами всё сверкало — они видели в темноте лучше обыкновенных людей и эльфов, но Шэрра списывала это на временную вечность. В конце концов, остановиться в лесу — не так уж и трудно. Трудно будет побежать потом, не разбирая дороги.

Стоило только замереть, как снег тут же начал осыпаться под ногами. Казалось, они стояли на какой-то хрупкой вершине скалы, и медленно вниз ссыпались камешки. Только эти камешки ещё и таяли по дороге, а над ними возвышалось ещё что-то, откуда летели новые. Там тоже кто-то стоял и сбивал снег ногой.

— Мы заночуем здесь? — тихо, но не потому, что боялась, а потому, что осипло горло, промолвила Шэрра. — На снегу?

— Ты считаешь, я наколдовал эти плащи? — спросил вдруг Роларэн. — Или ты решила, что я украл их у кого-то из простолюдинов?

— Я считаю, — ответила девушка, — что это не имеет никакого значения.

Он усмехнулся. Да, это и вправду было неважно — важен был один только её ответ. То, чего он ждал с таким нетерпением и жутким, неугасимым интересом. Теперь мужчина смотрел на неё с некоторым интересом, словно заметил что-то новое.

— Я теперь думаю, что, может быть, следовало подождать, — наконец-то промолвил он. — И не жениться на ней тогда. Тогда и всего этого не было бы. Может, я уже погиб бы в Туманах. А может, Златой Лес всё ещё дышал бы жизнью.

— Твоя женитьба — не причина дикости и зверств Каены Первой. Неужто ты думаешь, что, будь мысленно свободен, её бы что-то остановило?

Роларэн запрокинул голову — даже слишком, Шэрре показалось, что он может случайно свернуть себе шею, — и посмотрел куда-то вверх. Там простирались безграничные небеса. Вдыхать ледяной воздух было приятно — снег оседал хлопьями на его щёки, застывал на тонких шрамах иллюзии. Снег не таял у него на лице, он так и оставался ледяными кусочками, маленькими снежинками, словно в Рэне не осталось столько тепла, чтобы можно было заставить его растаять.

— Здесь рядом, — прошептал он совсем тихо, — есть деревня. Там постоялый двор, она на проездной дороге. Пойдём туда.

Он поднял на неё взгляд, и Шэрра даже рассмеялась от неожиданности — и почти упала на снег, хотя, впрочем, нет, заставила себя удержаться на ногах. Снег всё ещё оставался белоснежной маской вокруг его глаз, хотя по щекам уже стекли капельки воды.

— Два остроухих среди северных человеческих деревушек, — хмыкнула она. — Я не уверена, что нам будут до такой степени рады…

— Попытаюсь вернуть тебе уверенность, — покачал головой мужчина. — Почему нет? Люди — славные игрушки, им нравится прислуживать тем, кто сильнее.

— Мы сильнее? Разве?

— Да.

Роларэн ответил безапелляционно. В его голосе больше не было боли, и он смотрел на Шэрру с некоторыми оттенком того самого немного забытого уже ею Мастера.

— Я хорошо играл человека, — промолвил он наконец-то. — Так хорошо, что меня не отгадали не только те, кто ненавидит эльфов, а даже те, кто их любит. Однако, не стоит полагаться на удачу. Иллюзии — то лишнее. Нас догонят, не будем утруждать Академии дорогу.

— Ты хочешь умереть, не дойдя до Каены?

— Возможно, так мне было бы легче. Но ты мне не позволишь. Ты не позволишь погибнуть прежде, чем умрёт она, верно?

Шэрра ничего не ответила. Она обернулась, пытаясь определить, в какой именно стороне находилась упомянутая им гостиница.

Рэн указал рукой куда-то в сторону громадных сосен. Они и вправду росли чуть реже, чем прочие деревья. Мужчина двинулся туда, по колено утопая в выпавшем мягком снегу, теперь не срывался на бег. Он выровнял спину, на руках его сверкали перчатки то ли из кожи, то ли напрочь сотканные из волшебства — то ли снег на них искрился, то ли какая-то дивная нить? С плеч теперь спадал тонкий плащ — из эльфийского сукна. Шэрра и тут не могла ответить, не был ли он иллюзией. Наверное, что нет — она сама, поправляя меховое творение человеческих рук, зашагала за Рэном следом.

Под таким углом, ещё и ступая у него за спиной, было хорошо видно шрамы на острых ушах. Самое высшее наказание — сделать эльфа круглоухим, лишить его, как полагают люди, главной отличительной черты. Но люди, впрочем, ещё и считают эльфов самыми красивыми на свете существами, до того мига, как видят в живую.

В эльфах на деле оказалось слишком много острого, не только уши. Взгляды, слова, ножи. И эти бессменные палицы, к которым они и сами-то не могли прикоснуться.

— Ты не можешь явиться к ним вот так, — покачала головой Шэрра. — Со снегом на глазах, словно с маской. Люди не всегда боятся эльфов, но, возможно, это их уж точно напугает.

Роларэн рассеянно провёл рукой по глазам, ошеломлённо посмотрел на оставшиеся на пальцах следы воды. Кожа тут же будто бы стала теплее — теперь по его щекам чужими слезами стекали растаявшие снежинки. Девушка вновь подошла к нему ближе, убирая мелкие капли — и вода показалась ей красной, словно на его коже было ещё что-то, невидимое даже для эльфийского глаза. Но на вопросительный взгляд он ответил только быстрым кивком, и Шэрра не могла принимать его за согласный.

- Могу, — пожал плечами Роларэн. — Нет ничего невозможного.

— Так может сказать только Вечный.

— Тот, кто говорил это, был не Вечным, а смертным человеком, — Рэн хмыкнул. — Но, может быть, от остальных я хочу слишком многого. Зачем ты идёшь со мной, Шэрра? Ради эльфийской благодати? Я уже много лет как потерял остатки наивности.

— Нет, — возразила она. — Не много лет, а совсем недавно. Ведь до этого ты всё ещё верил в то, что в Каене есть что-то хорошее, верно?

— Тут сложнее.

— Или слишком просто для тебя.

Он не стал спорить. И ладони его, сжавшие её пальцы, казались такими жаркими, будто бы никогда и не касались снега. Шэрре показалось, словно и зимы вокруг них вообще больше не существовало. Да, она шла туда не для того, чтобы эльфам было хорошо. Она искала что-то забытое и потерянное там, в далёкой пустоте человеческих королевств, потерянное в собственном побеге.

— Я не хотела тогда оставаться. А теперь понимаю, что не должна была уходить, — выдохнула она наконец-то. — Но я не хочу умирать. Никто не хочет. Даже в геройстве должна быть доля самозащиты — во мне же геройства нет.

— Пойдём.

Шэрра чувствовала себя ребёнком, которого тащат вопреки его воле родители куда-то. Или, может быть, он сам покорно идёт следом за ними, потому что оставаться в чернеющей неизвестности больше не может.

— Я просто хочу туда, где мой дом. Даже ценой встречи с Каеной, — она так и не сдвинулась с места. — Даже если для того, чтобы посмотреть на Златые деревья, мне придётся умереть. Но если можно попытаться выжить…

— Пойдём, — повторил Роларэн.

Шэрра знала, что он не будет ничего обещать. Она не судила его за это, как не судила себя саму за слабость и трусость. Или за бездумную смелость, что вела разве что к смерти. Она смирно шагнула вслед за ним, будто бы в этом видела единственный правильный выход.

Дорога оказалась верной. Они вышли к селению уже минут через десять, правда, пришлось ещё обходить его, чтобы пройти сквозь главные ворота, а не перелезать через частокол. То ли деревня защищалась от леса, то ли от каких-то других врагов — вряд ли проникновение для эльфа было делом таким уж трудным, да и для ушлого человека — тоже, но они сегодня пришли не грабить и не нападать, потому — каков смысл перебираться через высокие ограждения?

Внутри она оказалась даже довольно богатой — красивые ухоженные дома, огороды. Поля, наверное, были снаружи — рассмотреть под снегом, как далеко тянулась деревня и где что располагалось, было невозможно. Это могло быть одно из тех селений разнообразных человеческих гильдий, что и не зависит от взращивания растений. Шэрра, добираясь до Академии, заходила в несколько таких. Все друг другу там были не конкуренты в обычной жизни — на местные рынки часто привозили товары и заказы, приходили мастера, разбирали их — и расходились по домам. Держали разве что небольшие клочки земли для собственного пропитания, всё остальное — покупали. Ремесел было два, три, может, чуть больше, но выбор всё равно оставался ограниченным. Сами себя они прокормить не могли, но попробуй только отрезать эту деревушку от всего света! В соседних городах умельцев подобного рода не было.

Шэрра не знала, такая ли это деревня, или, может быть, их основное дело просто скрылось под снегом. Она не задавалась этим вопросом и тогда, когда они с Роларэном остановились у трёхэтажного здания — постоялый двор с яркой, сияющей магией даже среди темноты и снегов вывеской привлекал взгляды и местных. Вероятно, через селение проезжали часто, да и сейчас людей хватало. Совсем рядом красовалась конюшня — ещё одно строение, уже далеко не такое высокое, но длинное-длинное. Бегал вокруг и какой-то мальчишка, хватал незнакомцев за руки и предлагал им лошадей.

Он бросился было и к эльфам со своим предложением, но замер, не выдавил из себя ни единого слова, только смотрел благоговейно на острые уши, не прикрытые иллюзией. Роларэн не скрыл и шрамы — зато добродушная улыбка, появившаяся у него на лице, могла обмануть кого угодно.

— Эльфы… — пробормотал ошеломлённо мальчишка, а после, повернувшись к ним спиной, помчался в постоялый двор. Оттуда донёсся шум — его сначала ругали, потом — как-то уж более ласково позвали и приказали привести господ. Даже если говорили тихо, слышно было каждое слово. Острые эльфийские уши славятся не только своей формой.

Роларэн почему-то вновь напрягся. В его плечах Шэрра чувствовала страшное напряжение — она коснулась его, но мужчина не обернулся. Он всё прожигал злым взглядом дом, словно ждал, как тот воспламенится и станет пеплом прямо у них на глазах.

Только потом девушка поняла, что взгляд был направлен не на само здание. Какой-то отец, откровенно пьяный и разбитной мужик, из местных, деревенских, волочил свою дочь — они были чем-то неуловимо похожи, — за волосы. Кричал. Лицо её было разбито в кровь, по щекам стекали слёзы, и он всё что-то повторял раз за разом. Хозяин? Возможно, но вряд ли, может, просто проходили мимо, может, отец работал на конюшне и жил здесь, рядом.

Девушка уже и не сопротивлялась. Подчинилась домашнему тирану — тот пьяно выкрикивал оскорбления, без конца повторял одно и то же, пока она не вырвалась — и не побежала прочь.

Роларэн дёрнулся было, но Шэрра успела его поймать.

— Не надо, — выдохнула она совсем тихо, отлично зная, если догонит мужика — тот уже не останется жить.

— Он забьёт её насмерть, — прошипел Роларэн.

— Это человеческое дитя. Ведь ты ненавидишь людей, разве нет? Разве тебе, по крайней мере, не всё равно, что с ними случится?

Но мужчина всё ещё не успокоился. Ярость кипела в его крови, перекатывалась под кожей невидимыми волнами. Казалось, вот-вот — и все шрамы разорвутся и прольются, только не алым, а тем самым серебряным, что Шэрра видела в его магии.

— Он забьёт насмерть собственную дочь, — повторил он. — И потом пойдёт к десятку таких же. А моя единственная, мой единственный шанс, погибла. Почему?

— Рэн, — Шэрра потянула его за руку. — Тебе не стоит об этом думать. Ты Вечный. У тебя ещё могут быть дети.

— Для моих детей только одно Златое Дерево взросло в лесу, — прошептал он как-то ошеломлённо. — А им этого не надо. Они рождают одного, другого, десятерых. Моя дочь не спаслась, как бы я её ни любил. А он свою забивает насмерть.

— Да ведь жива она, Рэн. Пойдём…

Он наконец-то поддался, но всё ещё не отводил взгляда от мужика. Тот поднял голову, пьяно рассмеялся, глядя на эльфов, и побрёл куда-то прочь. Роларэн ничего ему не сказал, лишь молча сжал руки в кулаки, будто бы мысленно проклинал, но не мог решиться повторить это же вслух.

…В постоялом дворе их повстречали радостно. Мило улыбалась женщина, согласилась предоставить свободные комнаты.

— Вам две? — спросила она, ласково глядя на Шэрру — эльфийка-девушка оказалась для неё дивом большим, чем эльф-мужчина. Всё-таки, стройные и хрупкие остроухие в женском обличии людям казались привлекательнее. Или, может быть, она подумала, что девушка всё же будет добрее, мягче, не станет ругать или предъявлять претензии.

— Одну, — покачал головой Роларэн, не дав той вставить и слова.

Хозяйка отвела взгляд. Покраснела — она была пухлая бледная женщина, поэтому румянец особенно ярко проявлялся на лице.

— Простите, — возразила она, — но одну у нас положено только для супругов или родни. У нас, людей, законы, может, и строже, чем у эльфов…

— Это моя жена, — ответил Роларэн. — Но у эльфов вместо венчальных колец или браслетов используется волшебный знак.

Он одёрнул воротник собственного плаща, за ним — рубахи, обнажая след на коже, и Шэрре хотелось бы поверить в то, что прежде он был таким же. Может быть, Рэн скрывал его за иллюзией, потому она и не заметила? Мало ли… Но сейчас её имя, клеймившее его жизнью с другой женщиной, красовалось на плече чернее, чем обычно.

Шэрра могла показать и свой знак. Не венчальный, а со Златой Охоты — она не была уверена, впрочем, и в происхождении руны, красовавшейся на плече Роларэна. Но это оказалось лишним — узрев среди раскрытого цветка шрамов магический след, хозяйка только кивнула.

— Ужин, если можно, принесёте в комнату, — Роларэн взял из её руки ключ с деревянным номерком — свидетельством того, какое помещение принадлежит им, — сколько?

— Если господа эльфы согласятся отдать не деньгами… — она запнулась и отвела взгляд. — Я была бы очень благодарна.

— Кто? — Роларэн смотрел на неё безо всякого заговора во взгляде, спокойно и прямо, и дожидался такого же откровенного ответа.

— Да племянница моя… Посмотрите?

Он долго молчал, словно пытался принять решение, а после провёл пальцами по воздуху, вырисовывая странную руну, и на стойку к женщине упал тонкий золотистый лист.

— В чай добавьте, — ответил он. — И этого хватит.

— Господин эльф…

— Этого хватит, — сухо ответил он. Во взгляде женщины пылала ещё одна просьба, но озвучить её она так и не осмелилась, явно боялась, пыталась скрыться за собственным страхом от той боли, что одолевала при каждой мысли о бедном ребёнке.

— Господин эльф, — начала она вновь. — Лекари уж тоже давали… Это точно поможет?

— Такого вам лекари дать не могли, — покачал головой Роларэн. — Это точно поможет, — он коснулся листа, и тот зазолотился у него под пальцами. — Можете дать прямо так. Ужин — в комнату.

Он зашагал вверх по лестнице, не оборачиваясь. Шэрра последовала за ним, тоже не удостоив хозяйку сочувственного взгляда — почему-то сочувствовать у неё совершенно не получалось. Ведь, в конце концов, каждый в своих бедах виноват сам, кто больше, кто меньше, и Шэрре не хотелось задумываться, где ж согрешила эта самая племянница, чтобы лежать с неведомой болезнью. Но в Роларэне не было жалости к чужой дочери, не было желания ей помочь, пусть он и сказал правду — листья Златого Дерева, его собственного, судя по всему, целебны, особенно если дерево всё ещё живое.

Он не проронил больше ни единого слова. Вошёл в комнату первым, отшвырнул в сторону плащ. Тут было тепло — Шэрра невольно последовала его примеру, отводя отчего-то взгляд.

Мужчина избавился и от сапогов и растянулся на широкой кровати — уж точно на семейную пару.

— Почему не в разных комнатах? — спросила она. — Я б не убежала, ты должен был давно уже это понять. Не понимал бы — не дожил бы до сегодняшнего дня ни за что. Вечные умеют видеть правду.

— Вечные умеют видеть правду, — завороженно прошептал мужчина. — Как же мудро это звучит…

Шэрра присела рядом. Вот-вот должны были принести ужин, и она почему-то опасалась того, как посмотрят на них люди. Хотя для эльфа — особенно бессмертного, — это не должно иметь никакого значения. А в человеческом мире все эльфы бессмертны, даже самые ничтожные.

…Что им даст свобода? Шэрре было страшно об этом даже подумать. Ей хотелось задать Роларэну множество вопросов — а она даже боялась коснуться его сейчас. Ей казалось, что эта проклятая руна так и будет змеиться на его плече, темнеть, если она не отступит.

- Ты так мечтаешь о детях…

— Я мог бы дать своему ребёнку — своим детям, — и любовь, и достаток, и счастье. Но единственное дитя, что у меня есть — калека, которой пришлось дать то, что помогало выжить и разрушало её одновременно. На мой век выросло только одно Златое Дерево, — покачал головой Роларэн. — Только дерева этого больше нет. Мне не суждено иметь Вечного ребёнка — и обычного, думаю, тоже.

— Мне казалось, что многих не останавливает отсутствие деревьев.

— Посмотри на Каену. У неё есть дерево, но оно её не до конца. Она, имея дерево, не смогла стать Вечной. Что же будет с детьми, у которых его нет вообще? — он и не заметил, когда Шэрра оказалась так близко. — У меня остался только его росток. Душа её покойного дерева, дерева моей дочери, — он зажмурился. — Душа, которая может прорасти. Но только она, рождённая от одних родителей, никогда уже не взрастёт с другими.

— Ты можешь взрастить с теми же, — ответила девушка.

— Моя жена, если ты позабыла, мертва.

— Я помню.

Он посмотрел на неё, словно пытался разгадать загадку, спрятавшуюся в карих раскосых эльфийских глазах, но она отвернулась. Хлопнула дверь — хозяйка принесла ужин, поставила его на невысокий комод и, поклонившись, безмолвно ушла. Шэрра не смотрела ей вслед — хотя почему-то казалось, что женщина не может дождаться мига, когда отнесёт листик Златого Дерева своей племяннице.

— А ты не пробовал заменить? — прошептала она, не оборачиваясь и глядя на тарелку с едой. — Знаешь, какую б розу ты не взял, чтобы заменить ту, что была в увядшем букете, у тебя есть шанс.

— Мне не нужна такая же, — ответил Роларэн. — Мне нужна лучше. Но в мире с живой Каеной нет и речи об этом. А в мире с мёртвой, — он посмотрел на неё особенно испытывающе, — может быть, не будет больше ни одной нужной мне розы.

— Я всё равно пойду.

— Иди, Шэрра, — кивнул он. — Но выживи.

— Выжить — зачем?

— Затем, — прошептал он, — чтобы у моей девочки появился шанс.

Его дочь. Разумеется, его дочь. Не слишком ли он многого хотел от Шэрры?

Но он отдал за неё жизнь. Дважды отдал. И она дважды должна вернуть ему долги. Если сможет, конечно же. Первый отдаёт сейчас, ступая за ним. Второй вернёт тогда, когда выживет. Если выживет. Разумеется, если.

Глава шестнадцатая

Год 120 правления Каены Первой

Его труп нашли рано утром, за углом. Тело уже остыло — он был давно мёртв. Дочь мёртвыми глазами смотрела на отца, словно пыталась признать его в покойнике, ещё вчера такого живого — и в тот же миг такого разъярённого. Кто-то бормотал слова утешения, она только молча проводила кончиками пальцев по разбитой губе.

Разумеется, он был мужиком задиристым, мог кого задеть — и убили. Люди старались не замечать странностей. Насколько проще было считать мужчину жертвой случайных злодеев, не видя клейма на щеке, оставленного каким-то странным предметом. Они говорили, что его просто задушили — через горло и вправду тянулась ровная полоса, будто прижали что-то и сломали шею. Но полоса только издалека казалась синяками. Она была рядом ожогов.

Кто-то клеймил его — не зная пощады, прижимая раскалённое, ядовитое для нежной человеческой кожи железо. Его, громадного, сильного мужчину, способного, пожалуй, себя защитить. В его глазах застыли страх и боль, ужас, рот открылся — он молил о пощаде, но никто не слышал криков.

…Роларэн прятал утром руки за перчатками. Его палица вновь превратилась в невинный посох. Но господа эльфы исцелили хозяйскую племянницу, она даже вынесла им еды в дорогу, и никто не мог подумать плохо на остроухих. Здесь вам не Академия с её странными и глупыми порядками. Здесь эльфам всегда рады.

Шэрра не спросила зачем. Не спросила, какой толк ему был от чужой человеческой смерти. Она видела сухие девичьи глаза — та не всхлипнула, не разрыдалась, не била челом о землю. Не голосила, хотя тут, кажется, было принято.

Она выскользнула за эльфами тихонько, хотя никто не мог осудить. Разумеется, все полагали, что дочь имеет право знать, как умер её отец. А кто, как не могучие маги, пришедшие сюда из Златого Леса, могли ей об этом рассказать? Они все были уверены, что стоит только эльфу посмотреть, как он тут же скажет, что случилось.

Девушка остановилась в нескольких метрах. Роларэн обернулся сам, его не пришлось окликать, застыл уже в самих воротах, и она, увидев согласие во взгляде, решилась подойти немного ближе.

— Спасибо, — прошептала она.

— Моя дочь не сказала бы спасибо, — ответил Рэн. — Вопреки всем её грехам.

— Потому что ей не за что благодарить, — возразила девушка. — А мне есть за что. У него пять дочерей, господин.

Роларэн смотрел на неё молча, будто бы чего-то дожидался. Потом дополнил:

— Я не жалею.

— Я третья, — ответила девушка. — Он тоже не жалеет… Не жалел. Спасибо.

Роларэн коротко кивнул. Взвесил в руках палицу, словно собирался ею коснуться ни в чём не повинной девушки, а потом тяжело вздохнул.

— Здравия вам и роду вашему, — ответил местной церемониальной фразой и повернулся к девушке спиной. Та не стала догонять — она услышала всё, что желала услышать, и теперь больше не искала нового оправдания или, может быть, объяснения собственной радости. Следы от ударов начинали постепенно сходить — может, сами по себе, может, постарался эльф, — но разве ж в этом было дело?

Роларэн не уходил быстро. Казалось, тело его пронзила усталость. Шэрра тоже молчала — делала вид, что не услышала, когда он проснулся среди ночи. Равно и сейчас показала, что ничего не знает. Не догадывается о том, как он беззвучно поднялся на ноги, как выскользнул на улицу, ступая так, что ни один человек не был в силах услышать. Она — эльфийка, и то с трудом прорвалась сквозь шум снега за окном, чтобы понять, куда он идёт.

Она единственная услышала крик. И смотрела, открыв окно, на то, как палица прижималась к горлу мужчины, грозясь переломать ему шею ещё до того, как наконец-то яд войдёт в действие.

Шэрра понимала, почему он это сделал. Она и сама бы такого, наверное, убила — по крайней мере, спокойно обрекла на смерть, наблюдала за нею даже с некоторой радостью, недоумевая — почему прежде никто не догадался этого сделать? Но не в этом была беда. Не в этом было дело.

Она не стала задавать вопрос. Она, заговорив, просто констатировала непонятный для неё факт, такой логичный и правильный для Рэна.

— Ты снял перчатки.

— Я тоже отец. Пусть даже моя дочь давно уже не со мной, — ответил он.

— С Миро ты сражался без шансов для них и без боли для себя. Почему сейчас? Я видела, что у тебя по руках стекает кровь. Неужто оно того стоило?

— Стоило, — кивнул Роларэн. — Ещё как стоило. Разве ж ты не понимаешь? Это не месть. Это данность им.

— Это не повод убивать человека, даже если он тебе неприятен.

— Она — третья, Шэрра. Из пятерых. Две лежат в могиле, а за ними никто не будет плакать, — он обернулся. — Она — третья. Скажи мне, сколько эльфиек и эльфов в нашей стране имеют счастье быть родителями хотя бы второго ребёнка?

— Ты не за девушку это сделал, — выдохнула она. — Ты всё ещё совершаешь, Роларэн, личную месть…

— А ей всё равно, — хмыкнул он. — Она получила результат, она им более чем довольна. Разве есть кто-то, кто будет жаловаться на чистоту выполненной мною работы?

Шэрре стало как-то не по себе. Она слышала такую дикую, холодную уверенность в его словах, что должна была мечтать о побеге, а её всё ещё, будто бы тем магнитом, притягивало к мужчине, которого она ни минуты не любила, но всю оставшуюся ей жизнь отдавала данность. Данность немую и такую болезненную, что страшно было даже себе представить, во что это в итоге обратится.

Но он не стал бы причинять ей вреда. Не стал бы беречь её или, напротив, вредить. Он просто отпускал в далёкую свободу тех троих, что ещё были живы, оставляя кровавый след.

— Мне надо было, — наконец-то протянул Роларэн, — отметить, что мы здесь были. Перед этими зверьми из Академии, которых ни за что не остановит Фирхан, и надо. Зачем оставлять след на людях, если можно заклеймить животное?

— Ты исцелил племянницу этой женщины, тоже не испытывая чувство жалости.

— Она предоставила нам кров — а за это следует поблагодарить не только эльфа, но и человека. Она не стала швырять в спину нож, а за это человеку надо вдвойне сказать спасибо. Почему? Всё слишком просто, — он пожал плечами. — Человек — слишком подлое существо. Ты видела когда-то, чтобы хоть один эльф ненавидел своё дитя? Ты видела, чтобы поднял на него руку? Дитя — Вечное, разумеется. Они все боялись того, что стало рождаться в последнее время. Но это значит только одно — они боялись того, что творилось в их собственных душах.

— Я родилась не Вечной — но мама всё равно меня не боялась, а любила.

— Твоя мать крови чище, чем можно подумать. А ты не можешь знать, Вечная ты или нет. Ты бессмертна сейчас.

— А что, раньше это как-то определяли?

— Ждали. Потом научились и без этого.

Он бодро зашагал вперёд, уже по дороге, словно намеренно оставлял следы. И Шэрре казалось, что он не должен был ждать погони — а со вчерашнего дня словно надеялся на неё. Надеялся на то, что ему придётся ещё раз совершить убийство или, может быть, напиться чужой крови.

— Уверена, что Каена Первая ненавидела бы своё дитя, будь оно хоть сто раз вечное.

— Каена Первая бесплодна, — эльф остановился, и почему-то Шэрре показалось, что он как-то по-особенному побледнел. — Но есть мужчина, ребёнка от которого она любила бы безмерно.

— Ты.

— Может быть, — кивнул он. — Но она любит выдуманный облик, а не то, что таится в моём Златом Дереве.

— Она не может придумать ничего лучше, чем ты. И я не могу утверждать, что до конца её понимаю.

— Она не может, — согласился Роларэн, зашагал быстрее, но на бег не сорвался. Зато каждый раз так впечатывал собственную палицу в снег, что та оставляла по себе оплавленные куски камней, которыми выложена была дорога.

Роларэн не обращал на это внимания. Он просто молча шёл вперёд, а Шэрре оставалось лишь поспевать за мужчиной, надеясь на то, что он всё же возьмёт себя в руки. Она знала, что рано или поздно их догонят, но не хотела думать о том, зачем это будет сделано. Может быть, кому-то ещё понадобится помощь. Люди так долго слагали об эльфах красивые сказки, что теперь им придётся очень страстно учиться для того, чтобы отмахнуться от них наконец-то и привыкнуть к суровой реальности. Но осуждать было довольно трудно, впрочем. Да и зачем? Им проще было верить.

Шэрра видела, что Академия делала с людьми. Как благородные перековывались в жалких, как Роларэн учил нападать толпой, а остальные рассказывали о деланном благородстве. И они напали, пользуясь методиками Мастера, напали со спины, со всей человеческой подлостью.

Шэрра знала, что эльфы прошлого не были подлыми. Даже Каена Первая — и та не умела вонзать кинжал в спину. Слишком много удовольствия она получала от того, что творила, чтобы вот так просто позволять жертве не догадываться о её существовании. Она не была змеёй, что скользила тихонько в траве — нет, она действовала открыто и оттого страшнее всего.

Но Рэн сейчас пугал Шэрру больше, чем Каена. Больше — потому что он был живее. Он не преследовал вечность, он преследовал самое страшное существо из всех, что только доводилось эльфам встречать за их долгие жизни. Он преследовал то, во что превратилась Каена.

Шэрре не хотелось верить в то, что она когда-то была молодой девушкой, живой, с какими-то своими мечтами. Но следовало признать — если она в это не поверит, будет только хуже. Лучше перестать сопротивляться уже сейчас. Тогда после ей обязательно станет легче.

И Шэрра бежала рядом с Роларэном, всё так же не зная устали, шла на свою смерть, чтобы выжить.

Чтобы, победив одно чудовище, подарить второму шанс.

Они могли бы взять лошадь. Шэрра отмахнулась от мысли, насколько это было бы логично — не идти пешком, а воспользоваться услугами деревенских. Но вдыхать запах снега, падающего с небес, отчего-то было до того спокойно, что она не могла отречься от шанса наконец-то наполнить свои лёгкие чистым от людей воздухом.

Роларэн на сей раз не останавливался. Он не сбегал, он не спешил к Каене, чтобы убить её, или, может быть, оставить в живых. Но эта дорога, покрытая снегами, растворялась где-то в далёкой пустоте, и они следовали по ней с равной скоростью, не отставая ни на миг от намеченного, но такого незнакомого для Шэрры плана.

Им не надо было спешить. И пусть хотелось верить в геройство перед Златым Лесом, девушка прекрасно понимала, что Роларэн решился убить Каену не ради остальных эльфов и даже не ради мести. Ей вообще казалось, что единственное, что могло толкнуть этого мужчину на действия, это его дочь, кем бы она ни была. И Шэрре почему-то страшно хотелось узнать хотя бы её имя, но спросить почему-то девушка не решалась. Может быть, полагала, что это лишнее — трудно было сказать с точностью и лёгкостью, свойственной привычно людям.

Теперь они выбрали чёткую дорогу — и продвигались уверенно на юг, а Шэрре казалось, что она то и дело проваливается в воспоминания, с которыми ни за что не хотела бы сейчас столкнуться.

— Не молчи, — попросил вдруг Роларэн.

— Зачем мне говорить?

— Чтобы вокруг не было так тихо. Чтобы можно было думать о чём-то, кроме Каены, — ответил он.

— Подумай о том, что ты можешь быть счастлив после её смерти, — предложила девушка. — Как ты вообще можешь её любить? Откуда в тебе это? Неужели…

Он не дал ей договорить, коротко мотнув головой.

— Как женщину — никогда, — ответил он. — Иначе всё это давно бы уже закончилось.

Шэрра кивнула. Она почти поняла — может быть, немного не хватало аргументации, но требовать её от Роларэна было бы уже слишком. Он и так многое ей рассказывал — много всего, что она и вовсе не имела никакого права узнавать. Но чувствовать, что идёшь на смерть по собственному выбору, было приятнее, чем шагать, будто бы на привязи, туда, куда ей укажут.

— Ты действительно хочешь выжить?

— Вообще или ради… — Шэрра повернулась к нему, не сбавляя темп. Роларэн уже почти перешёл на быстрый шаг, она — тоже, сама того не заметив, но сейчас захотелось вновь побежать вперёд. Может быть — она, по крайней мере, хотела бы отчаянно в это верить, — так удастся не просто сберечь силы, а больше не прерываться на долгие беседы? Она смогла бы сбежать от правды, которую ему обещала. Он сам отвечал почти на все вопросы, наверное, потому, что они уже отдали друг другу почти все долги.

— Ради, — ответил он. — Зачем тебе это?

— Долги, — пожала плечами она. — Я долго считала, что ты умер. И ты не представляешь, как же в этом человеческом мире мне было одиноко. Хотя, впрочем, — она повела плечами. — Представляешь. Ты узнал меня сразу?

— Я подумал, что это было бы логично, — ответил Роларэн. — Но признать тебя сразу не мог. Это была талантливая иллюзия. И ты права. На следующей остановке мы возьмём лошадей.

— Я проходила этот путь пешком — но очень долго. Я пряталась сначала у границы — пока не научилась скрывать острые уши.

— Каена за тобой никого не посылала.

— Это не имеет значения. Мне всё равно хотелось скрыться от неё, — возразила девушка, — а это было довольно трудно осуществить у границы. Не то чтобы мне было настолько страшно — я думала, что умру, пока отползала от границы. И мне тут же захотелось обратно. Будто бы у меня вырвали душу из груди. Но у меня её нет. Ведь я родилась без Златого Дерева.

— Возможно, оно ещё не выросло? — Рэн хмыкнул. — Ты не можешь знать. Не можешь быть уверена в том, что никогда не увидишь его листву.

— А это трудно — узнать своё дерево?

— Нет. Ты почувствуешь сразу, как только увидишь. Я тоже почувствовал. Быть Вечным не так уж и просто, сама понимаешь, но с деревом у меня всегда было единение лучше, чем со всеми окружающими. Даже чем с моей драгоценной женой.

— Ты даже не любил её.

— Любил, пока она не сделала с нашей дочерью… — он запнулся. — Тебе не стоит об этом знать.

— Ты боишься, что меня это остановит?

— В определённые моменты, — вздохнул Роларэн, — я на это надеюсь. Мне хотелось, чтобы ты никогда не согласилась со мной туда идти. Чтобы не пришлось выполнять то, на что тебя обрекаю. Но, Шэрра, ты должна помнить — эльфы не предают.

— Предают, — покачала головой она. — Меня предавали. Не раз предавали.

— Не так, Шэрра. Вечные не предают. Иначе они не были бы вечными. Твари Туманные — это всё то, что из нас не получилось. Все наши грехи. Твари Туманные — это, Шэрра, наши дети и внуки, которых мы погубили. Те, кому не дали жить, те, кому не подарили душу. Твари Туманные — это то, что взросло на наших землях вместо Златых Деревьев. Твари Туманные терзают каждого за именно его грехи. Но меня они любят — ластятся, трутся о ноги головами. У меня нет убитых моей виной детей. У меня нет тех грехов, что были у других. Мой грех страшнее. Никогда не мог убивать чудовищ. Не получалось.

Шэрра зажмурилась, шагая уже вслепую. Наверное, это было очень трудно — любить детей, которых ненавидели их собственные родители, испытывать какое-то странное тёплое чувство к тем, кого на самом-то деле полагалось ненавидеть. Но в тот же миг ей казалось, что Роларэн был бесконечно прав, называя Тварей чужими детьми, любимыми, чужими наследниками. Чужими грехами. Она помнила их зловонное дыхание — и помнила, как много-много раз её миновали Твари.

Маму не миновали.

— Мою мать, — наконец-то промолвила она, — убили всё же не слуги королевы, а то, что она меня спасала. Она ведь обрекла на смерть детей своего мужа, чтобы укрыть одного-единственного родного ребёнка.

— И я прекрасно её понимаю. Ради этого можно и погибнуть.

— В детстве я всегда задавалась вопросом, какой же у меня отец, — не дала ему продолжить Шэрра. — В пять или шесть лет, когда я смотрела на твою розу, думала, что это он подарил её моей матери.

— Шэрра…

— Я знаю. Ты не можешь быть моим отцом. Ты просто поспешил, — она на ходу потянулась к его руне, преграждая мужчине путь. — И немного меня не дождался.

— Да, — облегчённо улыбнулся Роларэн. — Да.

— Когда мы остановимся?

Ей не хотелось есть. Не хотелось спать, пить, не хотелось останавливаться ни на один единственный миг перед тем, как добраться до какого-то понятного, определённого места. Она и не надеялась на то, что столкнётся с каким-то пониманием с его стороны. Это не имело значения.

Шэрра его, в конце концов, совсем не любила. И в тот же момент знала — он просто её не дождался. Всё, что им надо было — несколько сотен лет.

Нет, она совершенно его не любила. Но полюбить никого другого в своей жизни не смогла бы.

— Город через несколько часов ходьбы. Мы остановимся там. Возможно, дольше, чем ты думаешь.

— Научишь меня выжить?

Роларэн промолчал. Он коснулся её плеч, словно пытался придумать какое-то себе оправдание, но Шэрра не отпрянула, не посторонилась и не попыталась от него сбежать. Она всё так же молча и искренне смотрела ему в глаза, надеясь на ответ более искренний, чем получала по обыкновению.

— Да, — кивнул он. — Когда мы перейдём в места более тёплые, я научу тебя выжить, Шэрра.

— Ты не хочешь, чтобы я погибала.

— Не хочу. Ты — шанс вернуть мою дочь.

Она зажмурилась. Ей не хотелось, чтобы он её любил. Но и быть для него просто способом вернуть единственное любимое в этом мире существо тоже не могла.

— Ты любил свою жену? — повторила она вопрос, который уже однажды задавала. — Роларэн. Ты ведь совершенно не сможешь меня любить. Никогда. Это смешно. Я просто шанс вернуть твою дочь.

Он наклонился к ней и смотрел в глаза.

— Я любил её до той поры, пока она не родила и не нарекла нашу девочку чудовищем. Не сказала, что это существо не должно жить. Если я не буду любить тебя — может быть, тогда всё получится иначе? Наоборот?

Может быть. Шэрре хотелось в это верить. Она знала его совсем мало — но за эти два года она чувствовала себя почти что Вечной на его поприще. Почему она не могла сбежать? Ведь никто не держит. Он позволял ей уйти. Он не собирался догонять. Он не причинил бы ей вреда, пожелай она оставить его здесь сейчас одного.

— Если я выживу, обещаю, ты сможешь её воскресить. Если это будет в наших силах, — прошептала она. — Но тогда в твоих интересах помочь мне.

— Клянусь.

Вечные не предают. Вечные не нарушают клятв, данных искренне, от чистого сердца. Вряд ли на сердце Роларэна можно отыскать место без грубого шрама и без метки. Но она верила в то, что он сейчас говорил правду.

— Почему Каена тебя так любит? — спросила она. — Ведь совершенно не за что. Я не верю, что дело в Вечности.

— Дело в том, что эта Вечность за собою ведёт, — покачал головой Роларэн. — Но это не имеет значения. Каена должна умереть. Ради неё.

Шэрра была готова поклясться — не как эльф, а как Вечная, — что он имел в виду свою дочь.

Глава семнадцатая

Год 120 правления Каены Первой

Они добрались до города без проблем. На улице вновь поднималась метель, слишком сильная даже для эльфов, и Роларэн повернул в первую же гостиницу, которая попалась им по пути. Здесь он швырнул им на стол Златой Лист — уже как плату, — и хозяин принял его с недостойным трепетом, будто бы полагал, что ничего полезного в каком-то растении быть попросту не может. Но Роларэна не волновало постороннее уважение. Он вновь потребовал ужин в комнату, так и не дождался возражений по тому поводу, что не имеет права ночевать в одной спальне с женщиной, что ему не дочь и не жена. Тут не уточняли. И той атмосферы тепла и некой доброты, что исходила от предыдущей хозяйки, они не заметили.

Еда оказалась пресной. Безвкусной. Но они были достаточно голодны, чтобы съесть и такое.

Роларэн вновь лежал на кровати и молча смотрел в потолок. Шэрра на этот раз придвинулась ближе, чем вчера. Воротник его рубашки был расстёгнут — и она скользила пальцами по руне на его шее, словно пыталась выучить, как бы на древнеэльфийском выглядело её имя. Пусть это имя на его плече и принадлежало другой женщине — Шэрре почему-то нравилось скользить пальцами по ледяной коже мужчины.

Надпись темнела под её прикосновениями. Она почти проступала чёрным — равно так, как чернела её собственная руна от того, что Роларэн был слишком близко.

— Каена полагала, что они очень быстро сходят, — прошептала она, и дыхание, холодное, как и сама эльфийка, коснулось его кожи. Роларэн хрипло рассмеялся.

— Она права, если быть далеко от того, чьё имя начертано на твоём плече, она быстро пропадает. Брачные руны растворяются по смерти одного из супругов. Не сразу, но если выдержать вдовий отрез.

— Твоя не пропала.

— Она пропала, — возразил Роларэн. — Но в последнее время — лет десять как, — начала постепенно сереть.

Шэрра прижала ладонь к одному из завитков. Тот почернел, наливаясь тёмной краской, и теперь полосы растекались уже по всей его коже. Роларэн скосил взгляд и усмехнулся, а после перехватил пальцы Шэрры, заставляя её больше не прикасаться к руне. Он так и не отпустил руку девушки, даже когда она не стала сопротивляться — переложил ладонь туда, где медленно билось уставшее вечное сердце. Она вздохнула и придвинулась ещё ближе, положила голову ему на плечо и закрыла глаза, пытаясь отыскать защиту у того, у кого её точно никогда не было.

— У тебя было много женщин? — вдруг спросила она.

— До жены я пользовался популярностью у эльфиек, — голос мужчины всё ещё звучал так, словно он простыл. — После — только жена.

— А Каена?

— Я ведь уже говорил, — покачал головой он, — Каену я люблю совсем не так, как мужчина должен любить женщину. Совершенно. Это нечто абсолютно другое. Мне казалось, ты осознаешь это довольно быстро.

— Я осознаю, — не стала спорить Шэрра. — Но сколько лет назад умерла твоя жена? Почти век, верно?

— Почти век.

— Вдовье пятно давно уже пропало с твоей шеи.

— Теперь оно проявилось вновь, — возразил Роларэн. — Ведь ты видишь.

— Я не о том.

— Да. Ты права. Но… Для эльфиек моё приближение уже в силу существования Каены было опасно. Не то чтобы хотелось, — он обнял Шэрру крепче, — но ты отлично знаешь, чем это закончилось для тебя. Было бы проще, если бы твоя смерть случилась раньше, правда?

— Правда, — эхом отозвалась Шэрра. — Но всё равно, я предпочитаю выживать, пока это реально. Может быть, потом будет проще, а я из-за страха попросту не дождусь того времени и умру раньше? Это ведь глупо!

Он погладил её по плечам как-то слишком нежно, по крайней мере, как на эльфа, пытающегося защитить от Каены, но Шэрра не возражала. Ей хотелось так и уснуть — не выворачиваясь из его рук, пытаясь согреться в теплоте прежде ледяного чужого тела. Сейчас, когда руна на плече вновь начинала чернеть, она не могла избавиться от ощущения, что нужна Роларэну больше, чем он то хочет признавать. И ей нравилось быть ему нужной не только в качестве жертвы, согласной самой прийти в руки к Каене первой. И видел он в ней, наверное, не только это — раз уж до сих пор не оттолкнул. Может быть, она и не чувствовала к нему того, что, к примеру, Каена, но Рэну, казалось, от того же было лучше.

— Глупо не для всех, — возразил он. — Но это не имеет значения.

— А человеческие женщины? Чем они тебя не устраивали. Как на эльфа, ты замечательно подходил бы по их предпочтениям…

— Они не подходили по моим. В людях было что-то пошлое, то, что никогда не встречается в эльфах. Мне это совершенно не нравилось — и не хотелось позволять этому человеческому проникать слишком далеко. Да, нынче эльфы успели испоганить свой светлый статус, но об этом я тоже предпочитаю не думать.

Шэрра кивнула. Она не могла представить рядом с Рэном человеческую женщину — до того отвратительным со стороны это казалось. Сейчас, когда она вновь окунулась в эльфийскую, старую жизнь, особенно хорошо вспоминалось прошлое.

Не хотелось помнить о том, как она отползала от границы, но забыть тоже не выходило. У неё перед глазами проносились сцены из прошлого — как, задыхаясь, она отчаянно пыталась вырваться на свободу, но знала, что совершенно ничего не получится. Для того надо быть сильнее. Она не могла заставить себя освободиться от преследующего её страшного чувства — даже дышать было труднее. И задыхаться намного проще, однако.

Она чувствовала, что терялась. Пропадала в глубоких рвах бесконечно страшных снов. Девушке казалось, что она вот-вот утонет в своих воспоминаниях об эльфийской жизни, в страхах, что однажды её всё-таки обнаружат. И потому она без конца бежала.

Вчера Шэрра спала спокойно. Не только от того, что рядом был Роларэн, а он не позволил бы причинить ей вред, по крайней мере, до пересечения границы, а ещё и по той причине, что она возвращалась навстречу своей опасности. Теперь не приходилось выгрызать у жизни остатки своей свободы. Она могла наконец-то проживать её сполна.

Даже здесь, в этом деревянном здании, в месте, где, может быть, эльфам не стоило бы находится, на этой твёрдой кровати, с такой кошмарно грубой тканью, что колет кожу, не прикрытую привычным слоем иллюзии, она была больше дома, чем в Академии. И не потому, что оттуда постоянно приходилось скрываться, не потому, что для любого остроухого там слишком опасно. Шэрра просто отлично знала, что есть такие вещи, с которыми легче сражаться прямо. Не стоит прятаться за иллюзией — сейчас ей не перед кем.

В Академии было хуже. Страшнее.

— Мне интересно, — прошептала она, — а можно ли было случайно родиться Вечным, но определённое время об этом не догадываться?

— Скорее наоборот, — покачал головой Роларэн. — У Вечных есть магия. Без неё никак. Потому, когда молодой эльф рождался с волшебством, его сразу соотносили к тем, кто имеет шанс на бессмертие. Королева Каена пила их потому, что кровь Вечных даёт больше всего силы. Уверен, она довольно часто ошибалась, когда останавливала свой выбор на этих почти ещё детях, но в некоторых моментах она была совершенно права.

— Но ведь у меня была магия. Не сильная, но была. И есть, если я смогла выстроить иллюзию, сквозь которую тебе пришлось столько времени всматриваться. А значит, если я чувствую Златой Лес, во мне следовало заподозрить Вечную. Но ведь вечности во мне ни капли.

— Ты не можешь утверждать.

— Я просто живуча.

Он перевернулся на бок, прижимая теперь её одной рукой к кровати. Шэрра смотрела в глаза почти без страха — но и без этой смелости, без глупого вызова, которым так любили сверкать человеческие женщины, строившие из себя героинь. Ей не надо было кричать, что она его не боится — это и так чувствовалось в каждом жесте, в каждом движении и в каждом шаге.

Живуча. Он зацепился за это слово, словно в нём прятался некий сакральный смысл, а теперь пытался отыскать его корни в глазах девушки. Но не мог. Что-то упорно от него терялось — знать бы только, что именно. Ему, наверное, и самому очень-очень хотелось бы разгадать ту загадку, на которую мужчина не мог найти ответ уже много лет.

Он склонился к ней и поцеловал, скорее испытывая, чем пытаясь показать тёплое расположение к девушке. Но в этом поцелуе было что-то ещё, кроме старой, потерянной горечи.

— Ты и её никогда не любил, — выдохнула ему в губы Шэрра. — Ты только думал, что это было так. Почему каждая женщина для тебя — это просто та, кто могла бы выносить твоего ребёнка? Почему ты не отыскал подходящую, раз так переборчив?

Он отпрянул и смотрел на неё ошеломлённо, будто бы не знал, что и ответить. Карие глаза теперь сверкали вызовом без капли лишней смелости. Она тяжело дышала, но не собиралась отворачиваться и позволять вопросу утонуть в пустоте. Нет, ни за что — она не для того его задавала.

— Ответь мне. Почему ты каждую женщину мог любить только как мать своего будущего ребёнка? Именно потому после жены никого не было, верно? Твоя… Шэрра, — она выплюнула её — не своё, — имя так, будто бы оно было ядовитым, — не оправдала твои надежды. Верно? Она просто поступила не так, как было правильно. Она не любила свою дочь. Тогда ты понял, что всё это было просто фарсом. И ты хочешь всё восстановить. Ты и за мной вернулся не только для того, чтобы убить Каену. Верно? Но почему ты не можешь попытаться восстановить всё без такого чрезмерного риска? Зачем возвращаться к королеве?

Роларэн скомкал простыни. Она не боялась. Он нависал над нею, будто бы страшное смертельное проклятье, но всё равно ни в едином жесте девушки не чувствовалось ни капельки страха. Она словно давно уже потеряла это дивное умение и совершенно не хотела возвращать его себе — не хотела вновь учиться пугаться каждого жеста таких, как Вечный.

— Ты даже живёшь только ради этого, — слова звучали жестоко, но беззлобно. — Но зачем тогда убивать Каену?

Он не ответил. Не отвернулся. Но Шэрра не требовала ответа — она для себя его давно уже нашла.

— Ты её не любил, — продолжила она, — постфактум. Даже если что-то и было, то, как она отнеслась к вашему ребёнку, выжгло её из твоей души навсегда. Правда?

- Правда.

— Ты хочешь всё вернуть. Ты не хочешь новой семьи — ты собираешь старую. Из осколков.

— Из новых частей, — прошептал Роларэн. — Из новых, правильных деталей. Старого больше нет.

— Есть. Ты — не поменялся.

— Нет. Но я попытаюсь.

Она послушно кивнула, а тогда сама потянулась к нему. И руки безвольно легли на его шею — Шэрра будто бы признавала, что он бесконечно прав, и ни на мгновение не могла отпрянуть или попытаться сбежать. Ей казалось, что она начинала его постепенно ненавидеть — и в тот же момент любить. Она избегала чувств очень долго — а сейчас, запутавшись в беспорядочных прикосновениях, в беспорядочных касаниях его губ, думала, что утонула — а на самом деле нашла свой путь на свободу…

Открыть глаза было испытанием. Она слышала громкий стук в дверь, но вырываться из собственной иллюзии, иллюзии, в которой можно было восстанавливать мир из осколков, не рискуя перед этим собственной жизни, не хотелось.

Роларэн неподвижно лежал рядом. Даже сквозь тёплую ткань одежды теперь она чувствовала лёд его рук. Вчера он оттаял всего на несколько секунд — и всё равно… Этого было недостаточно.

Она не хотела полюбить его. Она хотела разбить, расколотить этот лёд и вернуть ему все долги сполна. Зачем затягивать со вторым?

Но Рэн оставался твёрд. Ему следовало разбить не только последние старые осколки. Ему надо было уничтожить Каену. Он сказал, что в Златом Лесу она поймёт, почему это до такой степени важно. А пока ещё рано. Там — Каена умрёт, а Древо его дочери вновь прорастёт.

Шэрра не знала, можно ли вернуть судьбу вспять. Но она чувствовала, сколько боли — и сколько же любви! — таилось в душе Роларэна. Бесконечный, бездонный кладезь, такой же вечный, как и он сам — разве существовала в мире женщина, что не хотела бы стать в его сердце хозяйкой?

Вот только её что-то другое толкало вперёд. Что-то более существенное — она не могла нащупать смысл в пустоте, в темноте не имела никаких сил на него натолкнуться, но отлично знала, что никуда больше не сбежит. Не уйдёт. Роларэн привязал её к себе цепями. Желаниями.

Он умел это делать слишком мастерски, чтобы обыкновенная эльфийка хотя бы раз за собственную жизнь попыталась противиться Вечному.

Он и вправду тогда её не дождался.

Несколько сотен лет.

Шэрра могла поклясться. Родись у них дочь — кем бы она ни была, какой бы она ни была, — в ней бы нашлось немного любви для этого ребёнка. Но она не могла ручаться за свою покойную тёзку. За ту, на могиле которой она уже стояла, оскверняя её одним только своим присутствием.

Громкий стук в дверь повторился вновь. Но Шэрра не заставила себя встать. Не могла. Вырываться из прошлого трудно. Уходить из будущего — и того хуже.

— Открывайте! — прогрохотали по ту сторону. Голос она узнала — это был хозяин.

— Сколько пошлости в одном только крике, — протянул лениво Роларэн. — Лежи.

Он встал, медленно дошёл до двери — отворил её и опёрся плечом о дверной косяк. Шэрра даже повернулась к нему — почему-то было любопытно посмотреть на Рэна, в котором не плескалось боли. Его не отпустило, но он вновь спрятал её достаточно далеко, чтобы никто не смог достать.

— Я вас внимательно слушаю.

Под звук эльфийского голоса, под ровный и спокойный тон хозяин, стучавший в дверь, застыл, будто бы завороженный, а теперь ошеломлённо моргал и пытался понять, что именно происходит. Потом закашлялся — даже отвёл на мгновение взгляд. Он словно забыл, что здесь эльфы.

— К вам пришли, — сердито сообщил он. — Там, внизу.

— Пусть сам бы и пришёл.

— Я не мог отказать.

— Очень зря, — покачал головой Роларэн. — Вон.

Хозяин отступил. Он хотел перечить эльфу, но не мог. Наверное, в Роларэне и вправду было что-то настолько страшное, что у него просто пропадал дар речи. Вот только теперь это казалось ещё страшнее — пойти и возразить тому, кто засел там, внизу, или попытать судьбу и заявить подобное Роларэну. Нет, определённо, на это он не рассчитывал, когда пускал эльфов в собственный дом.

В гостинице было шумно. Крики всё равно скроются за гулом множества гостей. Но эльфы, так почетаемы многими, были ненавистны Академии — и хозяин боялся утерять ещё и её покровительство.

— Пусть поднимается сам, — повторил Роларэн. — Дверь открыта для него. Для тебя, человек, нет.

Он легонько толкнул его в грудь — и хозяин подпрыгнул на месте, едва сдержав громкий испуганный крик. На губах мужчины вновь появилась издевательская, холодная улыбка, но он не стал ничего говорить, только вернулся внутрь, к Шэрре.

— И кто же там, внизу? Откуда ты знаешь, кто именно? Ты не пользовался магией.

— Ты привязываешь к себе живых, — покачал головой он. — Я тоже. Твой живой скоро догонит нас. Сегодня пришёл мой.

Он стоял и смотрел словно сквозь приоткрытую дверь. Шагов слышно не было, но Роларэн — эльф, остроухий. И он отлично знал о том, к какой именно ходе ему следует прислушаться.

Шэрре хотелось во вчерашний вечер. Утонуть в поцелуях эльфа, которого она ни минуты не любила, но так бесконечно мечтала отдать долг. Утонуть в его руках, в его прикосновениях и нежности, той самой, о которой прежде и думать-то не приходилось. Сегодня, может быть, он вновь станет прежним. Мёртвым.

Но Шэрре казалось — он оживал ровно так же быстро, как медленно зацветала руна на его плече. Уверенности в желании убить Каену становилось всё больше и больше, и теперь девушка могла поверить в искренность этой страсти и жажды. Может быть, у него были более чем реальные причины. Теперь, по крайней мере, она могла так подумать.

Дверь открылась теперь уже полностью. На пороге стоял — как она и полагала, — Фирхан, — и девушка только откинулась на подушки, пытаясь сделать вид, что не замечает ничего, кроме деревянного потолка над собой. Что всё остальное её не интересует. Взгляд просто скользил по старым, прогнившим балкам, она представляла себе те деревья, из которых был когда-то давно построен дом, и на губах застыли клочки смеха.

Может быть, следовало и вправду рассмеяться. Это было бы правильно, пожалуй. Шэрра знала, что правильно. И она испугала бы Фирхана — теперь в нём затаился тот маленький мальчик…

Которого она не знала. Но эльфы не всегда опираются исключительно на свой опыт, и она могла быть такой же. Она тоже могла понадеяться на рассказы Роларэна, поверить его слову. Сделать то, чего он от неё сегодня ожидал — точно ожидал, она могла прочесть это в его заинтересованном взгляде.

— Проходи, мой мальчик, — улыбнулся Роларэн. — У тебя даже есть время, чтобы пояснить мне твоё появление здесь.

Фирхан содрогнулся. Эльф — вопреки даже острым ушам, — выглядел совсем молодым. Да, в его зелёных, словно трава, что была так не к лицу зиме, таилась боль. Такую боль можно было собрать только за долгое время — очень старательно, постепенно, капелька за капелькой. Но, тем не менее, он в остальном был безгранично молод. И теперь Фирхан, уже старик, с седыми волосами и сутулыми плечами, смотрел на него, будто бы маленький ребёнок смотрит на своего отца.

Теперь Шэрра подумала о том, как это — Вечному стать родителем ребёнка, у которого никогда не будет бессмертия. Наблюдать за тем, как из него постепенно станет вытекать жизнь. Как она медленно покинет уже дряхлое тело. И не будет даже Златого Дерева, не будет ни единого символа бессмертия или хотя бы обыкновенной жизни. Эльфы — это безумие. Эльфы — это вечность. Эльфы — это постоянные потери.

Нет, не так. Роларэн — это постоянные потери. Не было ничего, что принадлежало бы ему достаточно мало, чтобы оставаться чужим, и ничего, что достаточно долго, дабы уже надоесть. Он всё потерял. Но надежда ещё теплилась в том уголке ледяного сердца, к которому она вчера, кажется, смогла достучаться.

Фирхану было страшно. Его глаза — только теперь стало видно, насколько мало в них осталось цвета, — смотрели не так с ужасом, как с громадным уважением к одному из эльфов, с которыми он боролся.

— Ты обещал, что их не тронешь, — наконец-то прошептал Фирхан. — Они тоже чьи-то дети. Я начинал из-за тебя эту войну, а ты сам возжелал её продолжить.

— Я просил тебя уберечь людей от моего дома, от Златого Леса, чтобы никто не повторял твою судьбу. Если ты решил пойти на Златой Лес войной, то должен понимать, чем всё это закончится.

— Они просто дети.

— Дети, у которых слишком страшные игрушки.

Фирхан пошатывался. В нём совершенно не было сил — казалось, тело вот-вот сломается как раз у основания, и он осыплется горсткой пепла к ногам неувядающего эльфа. Шэрра поразилась тому, как он переменился с поры Академии. Казалось, она не видела его всего лишь несколько дней, а из мужчины словно выпили остатки жизни. Волосы его теперь были не просто седы — они казались белее снега, да ещё и такие тонкие-тонкие, что к ним страшно было даже прикоснуться. Снежинки, невесомые хлопья, что вот-вот полетят на пол. А руки! Во что превратились руки прежде сильного мужчины? Дрожали, будто бы он был невесть каким стариком, а не человеком, которому ещё жить да жить.

Он опустился на стул, сжал побелевшими от возраста и грусти пальцами спинку, до такой степени, что постаревшее, как и он сам, дерево раздражённо заныло, и закрыл глаза.

— Я не думал, что когда-то ты придёшь в то место, что было выстроено в честь тебя, эльф, и его на корню разрушишь.

— Я не трогал твою Академию.

— Ты учил их — а теперь оказался эльфом. И что сказать мне людям? Что я слеп, что не способен рассмотреть у себя под носом Вечного? Или, может быть, что делал это для их же блага, когда не позволил убить тебя? Так ведь они и не поймут. Ты уходишь сейчас, забираешь ещё один мой грех, эту эльфийку. Зачем, Вечный? Зачем?

Роларэн усмехнулся.

— Однажды я спас тебе жизнь, — ответил он. — И ничего не просил взамен. Однажды, — он скользнул взглядом по Шэрре, — я подумал, что для ребёнка это нормально — не знать благодарности. Но она до сих пор готова умереть за лишние тринадцать лет своей жизни, — он подался вперёд. — И стать пристанищем для чудовища за какие-то жалкие два года. Она была благодарна и за один день — миг в моих глазах. Сколько лет я тебе дал и ни разу не попросил ничего взамен? Я пришёл к вам в Академию, чтобы показать, что такое на самом деле эльфы. Я больше двух лет учил твоих студентов, тех, кого ты называешь детьми, чтобы они не пали после первой же битвы с таким, как я. Но не для того, чтобы они атаковали Златой Лес. Войны не будет — вы не пересечёте даже границу. Никто не позволит вам этого сделать.

Фирхан отвернулся. Он словно не верил ни единому слову Роларэна, но не был в праве отрицать его тихий и страшный шёпот. Может быть, пытался добраться до самых глубин…

— Я думал, — прошептал он, — что умер последний достойный эльф Златого Леса, защищая человеческое дитя. А он не умер. Его никогда даже и не существовало.

Рэн рассмеялся.

— Подумать только! В чём я тебе виноват? В том, что посмел остаться живым, выступая против толпы эльфов? Разумеется, живым! Я Вечный, Фирхан. Вечный — а не один из этих жалких существ. Я мог снести половину Леса, и вряд ли кто-то посмел бы меня остановить. Даже королева Каена. Уж тем более вы. Я пришёл в твою Академию, потому что мне надо было дождаться. Я не вредил. Не причинял им вреда. Я, в конце концов, учил их.

— Ты мог признаться.

Шэрре казалось, что от Роларэна она никогда не слышала такого радостного и лёгкого смеха, такого воздушного, будто бы летние облака на человеческих небесах. Он словно сбросил со своего сердца все Холодные Туманы, что опускались много лет на него и сдавливали, сдавливали, не позволяя сделать ни вдох, ни выдох. Рэн даже отпрянул от Фирхана, в и его глазах сияло искреннее удивление.

Трава. Ясная зелёная трава. Цвет, которому нет места в Златом Лесу.

Она почти убедила себя в том, что никогда его не полюбит. Что это почти такая же правда, как и то, что она никогда его не любила. А теперь поняла — что в нём осталось от Златого Леса, кроме этого проклятого дерева?

Нет. Он тоже новый. Просто сложить ту же мозаику — такой же цвет кусочков, но они новые. Не изломанные. Может быть, у него и вправду может получиться? Главное, чтобы она помогла.

— Ты убил их, — прошептал Фирхан. — Я не хотел следовать за тобой. Не хотел говорить об этом. Но ты погубил Миро. Оставил это клеймо у него на коже. Ты убил остальных.

— Нет, — возразил Роларэн. — Большинство я оставил в живых. Там вряд ли умерло больше, чем трое или четверо.

— Тебе этого мало?

— Мало, — кивнул Рэн. — Если б я был настроен убивать, никто бы не выжил.

Фирхан смотрел на него, долго-долго, а потом тихо выдохнул:

— Чудовище… Разве есть что-то страшнее, чем ты?

— Я уже рассказывал твоим ученикам сказку об одном свободном человеке, — покачал головой Роларэн, присаживаясь на край кровати. — А ты знаешь другую? О чудовище, похожем на меня? Чудовище, на которого упала страшная сила? Чудовище, который вынужден был нести эту ношу у себя на плечах? Он, — тон эльфа стал почти напевным, нежным, и Шэрра сама заслушалась. И Фирхан сидел, будто бы завороженный, не мог пошевелиться, — не хотел принимать силу. Он даже не знал о ней сначала — та оставалась для него такой же тайной за семью печатями, как и для всего остального его маленького мирка. Или большого. Но послушай же — знаешь, почему он был чудовище? Думаешь, он убивал, воровал маленьких детей или, возможно, причинял кому-то вред? Нет. Чудовищем его нарекли лишь потому, что он был слишком могуч. Слишком могуч, чтобы хоть что-то живое вправду могло его остановить. Потому они с опаской смотрели на него, потому повторяли — страшен, страшен… Причинил ли он кому-то зло — откуда мне знать? Он хотел жить и быть счастливым. Он был чудовищем, потому что чудовищна была магия внутри его, потому, что у него был шанс творить жуткие дела. Даже если он на самом деле их не делал, одного шанса хватило для того, чтобы кто-то вздумал его осуждать.

Фирхан смотрел на него. Он говорил своим ученикам, что эльфы подлы и коварны — но не знал, что сам так легко попадётся в эти дикие сети. Когда напевный голос Роларэна скользил по его сознанию, мужчине казалось, будто бы он проваливается в глубокую пустоту без единого шанса вырваться из неё и выйти на свободу.

— Они нарекли его своим правителем и любили, потому что бояться хуже, чем любить. Но были и такие, что распускали грязные слухи. Нет, он этого не делал. Но он мог. Им этого хватало. Этого хватало таким, как вся Академия — одного только шепотка было достаточно, чтобы страх растёкся по всему миру. У него была сила творить добро, но разве добрые деяния ему вешали на спину? Разве не огорошили тоннами грехов, которых на нём никогда не было?

Фирхан молчал.

— Жил-был один король, — напевно продолжил Роларэн, будто бы он всю свою жизнь оставался самым лучшим сказочником на свете, — у которого была сила перевернуть любое человеческое чувство. Жил-был король, у которого был выбор — стать бессмертным или умереть в положенный ему час в старости, но зато с женой и с детьми. У него был выбор между вечностью и смертью лет через сорок. Что выбрали бы вы? Он решил умереть. Умереть, но видеть счастье в глазах своей постаревшей жены и спокойствие народа. Им хорошо жилось. У него был выбор. У Вечных его не было.

Мужчина поднялся на ноги. Казалось, сказка — дикая, страшная сказка, выпила его до самого дна. Но Роларэн лишь покачал головой и приказным жестом велел вернуться на место.

— Я не закончил.

— Я уже всё понял, — прошептал он.

— Нет, ты не понял, — возразил Роларэн. — Жил-был король, и в руках его была сосредоточена страшная сила. Каждое чувство он мог обратить вспять, ненавидящего — заставить любить. Жил-был король, но злом был не он, могучий и способный разрушить мир по щелчку пальцев. Злом были бессильные, слабые люди. Жили-были Вечные, — он запрокинул голову назад, как тогда, в лесу, — и эльфийский лес был счастлив. У них стали рождаться дети без бессмертия и без силы, и они же обрушили кошмар на его просторы. Но только вы не боитесь эльфа за острые уши. Вы боитесь его за силу. А бояться надо за его подлость.

Он положил руку на плечо Фирхану — то ли выпивал, то ли даровал силы. Тот вдруг выпрямился — и глаза его приобрели тот цвет, что много лет назад, когда он был совсем ещё мальчишкой и преданно смотрел на Вечного. Вечного, в котором были силы убить весь мир — но он обошёлся только тем, что был должен сделать.

— Но даже такой справедливый король, как тот, о ком я веду речь, должен был убивать. Только он обходился малой кровью. Даже если иногда это ранило очень больно, — покачал головой он. — А ещё, если можно было не убивать — он оставлял в живых. С клеймом памяти. Но у Миро память коротка. Миро забывчив. Потому я должен был отпечатать клеймо ещё и на его теле — чтобы он не забыл эту страшную сказку никогда в своей жизни. А теперь уходи, Фирхан. Твои ученики ещё догонят меня. Я знаю, что не ты послал их. Но тот король всегда мог остановить своё воинство. Сможешь ли это сделать ты?

Когда Фирхан встал, он словно был моложе. И голос его звучал хрипло-хрипло, когда он заговорил наконец.

— Ты выдумал его. Таких не бывает, — прошептал он. — Сила и власть всегда соблазняют.

— Не сила и власть, Фирхан, а желание их заполучить. Когда у тебя есть бессмертие и мощь, зачем тебе вторая, скажи мне? А этот мир мудрый. Если б мы у него только не воровали… Иди.

— Я не стану их останавливать.

— Я не сомневаюсь, — усмехнулся Роларэн. — В маленьком смелом мальчике в Златом Лесу поселилось слишком много страха.

— Я не боюсь тебя.

— А меня и не надо было бояться, — возразил он. — Но ты не сможешь меня убить. А я тебя смогу. Скажи, кто из нас сильнее, не делая того, что в его силах, или совершая то, на что не способен?

Фирхан, казалось, ничего так и не понял. Теперь его душа будто бы состарилась на целую сотню лет, соприкоснувшись с чем-то вечным, с чем-то старшим, чем он и все поколения, которые он застал за свою жизнь. Глупость в нём вытеснила горечь; единственный достойный эльф достойным был только потому, что позволил себе умереть. Бессмертные казались ему греховными. Почему? Потому что у них было больше, чем могли позволить себе люди?

— Видишь, — игнорируя присутствие Фирхана, повернулся к Шэрре Роларэн. — К этому приводит благодетель. Ты спасла. Он вернётся. Вернётся, но я советую не забывать. Люди подлы.

Шэрра знала, что он говорил о Тони. О том, сколько грязи могло смешаться в человеке. Она ценила жизнь и совершенно не желала с нею расставаться. А люди, может быть, слишком многого хотели от тех, кто дарил им щедрые дары — такие, как спасение, такие, как возможность выжить.

Фирхан попятился. Теперь в его теле оказалось силы больше — он был готов сражаться, но только против кого-то слабее, чем он сам. Не против Роларэна. Наверное, на это ему никогда не хватило бы духу.

Шэрра вспомнила все те настановления Мастера, которые он шептал без конца на уроках. На эльфа — на Вечного, — надо было нападать скопом, всем одновременно, чтобы попытаться его победить. Надо было действовать так, как умеют люди. Что их толкало? Ненависть к эльфам? Но она теперь не верила, что страх одного человека мог породить целую Академию. Теперь, может быть, Шэрра окончательно осознала, что проблема была скорее в зависти, чем в желании человечества защитить собственную шкуру.

— Мы дождёмся его не здесь, — сказал Роларэн Шэрре. — Но дождёмся, если ты этого хочешь.

— Хочу, — кивнула она.

Фирхан не понимал, о чём шла речь. Он ушёл — даже скорее сбежал, не оборачиваясь, и ждал смеха в спину, но так и не услышал ни единого смешка. Он так и не понял, что произошло — наверное, потому, что видел в сказке только одну сплошную правду.

Жил-был король в мире, полном боли и страха. И умел превращать её в радость и надежду.

Но только разве людям это было нужно?

Глава восемнадцатая

Год 120 правления Каены Первой

Тони не пришёл на следующий день. И через неделю их путешествия, замедлившегося значительно после встречи с Фирханом, — тоже. Но Шэрра знала, что он шёл за ними, искал её и отчаянно надеялся на что-то. Она не могла расшифровать, на что именно, это оказалось выше её сил — но разве это имело значение? Она просто ждала. Этого хватало.

Шэрра не могла объяснить нетерпения, с которым ожидала его прихода. Но теперь, когда постепенно отступала зима, чем дальше к весне, чем ближе к югу, когда первый снег начал таять у них под снегами, она поняла, что это случится совсем скоро. Люди выбираются на весну, как всякие черви и змеи из своих укромных местечек.

Они с Рэном всё больше молчали. Она избавилась от большинства вопросов ещё в первые дни — и засыпала, когда он обнимал её за плечи, прижимая к себе, ни разу больше с той ночи не поцеловав. Казалось, заставлял себя верить только в то, что всё можно вернуть только после смерти Каены. А значит, жить до этого он не мог.

И всё равно девушка не могла избавиться от впечатления, что он тянул время. Давал шанс кровавой королеве одуматься, вернуться к праведной жизни — тогда, может быть, он попытался бы как-то всё исправить иначе, без убийства.

Шэрре думалось, что эльфийка только ждала их, дабы доказать, что этого никогда не случится. И не могло — потому что слишком уж для этого она была злой, жестокой и болезненно-мучительной. Каена не отпускала. Каена и в любви-то не смогла ему простить, что уж говорить о том, чтобы в отсутствии избавиться от мыслей о нём?

А ещё — девушка так ни разу и не рискнула спросить, почему он не попытался сдаться. Каена для него не была любимой женщиной ни минуты, но любимой всё-таки была — в каком-то странном определении, которого оказалось слишком мало, чтобы Шэрра смогла понять до самого конца, до той глубины, которую требовал Роларэн.

— Я шла летом, — промолвила она, прерывая практически дневное молчание. — И не замечала, что здесь настолько теплее и настолько быстро отступает зима. Будто вот-вот найду свежие цветы.

— Эльфы когда-то давно умели растить прекрасные цветы, когда пели им песню, — вдруг сказал Роларэн.

— Ты тоже умел?

— Ведь я был Вечным. Когда я был совсем ещё ребёнком, я частенько это делал — напевал незатейливую мелодию, и сквозь землю пробивались росточки. Так можно было вырастить даже Златое Дерево — своё собственное, заставить войти в силу. Может быть, Златой Лес потому и стал умирать, что те, кто должен был ему петь, встретили свою смерть наедине с Тварями Туманными.

— А ты можешь меня научить?

— Дарить жизнь — нет. Мастерство учителя во мне сохранилось только относительно чужих смертей, — он протянул руку и дотронулся до ствола почти усохшего дерева, такого несчастного на фоне заснеженных, но в будущем ещё здоровых гигантов… Пальцы заскользили по неровностям на коре, и мужчина улыбнулся, чувствуя, как соки побежали под его руками. Он давно уже не пел растениям, давно потерял голос — и первые ноты песни показались хрипловатыми, неказистыми, неуверенными и до того фальшивыми, что любой ценитель, даже среди людей, закрыл бы уши.

Но он не остановился. Постепенно мягкий мужской голос набирал силу, обвивал сплошной волной деревья, заставляя это одно, уже покойное, становиться живее. Он посвящал ему какую-то старую грустную песню, которую Шэрре не позволялось перебивать — она и не собиралась, не посмела бы, наверное. Ей самой от этой песни всё больше и больше хотелось весны.

Она только сейчас заметила, как мало вокруг было снега. Роларэн смёл магией его остатки, устроился около дерева на влажной земле и продолжил напевать всё ту же бессменную мелодию.

Дерево ожило. А прямо напротив него сквозь снег пробивался маленький росток. Пусть сила не была направлена в грунт, казалось, цветок почувствовал сам — и распускал свои маленькие лепесточки, белым на белом красуясь перед Шэррой.

— Красиво, — прошептала девушка, опускаясь на колени рядом с цветком. — Но у меня бы такого никогда не получилось. Было бы, наверное, лучше, если б ты научил меня чему-то более полезному. Искусству убивать, например. Искусству выжить после Каены. Ведь ты хочешь, чтобы я выжила?

— Хочу, — согласно кивнул Роларэн. — Но этому тебя тоже трудно будет научить, если ты сама того не пожелаешь.

— Я уже желаю.

— В таком случае… — он так и не поднялся, но потянулся к своей палице. На руках мужчины были извечные перчатки — не хотелось вредить свои ладони, когда не следовало сражаться. Только иногда, когда они пересекали особенно тихие участки дороги, Роларэн зачем-то избавлялся от защиты и голой кожей касался к отвратительному ядовитому дереву. Сколько б Шэрра ни спрашивала, зачем ему это, он много раз повторял, что таково его единственное оружие — и больше ни единого слова. Девушке хотелось бы добраться, докопаться до правды, но она, наверное, для этого таилась слишком уж глубоко, чтобы вот так можно было протянуть руку и вытащить её на свободу.

Впрочем, девушка нынче уже и не задавалась такими вопросами. Они, пожалуй, и подавно потеряли собственную актуальность. Оставалось только спокойно ждать того мига, когда жизнь подскажет ей разгадку. Может быть, это случится совсем скоро, может, Шэрру ожидали ещё сотни лет молчания… Если она сможет те сотни лет прожить.

— Можно быть Вечным сколько угодно, но если ты не способен перенести яд чужой палицы, то ни на что не годен. Мне сначала казалось, что умирают именно от того, чем пропитано дерево, но со временем я осознал, что проблема на самом деле кроется в болевом шоке. От этого люди и гибнут так легко. Поэтому надо начинать здесь, в человеческом мире, где ты не можешь умереть — попробовать дотронуться, сначала осторожно, потом уже полной ладонью.

— А яды всегда одинаковой силы?

— Нет, — покачал головой Роларэн. — В последнее время у Каены повыдирали сердца из ещё живых деревьев уже давно мёртвых хозяев, но к ним касаются только через толстую ткань. Жжёт даже так — но всё равно меньше. Потому солдаты Каены, приступая к своему любимому, к пыткам, сначала запасаются перчатками попрочнее. Если же прижать к их обнажённой коже палицу, то они умрут в первую же секунду. Но я привык. Мне всё ещё больно, по рукам стекает кровь, но стоило только уяснить, что это не смертельно, как боль перестала иметь значение.

Шэрра чувствовала себя вновь на уроках Мастера. На тех самых занятиях, где он постепенно, методично выкладывал страшную, жуткую даже правду, в самых ярких красках расписывал, что будет происходить дальше, когда вроде бы продолжал пугать, а вроде бы отступал в сторону, позволяя спокойствию окутать с ног до головы. Она любила его уроки теперь, постфактум, когда понимала, кто именно их проводил. А будучи Рэ, сжившись с выдуманной шкурой выдуманного человека, ненавидела просто до боли и до ужаса.

— Ты думаешь, я выдержу? — спросила Шэрра. — Ведь, рано или поздно, я всё равно умру от болевого шока. Там. В её пыточных.

— У них на убийство будет не так-то много времени.

Она улыбнулась и вновь повернулась к цветку. Вдыхать его едва-едва слышный аромат было куда приятнее, чем думать о смерти. Теперь Шэрре пахло её любимой весной, единственным, за что следовало пребывать в человеческом мире, и она неохотно привстала, потянувшись к палице.

— Не сегодня, Шэрра.

— Почему?

— Ты не готова, — пожал плечами он. — Когда ты будешь готова, я скажу. Тогда позволю коснуться.

Она покачала головой.

Она ждала сейчас не шанса прикоснуться к палице. Она ждала того момента, когда придёт её маленький должник с широченными плечами и руками, которыми может задавить до смерти. Не было в этом никакого смысла — на самом деле, девушке полагалось ненавидеть Громадину Тони, а не спасать ему жизнь, — но она всё равно ждала с таким поразительным нетерпением, что кому угодно от этого стало бы попросту дурно.

— Знаешь, — прошептала она наконец-то, обращаясь к Роларэну. — Я от всего этого так устала… Мне до такой степени хочется, чтобы наконец-то всё закончилось. Чтобы всё было… Без Каены. А ты ведь живёшь целую вечность. Как ты мог терпеть её все сто двадцать лет? Как твоя любовь могла сто семнадцать лет не угасать? Каковы же для неё должны быть причины?

— Ты не должна спрашивать меня об этом.

— Но уже спросила.

Он вновь посмотрел на цветок. А потом запел следующую песню — жестче, громче. Цветок замер — песнь направлялась не по отношению к нему. Зато за спиной Роларэна распустило буйные листья дерево — и застыло, зеленясь на холоде.

— Но ведь оно погибнет, — отметила Шэрра.

Роларэн долго смотрел на неё, подбирая верные слова для одного и того же ответа. А после промолвил:

— Вот как вышло с Каеной. Слишком много подаренного добра, слишком много разбросанной силы иногда выходит во вред. Если слишком щедрой рукою посеять любовь, то все восходы умрут, а человеку, которого одарили, будет только хуже.

Шэрра поняла. Не проронила больше ни единого слова, потому что Рэн в этом не нуждался. Он и так увидел всё, что ему было нужно, в карих девичьих глазах.

— Он близко.

Рэн кивнул в ответ на эти короткие два слова. Он чувствовал, когда ступал Фирхан, и теперь так же Шэрра ощущала приближение Тони.

— Хочешь цветы?

— Эльфийки не принимают сорванные дары лесов, — возразила Шэрра.

— Я могу их не срывать. Я могу принести весну на эту поляну. Я уже забыл о том, как это прекрасно — дарить чему-то жить… Какому-то маленькому ростку. Но мне придётся вспомнить, если я хочу, чтобы моё маленькое Златое Деревце вновь пустило корни.

Шэрра кивнула. Она хотела. Ей нравилась сама суть подарка, такого безгранично живого, что не догадался бы ни один человек на свете. Только эльф. Только тот, кто понимал её от начала и до самого конца.

Роларэн вновь запел. Теперь увереннее. Теперь в его голосе не было ни дрожи, ни страха, ни ещё чего-нибудь в этом роде. Он пел песнь, что могла подарить жизнь всему миру, и умело направлял её по тому пути, который сам избирал. Он совершенно не нуждался в каких-то подспорьях, в подсказках, в глупых пошлостях вроде направлений. Он просто спокойно взращивал листик за листиком.

Он заставил сначала постепенно сходить снег. До той меры, что была бы подснежникам как раз в пору. А после маленькие ростки принялись осторожно пробивать ледянистый, холодный покров.

Распускались белые цветы. Мягким, но таким прекрасным запахом весны наполнилась поляна. И Шэрра почувствовала, что даже того холода, что обжигал её колени несколько минут назад, и вовсе не осталось, одно только тепло и безграничная мягкость.

Она ни за что не стала бы их рвать. Не стала бы оставлять грязные следы своего пребывания на этой поляне. И Роларэн, понимая это, растил цветы не сплошным ковром, а так, чтобы их можно было миновать, не сломав ни один росток.

Песня звучала всё громче. Теперь, казалось, она звенела на целый лес. Рэн не даровал собственную силу ему, нет, у мужчины бы даже вечности для этого не хватило. Только одно мёртвое дерево красовалось теперь зеленью за спиной. Но всех остальных он не взращивал — он просто осторожно заглядывал в их маленькие невидимые спальни и шептал, что пришла весна.

Лес оживал. Только теперь Шэрра поняла, какой была жизнь эльфов до того, как Златые Деревья начали вянуть, до того, как начали опадать с них листья. Златой Лес был прекрасен только тем, что он хранил в себе множество эльфийских душ. А всё остальное они находили дальше. На земле. В соседних лесах.

Она видела прошлое в этом аромате подснежников. Видела, как прекрасные эльфы и эльфийки блуждали по свету и с каждой весной пробуждали лес за лесом. Тогда люди, любуясь на их красивые лица, заслушиваясь великолепными песнями, слагали прекрасные легенды.

От тех эльфов только они и остались.

Может быть, в этом всём действительно были виноваты люди. Они дарили вечность эльфам, эльфы отвечали благодарностью, но ведь не все были добры. Какие-то мужчины слишком сильным желанием пылали к красавицам-эльфийкам, сжимая хрупких девушек в медвежьих объятиях. Кто-то мечтал о ребёнке от эльфа-мужчины, подмешивая зелья гадкие в воду.

Кто-то хотел заполучить их острые красивые уши в качестве сувенира — и гонялся за эльфами с ножами, чтобы срезать их.

Шэрра видела всё это в песне. Смотрела на подснежники и чувствовала, как они раскрывались с той же мыслью, что нашёптывал им Роларэн.

Эльфы и эльфийки устали от человеческой подлости, злобы и завистливости. Они ушли в свои леса, углубились в них так далеко, как только могли, выстроили границы, чтобы к ним не приходили лишние люди. Они вернулись домой и обнаружили лесорубов в Златых Лесах, обнаружили, как их драгоценные души, драгоценные деревья медленно уничтожали, чтобы зажечь пламя в чьём-то доме.

И тогда эльфы осознали собственную силу. Они осознали, что могут не подчиняться, не уговаривать добром.

Измученные деревья молили о приходе своих хозяев. И те вернулись, протянули руки к стволам умирающих растений и отобрали у них ещё живые собственные души. Деревья умерли, но успели дать ростки.

А живое билось доселе в руках у воинствующих остроухих.

Они не стали больше терпеть. Они полили свои поля кровью лесорубов, они скользнули волшебными душами, полными болезненного яда и чужих слёз, по насильникам, по тем, кто так легко и подло топтался по прекрасному народу. Их глаза стали зорче, слух стал лучше, и из жертв эльфы раз за разом превращались в охотников.

Легенды и предания так и не умерли. Но покоя Златого Леса больше не было.

Эльфы пользовались властью ради собственной защиты. Вот что показывали Шэрре подснежники — как прекрасные справедливые воинства выступали против обидчиков. Но потом кто-то один зашёл немного дальше в своей мести. И постепенно боли за границами эльфийских королевств становилось всё больше.

Из их грехов ковались туманы. В туманах ещё не было тварей, не было холода, но Златым Деревьям следовало впитывать солнце, а они дышали концентрированным эльфийским горем.

Эльфы ушли в Златой Лес, чтобы больше никогда не выходить оттуда. Пропели своим деревьям прекрасные песни, рассадили множество цветов. Принялись жить, больше не отправляясь в человеческий мир.

Но границы их ещё не были так тверды и незыблемы. И люди приходили, с добром или со злом, а эльфы убегали туда, за границу, чтобы посеять боль или спеть песню давно забытым лесам.

Никто не мог сказать, каковы были у этого причины. Граница раз за разом становилась всё твёрже. Она выпускала только чистых, со светлыми помыслами Вечных.

А потом кто-то из них вздумал, что этому миру нужна власть. Они назначили короля — но род его выцветал, а первенство крови никуда не пропало. Король тоже был Вечен, но эльфы знали, что даже Вечного можно убить их палицами.

Кто-то стал выдирать палицы из Златых Деревьев, не дожидаясь того мига, как их, несчастных, ранят. Это иссушило лес.

Кто-то воевал.

Кто-то жаждал власти.

Место короля занял его сын. Место сына — внук. Время тянулось, короли умирали — Вечные сменялись наполовину бессмертными.

Магия остывала. Теперь у них не было врага снаружи, и они нашли врага себе внутри. Они научились драться, но теперь это умение следовало по отношению к кому-то использовать.

Подснежники плакали, показывая, как эльфы постепенно начали отрекаться от братерства. Как пытались выстроить касты. Как убивали безо всякого сомнения неугодных, только того ради, чтобы те не смели больше мешать, не смели вставать у них на пути.

А потом у тех, кто был особенно грешен, начали рождаться смертные дети. И поначалу — можно только себе представить! — как быстро умирали эти болезненные, несчастные эльфы, родившиеся у Вечных родителей.

У Вечных, что своими грехами запятнали саму суть их жизни.

Златой Лес больше не был чист и прекрасен. И лепестки подснежников, сплетаясь с песней, чернели постепенно от страха и от ужаса. Каждый ребёнок, которого не хотели принимать родители, каждый ребёнок, которого отказывались рожать — все они превращались в Тварей Туманных. Но Туманы сдерживались в глубоких долинах, а солнце ещё светило над Златым Лесом, пусть уж и не так ярко, как прежде, пусть уж и не дарило столько радости, сколько умело рассыпать прежним — так солнечно, так прекрасно…

Становилось всё хуже. Всё страшнее. Человеческая дикость сменилась дикостью Вечных, и теперь не было уже почти бессмертных детей. Он, тот, кто пел эту песню, появился на свет в числе последних и уже не смог отыскать себе Вечную жену.

Но на его счету не было погубленных детских душ. Он не подарил тьмы Тварям Туманным. Зато её вдоволь просыпала его смертная жена.

И пока он воевал в глубинах, пока останавливал навалу Туманов, королева Каена взошла на трон. Королева Каена уничтожила последний бастион. Последний легион Вечных.

Подснежники плакали о том, как они были слабы. Рыдали, подчиняясь песне, и поведали ей прекрасную историю, как один за другим эльфы сдавались пошлости, страсти и жути.

День за днём королева Каена собирала силы. В первую же ночь погиб король, за которого она вышла замуж и взошла на трон. Она выпила его смертную кровь и стала сильнее на несколько дней и на несколько капелек волшебства.

А потом она потянула всех Вечных, всех, кого только могла увлечь за собой, туда, на алтарь. Она рисовала их кровью по великолепным знакам, а иногда отдавала ещё тёплые тела, свежие и сильные, своей ручной Твари. Она призвала Туманы из долин, и они затопили весь Златой Лес, от самой глубокой низины до самой высокой вершины.

И Вечные перестали рождаться.

Не было счастливых пророчеств. Не было ни слова о том, как придёт некий эльф и освободит всю страну от жуткой Каены Первой. Она убивала Вечного за Вечным, потому что ни один не отказался от ночи с нею.

Она убила жену Роларэна. Она погубила его дочь — но этот миг в песне как-то ускользал, не шептал о подробностях, только вскользь показывал древнюю забытую могилу Шэрры. Той первой Шэрры — не той, для которой велась история.

Она видела, как аромат подснежников складывался в картины. Он бежал в человеческий мир, но эльфийской подлости было несравнимо меньше, чем людской. И вскоре ему стало некуда уходить — всё вокруг обратилось злом, тишиной и раздражением, а он только чувствовал, как боль отчаянно колотилась в жилах и пыталась вырваться на свободу.

Но не могла.

Он заканчивал свою прекрасную песню грустно. Говорил о том, что верил — он сможет ещё взрастить новое, чистое, незапятнанное Златое Дерево. Надеялся. Верил, что у них у всех ещё будет шанс. Даже у Каены. И у него к ней было столько странной, такой естественной, впрочем, любви, любви, вырезанной на стенах древних эльфийских строений, что трудно было даже поверить в то, каковы причины могли делать её возможной.

Потому Шэрра не слушала о причинах. Она просто внимала песне и пыталась быть благодарной своему рассказчику за его искренность, предельную для того, кем он являлся.

Песнь подходила к концу. Он закрыл глаза и довёл до итога последние несколько нот.

Подснежники никуда не пропали. Они так и цвели, так и источали великолепные ароматы. Они шептали о том, что Шэрра теперь отчаянно пыталась забыть. Они поведали ей дивную, дикую сказку о любви, о боли и о том, что никогда она не сможет понять.

Она не любила Роларэна. И в тот же миг не могла его не любить.

Эта песня напомнила ей о Вечных прошлого. О тех, что не смогли расстаться со своими лесами. Эта песня дала ей шанс. Дала надежду. Заразила его безмерной верой, страстью дать обещание о том, как всё это однажды закончится. Она только боялась, что однажды всё-таки не сможет исполнить это обещание, но, может быть, зря?

Но вдруг всё стало слишком тихо. И слишком страшно. Она чувствовала, как шаги сотрясали землю. Она слышала, как боль пронзала её.

Подснежник. Тот далёкий подснежник, что был ещё не на поляне, но уже почти прорвался сквозь снег! Она чувствовала, как опустилась на него тяжёлая нога, как он тихо хрустнул, переламываясь в основании, как превратился в кашицу.

Она содрогнулась и посмотрела на Роларэна.

Нет, он прав. Не самое страшное на свете — эльфийская королева, которую они отправлялись убивать. Где там! Самое страшное сейчас топталось по зелени от своей слепоты, не видело, не разбирало дороги, но упорно рвалось вперёд, отчаянно надеясь изничтожить каждый маленький росток надежды. Она чувствовала, как все ароматы начали угасать, как весенний лес застыл, ожидая кары.

Он приближался.

Тот, кто растоптал веру.

Глава девятнадцатая

Год 120 правления Каены Первой

Если б он сделал это нарочно! Если бы ступал так тяжело, так громко от того, что пытался напугать и нагнать страху! Если бы в его движениях была какая-то деланность, желание что-то доказать. Пусть бы он был тем, кто мчится на цель, пытается убить кого-то и весь лес заодно! Пусть был бы тем, кто пляшет по прекрасным цветам с одной только надеждой больше не дать им ни единого шанса расцвести! Пусть был бы хоть кем-нибудь!

Но он — нет, он оказался хуже. Он не шёл убивать. Он, как косолапый медведь, продвигался по лесу, пытался ступать по зелёной траве так, чтобы не провалиться сквозь землю. Не от стыда. От своего неимоверного веса.

Он ломал своими лапищами ветки, потому что они мешали ему идти. Он делал это не потому, что ненавидел. Он просто не считал их за жизнь, равно как не считал за жизнь эти тоненькие росточки, бедные цветы, которые успел затоптать на своём пути.

Шэрра каждый растоптанный подснежник воспринимала как удар кинжалом в сердце. Она ртом хватала воздух и широко распахнутыми глазами смотрела на Роларэна, пытаясь выспросить его, что ж это за чудовище на них надвигалось. Но он только молча отрицательно покачал головой.

Она знала это чудовище. Знала.

Это чудовище было человеком.

В нём не было громадной силы. Не как в том короле, что хотел сеять в миру счастье и радость, а натыкался только на сплошные пустоты в своих подданных. Этот не мог ничего — но он не ревел от своего бессилия, он просто шёл напролом, лишь ради того, чтобы добраться.

— Стой! — не выдержав, воскликнула Шэрра, вскакивая на ноги и оборачиваясь к нему. — Не смей больше сделать ни шагу!

Он замер и уставился на неё широко распахнутыми глазами. Громадина Тони — какое же неуклюжее, какое кошмарно пустое существо! В нём таилась какая-то любовь, но она не могла поверить в то, сколько всего прекрасного он успел уже растоптать и уничтожить.

— Не смей, — прошипела девушка, протанцевав между цветами, ступая только там, где не причинила бы ни траве, ни подснежникам никакого вреда. — Не смей больше ничего топтать. Если ты сделаешь хотя бы шаг — я убью тебя. Зачем я только тебя воскресила? Чтобы ты убил цветы?

Громадина Тони неуклюже обернулся, пошатываясь на своём месте. Он насчитал всего три растоптанных подснежника и ошеломлённо уставился на неё.

— В этом вся беда? Ему можно убивать людей, а мне — затоптать какой-то жалкий цветок? — прохрипел он. — Я пришёл сказать тебе спасибо. И отомстить ему. Он убил людей. И должен заплатить за это.

Роларэн только раздражённо фыркнул. Было видно — ему абсолютно всё равно на причины Тони. Тот всё равно разрушитель.

Шэрре хотелось выдохнуть ему в лицо, что никто не заплатит за загубленную эльфийскую державу. Свидетели первого падения — одни только песни да могучие Златые Деревья; даже Вечный может лишь нашептать о том, что случилось в седую старину, а лично — да никто уж и не вспомнит. Эльфы из-за людей стали терять собственное бессмертие — кому было плохо от их прогулок по лесу настолько, чтобы своими грязными лапами касаться чужих тел, чужих душ?..

Она промолчала. Большей степенью потому, что и сказать всё это означало разворошить раны на душе собственного народа, разрушить древнее скрытое таинство и позволить кому-то вроде Громадины Тони пробраться туда, где ему ни минуты не место.

Тони миновал её, ступая вновь по цветам. Он встал напротив Роларэна и вынул меч из ножен, не стандартных, красовавшихся на поясе привычно у Миро или кого-то вроде него, а тех, что шли наискосок через его широченную спину. Двуручник мог не только эльфийские, тонкие, будто птичьи кости переломить вот так, разом. Наверное, его мощи хватило бы и на самого Громадину, вздумай кто нанести достаточной силы удар.

Но в Роларэне не было ни оттенка страха. Он выпрямился и равнодушно снял перчатки, отбрасывая их на снег, а после склонился к палице, что лежала на земле.

— Тебя устроит это оружие? — холодно спросил он. — У меня нет другого — да и я в нём не нуждаюсь. Коль устроит — давай.

Тони побледнел. Ему отчаянно хотелось сказать, что Рэну в пору бы дождаться, пока его насквозь пронзят мечом.

— Я же учил тебя, — сухо продолжил мужчина, — как верно было бы нападать на эльфа. Как правильно сражаться, как ты выражаешься, с такими, как я. С остроухими. Я учил каждого из вас. Вы, казалось, уяснили мой урок, когда напали толпой, но проиграли и там. Ты думаешь, что сможешь сразить меня сам?

Роларэн сделал всего шаг в сторону — и растворился в пустоте. Его палица так и осталась лежать на земле, словно свидетельство мирных намерений, но Тони вскинул меч над своей головой и рассёк им воздух впереди, казалось, оставляя просеку.

— Ты убийца! — прошипел он. — Эльфы — то такое, она меня спасла, она не убивала. А ты — убийца!

Рэн появился из пустоты у него за спиной. Эльфийская иллюзия переливалась паутиной в его руках, и он смотрел на Тони с редкостным презрением, которого не удостаивался прежде, наверное, даже Миро, столь ненавидимый им. Теперь, возможно, следовало пугаться, но Тони заставил себя стоять смирно, только повернуться по цветам — но и цветов под ногами больше не было.

Весь мир считал иллюзию Роларэна правдой. Настолько он был мастер в этом деле — даже не стал менять имя, когда пришёл к людям. Так и назвался — по профессии, по дару, последний из Вечных, единственная надежда, пожалуй, Златого Леса.

— Ты и убивать идёшь! — прошипел он. — Я слышал.

— Эльфийскую королеву, — отметил безо всякого раздражения Рэн, но Тони только отчаянно замотал головой, словно показывая, что для него не имело никакого значения, на кого именно нацелил свой путь Роларэн. Может быть, так оно и есть — и он окончательно ослеп в собственной дикой жажде отомстить за тех, кто не заслуживал ни мести, ни покаяния.

— От тебя добра не жди, — совсем уж по-человечески ответил Громадина. — Тебя надо зарубить! Будь ты честный человек, ты бы сам под меч пошёл!

— Наверное, — хмыкнул мужчина, — в том-то и беда, что я не человек. Честный или нет — я эльф, и это ты из меня никак не вытравишь. Или, пожалуй, попытаешься отрубить мне уши?

Тони выронил меч, когда иллюзия мирка вокруг него всколыхнулась. Он содрогнулся вдруг всем телом, обмяк — теперь его громадный двуручник просто красовался среди невинных, прекрасных подснежников, будто бы нечто столь схожее с картиной — что и не отличить толком. Громадина не мог встать. Он не мог разогнать окутавшие его ветви невидимых деревьев, не существующих на самом деле ни ля Шэрры, ни для Роларэна. Его будто бы обвеяло дымкой — и Тони повторял одни и те же слова, как заведённый.

— Я не уйду, — шептал он. — Я не уйду. Ты учил нас. Я не уйду, не уйду… Не уйду…

Он, будто бы обезумев, не смел поднять на Роларэна взгляд. Эльф казался одновременно самым жестоким, самым отвратительным, но в ту же секунду и самым прекрасным на свете существом. Теперь, когда Громадина был полностью в его власти и осознал всю собственную слабость — он словно оценил!

Понял, может быть, наконец-то, что во всём этом не было ни капли смысла. Пожелай Роларэн — назовись он хоть Мастером, хоть подмастерьем, — убить кого-то одного в Академии или даже всех её учеников, он разрушил бы всё изнутри. Не приводил бы посторонних эльфов, не дожидался бы чего-то — раскрытия, например, падения волшебной иллюзии. Он просто бы ночью, тихо, окутав весь мир иллюзией спокойствия, перерезал бы каждому горло или прижал бы к груди эту палицу, заставляя яд пронзить насквозь тонкую и слабую человеческую кожу.

Тони чувствовал, что по его щекам текли слёзы. Он и не собирался уходить, верно, полагал, что верной службой сможет вымолить что-нибудь себе. Но видел в Роларэне не доброго господина, милостивого до них всех, а только корыстную мрачную тень. Он поднял взгляд на Шэрру, какой-то испуганный и не до конца осмысленный, и только коротко покачал головой, словно пытался дождаться от неё ответа, но его попросту не существовало.

— Я не уйду, — с уверенностью повторил он, утирая слёзы со своей кожи и отчаянно пытаясь вновь научиться дышать.

— Твоя беда, — пожал плечами Роларэн. — Ты истолок всё её цветы, — иллюзия слетела вниз, и веток, что преграждали путь для Тони, больше не осталось. Теперь Громадина отчего-то смотрел на Шэрру, немо скользившую болезненным взглядом по изломанным росткам.

Эльф дарил им жизнь. Он пел им песню, чтобы только воскресить каждое из семян, таившихся глубоко-глубоко в земле. А что смог сделать человек? Только своими громадными лапищами истолок, измучил и изрубил в клочья — даже без меча. Теперь он видел, что оружие его не приземлилось аккурат между цветов, а примяло огромное их количество. Того более — по лезвию стекали почему-то капельки крови.

Тони увидел, что по плечу Шэрры стекала та же кровь. Он её ранил? Но когда? На Роларэне не было ни единой царапины, а девушка зажала рукой длинную глубокую царапину и тяжело вздохнула.

— Он догонит, — отметил Роларэн. — Если осмелится, разумеется. Пойдём.

Шэрра ступила к нему немного ближе. Она пошатывалась — только сейчас Тони вспомнил, как отчаянно размахивал мечом. Он нанёс рану сильнее, чем та, что была у неё на плече? Он посмел причинить ей вреда больше, чем рассчитывал? Он, может быть, сделал что-то ещё не то?

Он смотрел на то, как ненавистный эльф обнял его благодетельницу за талию, осторожно придерживая и не давая упасть. Что её так поразило? Неужели крови она потеряла до такой степени много?

Шэрра уходила медленно. Тони кричал ей в спину, звал, просил остаться и говорил, что обязательно догонит, но она ни разу не обернулась, словно вся пропиталась от головы до пят поразительным равнодушием по отношению к нему. Только медленно ступала вперёд, и теперь Громадина подумал, что, может быть, она не была ранена — а только скорбела по растоптанным цветам, по измученной истории прошлого, которую не сумела дослушать.

…Теперь Роларэн видел в ней от своей жены больше, чем когда-либо прежде. Он обнимал её почти так же, как и ту, другую Шэрру, когда вёл её под венец, и нежности в прикосновениях, возможно, было даже больше — то ли опыт, то ли нарочитая аккуратность сыграли свою роль.

Она молчала. Может быть, просто пыталась сохранить те остатки слов, что всё ещё трепетали глубоко-глубоко в её душе, а может, хваталась за правдивую сказку, поведанную цветами. Ей до дикости хотелось вновь утонуть в странной песне Роларэна, но шанса услышать её вновь больше не было. Громадина Тони, как всё человечество доселе, истоптал её Златой Лес, спрятанный в уголке души, рассеявшийся подснежниками по земле.

Она думала сначала, что по людям сможет скучать. Что отдаёт жизнь за Роларэнову цель, как он когда-то за её свободу отдал собственную — он выжил. Теперь Шэрра явственно понимала, что здесь, в человеческом абсурде, для неё нет ни места, ни уголка даже, в котором можно было бы спрятаться от таких, как Громадина, от обывательской грубости и человеческого равнодушия.

Он не мог причинить ей боль на самом деле. Не мог, потому что для Тони в её сердце никогда не было места и никогда не будет. Но всё же, беспокойство не отступало — Шэрре некуда было прятаться, некуда бежать.

Роларэн остановился. Он повернул её к себе — девушка всё ещё зажимала рану рукой, но от боли не зашипела, хотя сжал он и место с царапиной от меча тоже. Лезвие было смазано ядом — Рэн определил это уже по тому, какого цвета кровь стекала по её руке.

— Я исцелю, — промолвил он. — Но это всё равно будет достаточно больно. Яд совершенно не смертелен для Вечного или для эльфа в человеческом мире, но он не сопутствует ускорению выздоровления, однако.

— Я понимаю, — кивнула Шэрра. — Делай то, что считаешь нужным. Нам надо поскорее добраться до Каены.

— Нет, — возразил он. — Не поскорее. У меня ещё есть время дать тебе шанс.

— Я не сбегу.

— Шанс выжить, Шэрра, — он склонился к ней и приложил ладонь к ранению. Сила эльфа — чистая, будто бы родниковая вода, — вливалась в её тело. Она теперь понимала, как чувствовал себя Тони, когда она пыталась вымыть яд из его тела, убрать вредоносную магию и заживить ранения. Она теперь и вправду дышала полной грудью, дышала так, как должна любая нормальная девушка. Рэн сейчас мог влить в неё всё, что угодно — и любовь к себе тоже — и Шэрра задавалась вопросом, не передала ли случайно Тони то, чего в нём ни за что не должно быть.

Она посмотрела ему в глаза так, словно знала уже много сотен лет. Словно видела задолго до того, как и вовсе появилась на свет, как родилась даже её предшественница. Она не чувствовала ни жалости, ни жути, ничего. В мире Роларэна было так мало света — только одна любовь, да и то какая-то странная, изувеченная и израненная, хотя вроде бы и правильная, и искренняя, и даже очень-очень солнечная, насколько это возможно среди Холодных Туманов. Но всё же, в этой любви запуталось такое количество вины, что Шэрре вдруг захотелось оказаться дальше от него, избавиться от следов его прикосновений у себя на коже.

Она всё равно пошла бы за ним. Роларэн был подобен яду. Нет, не тому, что люди потребляют с огромной охотой, выкуривая трубки или пытаясь прожевать одну хотя бы травинку, дурмана ради. Он не вызывал к себе любви. Он отравлял её изнутри не зависимостью по отношению к себе, а чем-то другим, чем-то страшнее и острее. Она не могла его жалеть, не могла его понять, не могла желать разделить его грехи с собой самой на двоих. Но в тот же миг, избавиться от осознания того, что она была единственной, кто мог всё исправить, не получалось. Даже если Рэн ничего и не собирался исправлять.

Шэрру давно уже преследовало это чувство. Она знала, какой беспомощной бывает любовь одного к другому, будь до эльф или человек. И знала, что каждая, что мечтала бы заполучить его, как мужчину, мечтала бы о его прикосновениях или поцелуях, обязательно разобьётся о стену, сотканную из камней его бессмысленного сопротивления. С ним ничего не выйдет ни с примесью страсти, ни с примесью любви, ни с желанием вообще. Но в Шэрре было что-то другое. Она не пыталась мечтать о том, как заполучит его, даже о его благодарности по исцелению. Он так старательно хватался за своё жуткое прошлое — а ей предоставлялся шанс подменить его на что-то лучшее.

А ему — разрушить прежние, старые тени, застывшие у неё за спиной бессмертными исполинами.

Теперь она понимала, зачем была эта песня, зачем был Тони… В этом мире всё шло по кругу. И мир заслужил Каену, однако — теперь Шэрре хотелось бы посмотреть ей в глаза хотя бы ещё один раз. И Роларэн, надеясь убить её, и вправду не собирался изменять что-то для Златого Леса.

Для себя. Не для них.

Она подалась вперёд, сжимая пальцами меховой воротник его теперь уже тёплого плаща — она даже не помнила, когда тонкое сукно превратилось в него. Роларэн уже убрал руку с её плеча, и раны не осталось, но теперь отметина, руна с его именем пылала особенно болезненно, и девушка не могла заставить себя перевести на неё взгляд.

— Как же всё это неправильно, — прошептала она, впрочем, не собираясь отступать ни на шаг. — Он пришёл не затем, чтобы тебя убить. Он пришёл, чтобы понять, что это нападение было правильным. Он решил окончательно разочароваться в эльфах. Какая глупая, какая бездумная цель.

— Как прекрасно, что ты это понимаешь, — губы Рэна скривились в странной улыбке. — Но он всё равно нас догонит.

— Если пожелает.

— Он пожелает, Шэрра. Людям нужен фонарь, свет маяка, на который они будут идти. Они хотят разбиться о камни скалистого мыса, лишь бы только впереди брезжила надежда. Ты — надежда.

— Для него? Он ведь человек.

— Маяк сияет всем. И пиратам, и войскам, и мирным купцам, всем без исключения. Для кого-то свет его губителен и предвещает смерть. Кто-то придёт и разрушит маяк. Но это будет дикость. Дикость — погасить свет, — прошептал Роларэн. — Маяк — Вечен.

— Маяк, может, и вечен, но я — нет.

Роларэн покачал головой. Он протянул руку и провёл ладонью по её волосам, словно пытался пригладить их — будто для этого было мало туго заплетённых кос. Шэрра содрогнулась от одного его касания, но не стала вырываться — может быть, потому что ей было приятно.

— Я не твой маяк, — наконец-то сказала она. — И никогда им не стану. Что бы ты ни говорил. Твой маяк — желание воскресить твою дочь. Как жаль, что эти фонари сияют только в моих садах.

— Как хорошо, что ты единственная — кто это понимает, — хмыкнул Роларэн. — Но я хочу, чтобы ты выжила, даже если воскресить её будет невозможно.

— Зачем?

— Надежда, Шэрра, — он покачал головой. — Мы можем уйти и заставить его вновь догонять. Мы можем уйти настолько быстро, что он и не найдёт следа. А можем остаться и позволить. Это уже не моя война. Не моё сражение.

— Мы остаёмся.

Она обернулась и посмотрела куда-то в глубины леса. Где-то там своими громадными медвежьими шагами перемещался Тони. Она ждала его даже с каким-то лёгким нетерпением, с жаждой. Она только сейчас подумала, что, может быть, и вправду сияет, будто бы тот проклятый маяк, сияет так ярко, что только Роларэна могло это не слепить.

Она тоже эльфийка. Глупо полагать, что правление Каены Первой не оставило несгладимые следы на её сердце.

Тони выбрался из пелены деревьев, выскочил к ним и замер, тяжело дыша. Шэрра видела, как скользнул его взгляд по рукаву, словно он пытался понять, не приснилась ли ему рана, а потом — парень просто зажмурился, пытаясь не признавать вины.

— Я иду с вами, — уверенно выдохнул он. — Даже если вы против.

— Иди, — вместо этого ответил Роларэн, довольно подмечая, что меч вновь был у него в ножнах. — Но постарайся убить меня так, чтобы я не успел убить тебя раньше.

Глава двадцатая

Год 120 правления Каены Первой

— Я могу быть полезным, — не отставая, прошептал Тони. — И я действительно могу помочь. Эльфы коварны, но кому нужны лишние жертвы по пути? А я обеспечу безопасность — ко мне не подойдут.

Он оправдывал своё прозвище — Громадина. И вправду, никто в своём уме и близко не подойдёт. Вот только от этого Роларэну становилось ещё смешнее. Шэрра же вспоминала покойника-человека, того самого отца… Какая она была, эта дочь? Третья?

Роларэна вряд ли могла остановить грубая сила. И вряд ли она же могла разрушить и дорогу Шэрры. Так что Тони пришлось бы скорее сберегать всё это от них, чем их от нападений. Эльфы коварны? Коварны и грубы были люди, эльфы же просто действительно очень искренни в собственной ненависти и в своих попытках убить врагов. Было ли это настолько ненормально, как полагал Громадина Тони? Вряд ли, по крайней мере, Шэрре так не казалось.

Но они не сворачивали к городам. И когда не выбрали готовой дороги, Тони как-то напрягся.

Эльфы легко разбирали дорогу через лес. Он мог заплутать, стоило только отстать на сто шагов. А ещё — они шли без обеденной передышки, почти ничего не ели, а он, пытаясь охотиться, одинаково признавал свою собственную неудачу.

На третий день зима окончательно отступила. Они добрались до земель достаточно далёких от севера, чтобы здесь в начале весны уже не лежали горы снега, а уже бежали ручейки и трава пробивалась сквозь защиту промозглой земли.

Тони оглянулся почти голодно, посмотрел на ручеёк, в котором отродясь не было никакой рыбы, и тяжело вздохнул. Казалось, его желание, плотское и отвратное прежде, сейчас было слишком ярким, чтобы парень мог его игнорировать.

Роларэн не стал задавать привычные вопросы — не спросил, к примеру, зачем тот вообще за ними отправился. Он только огляделся и раздражённо фыркнул.

— Ты мог бы покинуть нас на день и отыскать себе еды, — отметил он. — Но эльфам не пристало останавливаться в человеческих гостиницах слишком часто. Я никуда не спешу, если спешишь ты — пожалуйста.

— Я способен продержаться.

Он зажмурился, делая вид, что не замечает презрительных взглядов эльфов. Вообще ничего не замечает, и в том числе того, что им достаточно приложить руку к дереву и представить себе, как медленно из него вытекает в их тела сила. Может быть, эльфам и хорошо было в лесу, они привыкли к нему и радовались, как будто бы это продлевало им и без того вечную жизнь. У Тони так не получалось — он превращался в мелкого, завистливого паренька, которым никогда в жизни не хотел бы стать.

Роларэн вздохнул. Он в очередной раз посмотрел на человека, увязавшегося за ними слепым грузом, перевёл взгляд на дерево — умирающее, но способное подарить им сытость ещё на один вечер, — а после прошипел скорее, чем пропел короткую призывную мелодию.

Разумеется, на неё откликнулись не растения. Что-то зашелестело в траве — и кролик выскочил на середину поляны, а после, на резкой, быстрой ноте слишком короткой песни рухнул с остановившимся от страха сердцем. Ему в последний миг жизни, пожалуй, привиделись волки — страшные, клыкастые, своим смрадным дыханием смерти ошарашившие его и заставившие содрогнуться и умереть…

Тони задрожал.

— Зачем? — спросил он, переведя исступлённый взгляд на Шэрру. — Я мог бы и сам, по правде, и…

— Ешь, — грубо оборвал его Роларэн. Он осмотрел всё вокруг, подобрал какую-то кривую палицу — и в его руках она превратилась в настоящую боевую, тонкую и прочную.

Тони с надеждой посмотрел на неё — словно ждал того мига, когда он наконец-то продолжит своё странное обучение. Удивительно, до какой степени Тони соскучился по тем словам Мастера, по рассказам о жестокости и подлости эльфов. Он был единственным, кто шептал им правду — и действительно мог соврать, если бы пожелал, но не захотел этого делать. Почему? Тони не стал задавать себе такие вопросы, потому что и ответов-то у него толковых не было.

Он содрогнулся, когда мужчина в очередной раз бросил на него быстрый раздражённый взгляд, а после весело и довольственно улыбнулся, будто вызывая на бой.

— Надеюсь, приготовить ты сможешь его сам? — хмыкнул он со смехом Мастера, а не бессмертного эльфа, а после швырнул выкованную из магии боевую палицу Шэрре.

Тони почувствовал, как его стрелой пронзило разочарование. Она — девушка, и какое право имел Роларэн нападать на столь хрупкое существо? Почему не сражался с Громадиной — боялся?

Он не видел прежде эльфийского боя, но почувствовал, как его пронзил ужас, когда Роларэн перехватил покрепче, сняв, впрочем, перчатки, настоящую, пропитанную таинственным ядом, который оставил тогда такое страшное клеймо на коже Миро.

Тони вскрикнул от ужаса, когда Роларэн нанёс свои первые удары. И Шэрра защищалась так неуверенно, так испуганно, что даже пропустила один из выпадов — палка только на несколько миллиметров не дошла до её кожи, буквально на волос даже, но — всё же, не ранила.

Теперь она сражалась уже яростнее. Тони с восторгом наблюдал за тем, как она сначала медленно, потом уже быстрее, быстрее, быстрее отражала бесконечные удары.

Он знал, что должен был освежевать этого кроля и хоть что-то приготовить, но забыл о еде.

Шэрра перемещалась совсем не так быстро, как Роларэн. Мастер — всё ещё Мастер, — щадил её, не позволял умереть от жестокого удара, но она всё равно должна была беречься, не могла с уверенностью ответить, что он ни за что не причинит ей вреда. И Тони знал, насколько это было опасно.

У него самого дрожали руки. Он принялся работать с несчастным кроликом, но вместо того, чтобы сделать что-то толковое, только сильно порезал палец, а теперь с каким-то отупением наблюдал за битвой.

Кровь стекала на прекрасную белую шкурку кроля. Или, может быть, он не смог отличить от него обыкновенного зайца-беляка?

Тони стало гадко от самого себя. Шэрра превращалась в размытое пятно перед глазами — и вдруг рухнула с тихим вскриком.

По её руке скользнуло ядовитой палкой.

Тони зажмурился. Он не хотел на это смотреть. Он боялся её хоронить. Он схватил зайца за белые уши помчался прочь, всё дальше и дальше, лишь бы только ничего не видеть, не наблюдать за погребением. Громадине хотелось верить в то, что Рэн похоронит девушку с честью. Она ведь и ему была дорога.

…Перед глазами у Шэрры мир шёл пятнами. Она слышала тяжёлое дыхание, слышала, как сотрясалась земля — убегал Тони. Он вернётся. Он вернётся бесцельно, всё с тем же мечом за плечами, будто бы неприкаянное животное, будто собака, которую хозяин бьёт, она всё приходит и приходит.

Руку невыносимо жгло. Но она всё ещё была жива, если чувствовала эту боль. Если пришла в себя.

Человек бы первым делом спросил, попал ли он в подземелья, где его будут мучить целую вечность, или, может быть, вознёсся на небеса, чтобы оттуда наблюдать за миром и позволять бесконечному счастью одолевать его. Но Шэрра не была человеком, она — эльфийка, а эльфы знают, что после смерти уже ничего не бывает. Потому, раз уж она проснулась, она всё ещё дышала, всё ещё имела шанс пережить и ту встречу с Каеной.

Роларэн сидел рядом. Она лежала не на холодной траве, а на его разостланном по земле плаще, и мягкий мех, пушистый даже, вдруг напомнил о Твари Туманной. Равенна больше напоминала кошку. Бедная, прелестная Тварь, и Каена, её вечная мучительница…

Не вечная. Грех именовать Вечным то, что просто оным притворяется.

— Всего тридцать пять минут, — отметил Роларэн, глядя на неё.

— Тридцать пять минут?

— Ты была без сознания. Я однажды испытывал на ещё одном бежавшем эльфе, тоже с магией — правда, это было много лет назад, и палица у меня была другая, но в Каене яда откровенно больше, чем в той.

— И как? Сколько времени ушло у него? Или он умер? — Шэрра попыталась привстать, но к горлу подкатилась тошнота.

— Примерно три часа.

— А у тебя?

Она предчувствовала, что палица Каены была для него первой в таком понятии — мучительно-пыточном. Не задать этот вопрос не могла хотя бы по той причине, что он сам подталкивал её к нему.

— Я не терял сознание, разве что на какой-то миг, — отметил Рэн, — но я был привычен к боли и ожидал удара. Потому, то, что ты так быстро пришла в себя, само по себе геройство. Я был уверен только в том, что ты не умрёшь — эльфы сильны пред собственным оружием в человеческом мире.

В человеческом мире, словно возмездие за всё то, что люди сделали с ними прежде, все эльфы бессмертны. Это Шэрра знала. Свежо предание — его передавали из уст в уста и в её селении, и всюду, по всему Златому Лесу, чтобы внушить хотя бы какой-то элемент надежды в тяжёлые жизни несчастных, страдающих доселе эльфов.

— Пускай, — наконец-то промолвила она таким тоном, будто бы всё это не имело значения, — я бы и не выжила, ты бы всё равно пришёл к Каене. Верно?

Он не ответил. Коснулся шеи, и только сейчас Шэрра заметила какой-то маленький кулон — наверное, в нём хранилось то самое зерно. По крайней мере, Рэн прежде прятал его за иллюзией, а теперь позволил смирно свисать на шее — и когда она протянула руку, не дёрнулся, а позволил прикоснуться.

— Это она? — спросила девушка. — Твоя дочка?

Он промолчал. Её касания были ещё совсем слабыми, да и поднять руку оказалось не в пример труднее, чем прежде. Она посмотрела на левую, раненную, попыталась пошевелить пальцами — получалось. На запястье оказался тонкий, похожий на полосу шрам, словно у людей, что по неосторожности ранили себя сами, работая где-то на поле. Кривоватый немного — словно палица изогнулась в пространстве.

Рэн дотянулся до её раненной руки и задумчиво пробежался пальцами по шраму. Шэрра почувствовала дикое жжение от одного только касания, будто бы он ножом ковырялся в уже унявшихся ранениях, но не зашипела и не позволила себе возражать исключительно потому, что прикосновения его казались ни капельки не страшными пред ликом всего остального — даже одного только одиночества с этой жуткой раной на запястье.

Роларэн склонился к ней, и пальцы второй его руки скользнули по мягкому, почти иллюзорному меху. Шэрра до сих пор не научилась отличать его правду от его же магии — может быть, слишком уж мастерски Рэн с ними справлялся, — но насчёт натуральности этого меха имела громадные сомнения.

Возможно, и плаща не существовало, но зато он её согревал, влияя как-то на мысли, заставляя их перевернуться. Сотканный из магии, он не был материальным без неё, но и тем, что люди считали иллюзией, не являлся.

Эльфы сами воспринимали иллюзию как что-то несуществующее только тогда, когда знали о том, на что она была наложена. Иначе сквозь неё не пройти, не прорваться — даже самые великие маги не смогли бы просто так, без уверенности, разорвать вокруг наложенные маски.

Может быть, и Граница была маской, а они этого до конца и не понимали. Может быть, Роларэн именно потому прежде так легко пересекал её, а сейчас не желал, но тоже мог.

— Так ты меня учишь, — прошептала Шэрра. — Пытаешься убить и в тот же миг вновь оживляешь, не позволяешь утонуть в пустоте.

— После смерти даже пустоты не существует.

Она попыталась привстать, но он, убрав руку с её раны, переложил её на плечо, не позволяя встать. Вероятно, не хотел, чтобы сейчас вновь бередила то, что осталось от её сил.

— Я ещё могла бы сражаться, — вдруг отметила Шэрра. — А к этому реально привыкнуть, ты говоришь… Реально перестать реагировать на боль так, как у меня получилось на этот раз. Яд — это ведь тоже некая иллюзия, правда?

— Магия эльфов состоит из двух частей. Напрочь истинная — то, что заставляет нас будить леса, — и напрочь лживая, которая творит иллюзию. Это — смешение, наше боевое оружие, то, что вышло на стыке первого и второго, — прошептал Роларэн. — Но я не хочу рассказывать о том, что тут правда, а что — выдумка.

— Мне кажется, я и так знаю.

Он склонился к ней так низко, что кулон выскользнул из воротника рубахи и сейчас соприкасался с её собственной кожей. Наклонился ещё ниже — теперь дыхание Роларэна смешивалось с её собственным, и воздух будто бы дрожал от этого дикого, неверного пересечения.

Он был слишком близко. Рука с плеча переместилась чуть ниже, будто бы в стремлении придержать её — но Шэрра не пыталась отпрянуть.

На поцелуй она тоже не ответила — потому что не смогла найти в себе ни капельки силы. Рэн не делился своим — но в нём, кроме магии, хватало ещё и тепла, а в этом Шэрра нуждалась не меньше, чем в отдыхе. И губы его были горячими, словно та зимняя глыба, к которой так привыкла девушка прежде, вдруг растаяла и превратилась в пар — а теперь иссушилась и пустыней выжигала её изнутри.

Мужчина опустился рядом на меховую шкуру. Он обнял её одной рукой за талию, второй — дотянулся до раненного запястья. Шэрра чувствовала — исцеляет, пусть не видела в этом никакой необходимости.

— Никаких шрамов, — прошептал, обжигая, Роларэн. — Она не должна знать, что ты умеешь сопротивляться.

— Ты прав.

Шэрра смотрела в пустоту. Она хотела задать какой-то вопрос, но не могла отыскать для него подспорье, даже повода — и того не было, ни на миг, ни на шаг. Она пыталась раствориться в небесах.

Она ведь его всё-таки совершенно не любила… Она так хотела верить в то, что убеждала себя в правде — и у неё на самом деле до такой степени отвратительно получалось!

— Зачем ты меня целуешь? — прошептала она всё в ту же немоту, окружившую их сплошной пеленой. — Я тебе не жена.

— Может быть.

— Я ещё не выполнила своё обещание.

— Может быть.

— Я не смогу исцелить тебя, Рэн, — прошептала она. — Не смогу собрать всё это по кусочкам. Я даже не знаю, буду ли считать ребёнка — если у него появится шанс, — своим. Зачем я тебе, Роларэн? Почему ты ищешь именно меня? Разве Каена может смотреть сквозь твои иллюзии?

Он молчал.

— Не может. Потому ты и не отвечаешь. Зачем тебе это, Роларэн? Ты пытаешься восстановить прошлое. Ты хочешь переложить этот груз со своих плеч на мои, только не до конца, но хотя бы частично. Ты ищешь свободы и счастья, я это вижу, но возможно ли оно в сочетании со всеми остальными? Зачем тебе Каена? Зачем убивать её, если ты хочешь спасти своего ребёнка?

Он промолчал вновь. Шэрра знала, что он может ответить, знала, что правда её испугает и разрушит изнутри, поэтому больше добиваться ответа не стала. Она просто молчала и смотрела в далёкую пустоту, чувствуя, как одолевал её сон. Роларэн был сумасшедшим, он был безумцем, с чудачествами которого она никогда не смогла бы справиться, и…

Нет, нет, она совершенно его не любила! Не думала даже. Она не могла его любить, потому что его уже любила та Шэрра из прошлого, место которой она занимала.

- А что, — спросила Шэрра, — если это не я пытаюсь занять её место, а она заняла моё. Может быть, это она — воровка, а я родилась чуть позже, потому и не смогла получить то, что должна была?

— Тебе легче так полагать?

— Нет.

— А мне — да, — ответил он безо всякой злобы в голосе, запечатлевая, будто бы клеймо, поцелуй на её виске. И он тоже ни минуты не любил её, хотя любил в далёком прошлом ту Шэрру, что лежала в могиле. Только она не ревновала. Она тоже не была в него влюблена — ни на минуту. Она даже симпатии к нему не испытывала.

Она только знала, что вернёт своё, рано или поздно. Уже постепенно, потихоньку возвращала.

…Когда Громадина Тони пришёл обратно — чтобы посмотреть на её могилу, — Шэрра неподвижно лежала на плаще. Роларэн обнимал её одной рукой за талию — и явно спал, забыв и о еде, и о том, что должен был бы позаботиться о том, чтобы похоронить её достойно. Неужели он позволял себе даже над мёртвым телом надругаться?

Тони застыл вдалеке, чувствуя, как возмущение смешалось в нём со стыдом. Да, она была мёртвой, да, всё это так неправильно — но, тем не менее, он не мог избавиться от ощущения, что подглядывает за супругами, смотреть на которых не имеет совершенно никакого морального права. Ему хотелось отвернуться и дождаться того мига, когда наконец-то обернётся Роларэн. Может быть, тогда будет чуточку легче смотреть на то, как он отправит тело Шэрры в последний путь…

А потом Тони заметил, что её грудь всё ещё вздымалась. И она смотрела широко распахнутыми глазами куда-то в небеса, но всё же не неподвижно — а один раз даже немного сдвинулась, только не дальше, а ближе к Роларэну.

— Создатель, — прошептал он ошеломлённо, поминая неизвестное божество. — Неужели эльфа на самом деле невозможно убить?

— Не в человеческом мире, — Шэрра привстала на локтях. Держалась она теперь уже лучше, чем прежде — сила вернулась, и даже шрама не было на руке. Роларэн сказал, что Каене не следует знать о том, что она способна выдержать. А она полагала, что, возможно, были и другие причины.

Например, что-то вроде того, что мать его дочери не должна иметь на себе ни единого клейма. Это звучало абсурдно, конечно, но Шэрра в последнее время относительно Рэна была готова поверить во всё, что угодно, потому что большинство сумасшествий тот час же становились редкостной гнилизны правдой. Она уже и не сопротивлялась тому, что таилось глубоко в нём, там, куда не добраться ни единому живому человеку. Или эльфу.

Просто бесполезно.

Порой Шэрра диву давалась, как его сумела полюбить Каена, этого мужчину, полностью сконцентрировавшегося на любви к мёртвому уже существу. Но она никак не могла добиться даже ответа о том, как именно умерла его дочь. Она порой даже думала, что на самом деле всё значительно хуже, чем она может себе представить.

О, нет, впрочем. Самый странный, противоестественный, отвратительный вариант его любви она уже давно возродила в своих мыслях. Она уже представила себе то, что, пожалуй, не имела права никакого представлять, давно уже сопоставила с фактами, а потом заставила себя отпихнуть в сторону эту самую фантазию, как что-то глупое.

Рэн не мог. И мир этот не имел никакого права востребовать от неё родить что-то подобное. Может быть, Шэрра и оказалась в этой головоломке по собственной воле, но в ней ещё остались капли здравого смысла. Она ведь совершенно его не любила, правда? Не настолько, по крайней мере, чтобы…

Нет. Она возвращала своё. И чем бы это своё не оказалось под конец, она, так или иначе, всё равно его вернёт. Даже если ради этого придётся однажды перевернуть мир с ног на голову.

И вот это-то как раз Шэрра осознавала куда более ясно, чем имела на самом деле на это право.

— Ты должны была умереть от этого яда, — покачал головой Тони, отступая от неё на шаг, когда Шэрра заставила себя встать на ноги. Роларэн пробормотал что-то сквозь тяжёлое, густое сновидение, и она посмотрела на кулон, всё ещё не спрятанный за воротник рубашки, не прикрытый ни тканью, ни иллюзией.

Она помнила, как холод металла — что это, серебро? — сжигал кожу, как он оставлял болезненные следы, хуже даже, чем от излишних, глупых поцелуев с его стороны. Но он не целовал её бессмысленно. Он оставлял, впрочем, на её коже клейма, те, на которые больше никто не осмелится. Он тоже не испытывал к ней ничего, кроме желания вернуть всё, как было — и Шэрра этому желанию на удивление быстро подчинялась, так покорно, так послушно и до того странно, что аж сама давалась диву. По крайней мере, какое только право она имела подобным образом распоряжаться собой, давать себе шанс?

Откуда в ней было столько жажды вернуть его прошлое вспять, выстроить его в будущем, но уже не изломанное, а истинное?

Она не хотела задавать себе этот вопрос, потому что могла придумать только один ответ.

Она возвращала своё. Потому что это не принадлежало той, что украла его много лет назад, когда не было на свете женщины, которую Роларэн вынужден был дождаться. Шэрра никогда не ставила себя на место замены — теперь она чувствовала себя хозяйкой того, что у неё украли.

— Вечные не умирают от яда эльфийских палиц, — отозвалась Шэрра. — Потому что они Вечные.

— А ты — Вечная?

Она молчала. Смотрела куда-то в пустоту и даже не задалась вопросом, знал ли он на самом деле, что означала эльфийская вечность. По правде, об этом никто не знал, даже эльфы, и в тот же момент, ведомо было практически всем. Просто люди не представляли, как это, что в границах Златого Леса есть кто-то, кто умрёт, не дожив до своей первой сотни, да что там, первого пятидесятилетия… А кто-то не разменяет и десяти, однако, лет.

— Нет, — наконец-то ответила Шэрра. — Но за все ваши грехи в человеческом мире вечны все эльфы. А в Златом Лесу я бы, наверное, умерла.

Рэн так не считал. Не было смысла привыкать к боли, если бы яд был смертелен для неё там. Наверное, он полагал, что существует способ спастись или как-нибудь обойти смерть. Или обойти саму процедуру с проклятыми палицами. Она не хотела об этом думать.

Мысли крутились вокруг другого. Ей хотелось вернуться к нему в объятия только потому, что там она чувствовала его своим — едва ли не своей собственностью, — а её отчего-то до ужаса тешила эта поразительная дикость. Шэрра знала, что не имела сейчас на Рэна права, осознавала это до такой степени ясно, что буквально горела отчаянным желанием разорвать все границы уже сегодня. В этот миг.

Разорвут границы они после смерти Каены. Она пообещала себе это мысленно только сейчас, но была намерена сохранить клятву, не нарушить завет до самого конца смертельного путешествия.

Она думала, что будет слабым котёнком, какой-то обыкновенной жертвой в его руках, слезливым ребёнком, что будет пытаться вырваться из его рук и куда-то убежать, но нет. Она чувствовала себя чем-то даже хуже Каены, по крайней мере, уж точно хладнокровнее, в разы злее — она отбирала у прошлого мужчину, она пыталась выцарапать его из рук той, что подарила ему дочь, той, что давно уже была мертва, только ради одного лишь чувства справедливости.

И откуда только этому чувству было в Шэрре взяться? Она до сих пор не могла до конца понять этого, но отрицать всё, что крутилось в голове, стало бессмысленным. И Тони, смотревший на неё этим глупым влюблённым взглядом, бедный Тони, который, рано или поздно, всё равно предаст.

Люди всегда предают. Она знала об этом. Она знала и чувствовала, что дорога на юг, к Златому Лесу, будет для Громадины достаточно долгой.

— Неужели тебе не гадко находиться в его руках? — прошептал Тони. — Ведь он обманщик…

— Вечные не лгут.

— Он предатель.

— Вечные не предают.

Тони поджал губы. Он сказал бы что-то ещё, да вот только не получалось. Все слова застыли в горле, будто бы надеялись никогда-никогда не вырваться на свободу. Как же несчастен он был! И сколько всего ещё придётся передумать, чтобы наконец-то исцелить собственную исколотую невидимыми, но такими ненавистными шипами душу…

— Вечные, — повторил он загадочное слово, будто бы невдомёк было, какое это вообще может иметь отношение к живому существу. — У всего есть свой срок годности. За всё надо платить.

— И кто говорил тебе это? Мастер? Эльфы платят за это тем, что у них практически не бывает детей, — зло отозвалась Шэрра. — Платят тем, что после смерти у них нет ни того, что вы называете небесами, ни противоположного им. Вы мечтаете о вечности навсегда, после смерти, вечности без хлопот, достаточно только жить по законам. А для эльфов никаких законов не существует. Эльфы всегда знают, что прожить надо вечностью свою так, чтобы больше не потребовался второй шанс. Его-то у них нет.

— Зато и дары у них слишком громадны, — покачал головой Тони. — Людям такого никогда не предлагали.

— Рассказать тебе сказку?

Так бы ему ответил Роларэн. Сейчас Шэрре совершенно не хотелось копировать его, но мысли как-то сами по себе пришли в голову, и теперь приходилось выплёскивать его на того, кто оказался достаточно близко.

— Расскажи, — согласился Тони. — Я люблю сказки. Моя мама всегда так загадочно и так прекрасно…

Она оборвала его коротким жестом. Громадина не умел хорошо говорить, и его слова казались Шэрре ядовитыми. Он убивал ту историю, которую она могла ему поведать, убивал в корне, а девушка не могла позволить ему подобную вольность. Ни за что. Она, в конце концов, не сама плела повесть, чтобы вот так разбазаривать её на глупых людей.

На жестоких людей.

На людей, которые погубили и эльфов, и Златой Лес вместе с ними.

— Однажды, в далёкой-далёкой стране, — начала она, — жил-был король… Тогда, когда начинается эта история, он ещё не был королём, — она повторяла слова Роларэна на свой новый манер, — и не собирался им становиться. Но сила у него была уже тогда. В той стране жили счастливые люди и несчастные — разные, в общем. И эльфы жили. Та страна слишком далеко от нас, чтобы до неё можно было добраться. У него был поразительный дар — он мог сеять добро и надежду по всему миру. Он подхватывал нить ненависти и ткал из неё любовь…

Она посмотрела на Тони испытывающе, но тот никак не отреагировал. Он слушал эльфийскую древнюю сказку о живых, которых никому из них никогда бы не увидеть.

— Он был замечательным мужчиной, — продолжила она, — и обрёл своё счастье. Он мог остановить армии одним только движением руки, чтобы ненависти в них, в людях, в воинах, больше не было, чтобы пылала одна только любовь. Он хотел, чтобы всё было легко, чтобы миру не требовались правители. Но чем больше он гасил ненависть, тем больше её становилось. Тогда он обернул свой дар себе в корысть. Он ставил на колени той силой, которой хотел даровать счастье.

— Значит, — отметил Тони, — сила всё-таки сделала его злым человеком.

— Отнюдь! — возразила Шэрра. — Сила сделала его человеком мудрым. Он наконец-то понял, что людей не интересовало никогда его добро. Они нападали, они прыгали на него, будто бы те звери, а ещё они отчаянно пытались отобрать у него самое ценное — его жизнь, его детей, его страну. И он превратил свою силу в такого же зверя, но не стал им сам.

— Истинные стали бы мучениками, но не позволили бы служить себе во зло…

— В его стране жили хорошо. Но нельзя сделать лучше, чем человек сам того позволяет. Он перерождал их ненависть в любовь, а они рождали новую. И сколько б он ни гасил боли… Он был мудрым правителем. Жил-был король, могучий король, — прошептала она, — который хотел дарить людям радость и лёгкость. Вот только она им была не нужна. Они искали войну; он научился дарить им сражение или его видимость. Он не стал отбирать у них того, чем они жили, только потому, что они сами не пожелали этого отдать.

— Так не бывает, — вмешался в рассказ вновь Тони. — Люди всегда мечтают быть счастливыми, и если кто-то предлагает им возможность…

— Люди злы, — возразила Шэрра. — Люди не думают об общем счастье. Кому-то радость причиняет чужая боль, кто-то кого-то отбирает. Король был мудрым. Он не стал разбазаривать свою силу. Он воспользовался ею, чтобы сплотить государство, и никому о ней после не рассказал, знаешь. Он был хорошим человеком. Он никогда бы не разрушил эльфийское государство так, как это сделали вы.

— Эльфы злы.

— Эльфы стали такими. А люди подлы. И всегда ими были… приготовь еды, Тони. Я голодна.

Он бросился разводить костёр — а Шэрра смотрела на спящего Роларэна. Во сне он казался до того уставшим, что у Тони практически сжималось сердце — но он всё равно не мог позволить какой-либо любви к эльфу в ней поселиться.

К Рэну.

Не к Шэрре.

Она исцелила его. Она была для него, будто бы тот родник, она наполнила его силой и позволила дышать, позволила наконец-то вдохновиться тем поразительным волшебством, которого он не мог доселе вкусить.

— Ты возвращаешься в эльфийское государство, потому что там так хорошо? — спросил Тони.

— Я возвращаюсь в эльфийское государство, потому что Роларэн хочет убить нашу королеву. А это возможно только с жертвой в виде меня, — ответила девушка. — У нас нет доброго короля, который бы сжал ладонь королевы, посмотрел в её бездонные зелёные — будто у Рэна, — глаза и заставил её любить этот мир. У нас есть только уставший, измотанный эльф, который должен её убить. Но мы должны ценить то, что даровано нам свыше.

— Не понимаю.

— Ты не вечен. Ты не поймёшь. И я не пойму, если вечной не стану, — покачала головой она. А потом тихо рассмеялась, осторожно, чтобы только не разбудить Роларэна — потому что он до того устал, что было бы жалко его потревожить. Шэрре не было смешно на самом деле — но она чувствовала, насколько абсурдными оставались речи Тони.

Тони пытался завоевать её доверие, добраться до её сердца. Она не противилась — точнее, делала вид, что не противилась. Но зато отчаянно надеялась на то, что однажды вырвется из этого дивного маленького заточения в клетке его сердца. Она последовала за Роларэном из верности, из желания отдать все долги, а люди так просто себе всё прощали, что страшно было даже представить.

— Скажи, — прошептала она, — любишь ли ты меня, Тони? Ведь любишь. Ты думаешь, что магия моя вдохнула в тебя жизнь. Я тебя не люблю, но всё же. Как бы ты подарил мне счастье, будь я твоя?

Тони задумался на какое-то мгновение. Он молча смотрел на Шэрру и долго-долго подбирал слова, но не мог отыскать нужные в собственном сердце.

— Я, — начал наконец-то он, — спрятал бы тебя в прекрасной крепости далеко-далеко от всего мира. Чтобы ни один злодей не смел бы к тебе прикоснуться, чтобы никто не разрушил твоего — нашего, — счастья. Чтобы невзгоды обходили тебя стороной. Я бы окружил тебя самыми могучими армиями на свете, не дал бы никому-никому добраться до моего сокровища. Ты была бы для меня алмазом, моим сапфиром, моим бриллиантом! Я завоевал бы во твоё имя все страны, чтобы только никто не смел выступить против нас, я бы…

— Ты бы закрыл меня, — оборвала она, — как птицу в клетке. Ты бы оторвал у меня крылья, чтобы я не смогла летать, а тогда отворил золотую дверцу — но дальше золотой комнаты я бы тоже никуда не ушла. Что за мужичество! Чтобы никто не смотрел на твою женщину, никто не смел до неё добраться, чтобы никто не коснулся! Ты не смеешь привязать меня к себе любовью, потому что знаешь, что я тебя не полюблю. Ты раб своих мыслей, Тони! Он взял меня за руку и предложил умереть не за него, не за себя, не за месть, а за что-то, чего на самом деле даже не существует. И его я не люблю. Но я согласилась. И пошла бы с ним на самый край света. Мне не нужна крепость — я эльф, Тони, я способна сражаться. Ты бил меня, ты мечтал разрушить и разорвать меня в маленькие клочья там, на той арене, когда он, не зная, за меня вступился. Он может быть каким угодно, но он ценит и свободу, и родительство. И вряд ли существует нормальная эльфийка, которая согласилась бы от этого отступиться. Только если у неё нет ещё одного такого, конечно. И я понимаю, почему он последний из Вечных. Было бы замечательно, если б остальные были похожи на него, но они давно уже слишком люди, чтобы сравниться с Роларэном.

— Ты всё же его любишь.

— Нет, — резко ответила Шэрра. — Не люблю. Я голодна, Тони, сколько можно повторять тебе это?

Он взялся за костёр. Шэрра стояла молча и смотрела вдаль. Она слышала лес и понимала, что никогда не сможет спеть ему настолько красивую песню, как это сделал Роларэн. Но она могла попытаться хотя бы подышать им, почувствовать силу. Разумеется, на одной только пище из силы никто не пройдёт далеко, разве что истинный Вечный.

Она сотню раз спрашивала Роларэна, как можно узнать, вечен ты или нет. Он молчал. Молчал так старательно, словно это давно уже было тайной за семью печатями, пусть её и кто-то раскрыл. Не ответил ни разу, сколько б она ни просила, и ни единого намёка не сделал, когда она пристально смотрела на него и пыталась вытрясти хотя бы что-то. Хотя бы одно маленькое словечко. Хотя бы несколько знаков, которые не понял бы никто другой.

Он говорил, что даже в человечьем мире, где вечность была у каждого, смог бы отличить Вечного. Не видя даже его дерева, он смотрел в глаза и замечал, как распускаются Златые Листья. Он через глаза человека видел его душу. Видел то, что золотилось посреди их великолепного — в прошлом — леса.

Шэрра спрашивала, что он видел в её глазах, но Роларэн молчал. Ему нравилось молчать с нею, молчать на каждый из её вопросов, молчать так старательно, что она уже и не надеялась на то, что однажды услышит правду. Роларэн не хотел её поведать, равно как не мог открыть какое-то ещё таинство из эльфийского колдовства. И Шэрра, сколько б она ни прорывалась в его сознание, знала, что никогда не прорвётся.

Сам пожелает — сам расскажет.

Она и не заметила, как умудрилась к ним так близко подобраться весна. Не знала, сколько всего их окружило. Не ведала, сколько в мире было удивительных цветов, которыми она дышала сейчас.

Шэрра закрыла глаза и раскинула руки. Она представила себя очередной пленницей Златого Леса, убегающей от него в страшной погоне за собственную жизнь. Она представляла, как за нею мчался страшный охотник, как пытался уничтожить и разорвать на кусочки, и как его руна жгла её плечо. Она видела, что у него хватало оружия — а самое главное, он сжимал в руках подневолие, он пытался и её заковать в невидимую золотую клетку.

Она заведомо знала, что Рэн найдёт её в этом лесу фантазий, что вытащит оттуда на свет, что не позволит утонуть. Потому — сама спокойно шла с головой под воду и не представляла даже жизни без этого прекрасного ощущения, когда воздуха в груди не хватало, и приходилось жмуриться и отпускать кусочки силы.

Она вновь бежала по Златому Лесу. Она вновь чувствовала каждое мёртвое дерево.

Но у людей деревья были живыми. Они ещё дышали. Они раскрывали ей каждый уголок, каждое великолепное таинство, всё, о чём она только могла попросить. Они шептали ей о том, как на самом деле всё происходило на свете. Она срывала тонкие стебельки цветов, она тянулась к ним своими руками и отчаянно надеялась на то, что однажды получит маленький, незабвенный шанс. Она уже его получила.

Цветы! Сколько здесь было цветов! Роларэн говорил, что только Вечный мог спеть песню лесу, которая бы заставила его расцвести, а Шэрра не могла — потому что она и слов-то не знала. Рэн повторял, что слова приходят сами, потому он не может её научить.

Равно как она в неведенье водила пальцами по кошмарному знаку на его плече, знаку, который светил клеймом её собственного имени, так и он в этот вечер мелкими поцелуями осыпал то, что было его — её знак, её маленькая боль, её чернила, расплывающиеся под его губами. Она не была для него отрывком из прошлого, она вернула своё, однозначно вернула.

Вокруг жил мир. Она теперь понимала, почему эльфы покидали Златой Лес, почему отправлялись сюда. Дело было не в вечности, которой их одарили невидимые силы справедливости. Нет, вся беда, вся заковырка в том, что они здесь имели чем дышать. Ничто не сковывало им лёгкие, ничто не ложилось кандалами на плечи, не окутывало страшными цепями грудь.

Тут эльфам полагалось быть живыми. Шэрре нравилось быть живой даже в таком страшном мире, как этот.

Тони застыл у неё за спиной. Он видел невидимые цветы, сковывавшие её руки. Видел, как девушка впитывает в себя всё то, что было в лесу, всё то, что он выпивал из неё, словно родниковую воду. А он мог забить насмерть того паренька на арене, если б не вклинился Мастер! Зачем? Знал ли он, что это Шэрра? Если да, то это не было подвигом. Ради такой, наверное, Тони тоже вмешался бы.

Но он долго ходил со своим зайцем-беляком. Он договорился об условных знаках. Он умел справляться с бедами.

Он уже представил — слишком явственно, — крепость, что будет защищать Шэрру, поэтому не мог отказаться от странного видения — как она в той крепости застынет и будет вечно счастлива.

А Шэрра нынче и не спорила. Она вдыхала лес.

А потом открыла глаза.

Посмотрела на Тони, посмотрела на Роларэна, опять опустилась на меховую шкуру, провела кончиками пальцев по его щеке.

— Ты завтра будешь меня учить? — прошептала она совсем тихо.

— Да.

— Я уже кое-что умею, — прошептала она в ответ. — В этом лесу были люди. Были люди…

Роларэн улыбнулся и утянул её в свои объятия — целомудреннее одного только даже взгляда Тони. Громадина застыл, ревностно поджимая губы, но не мог выдрать её из рук ненавистного эльфа, при всём своём желании — попросту не мог. Он бы и хотел, он и рвался было к ней, но ничего не получалось — почему? Знать бы только — тогда, возможно, было бы легче.

Он съел кроля, которого ему привёл Роларэн, закутался в плащ, наколдованный им, и принялся рассматривать меч, управляться которым научил Миро. Единственное, что осталось от славного клеймённого рыцаря.

Он не слышал, что Шэрра говорила о людях. Он ждал.

Глава двадцать первая

Год 120 правления Каены Первой

Тони всегда считал себя могучим парнем — сильным, способным сражаться на своё счастье. Он хвастался широченными плечищами, радовался, как дитя, когда становился выше и мощнее. Он, казалось, упивался властью, которую давала физическая сила, одно только преимущество в масштабах над другими.

Громадина Тони. Детское прозвище — он был весьма крупным ребёнком, — переросло в его собственное имя. Ему не нужны были другие обозначения, кроме этого, единственного верного и подходившего ему что по духу, что по внешности. Ему приятно было полагать, что он в своих объятиях человека может сдавить до смерти. И до Академии Громадина был уверен, что достаточно только ему увидеть эльфа, он голыми руками переломает ему все кости — или же разрубит своим большущим мечом пополам. Эльфы хрупки.

Он смотрел на Рэ с ненавистью; таким слабакам нет места в Академии. Почему Мастер подобрал его — никто не знал. Никто не знал, почему занимался лично и учил чему-то в тишине тренировочного зала. Громадине не хотелось быть учеником Мастера. Тот казался ему таким же слабым, как и все остальные. И когда он впервые увидел его в эльфийском, настоящем обличии, то был уверен в том, что это будет нетрудно. Сжать своими могучими руками — и эльф обратится в прах.

Он до сих пор мечтал об этом, наблюдая за быстрыми, молниеносными ударами. Сначала Шэрра выдерживала какой-то десяток, прежде чем падала без сознания от яда, коснувшегося её кожи. После — переносила уже и прямые удары, отбивала их мудрее.

Теперь ему казалось, что эта пляска, смертельная и дикая, по всей поляне никогда не закончится. Он так и будет наблюдать за нею и ничего не делать, а они — не замрут и не позволят себе передышку даже на несколько минут, продолжат призывать каждым движением, каждым маленьким шажком смерть на свою или, может быть, чужую голову.

Громадина был уверен в том, что Мастер не брался показывать ему ни один удар только потому, что Тони для этого слишком силён. И с кем бы он ни сразился, ему не понадобится волшебная палица. Он сможет раздавить врага голыми руками. Даже сейчас, после всего того, что он увидел, это казалось реальным.

Но больше всего Тони поражало отношение к женщине. Шэрра была очень хрупкой, и он с испугом смотрел, как Мастер — он не смел называть его по имени, — наносил серии ударов. Сражаться должен мужчина. Девушке место дома. Тони повторял, что он заберёт Шэрру отсюда, уведёт и спрячет, так спрячет, что никто больше не посмеет причинить ей вред. Шэрра хохотала и, глядя на него, не отводя взгляд, весело улыбалась. Она считала, что это невозможно. Что, если она сама того не пожелает, ни один мужчина в свете не посмеет её к чему-то принудить. Даже Роларэн. За ним она, впрочем, шла и сама, несмотря на то, что подобное подчинение могло сулить лишь одно — смерть.

Тони сидел и наблюдал. Он знал, что мог бы тоже попытаться попросить об обучении, но язык не поворачивался — он не хотел отвлекать. В конце концов, это не так уж и просто — заставить Мастера взять в ученики того, кого он не желает.

Шэрра отбивала удар за ударом. Сегодня, на очередной день путешествия, которым давно уже был потерян счёт, Тони наблюдал за нею и чувствовал, как сердце замирало. Он вкусил её родниковую, такую чистую магию, которую теперь Мастер уничтожал. Мастер… Ведь он мужчина. Какое он имеет право нападать на девушку, какое имеет право сражаться с существом слабее себя? Соперников всегда надо выбирать равных.

…На этот раз Шэрра не потеряла сознание. Она ошеломлённо посмотрела на руку, которой схватила палицу — и тут же отпустила ядовитое древко. По раскрытой ладони стекала кровь.

Рэн перехватил её пальцы с воистину эльфийской быстротой и прижался губами к запястью — так магия шла лучше. Это Тони тоже слышал — и этому верил ещё меньше, чем тому, что Мастер способен научить чему-то женщину.

Рана на её руке и вправду быстро затягивалась. Шэрра ему улыбалась.

Тони взял в руки меч.

— Положи, — не отпуская девушку, сухо промолвил эльф. — Тебе не поможет эта железяка, я буду быстрее. Ты неповоротлив — мои собратья, даже смертные, легко убьют тебя.

— Можно взять грубой силой, — недовольно заметил Громадина Тони. — Против моей мощи ни один эльф не устоит.

— Я всегда знал, что ты слишком скромен, — отметил Рэн, отпуская её. — Шэрра, ты не откажешь ему в милости хотя бы один раз сразиться?

— С девушкой? — не смог сдержать презрительного фырканья Тони.

— Можно со мной.

Он кивнул. С Роларэном сражаться было почётнее — он, разумеется, тоже эльф, этого не отнять, но, по крайней мере, он мужчина. А это означало, что можно попытаться нанести ему смертельные ранения. Можно победить его по-настоящему. Тони хотелось сражаться. Тони хотелось его убить. Тони хотелось схватить Шэрру и увести её отсюда на край света, а там выстроить громадную неприступную крепость и только одному упиваться её родниковой магией.

Мастер смотрел на него — иллюзия окутывала его, возвращая покрытого шрамами мужчину, которому, наверное, было бы легче держать в руках меч, чем эльфу, даже если на фоне своих Рэн не был тщедушен и слаб.

— Ты бросаешь камни, — отметил он, возвращаясь в истинный лик — шрамы, мигнув, пропали. Иллюзия рассыпалась. Тони перехватил свой двуручник крепче — а потом понял, что сжимает в руках пустоту. — Зачем ты бросаешь камни?

…Громадина тогда так и не ответил.

Роларэн не стал больше задавать вопросы.

…Они практически не останавливались в человеческих селениях. Эльфы в основном бежали, Тони хотелось настоять на том, чтобы они взяли лошадь. Его утомляла монотонность дней — дорога была очень далёкой, и казалось, что ноги превратятся в живые раны.

Каждый вечер повторялось одно и то же. Роларэн брал свою боевую палицу, Шэрра — превращала иллюзией в неё какую-то корягу. И они сражались до той поры, как она проигрывала. Она падала с жуткими ранениями — в основном на руках, на плечах, несколько раз — даже на ногах. Эльф склонялся над нею, прижимал ладонь к месту раны, шептал привычные заклинания и исцелял.

А потом засыпал на расстеленном меховом плаще, оставляя Тони наедине с его камнями.

Тони верил, что однажды эльфа можно будет победить. Он теперь думал, что познал всё самое жуткое, что только таилось в этой древней страшной расе. Ему казалось, что вот-вот станет проще, и ему не придётся больше страдать от одного только приближения Мастера. Он его убьёт. Во сне или наяву — он его убьёт.

Но Шэрра холодела к нему с каждым днём всё больше и больше. А ещё она ни разу не попыталась сбежать, хотя — Тони уже об этом знал, — отправлялась на верную смерть. Это для человека оставалось таким же непонятным, как и желание оставаться рядом с Роларэном. В этом эльфе было что-то излишне притягательное, но понять, что именно, Громадине было не дано.

Он пытался сражаться с собственными зависимостями, но не получалось.

Весна вступила в силу. Теперь цветы под их ногами были настоящими, не взращёнными эльфами. Шэрра склонялась к ним и вдыхала аромат. Они остановились на солнечной полянке, когда уже последние лучи небесного светила угасали в тучах. Переглянулись — Тони никогда никто не спрашивал, — и одновременно кивнули друг другу.

Шэрра колдовала очень плохо. Это Тони видел сейчас — прежде ему даже такая магия казалась божественной. Она кое-как сумела сотворить иллюзию пламени, легко разрушимую, но зато очень тёплую. На таком пламени можно было даже зажарить очередного зверька, которого поймал — призвал, — Роларэн.

Мастер, казалось, вновь попал в другой мир — сел у дерева, закрыл глаза и молчал. Тони обычно не решался нарушить его тишину.

— Почему, — наконец-то обратился он к Шэрре, стараясь не смотреть на эльфа, — он сражается с тобой? Ведь ты женщина.

— А что делать женщине, когда она окажется пред ликом опасности, не умея ничего делать? — удивилась девушка. — Разумеется, он учит меня защищаться. Потому что иначе я не смогу спастись.

— Но ведь он, как мужчина, должен тебя защищать.

— У эльфов всё иначе, — покачала головой Шэрра.

Ей подумалось, что хорошо, что тут был Тони. Так она не пыталась задавать вопросы Роларэну. Так у неё не было необходимости задумываться над чем-то страшным. По крайней мере, она чувствовала себя уверенной в принятом решении, а не вынуждена была сбегать за тридевять земель, лишь бы только… Только что?

Ей казалось, что Тони давно уже должен был отстать. Но он всё ещё держался, старательно хватался за то, что имел некоторое место в их маленькой компании. Шэрре было смешно. Он ведь человек, что ему делать среди эльфов?

Она помнила измученного Фирхана. Она знала, что Тони шёл с какой-то целью. Она старалась это игнорировать.

— Девушек всё равно надо защищать, — возразил Громадина. — Ты такая хрупкая, что мне кажется, что ты бы сломалась, если б я улёгся с тобой вот так, как он, к примеру… — он сморгнул образ Роларэна, нависавшего над девушкой — пытался не вспоминать, как руки, рассеивающие исцеляющие чары, скользили по её талии. Он пытался не думать о том, что Рэн касался её, будто бы своей собственности — хотя, наверное, Шэрра вела себя не менее по-хозяйски.

— Ему можно, — ответила Шэрра. — Мы принадлежим друг другу.

— Ты его не любишь, ты сама говорила. И он вряд ли способен любить тебя, он же эльф, — неуверенно промолвил Тони. — Мне почему-то кажется, что эльфы вообще не умеют…

— Умеют, — оборвала Шэрра. — И для того, чтобы принадлежать друг другу, не обязательно быть связанными любовью. Между нами есть что-то большее. Долги, обещания, — она повела плечами. — Мы не можем быть свободными по отдельности. Он не выполнит своё предназначение без меня.

— Но ты же можешь от него просто сбежать!

— Я дала слово. Ему не нужны цепи для того, чтобы я выполнила обещание и довела дело до конца, — равнодушно ответила Шэрра. — Мы не люди. Мы не предаём и не бросаем на полпути. У нас нет дурной привычки распоряжаться словами, словно мусором, в вечности каждое из них приходится взвесить и понять, что именно следует говорить, а что будет таким же лишним, как и твои признания.

— Он не бережёт тебя, — грустно промолвил Тони. — Это глупое потребительское отношение…

— Это у тебя оно потребительское, — возразила Шэрра и поднялась, показывая, что разговор окончен. — Рэн!

Он открыл глаза, посмотрел на неё и встал, пошатываясь, словно был очень слаб. В зелёных глазах светилось что-то большее, чем просто боль — что-то большее, чем мог осмыслить Тони.

Роларэн поднял палицу и тихо швырнул Шэрре другое оружие. Тони встал. Он всегда уходил в такие мгновения — потому что от одного удара по её хрупкому телу ему становилось плохо.

…Шэрре до дикости хотелось попросить его сражаться в полную силу. Не щадить. Не чувствовать к ней ни капли жалости, позволить ей упасть от боли. Даже умереть. Она вряд ли способна погибнуть здесь — но, может быть, он сделает всё возможное?

— Нет, — уверенно ответил Роларэн. — Сегодня ты сама попробуешь взять в руки её оружие. Сама.

Его палица застыла на раскрытых ладонях. Там, где дерево соприкасалось с кожей, появлялись капельки крови, но Рэн не шипел от боли. Она часто видела, как палица замирала на грани иллюзии и реальности. И сейчас, протянув ладонь, почти рискнула к ней прикоснуться.

— Я не готова, — покачала головой Шэрра. — Я не смогу сегодня к ней прикоснуться.

— Драться со мной в полную силу хуже, поверь, — возразил Роларэн. — Ты просто не до конца представляешь, что такое Вечные — ты не видела их в бою. Ты не представляешь, что они способны сотворить с оружием, которое не причиняет им боли.

Шэрра содрогнулась. Она и не хотела этого видеть. Но она обещала ему, что выживет, а там никто не будет её щадить — вот только взять в руки его оружие она не могла. Не имела на то сил.

— Просто попытайся ударить меня побольнее, — она выдавила из себя улыбку, сотворив иллюзию уже не с коряги, а с воздуха. Та тяжестью ударила о руки — но она не жгла. — Рэн. Ведь я не Вечная. У меня даже нет дерева, из которого можно было бы извлечь душу.

— Прежде я считал это изъяном, — отметил он.

Девушка сжала своё сотканное из воздуха оружие в руках. Скользнула взглядом по странным рунам, невидимым, спрятавшимся где-то среди древесных разводов на настоящем оружии — и перенесла их мысленно на своё собственное. Она не могла заставить себя принять такой смертельный дар из рук Роларэна, хотя, пожалуй, до безумия хотела это сделать. Ей следовало бы избавиться от груза собственного долга, даже путём смерти. Вот только как умереть Вечному?

Роларэн отступил на шаг назад. В зелени его глаз мелькала какая-то дикая, странная грусть.

— Если я не смогу нанести тебе действительно болезненный удар, — прошептал он, — как я тогда смогу убить Каену?

— Сможешь, — одними губами ответила Шэрра, сжимая оружие покрепче. — Я хочу, чтобы на этот раз всё было по-настоящему.

— Я с этой палицей очень долго. Они вряд ли способны на большее, чем банальное прикладывание её к коже в расчёте на смерть.

— Я не столь самонадеянна, — отрицательно покачала головой Шэрра. — Ведь ты понимаешь, что должен это сделать?

Роларэн понимал. Он провернул в тонких пальцах своё смертоносное оружие, так, что по его рукам потекла кровь, сцепил зубы, то ли от боли, то ли от желания больше никогда-никогда не позволять ей делать ничего подобного, а после атаковал — без единой остановки, с крепко сжатыми зубами, не шипя от боли только по той причине, что уже привык.

…Шэрра думала, что что-то умеет. Но когда он стал биться в полную силу, осознала, насколько глупым было её представление о Вечных. Насколько страшными оказались удары волшебной палицы, когда они прожигали её одежду и скользили по рёбрам, по животу, по бёдрам и по рукам.

Но она уверенно принимала бой — отражала удары, которые могла, впитывала в себя яд в те мгновения, когда увернуться не получалось.

Ей казалось, она сама превратилась в яд. Сплошной, без единой клеточки исключения. И когда на этот раз она упала на зелёную траву, казалось, всё тело парализовало от жути и усталости. Роларэн сжал зубы, склоняясь к ней.

Она пыталась найти такую желанную для сражения жестокость. Пыталась отыскать в его глазах желание убить. Она чувствовала, как жёг последний удар — тот самый тычок в грудь, от которого больше не сможет встать.

Трава превратилась в мягкий мех. Она всегда падала и всегда чувствовала под собой плащ, растворявшийся после в воздухе. Они путешествовали не первый день и не первую неделю, и Шэрра почти не устала каждый вечер умирать — но она даже не знала, что всё это тоже лишь поток очередной иллюзии, которой он пользуется так умело и так привычно.

Роларэн склонился к ней и смотрел в глаза — а она опять не могла отвести взор от его тоненького серебристого кулона.

— Как ты убьёшь Каену? — прохрипела она, чувствуя, как жгли невыносимо рёбра, как удары, как ранения на теле превращались в язвы, в то, что больше никогда в жизни не заживёт. — Так, как меня пытался убить сейчас? Мне нечем защищаться, — Шэрра попыталась улыбнуться, но это походило больше на гримасу. — У меня нет даже Златого Дерева — значит, у меня нет души, — она почувствовала, как постепенно ослабевает дыхание. Вечные не умирают. Но он наносил удары не ей, не девочке, которую дважды спасал от смерти, а своей жене, что лежала в могиле. — Ты никогда не почувствуешь ко мне ничего больше долга. Я никогда не смогу большего, чем просто воздавать то, что тебе задолжала.

Он склонился совсем низко, и теперь Шэрра как-то отстранённо подумала о том, что Тони был прав. Она бы никому не позволила так к себе прикоснуться, но Роларэн пользовался тем, на что другие попросту не имели никакого права. Роларэн уничтожал её изнутри, убивал её тем, чего она никак не могла понять в последствии. Он разрушил всё, до чего только смог дотянуться — а как она сопротивлялась? Никак, кажется. Никак.

— Не исцеляй меня. Там некому будет меня исцелять, — прошептала Шэрра. — Вечные не предают. Вечные не любят больше, чем однажды.

— Любовь бывает разной, Шэрра, — выдохнул он, и ледяная ладонь скользнула под её рубашку по спине, по шрамам. Она не могла отвести взгляд от кулона, висевшего у него на груди, но сил протянуть руку и сжать его не было. Она не хотела, чтобы он отстранялся от неё ровно настолько же, насколько надеялась, что он сейчас же отпрянет. Это было воистину страшно — и в тот же миг, она до конца не сознавала, насколько дикой была её глупая, страшная жизнь.

И насколько быстро она закончится.

Любовь бывает разной. Но они ведь не могли любить друг друга. Они шли за смертью, смертью королевы или своей собственной. Разумеется, в этом всём не было места для жажды и поцелуев.

Роларэн исцелял её — опять, как каждый раз. Но Шэрра нашла в себе силы перехватить его руку, пусть только за предплечье, и устало покачала головой. Ей казалось, небо вот-вот упадёт на неё и придавит всем своим кошмарным весом. Она только сейчас осознавала, насколько страшной была эта дикая, глупая игра.

— Если у тебя нет Златого Дерева, это не означает, что у тебя нет души. Может быть, — прошептал Роларэн. — Твоя душа глубже, чем у каждого из нас. Там, где ей положено быть, — его пальцы добрались до обнажённой кожи у сердца, куда пришёлся последний удар.

— Не смей убирать моё клеймо, — прошептала она. — Что угодно. Не смей убирать этот шрам.

— Ты слишком хрупкая, даже как для эльфийки, — он склонился к ней ещё ближе — теперь кожу холодил лёд его странного кулона. Она подалась вперёд, чувствуя, как пальцы сжимают его плечи всё сильнее и сильнее — но всё же слишком отстранённо. — Может быть, он и прав, когда говорит, что тебе надо быть в громадной крепости.

— Я эльфийка. Эльфы не бывают слишком хрупки, — возразила она.

— Шэрра сломалась, — шёпот Роларэна перешёл в хрип. — Она сломалась в тот миг, как я взял её в жёны, как родила нашу дочь. Её больше нет. Ты понимаешь? — он тряхнул головой, словно отчаянно пытался выбить что-то из головы, но никак не мог. — Шэрра так просто, так легко сломалась… Даже от любви. А тебя не портит само равнодушие. Удивительно…

— Что?

— Она была жалкой пародией на эльфийку. Но без оригинала трудно отличить подлог, — он сжал зубы, так, что, казалось, сейчас сам расколется на мелкие кусочки. — Слишком трудно даже для Вечного.

— А Каена? — спросила вдруг Шэрра. — Что ты чувствуешь к ней?

— Ты поймёшь.

Кулон обжигал кожу. Ей хотелось сорвать его с шеи Роларэна и растоптать, чтобы у него больше не было другого прошлого, кроме того, которое она может восстановить. Чтобы больше не было воспоминаний.

Он впервые за всё это время поцеловал её искренне — только потому, что сам того вдруг пожелал. И Шэрра впервые за столько дней не смогла ответить, что она совсем его не любила.

Это было что-то другое. Он, может быть, прав, может, её Златое Дерево глубже, ближе к сердцу, чем у каждого из них. Может быть, он прав, когда говорит, что не может ненавидеть Каену.

Она почти его разгадала. Она чувствовала, как родниковая, свежая магия протекала по её телу одной сплошной волной, заживляла все шрамы, кроме того последнего, одного, у сердца, запечатлённого последним ударом ненавистной палицы.

Она поражалась тому, как странные разряды волшебства пронзали тело. И Шэрре казалось, что Рэн почти признался.

Вечные не предают, она знала это.

Вечные не переступают через границы.

Они в этот вечер и не переступили. Людям было не понять. У людей что любовь, то пошлость — они не умеют иначе.

Но Тони ведь влюбился в чистую, светлую магию эльфов, затягивающую все раны. И она тоже могла…

Наверное.

Или нет.

Шэрре не хотелось думать о Тони. Не хотелось вспоминать о том, что могли сделать люди. Она не представляла, что бы сейчас они увидели в этом поцелуе, в его руках на её обнажённой спине.

Возможно, только эльфам нужно было духовное единение — то, что они расколотили своими же боевыми палицами о вечность, разрушили навсегда. Возможно, они слишком многое хотели от человечества. Шэрра не отрицала этот вариант.

Но она впервые подумала, что в Роларэне было намного больше, чем она могла предположить.

Да, у него была только одна любовь. Но её, может быть, хватило бы на многое.

Нет, она его не любила. Эльфы не любят. Но она дышала его магией, его волшебством, захлёбывалась его чувством. Она сама, добровольно принимала его клеймо на собственную кожу, не задумываясь о том, что будет дальше — потому что это казалось самым правильным на свете.

Она ни капельки его не любила. Не в том понимании, как любят люди.

И он, наверное, тоже.

…Жаль, что она не слышала человеческие мысли. Жаль, не знала, как люди могут желать защитить. Как прибегают к каким угодно методам, лишь бы добиться столь желанного результата и заполучить то, что хотят. Им бы поскорее, попроще, побыстрее — почему они так плохо умеют ждать? Люди… У людей нет в распоряжении вечности.

У Тони её тоже не было.

Поэтому он сражался так, как умел то делать. Так, как это обычно делают люди. Он не мог этого видеть.

Ни её ран.

Ни её сияющих глаз.

Глава двадцать вторая

Год 120 правления Каены Первой

Сегодня они просто шли. Роларэн не оборачивался назад, не заметил Тони за спиной, словно тот был пустым местом. Он, казалось, то и дело чисто подсознательно протягивал руку к Шэрре, хотел сжать её ладонь, но тут же одёргивал — останавливался, напоминая себе о том, что нельзя. Девушка не содрогалась; пальцы мужчины возвращались к кулону, обводили невидимые линии воспоминаний — и рука вновь безвольной плетью обвисала вдоль туловища, словно в попытке потерять цель.

А ещё — шли медленнее, чем обычно.

Намного.

Тони казалось, что он превратился в пустое место. Вчера ему было так плохо, что он почти решился. Этот эльф портил Шэрру — он отравлял светлую родниковую воду её волшебства, он выпивал до дна всё то доброе, что таилось в глубинах девичьей магии. Она, правда, не сопротивлялась — но это всё потому, что не могла. Пожалуй, Роларэн не оставлял ей достаточной возможности. Ведь он Вечный, ему, вероятно, очень трудно сопротивляться.

Увы, но Громадина Тони не мог смириться с этим объяснением.

— А почему вы не можете обучить ничему меня? Боитесь? — окликнул он то ли Мастера, то ли обоих эльфов, останавливаясь посреди дороги. Казалось, место для беседы было неудачное, им ещё молчать целый следующий вечер, но Громадина был непреклонен. Он словно надеялся на то, что Роларэна остановит его упорство. Словно эльфа вообще интересовало его здесь присутствие!

На самом деле — нет, и вот это-то как раз Тони отлично понимал — и ничего не мог с этим поделать. Он бы с удовольствием продемонстрировал, что может, но Роларэн не давал шанса. Он сражался только с Шэррой, а все оправдания звучали глупо. "Ты человек"! И он вновь скажет точно то же — разве нет?

— Ты человек, — привычно отозвался Рэн. — Ты слишком хрупок для того, чтобы вникать в мастерство эльфийского боя. Я не намерен учить того, кто для меня слишком слаб.

— Я весьма могуч, — возразил Громадина, но эльф словно не услышал его и опять повернулся к дороге. Он вновь неосознанно потянулся к кулону на шее, и Тони захотелось сорвать ненавистное украшение и растоптать его своими же большущими ногами. Он верил в то, что это его хотя бы расстроит. Или разочарует. Трудно было сказать, что такого важного в обыкновенном кулоне, но Тони не мог сдержаться. Ненависть в нём искала выход.

Роларэн не сделал больше ни шагу. Он шумно втянул носом воздух, обернулся на Громадину и улыбнулся.

— Камни, — прошептал он, — по всему лесу — это явно твоя работа. Как неаккуратно, красивее было бы разостлать волшебную нить.

Громадина содрогнулся и посмотрел на него.

— Разумеется, он знает, — ответила вместо мужчины Шэрра. — Ему просто было интересно, что ты будешь делать.

Рэн промолчал. Он обернулся, вдыхая ещё прохладный, но всё же свежий весенний воздух. Он посмотрел на Шэрру, будто бы в последний раз, а после сделал ещё один шаг вперёд. Приказы — вот что учили выполнять в Академии.

Люди в лесу. Разумеется, эльфы знают о том, что они близко. Как бы вы ни крались.

— Ты можешь сам выбрать свою сторону, — отметил Роларэн. — Ещё не поздно.

Тони обернулся на Шэрру. Он шёл сюда не только для того, чтобы проводить отряд к Роларэну. Он знал, что миро хотел бы его ненависти к каждому из эльфов, что Фирхан бы одобрил, если б он и вправду сдавил своими громадными ручищами её хрупкие плечи и превратил девушку в пыль. Но он не мог. Почему-то, сколько б ни старался Громадина, он не заставил себя до сих пор переступить ту самую границу между ним и Шэррой, отделяющую его ненависть от его же любви. Он знал, что это не так уж и трудно, но доселе верил в то, что ему не придётся. Может быть, Шэрра поймёт, что эльфы делают не так, ещё раньше, и не придётся ничего менять, ничего портить?

В конце концов, Тони попросту нравилось надеяться. Это вселяло ему веру в будущее и какое-то странное ощущение собственной важности.

Роларэн будто бы только сейчас обратил внимание на то, что люди приближаются. Он обернулся.

Тони сжал зубы.

— Выбирай, — пожал плечами Роларэн.

Он был так разбит тогда, во время первой битвы… И всё же, с каждым шагом Роларэн становился всё увереннее. Тони казалось, он видел — мужчина собирался из мелких кусочков, медленно обретал чёткую, понятную цель. С каждым шагом ему было всё проще и проще идти к Златому Лесу, словно тот внезапно стал маячить более явственно перед глазами, не причинять ни капли боли своим существованием.

Шэрре тоже не становилось хуже, хотя Тони слышал о том, что она идёт на смерть. Он пытался придумать какое-то оправдание её беспечности, но не мог. Всё вокруг рассыпалось пустотой.

Громадина надеялся, что сможет сделать всё до того, как придут люди. Как их догонят, как он подаст сигнал. Он вчера сжал узелок амулета только для того, чтобы наконец-то заставить их явиться — потому что дальше такое просто не могло продолжаться. Он устал терпеть. Он устал выносить её холодные взгляды. Вчера, когда руки ненавистного эльфа скользили по её спине, по обнажённой коже, он мог подумать только об одном.

Что, может быть, это в кои-то веки не было просто тренировкой, как обычно повторяла раз за разом Шэрра.

Она только хмыкнула, когда он утром прошептал ей об этом. Тони думал — дело в том, что она не давала ему никаких обязательств и теперь смеялась с того, что он требовал от неё верности к чему-то неизвестному и несущественному для неё.

На самом же деле, пусть он доселе этого не понял, дело было совсем в другом. Просто Шэрра знала — что для эльфов не имело значения, то для людей перерастало в поразительно пошлые подробности.

И ей от этого было гадко.

Шэрра сейчас отступила. Она не стала брать оружие в руки, только улыбнулась мягко Тони.

— Их будет много, — выдохнул Громадина, обращаясь скорее к Рэну, чем к девушке, но ответили они в унисон.

— Я знаю.

— Тогда почему, — он повернулся к Шэрре, — вы не бежите? Почему?

— Потому что, — ответил вместо неё Роларэн, — их достаточно мало для того, чтобы с ними справился даже ты.

— Это лучшие.

— Мне жаль таланты вашего народа, — вполне серьёзно отозвался Рэн. — И жаль, что их тратят так дурно, но, к сожалению, ничего не могу изменить. Раз уж вы не желаете остановиться. Эти территории мирные — по отношению к эльфам, по крайней мере, — нам осталось не так и далеко до Златого Леса. Если ты желаешь, чтобы я завёл их туда, то это твоя беда, Громадина Тони.

Он повернулся к Шэрре.

— Ты будешь сражаться? Тренировать свои умения на моих собратьях?

— Она? — фыркнул Роларэн. — Она не будет. Ты будешь, если пожелаешь выступить на их стороне.

Топот копыт. Тони слышал его. Слышал, как громко закричал Фирхан — ведь это был его голос? Эльф даровал ему силы больше, чем было в старом человеке — в любом мужчине его возраста. И Фирхан решил использовать это в последней войне, которую мог дать остроухим.

Тони стало стыдно. Он влюбился в эльфийку только потому, что она исцелила его — но разве это означало, что она не точно такая же, как и все остальные? Разве он мог гарантировать, что Шэрра не вернётся со злом в академию и не попытается нанести вред кому-то из его друзей?

Он вспомнил, как они все, сойдясь в круг, били её. Ногами. Как наносили удары кулаками — туда, где должно быть больнее. Люди, словно стадное животное, всегда собирались вместе и всегда вооружались одними и теми же методами. А эльфы каждый раз так легко ускользали.

— Я хочу сражаться, — прошептал Громадина. — Я хочу сражаться на стороне правды.

— И за кем же правда?

Тони сжал зубы. Ему больно было это признавать. Больно было упоминать об этом вслух, особенно при Роларэне.

— Сегодня правда за тобой.

— Ты не будешь сражаться за меня, — возразил Роларэн. — Если ты не хочешь выйти в бой против, то просто отойди в сторону.

Ему не пришлось говорить этого Шэрре, потому что девушка и сама отступила в тень и застыла там с такой ровной спиной, с таким холодным взглядом, что Громадина почувствовал, как по коже прошло морозом.

А ведь уже была весна.

— Я не могу оставить тебя одного, — прошептал он. — Я в этом виноват. Я бесчестен. Я попытался предать.

— Ты марионетка. Когда предашь — убью, — равнодушно отозвался Роларэн, но голос его звучал уже иначе.

Это был не напевный эльфийский тон.

Он узнавал тот сухой, холодный голос Мастера, спрятавшегося за маской шрамов, не боявшегося ни холода, ни стужи. Сколько лет он сживался с человеческим телом, чтобы так легко призывать столь качественную иллюзию?

Конница выскочила на дорогу.

Вот почему они пошли сегодня не по лесу.

Чтобы напасть было удобнее.

Тони поразился своей слепоте. Роларэн знал, знал с самого начала. И не прогнал его, даже не попрекнул, словно не видел в этом совершенно никакого смысла. Сейчас же эльф стоял у них на пути, широко раскинув руки, словно пытаясь обнять их всех, и не было видно ни острых ушей, ни какого-нибудь ещё свидетельства того, что он — из Златого Леса.

Вновь пелена шрамов закрыла лицо. Вновь маска окутала тело — теперь не было видно привычного лица с острыми чертами лица, не было и эльфийских ушей. Остался только Мастер — и плащ прошелестел по ветру, соскальзывая вниз, демонстрируя покрытые длинными порезами плечи, руки, исполосованную ударами чужих, невидимых плетей спину…

Они спешивались. Они мчали на него на конях. В его руках на миг исчезла, а после вновь появилась палица — и Мастер ярко, радостно улыбнулся своим бывшим ученикам.

— Урок первый! — голос его прогрохотал над толпой.

Эльфа в лесу может поймать только эльф?

Эльфа может победить только эльф?

Они молчали. Они не могли ответить на его невысказанный вопрос. Никто из них не помнил первый урок, никто из них не мог сказать, в чём он заключался.

— Коварны не эльфы, — прошептал Мастер в пустоту. — Коварны люди. Потому сегодня я сражаюсь с вами не как эльф, а как человек.

И его волшебная палица, оставляющая алые следы крови на руках, взблеснула в пустоте холодом линий.

Их трудно было сосчитать. На него направлялась не вся Академия, конечно — но их всё же было слишком много. Мастер не сдвинулся с места. Его взгляд не скользил по толпам учеников в попытке оценить масштабы нападения — он не отводил глаз от возглавлявшего процессию. Фирхан так и не спрыгнул со своей лошади, смотрел самоуверенно вперёд, но каждый уверенный шаг вперёд, казалось, разбивался о холодность Роларэна.

— Эльф! Сражайся с нами таким, как ты есть! — закричал он, будто бы Мастер мог плохо слышать. Но Рэн только рассмеялся — поразительно весело, словно удивляясь его удивительной глупости. Или чему-то другому, может быть.

— До чего же любопытно, — промолвил он с рачительным равнодушием в голосе, — что это мне говорит тот, кто должен благодарить за сохранённую жизнь.

Старые пальцы Фирхана сжали поводья. Он не спрыгнул со своего коня, красавца, снежно-белого, словно обязанного подчеркнуть чистоту намерений. Сражение с эльфами — чем не благородная цель? Но во взгляде Роларэна не было пощады. Его шрамы, один за другим, проступали на человеческой, выдуманной коже.

— Это не ты! — закричал кто-то из толпы. — Покажи нам свой истинный лик!

— Я встаю с вами на одну линию, — равнодушно ответил Рэн. — Мне наносили много ударов. Если бы я был человеком — вот как бы я выглядел. Если бы выжил, разумеется. Вам не нравится моя правда? Вам хочется посмотреть на покрытую полосами от кнутов спину, на мои ожоги? На мои обрезанные уши? Нет. Вам хочется нанести все эти удары сызнова и назвать себя победителями. Видишь, Фирхан, как платят люди за добро?

Тот сжал зубы. Ветер — откуда только взялся? — трепал его седые, выбеленные солнцем волосы. Сейчас рядом с ним должны были восседать по обе стороны Миро и Рэн, словно демонстрировать, что у мужчины есть подспорье.

Но Мастер, верный Мастер, сейчас смотрел ему в глаза, находясь по ту сторону баррикад, и будто бы не чувствовал должного смущения. А Миро лежал в Академии и молча смотрел в потолок, касаясь то и дело болезненного клейма.

— Стоял ли бы ты здесь, если б не я? — окликнул Фирхана Роларэн. — Нет. Но ты всё ещё страстно хочешь меня убить… Что ж. Кто я такой, чтобы мешать тебе в этом столь искреннем и замечательном порыве?

Фирхан сжал зубы. Ему хотелось выть — ему хотелось сделать всё на свете, лишь бы только заставить Мастера замолчать. Но тот не утихал. В его глазах плескался откровенный смех — он продолжал смотреть на такого старого, но для эльфов такого молодого и неопытного человека…

— Почему вы не нападаете? — спросил Роларэн. — Я долго ждал вас.

— Мы ждём, пока вынуждены будем сразить эльфа, — ответил Фирхан.

Мастер сделал шаг вперёд. Иллюзия вновь ссыпалась песком — ветер срывал её, обнажая клочки эльфийской кожи, показывая то острые уши, то холодный взгляд диких зелёных глаз.

— Это всё за Миро? — тихо прошептал он. — Как же это глупо… Фирхан, все мы молимся на своих детей, если мы — любящие отцы. Все мы прощаем им любые грехи. Иногда это заходит слишком далеко, и сражаться приходится против своих детей, а не против их врагов. Иногда они переступают черту.

— Что ты, эльф, можешь знать об отцовстве?! — прошипел Фирхан. — Ты такой же душегуб, как и все остальные!

Роларэн потянулся к кулону, висевшему у него на шее, сжал его дрожащими пальцами. Иллюзии почти не было, только губы едва слышно шептали молитву. Он сжимал последнюю память о тех временах, когда его дочь была ещё с ним.

Он видел их взгляды. И всё же, уверенно — сколько б ни спадала с него магия, отпущенная на ветер, шёл вперед, словно ждал реакции.

Он оказался уже в самом центре толпы, когда Фирхан, одумавшись, закричал "в бой".

Он учил каждого из них. Он говорил о том, как надо останавливать эльфа, рассказывал, какие движения в бою будут самыми верными, что выгоднее по затрате энергии и соотношении используемой силы и получаемого результата. Он каждый день ломал их, чтобы собрать что-то новое. Для того, чтобы они убили его сейчас?

Шэрра молчала, только, вытянувшись, смотрела на толпу. На немую, такую тихую, такую зверскую толпу.

А Тони закричал. Отчаянно, искренне, наверное, с такой болью закричал, что, казалось, вот-вот остановится сердце. С ужасом. Выплёскивая свои эмоции, свой страх от пережитого, пытаясь ухватиться за то, что ещё можно было спасти…

Его крик долго звенел в ушах. Немота раскололась на мелкие кусочки — и они все одновременно будто бы проснулись. Но этого, наверное, было слишком мало.

Они доставали мечи. Они пронзали его заклинаниями, которым он их учил. Они предавали так легко, словно позабыли обо всём, что он говорил об эльфах и о людях. Он вновь стал пред ними Мастером, тем, кого они должны были уважать и ценить за оказанную помощь, и они забивали его до смерти. Они изрезали его тело ножами, били ногами теперь уже искалеченный труп, пытались смять так, чтобы ни от иллюзии, ни от самого эльфа не осталось ничего, кроме мяса. Ломали хрупкие кости, раздирали лицо на части, напускали лошадей…

Тони потянул Шэрру за руку. Он попытался её увести, прошептал, что надо уходить. Ведь они скоро вспомнят о ней, и тогда никто не сможет её защитить. Если сдался Роларэн… Если Вечный Златого Леса не сумел сразиться с учениками, которым сам внушил мудрость и знания, то что способна сделать хрупкая девочка и первогодка из Академии?

— Ты глуп… Они тоже глупы, — прошептала Шэрра. — Неужели после его смерти иллюзия продолжала бы держаться?

Они наносили удар за ударом. Они разрывали его, пока не превратили в месиво — человеческие кости, человеческая кожа, покрытая шрамами, застывший в воздухе крик — не эльфа, но кого-то живого.

А после со стороны донёсся смех. Тихий. Практически неслышный. Они остановились — кровь стекала с их рук водой, мясо рассыпалось прахом под ноги. Они все стояли и смотрели — палица крутилась в длинных тонких пальцах. Он стоял в стороне и улыбался им, так нежно-нежно, что можно было потерять дыхание от этого взора.

— Милые, — прошептал Роларэн. — Какие же вы все, в конце концов, недолугие и слабые… Вы понимаете, что вы только что сделали?

Он обошёл их по кругу — всю сбившуюся в кучу толпу, толпу, облитую неестественно алой кровью, которой на самом деле не существовало и вовсе.

— Эльфы коварны, — повторил он. — Эльфы хитры. Эльфы умны. Магия эльфийская — магия, которую они используют в бою, — соткана изо лжи. Но эльф не станет нападать первым. Ему незачем. Если вы сами не спровоцируете эльфа, то он не подойдёт к пыли у ног его. Не тогда, когда он попытался уже уйти до этого дважды. И любая иллюзия эльфа рассыплется, если он умрёт. Любая магия — как дело души его, — вместе с душой покинет этот мир. Превратится прахом. Вы никогда не сможете истерзать эльфийское тело на части и увидеть в нём человеческие кости… — он миновал их и вновь добрался до того же места, где стоял прежде. — Эльф ответит предательством на предательство. Он испытает и дождётся момента. Он не начнёт первым втираться в доверие. Но если его разрывают на части с такой охотой — что ещё делать эльфу?

Он сделал шаг вперёд, и маленькая армия Академии ощетинилась оружием.

— Каждый из нас, — ещё тише промолвил Роларэн, — когда-то решается повернуть — и поворачивает не туда. Каждый из нас когда-то будет плакать об убитых и о тех, кто пострадал о его руки. И для меня придёт этот миг. Но не сегодня. Не с вами. У вас был шанс сбежать, — он, казалось, растворился в воздухе и в тот же миг находился везде. — Но вы им не воспользовались.

Они бросились на него растерянной, полной ненависти кавалькадой. Первые ряды ударились о мощные стены иллюзий — заржали лошади, узрев призрачных змей под ногами, сталкивая путников себе под ноги. Первый удар меча направился по палице — но Роларэн без жалости ударил по рукам.

Человеческий крик — новый, так непохожий на тот вопль от Тони или то, как кричал призрачный Мастер, — озарил волной дикости дорогу. Роларэн не остановился — он перемещался как-то незаметно, быстро, наносил резкие удары, один за другим, и не останавливался ни на миг. Его палица кружилась в пальцах, магия — скользила следом. Его рубили мечом — а там оказывалась иллюзия.

Эльфы не подлы. Эльфы просто отвечали на то, что сделали им когда-то люди. Теперь у эльфов не оставалось другого выбора, кроме как выжить.

Шэрра напряжённо всматривалась в бой. Тони попытался сжать её руку, но она оттолкнула его прочь — с неожиданной для худенького девичьего тела силой.

— Не переживай, — прошептал Громадина. — Он не погибнет.

— Главное, — ответила она, — чтобы он не потерял свой кулон.

Тони сжал зубы. И это было всё, о чём она беспокоилась? В этом хаосе, в этом безумии она боялась только одного — чтобы он не потерял проклятый кулон?

Ему показалось, что он никогда не сумеет понять эльфийского беспокойства. Он мог только смотреть вперёд, пытаясь воспылать чем-то большим, чем гадкое, липкое, заразное Рэново равнодушие. В нём больше не было ни следа от Мастера, ни одного шрама на гладкой, сияющей в свете невидимых солнц коже.

Ни единого оттенка боли.

Мечи. Стрелы. Ножи. Кинжалы. Всё это лежало грудой у него под ногами, и он уверенно отбивал удар за ударом от новых и новых учеников Академии. Его же собственных учеников. Не бросался догонять тех, кто бежал, кто клеймил себя трусостью. Не добивал тех, кто падал ему под ноги.

Он сделал шаг вперёд, занося палицу — Фирхан пытался нанести хотя бы один удар, попасть в цель, но не смог. Эльф был молниеносен — меч человека рухнул под ноги, стёк лужицей железа. Роларэн занёс палицу, и мужчина раскинул руки в стороны, подставляя грудь под удар. Половина Академии, весь цвет её, лучшие из лучших… Мёртвые — по его, Фирхана, вине, от руки эльфа. От руки того, кто должен был пасть под потоком их бесконечных ударов.

— Иди, — прошептал Роларэн, опуская палицу. Фирхан опустил руки — его волосы сверкали сединой, глаза — потухли. — Иди! — мужчина повторил уже громче, словно не увидел тихого покачивания головой, сжал зубы в ответ на тихое "нет". Отбросил палицу в сторону — та упала на траву. Потянулся к кулону, висевшему у него на шее, а после одёрнул руку, словно не хотел задевать прошлое.

Фирхан рухнул на колени у своих учеников. По его щекам стекали слёзы — он застыл над одним из молодых, совсем ещё юных парней, будто бы отыскал способ вернуть с того света. Прозрачные капли на бледной мёртвой коже отражались, словно роса, искрились в пустоте.

— Убийца, — прохрипел он, поднимая взгляд на Рэна. — Ты убийца. Зачем было спасать меня тогда, сейчас, а самому…

— Каждый должен быть ответственен за свой выбор, — спокойно ответил Роларэн. — Ты, Фирхан, тоже. Любовь к детям слепит нас. Каждый должен понимать это.

Фирхан встал. Он прошептал что-то ещё — о том, что такое чудовище и знать не может о любви к детям. И побрёл по дороге, усыпанной трупами.

Роларэн повернулся к нему спиной — его путь змеился смертью в противоположную сторону. Шаги мужчины становились с каждым разом всё медленнее и медленнее — пока он не рухнул на колени сразу же за линией импровизированного поля боя.

По его ладоням, по его рукам стекала ручьями кровь. Яд проел практически до кости. На теле — множество ран, глубоких и мелких, но серебристое свечение уже медленно кружилось вокруг них, не трогало только разрушенные от палицы Каены руки.

Он запрокинул голову назад и тихо шептал молитвы богам, в которых не верил, пустоте, в которую эльфы отходят после смерти.

Шэрра сбросила с плеча ладонь Тони, такую самоуверенную — будто бы это зверство могло её остановить. Дошла до Роларэна — и опустилась на колени напротив него, сжала ладони, зная, что не сможет залечить его раны.

Они шептали эту незнакомую молитву в унисон — уже совсем не погибшим душам. Эльфы не верят в жизнь после смерти. Эльфы верят в то, что с гибелью тела наступает гибель и всего внутри. Златые Деревья подтвердили это. Златые Деревья начинают гнить, когда те, чьи сердца бились с ними в одном ритме, умирают.

Златой Лес был вечен.

Златой Лес умер.

Но в ком-то душа не искала выхода. В ком-то она сама цвета.

Шэрра не молилась. Шэрра утешала его — и обещала, что когда они вернутся, когда всё встанет на свои места, она не исчезнет и не сбежит. Она не отплатит кровью за всё то, что было сделано хорошего и плохого, не станет собирать армии, которых у них нет.

Тони замер. Он никогда не видел прежде подобного единения душ, подобной связи, прошедшей сквозь века. Шэрра сказала, что Роларэну едва ли не полтысячелетия, а ей — едва-едва двадцать лет. Двадцать один, может быть — он плохо запоминал числа. Шэрра сказала, что она знала его совсем немного. А смотрела, будто бы он принадлежал ей одной и никому больше, будто бы пыталась окутать его собственной заботой — и больше не позволить прокрасться ужасу, всему тому, что ждало его в будущем.

Он ей почти улыбался. Мягко, нежно, с любовью. Сквозь боль. Его кровь стекала и по её ладоням, почти до локтей добрались маленькие капельки.

Она отдавала ему собственную жизнь. А он даже сердца не смог ей посвятить — потому что Тони помнил, как он смотрел на этот кулон.

Кулон.

Неужели что-то такое может быть центром жизни?

Он слышал, что эльфы переселяют свои души в предметы. В деревья. Но Роларэн не в Златом Лесу — значит, его душа может биться в маленьком металлическом кулончике у него на шее, в этом сгустке серебра — или что там было? На самом деле, Громадина Тони ничего не понимал в драгоценностях. Ни в каких. Он просто хотел, чтобы скорби по какому-то куску металла было меньше, чем по всем его погибшим братьям.

Он знал, что сделает. Знал, что будет, если она за ним не пойдёт.

Глава двадцать третья

Год 120 правления Каены Первой

Что хорошего могло быть в убийце? В эльфе, у ног которого лежало столько мёртвых людей? Но Шэрра не была человеческим ребёнком — она, как истинная остроухая, скольким бы презрением это слово ни наделяли все остальные, обыкновенные, не испытывала жалости к мёртвым предателям. Она вспоминала, как гибли невинные подснежники под чужими ногами, содрогалась — и каждый раз выбрасывала из головы все остатки жалости к людям, к тому, что они сами собой представляли. Всё это сплеталось в сплошную картину; она не боялась стекающей с рук Роларэна крови, но содрогалась, стоило только Тони своими толстыми, сальными пальцами коснуться её плеча.

Рэн всё больше молчал. Он не беспокоился о людях, убитых им вчера, но тень Каены нависала над ними. И дорога стелилась под ногами, будто бы что-то неровное — Шэрра была уверена, что сейчас, за следующим поворотом, станет ещё хуже.

Они шли прямо. Через лес или по дорожке — эльфы не блудят. И идти эльфам тоже легко — они быстры и легки, не проваливаются, даже в болоте им не так-то уж и трудно, пусть и много хуже, чем на обыкновенной твёрдой земле. Остроухие — что за презрение в этом одном коротком и банальном слове, — способны, будто бы летая, ступать, вышагивать по снегу, словно по твёрдой почве, скользить по ветвям деревьев. Были способны — пока разом не потеряли и магию, и вечность, и всё счастье, что только таилось в уголках Златого Леса.

Шэрра не спотыкалась. Рэн — тоже. В нём с каждым шагом становилось сил, казалось, всё больше; Златой Лес, в котором таилась его душа. Его магия. И его цель, его жажда, его одно существенное желание. Тони пытался ступать медленнее, но попросту отставал — и никто не оборачивался, не давал ему шанса догнать. Он обречён — это было жестоко, да, но в тот же момент — так логично, до такой степени справедливо…

Дикость и ужас. Вот что окутывало его при мыслях о Роларэне, о кулончике на его шее. О чём-то очень важном. Там крылось эльфийское счастье; и Тони представлял, как раздавит его в своих громадных ручищах, а следом за этим умрёт и Роларэн. А Шэрра будет его.

Ведь у Вечности тоже есть свой конец. Разве нет? Разве не всё на свете должно подходить к логическому завершению? Тони мечтал об этом, Тони рвался к цели и пытался достичь её как можно скорее — но у него не получалось добраться до глубины собственных мыслей. Если глубина, конечно, существовала — а относительно этого можно было ещё поспорить.

— Шэрра, — окликнул он девушку — отчаянье, казалось, окутало абсолютно. — Шэрра…

Она оглянулась. В глазах не было ни ненависти, ни холода. Эльфы — поразительные существа; они даже не попрекнули ему предательством, хотя прекрасно знали, что это именно он вёл по следу целую Академию. И вчера, пока Шэрра — наконец-то она, а не он! — заживляла ранения Роларэну, пока скользила своими тонкими пальцами по его израненным рукам, пока губами едва-едва ощутимо касалась скулы, словно пыталась оставить клеймо, затихла в его объятиях — таких, что обними её подобным образом Тони, и уже превратились бы птичьи кости в пыль, — он ждал, что с уст мужчины — ведь он-то пострадал, — сорвётся хотя бы одно оскорбление. Они должны были сказать, что Громадине стоит их покинуть. Уйти. Но Рэну словно было всё равно, а Шэрра… Шэрра следовала за ним, будто бы давно всё понявшая, зрячая кошка — такая гибкая, такая сильная. Тони не нравилось замечать в ней что-то большее, чем просто красивую женщину. Это казалось ненормальным. В Академию слабый пол не пускали — что они могут? Сражаться на мечах, что ли? А она — могла. И палицу — пусть деревянную, а не ядовитую, — она прокручивала в руках с такой лёгкостью, словно прорезала воздух. Только кислота лилась по его пальцам, а она — уверенно принимала каждый сильный для неё удар, послушно падала и вставала, отравляла своё тело для того, чтобы научиться. Достойно ли это было уважения — увы, он не знал. И не мог знать. У людей так себя не вели. У людей женщины были слабы.

Шэрра не позволяла себе быть таковой. А может, попросту не умела. Ведь она не была человеком. Она была эльфом — самым жутким, что только мог себе представить Тони, и в тот же момент таким прекрасным и притягательным. Он тонул в ней, тонул с такой лёгкостью, что она и не замечала.

— Что такое? — девушка замедлила шаг, чтобы теперь поравняться с Тони. Роларэн словно и не заметил ничего — не почувствовал подвоха.

— Мы можем остановиться на несколько минут? Может быть, вам тоже следует отдохнуть…

Они шли всю ночь. Они бежали. Они вот уж сколько часов даже не притронулись к дереву, чтобы пополнить собственные силы. Разумеется, они тоже должны были устать — на это Тони и рассчитывал, теперь глядя Роларэну в спину. Он хотел просто поговорить — задать Шэрре вопрос, что никак не срывался с губ все эти дни.

— До Златого Леса всё равно ещё день пути, — согласно кивнул Роларэн. — Можно. Мне всё равно. Останавливайтесь.

Он тоже замер. Устало прислонился к дереву — но теперь не пил его соки, а просто слушал шелест листвы, наслаждался её тихим шёпотом, словно впитывал в себя каждый звук, такой приятный, такой отчасти даже нежный…

Тони старался на него не смотреть. Почему-то в Роларэне было что-то, выбивающее его из колеи — казалось, чтобы посмотреть ему в глаза, надо было и самому стать эльфом. Громадине думалось, что он словно становился с каждым мигом ниже, ниже и ниже… Не ростом, нет — но достоинством уж точно.

Шэрра опустилась на мягкую траву, даже не подумав подстелить ничего. На этот раз она и иллюзией-то не воспользовалась, только перевела внимательный взгляд на Тони. Тот тяжело сглотнул — а вдруг она сейчас согласится? Вдруг одним махом, одним коротким ответом прекратит все его мучения?

Громадина перевёл пристальный взгляд на Роларэна и поспешно отвернулся. Нет — он не мог.

— Зачем, — прошептал он совсем тихо, — было их всех обучать, а теперь убивать? И почему не тронул Фирхана? И это про детей…

— Потому что, — вместо Шэрры ответил Роларэн. — Люди глупы. Мне казалось, эльфы даже в Мастеровом рассказе выглядели довольно опасно, но нет — вы решили, что этого количества вам хватит с головой.

Он закрыл глаза, сел у самого основания дерева и закрыл глаза. Пальцы зарылись в мягкую весеннюю траву — тут, на юге, было уже совсем тепло.

Шэрра тоже посмотрела на небо, на зеленевшие деревья. Совсем скоро к Златому Лесу подступит лето, а с ним — и Златая Охота. Опять эльфы, пользующиеся временной благосклонностью королевы Каены, помчатся следом за невинными жертвами. Королева сама определяет, когда начать сие действо — может быть, в этом году всё пройдёт раньше, а может, как обычно, в день пришествия Её Величества к власти. Шэрра не хотела об этом знать. Ей не было жаль эльфов, равно как не жалела она ни одного из людей. У Роларэна ещё хранилось что-то отеческое, от Вечных. Она же сие давно потеряла.

Тони смотрел на неё влюблённо. Не замечала? Разумеется, бред — эльфы внимательны. И сейчас, сталкиваясь с его диким, перепуганным, быстро сменяющим направление взглядом, Шэрра словно мысленно, силком, отгораживала себя от потока чужих чувств. Чувств, что и даром не были ей нужны, пожалуй. Чувств, от которых к горлу подкатывала волна отвращения.

— Шэрра, — тихо позвал Тони, — ведь ты понимаешь, что ты возвращаешься туда, откуда выхода не будет.

Она кивнула, задумчиво, толком не сознавая, с чем соглашается. Громадина превратился в тень.

— Почему он меня не прогнал? Ведь я предатель…

— Глупость, — мотнула головой она. — Ты не предатель — это просто смешно. Ты просто человек. Разве люди способны предавать то, чего нет?

— Я был верен своим идеалам. Даже если они были глупы, — он казался безумно бледным.

Шэрра тихо рассмеялась и посмотрела на парня так, словно он только что сказал самое страшное на свете — испугал её своим противоестественным заявлением. А после не сдержалась — с её губ сорвался весёлый, диковатый со стороны смех.

— Милый, — выдохнула она. — Тони, у людей не бывает идеалов.

Она долго смотрела на него, молчала. А после отвернулась — и Громадине показалось, что он наконец-то сумел дышать.

Он сжал в руках траву, неосознанно копируя движение Роларэна. Но если в пальцах эльфа тоненькие зелёные лезвия оставляли лишь мелкие затягивающиеся порезы — и словно пылали своей силой ещё больше, — то Тони несвоевольно срывал их, сминал в своих руках, превращал в кашицу с приятным запахом, свойственным одной только смерти. Шэрра задыхалась от человеческого искусства в растениях — от того, как они, стремясь к формам, срезали ветви, мучили деревья, пытаясь придать им форму. Когда в Златом Лесу всё было так, как надо, шептали ей подснежники, эльфы только пели растениям песни. Они не требовали от них ничего больше, кроме как счастья — и красота тоже была в этом. А ровные, выстриженные кусты, выстроившиеся гладкими отвратными рядами… До чего же всё это было наигранно и противно! До чего же тошнота подкатывала к горлу — как тогда Шэрре было неимоверно гадко, когда она миновала прекрасные человеческие сады, выстроенные на ненависти и боли. Она смотрела на кусты, на садовников, на то, как ножами срезались ветви… Не ради того, чтобы лучше росло — и эльфы иногда косили траву, и эльфы ели растительность, и эльфы сознавали, что у деревьев надо забрать лишнее, чтобы они лучше плодоносили и не задыхались от лишнего веса. Нет! Ради того, чтобы очередной куст был похож на кошку… А что это за варварство — летом! Летом, когда растение дышало и жило.

Эльфы умели это делать. Но сейчас, когда в Златом Лесу пропали времена года, а ненависть королевы Каены затопила всё, что могла, им оказалось не до искусства. Эльфы предали сами себя — что уж тут ждать от них верности к кому-то другому?

Два года назад Шэрра думала иначе. Она полагала, что все они — жертвы обстоятельств, несчастные, измученные, нуждающиеся в помощи, в спасении от Её Величества. Но Вечность меняет. Роларэн разорвал её жизнь на кусочки, заставил её просочиться бесконечными капельками того, чего не познать ни единому существу в Златом Лесу. Она — не пародия, не эльфийка с чужим, ворованным именем. Её Златое Дерево не должно расти снаружи.

Её душа внутри.

Он шептал это ей с такой уверенностью, с такой болью тогда, и Шэрра верила в это сейчас. В него верила. В то, что это однажды закончится.

— Ты неправа, — возразил Тони, и девушка с трудом вспомнила, о чём же они говорили. — Люди о многом думают, люди… Нам трудно, Шэрра, — он зажмурился, — просто мы изредка стараемся этого совсем-совсем не показывать, понимаешь?

Она слабо кивнула и улыбнулась. Это всё, конечно же, та ещё глупость. Люди? Не показывать? Они ведь несдержанные… глупы, ограничены в своих возможностях и даже периоде жизни. Они — хуже эльфов периода Каены. И Шэрра порой грустила по тому простому, логичному злу, что преследовало её в старом мире. По Тварям Туманным. По смерти от чужой руки — а не от отвращения к самому себе и к собственной природе, человеческой донельзя.

Вечным может быть не каждый. Роларэн не зря говорил, что у эльфов отобрали всё не просто так, а за дело, что Холодные Туманы — это плод их грехов. И Твари Туманные — нерождённые, неисцелённые дети. Да, у Роларэна не было Твари Туманной с клыками, с горящими на свету глазами, пылающими, будто бы огни. Его Тварь Туманная таилась где-то в реальной жизни, из плоти и крови, с острыми ушами. Дочь, жена? Трудно ответить — он и сам бы, пожалуй, не смог.

— Понимаю, — прошептала она, отвечая скорее на свой внутренний вопрос. — Трудно быть тем, чем ты есть, не присыпав это пыльцой ворованных идеалов.

Тони глубокомысленно кивнул, хотя, по правде, даже не понял, о чём шла речь, а после так быстро для человека и так глупо для эльфа — Вечного, разумеется, — сжал её руку. Шэрра только усмехнулась. Ему было приятно думать, что в этих прикосновениях чувствовалась сила, что он буквально вливал её в девушку, демонстрировал собственное могущество. Увы, но… Но.

Трудно было объяснить, что на самом деле для неё это означало. Даже самой Шэрре — неимоверно трудно.

— Шэрра, — прошептал он, — ты знаешь, что умрёшь, если пойдёшь за ним? Он, кажется, даже не скрывает этого. Он убийца!

Девушка меланхолично покачала головой. Она пошатывалась из стороны в сторону с таким отсутствующим взглядом, словно чары Роларэна давно уже успели оградить её от постороннего влияния.

Парень сжал её ладонь крепче, до боли, едва ли не до хруста костей. Она открыто улыбнулась ему, заглядывая в широко распахнутые глаза, и по-эльфийски как-то пожалела. За то, что он мог чувствовать, за то, во что пытался уверовать по отношению к ней.

— Не стоит, — покачала головой эльфийка. — Правда, Тони. Не стоит.

— Пойдём со мной.

— Он найдёт.

Рэн не станет искать. Он будет ждать, пока она вернётся. Об этом Шэрре было известно — но отойти от своего же обещания она не могла. Разочаровать последнего Вечного, отобрать у себя душу. Как же страшно, когда гниёт не твоё Златое Дерево, а что-то внутри. Наверное, ещё и больно — морально уж точно, а физически — она понятия не имела, что на самом деле будет. Трудно, слишком трудно.

Она — не Вечная. Она — иллюзия человеческого мира, вдохнувшая слишком много свободы, чтобы адекватно оценивать ситуацию.

Ей хотелось тех прежних неспешных разговоров с Рэном, когда не приходилось ждать Громадину Тони. Не слышать абсурдных признаний в любви от человека — даже одно это давало исчерпывающую его характеристику!

— Я защищу, — уверенно ответил он. — Я сумею. Знаешь, есть крепости, в которые даже эльф не способен проникнуть!

Роларэн сминал реальность, будто бы исписанный лист бумаги, и складывал умело новые слова-личности, новые сущности… Сумеет ли что-то сделать с этим Громадина Тони? С тем, как легко магия кружилась в эльфийских пальцах, как он ткал полотно силы, как медленно и одновременно быстро творил ажурные петли мира, изгибал его, как ему одному было удобно, а потом выпрямлял, вновь по образу и подобию…

Нет, и Шэрра в этом ни капельки не сомневалась. Именно потому её смех был таким звонким, таким довольным и весёлым. Она ни минуты не верила в Громадину Тони, она не собиралась в него верить.

— Крепости? Ты думаешь, что эльфийка сможет засесть дома и рожать тебе детей, защитник?

Она не хотела допускать грубость. Просто прервать его тихий говор, его уверенность в том, что он сможет завоевать её.

Тони почти поверил. Даже тогда, когда она стояла в крови на коленях, прижимала к себе ладони Рэна, пытаясь заживить истерзанные палицей руки — он и тогда верил в то, что рано или поздно Шэрра одумается.

— В первую очередь ты женщина. А в каждой женщине есть материнский инстинкт.

— Мой материнский инстинкт принадлежит другому мужчине.

— Тому, что ведёт тебя насмерть?

— Тому, что не наблюдал бы, как меня избивали.

Тони промолчал. Он долго-долго пытался сконцентрировать взгляд на чём-то другом, не на ней, и в итоге выбрал в качестве собственной цели палицу.

Роларэн отбросил её в сторону, подальше от себя, и та теперь покоилась практически у ног Громадины. Он даже боязливо отодвинулся, вспоминая, что она — кусок деревяшки же в общем-то! — сделала с теми, с кем он учился, должен был плечом к плечу идти в походы. И Рэн после этого шёл, не падал, словно не было ни единой раны, ни единого пореза — словно и страдания в его теле не было, и места для него не сыскалось.

Мастер.

— Почему Мастер? — спросил вдруг Тони. Шэрра не ответила — она не знала, по правде. Она могла только предполагать, но отвечать за того, кто для неё одновременно был столь далёк и столь близок, не осмелилась. Тони подался вперёд, вновь попытался коснуться её рук — и вновь Шэрра отодвинулась дальше. — Я вмешался. Ты ведь помнишь, что я вмешался, хотя ненавидел этого Рэ.

— Потому что он был тщедушным пареньком, а на него всё равно пал преподавательский глаз? Так ты купался в любви Миро, разве этого было мало?

Он сжал зубы. Разумеется, мало! Миро — это мечи. А Мастер — знание об эльфах. Они тогда ещё все задумывались — каким образом оно досталось этому дикому, удивительному мужчине? Замкнутому, холодному, покрытому громадным количеством неоправданных, оказывается, шрамов. Им всем тогда было страшно. Или страшно интересно. Увы, Тони никогда не видел разницы.

— Это не то. Только Мастер, и все это знали, мог действительно предоставить настоящие знания об эльфах. Всё остальное было фикцией. И все полагали, будто бы ты попала к нам только по его доброй воле.

— Так и было, — подтвердила Шэрра. — Но ещё — благодаря собственному обману. Во мне нет ни капли честности, разве ты этого не заметил?

Он покачал головой. Речь шла совсем не о том.

— Но бить — не выход, — прошептал Тони. — Поэтому я вступился. Они и меня могли бы ударить, их было много. Ты не считаешь это достойным уважения?

— Нет, как и каждого, кто вымаливает у женщины похвалу собственным действиям, — жестоко, но бесконечно равнодушно отозвалась Шэрра. — Ты громаден, воистину. Ты думаешь, что кто-то посмел бы поднять на тебя руку? — она тихонько рассмеялась. — Разумеется, нет. Вот я, к примеру, в это совершенно не верю. Ни на минуту. Потому…

— Ты не можешь презирать меня за помощь.

— Я могу презирать тебя за то, что ты пытался убить маленького, щуплого паренька, против которого выступил с громадным двуручным мечом, не задумываясь ни о чём. Я могу презирать за то, что ты вмешался только тогда, когда понял — это действительно может грозить человеческой жизни… А прежде? Неужели ты полагал, что для несчастного Рэ падение обойдётся? Неужели думал, что он выстоит? Ты испугался. Ты подумал, что гнев Мастера может пасть на самого сильного — таковым, разумеется, ты полагал себя. Почему? До сих пор не знаю.

— Он ведёт тебя на смерть, Шэрра!

Она рассмеялась.

— На смерть? — переспросила она. — Разумеется. Разумеется, да. Но у эльфов всё не так, как у людей, у эльфов и психология смерти другая. Я готова умереть за поставленную им цель, но мне и вправду хочется выжить — для того, чтобы он смог достичь и второй. Не смотри на меня так, Громадина Тони. Я не люблю тебя и не буду любить по приказу. Мне не помогут крепости. Я эльф. Я хочу жить в лесу. Златом или обыкновенном. Я хочу быть рядом с Вечным. Вечные не предают.

— Ты не Вечная.

— Мы не можем точно знать. Вечные давно не рождались, да. Но во мне есть душа. Есть. А значит, где-то есть и моя вечность.

Тони сжал зубы.

— Что в его кулоне?

— Его жизнь.

Он посмотрел на неё, словно надеялся на что-то, ждал подробной инструкции, помощи, да чего угодно!

Не дождался. Шэрра равнодушно посмотрела в пустоту, потом сморгнула слёзы и молчаливо любовалась на траву.

Тони перевёл взгляд на палицу.

Вновь посмотрел на Роларэна.

— Я докажу тебе, что я — не просто человек. Я больше, чем человек. Я способен быть тебя достоин, — уверенно отозвался он.

- Ты просто человек. Все вы просто люди, — прошептала она. — Просто люди. Вы такие самонадеянные…

Она словно погрузилась в какое-то удивительное, далёкое от реальности состояние. Такое глубокое, бесконечное, спокойное…

Тони рванулся вперёд, не думая уже ни о чём, кроме жуткой, дикой мести. Он помчался к Роларэну, всё так же сжимавшему нежную, но в тот же миг острую, будто бы стальные иглы, траву. Рванул кулон с его шеи, отступил на несколько шагов и поднял руку к небесам, сжимая в ней железо — или это было серебро? Золото? Он чувствовал, что вот-вот украшение треснет в его руках. Он жаждал этого.

Он на это надеялся.

Глава двадцать четвёртая

Год 120 правления Каены Первой

Тони чувствовал в себе непоколебимую силу. Он забыл обо всех сомнениях, выбросил из головы предрассудки. Душа эльфа билась в его руках — он чувствовал, как полыхал жаром в пальцах кулон. И был уверен в том, что ни одна иллюзия теперь не удастся Роларэну.

Он никогда не чувствовал такой поразительной мощи в каждом своём движении. Он, Громадина Тони, теперь овладеет всем, чем пожелает — будь то эльфийка с её чистой, родниковой магией, будь то Мастер — или сколько ещё в миру у него есть имён?

— Не подходи! — воскликнул он. — Я успею сжать кулак до того, как ты сделаешь хотя бы шаг.

Тони знал, что металл будет послушен. Он чувствовал, как пласты драгоценностей сползали, стекали пламенем по его запястье. Он уже не был тем предателем, что привёл к Роларэну своих на погибель, он позабыл о том, что должен отступить пред мощью чего-то куда более древнего, чем сам его род.

В Тони кипело торжество. Он, мальчишка, мужчина, не переступивший ещё границы в двадцать пять лет, мог сейчас одним щелчком пальцем повергнуть Вечного на колени, заставить его умолять.

И Шэрра. Если она так охотно шла за Роларэном, чтобы поручить ему собственную жизнь, она пойдёт и за Тони с такой же лёгкостью, лишь бы только спасти возлюбленного. Он будет показывать ей кулон — и говорить, что раздавит его в своих руках. А потом — отдавать приказы. Он сделает это не потому, что гнил изнутри — они сами виноваты, эти эльфы, виноваты были с самого начала, сжимая в своих руках неимоверное могущество, презирая его и вытирая о него ноги…

Для Тони теперь весь мир потерял яркость красок. Солнце сосредоточилось в сильных пальцах — вот-вот сила Вечного покинет реальность…

— Шэрра, — он повернулся к ней. — Подойди ближе ко мне. Ближе. И не вздумай дурить, а то…

Он сотряс воздух своим кулаком, сжал чуть сильнее. Она побледнела, сделала шаг вперёд, но всё равно во взгляде подчинения не хватало.

— Почему я не слышу ваши мольбы? — раздражённо переспросил Тони.

Они должны были бы его убить ещё после первого предательства. Когда Громадина, коря себя, швырял камушки на землю. Ведь это не измена — главное оставаться целостным, не позволить мыслям растерзать свою душу. Эльфы для него враги. А Шэрра заворожила; он приручит её, эту ещё не до конца испорченную Златым Лесом эльфийку, он разрушит всё её прошлое и затмит собой всё, что сможет.

Тони не думал о том, откуда это взялось. Эльфы предпочитали корить человеческую природу. Если им так угодно — почему нет? Зачем возражать, если жертвы самостоятельно, без его помощи, с такой лёгкостью придумали десятки оправданий для него же?

Как это называется — полюбить своего мучителя?

— Потому что не за что молиться, — ответил Роларэн.

— Я раздавлю этот кулон.

— Раздави, — пожал плечами он.

Тони ошеломлённо взглянул на Вечного. Он ждал того мига, когда наконец-то он сдастся, когда покорно склонит голову. Рэн — не поддавался, будто бы…

— На колени, — прошипел он. — На колени…

— Раздави, — уверенно повторил Роларэн. — А потом можешь встать и на колени. Я дождусь.

Тони моргнул. Он не слышал страха, не видел ужаса в зелёных, словно трава, глазах. Неужели Вечному было настолько всё равно, останется ли он в живых?

Он не сдвинулся с места. Взгляд был направлен на кулон, пылающий в сжатом кулаке. И Громадина тешил себя этим видимым бессилием, на которое не смог бы решиться ни один другой эльф. Он чувствовал, как все мысли Роларэна были устремлены к этому украшению — несомненно, невообразимо важному для него.

Но Вечный ничего не сказал. Он отступил на шаг, на два назад, забыв и о кулоне, и о палице, и медленно побрёл куда-то вперёд. Он не терялся за деревьями — тут тянулась широкая просека.

Тони попытался закричать, но не получалось. Шэрра стояла совсем уж близко; под ногами у них красовалось эльфийское оружие, которое никто, кроме Роларэна, не смог бы взять в руки.

Вечный остановился, когда отошёл уже шагов на двадцать. Повернулся к Тони лицом и совсем тихо прошептал — вот только Громадина всё равно услышал:

— Раздави.

Он не хотел прощаться с жизнью. Никто не хочет. Тони искренне верил в это.

— Ты пойдёшь со мной, — он повернулся к Шэрре. — Ради него. Ведь ты его любишь. Значит, сделаешь всё, чтобы он выжил.

— Он последний из Вечных, Тони, — покачала головой она.

— Это должно пробить меня на жалость?

— Не может пробить на то, чего нет. Ты и сам жалок — куда уж тут милосердия к другим?

Тони хотелось закрыть уши. Не слышать мудрых эльфийских речей, которые в итоге всё равно не будут иметь никакого значения. Рано или поздно все умирают, и эльфам, надменным, гордым эльфам тоже придётся отправиться в мир иной. Если сегодня у него есть шанс, то он позаботится о том, чтобы хоть один из них наконец-то перестал отравлять мир своим дыханием, перестал одаривать взглядами тех, кто заслужил право на жизнь.

— Лучше бы ты, Вечный, не покидал свой Златой Лес, — прошипел Тони. — Лучше бы ты вообще не рождался…

— Вот тут, может быть, ты и прав, — пожал плечами Роларэн, словно признавая право на проигрыш — проигрыш человеческому мужчине.

Он вновь обернулся и зашагал туда, к Златому Лесу. Грань сребрилась где-то вдалеке — её можно было и не заметить, наверное, если б только просека не становилась всё уже и уже. Тони почти мог видеть капли крови, оставшиеся на траве — и почти слышал шепот ветров Златого Леса.

Шэрра посмотрела на его, словно пыталась понять что-то. Посмотрела, как важно, словно тот спаситель, взирал на неё Громадина Тони, как буквально пенились у него на губах давно потерянные в пустоте слова. Отвернулась, словно не желала иметь ничего общего — и взгляд скользнул по палке.

— Стой!

Тони не сдержался. Переступив через эльфийское оружие, рванулся к Роларэну — тот вновь оглянулся. Пальцы, сильные, но короткие, крепко сжимали кулон, и казалось, что металл уже сминался под чужеродной, глупой, бестолковой силой. Громадина шипел что-то себе под нос, слова вырывались как-то сами по себе…

Он бормотал что-то преисполненное ненависти, что-то злое и дикое, что-то наполненное болью и в тот же миг поразительным самодовольством. Повторял одну и ту же формулу — о том, как Шэрре с ним будет лучше, что он закроет её в высокой-высокой крепости, выбьет из неё эльфийское зло — и тогда они вместе будут наконец-то счастливы, а Роларэн — Роларэн и его кулон останутся гарантией сохранности их семьи.

Шэрра вспоминала, как шептали ей несчастные подснежники свою грустную, кошмарную даже историю. Как тихо-тихо напевали песнь о том, что люди разрушили эльфийский дом. Люди разбили всё, что эльфы когда-либо в своей жизни любили. Отобрали у них и деревья, и леса, и цветущие поля… А у эльфиек, для них слишком хрупких и нежных на вид — их честь, право быть со своими мужчинами, а не с человеческими…

Палица лежала у её ног. Роларэн говорил — самое трудное не принять её удар, а взять чужое оружие, принадлежащую другому душу, и пойти с нею в бой. Ударить. Позволить кому-то взять на себя грех за другого. Но это была палица королевы Каены, и смерть Тони не казалась чем-то вроде греха.

Он шептал, что убьёт сейчас же. Чтобы Роларэн больше никогда не смел вмешаться.

Она склонилась к палице. Почувствовала, как задрожали пальцы. Это можно сделать иначе — но ведь Роларэн ждал такой шаг, верно? Он для этого и уходил. Он давал ей шанс не умереть; за это Шэрра ухватиться попросту не могла.

Ладонь крепко сжала покрытое ядом древко. Девушка выпрямилась, чувствуя, как капельки кислоты разъедают нежную эльфийскую кожу — а после ударила Тони наотмашь по плечу.

Он осел. Яд входил в кровь — быстро, стремительно по шее расползался ожог. Парень опустился на колени, в траву рухнул кулон. Роларэн где-то вдалеке замер — а после повернулся к ней вновь, может быть, решил вернуться.

Шэрра чувствовала, как невыносимая боль прожигала руки, видела, как её собственная кровь стекала по пальцам, но отступиться она не могла. Так и стояла над Громадиной, дожидаясь, что он пошевелится.

— Он же… — прохрипел человек, — убьёт… тебя…

— Вечные не предают, — уверенно ответила Шэрра, опускаясь на траву рядом с ним. Тони лежал уже на спине — широко распахнув глаза, он, умирая, смотрел в ясное небо.

— Почему… — голос срывался в тихий хрип, — Мастер? Почему всё… так, — он шептал едва слышно, и никто, кроме эльфа, уже и не смог бы разобрать в мелких движениях, в шевелении губ ни единого понятного слова. — Почему…

— Это мой долг, — ответила Шэрра. — Я должна была родиться раньше на много сотен лет. Тогда было бы проще.

Тони улыбнулся в пустоту. У него были ещё вопросы, но они уже не могли сорваться с мертвеющих губ.

Он не умер быстро, в один миг. Она — не отпустила то, в чём билась прогнившая душа Каены Первой.

— Ты ведь его… — он не договорил. — И он… А я люблю. Почему не тогда?

Тогда он предал их по идеалам. Сейчас, в приступе злобы пытаясь причинить Вечному вред, погиб за то, что изменил самому себе. Шэрре не было его жаль, на глазах у неё не выступили слёзы. Она не отпустила то, что стрелой боли пронзало её насквозь.

Заставив себя оторвать от поверхности дерева одну ладонь, она протянула руку и закрыла Тони глаза. На его губах застыла улыбка — нежная, мягкая, влюблённого до ужаса мужчины, который один раз вкусил родниковую, светлую и чистую магию эльфов, а после не смог отпустить её от себя ни на один миг.

И Шэрра прощалась с ним. Прощалась навсегда, зная, что ей больше не будет места в человеческом мире.

— С этого всё начиналось, — прошептала она. — Когда первый человек осмелился напасть на эльфийку, захватить её в свой плен, когда вы вздумали смешать кровь. Всё началось с того, что вы посеяли ненависть среди нас, вы взрастили в наших душах то, чего там не было. Теперь оно вошло в корни Златого Леса. Эльфы кровожадны только потому, что до них добрались люди…

Тони уже не мог ответить. Он умер — умер, будучи столько раз прощённым и исцелённым. Шэрре казалось — он бы не слишком переживал, убей тогда Рэ. Не волновался бы о том, что парнишка ещё мог прожить долгую и счастливую жизнь. И она не могла думать о том, как жил бы дальше Тони.

Вкусивший магию эльфов, опьяневший от неё, он больше никогда бы не смог погасить в себе воспоминание о чудесном воскрешении. А теперь, когда он покоился, мёртвый, у самого подножия Златого Леса, Шэрра чувствовала, как отступало всё её принятие человеческого мира. Прочь. Прочь. Она не могла избавиться от ощущения, что сейчас утонет в собственном разительном отвращении, валившим с ног одной сплошной волной. Она чувствовала — задыхается.

Роларэн стоял напротив неё. Совсем близко.

Громадина Тони не имел другой жизни. Как хорошо людям — им достаточно лишь подумать о собственных верованиях, проникнуться — вновь заставить себя кивнуть глупым, бездумным, пустым изнутри идеям, что на том свете их ждут какие-либо боги.

— Испытание на верность, — прошептала Шэрра, — бывает очень жестоким. Ни один человеческий мужчина не имеет права мечтать об эльфийской женщине. Ни один не должен пытаться пленить свою возлюбленную, если она не способна ответить ему взаимностью. Их варварство, их крепости…

Она подобрала кулон — совсем целый, — и сжала его в ладони. Роларэн бы не умер, раздави Тони это украшение, его драгоценность из далёкого прошлого, потерянную в веках. Слишком уж силён был Вечный, чтобы просто так сдаться. Он не отбирал кулон не потому, что не мог, а потому, что ему не хотелось. Он даже не искал оправданий; Тони ни за что не догадался бы, а Шэрра поняла — но всё равно не отступила.

Она смотрела на жуткие раны — молча. Роларэн тоже взирал на них с поразительным спокойствием, и ей хотелось улыбнуться ему в ответ на эту дикую немоту. Да, разумеется, его должно было колотить от увиденного, от того, что делал Громадина, но мужчина, как обычно, давно уже отравил свои чувства Вечностью — куда уж человеку их вновь разбудить… Тем более, человеку до такой степени примитивному, как Громадина Тони, такому обыкновенному, такому простому… Нет.

Шэрра хотела спеть песню и покрыть его тело цветами, но понимала, насколько противно будет зелёным росткам скользить по этому трупу. Она оставила его на месте, поднялась, обошла стороной — пока не добралась до Роларэна. Тот словно доселе не заметил мертвеца — он только смотрел на свою палицу, и на губах застыла блаженнейшая улыбка, смесь радости и довольства, словно он и не верил в то, что Шэрра будет способна пройти придуманное им испытание, а она вдруг взяла — и прошла.

— Прелесть, — прошептал он. — Тебе не стоит идти в Златой Лес. С таким духом ты не должна быть в нём пленницей на попечении у королевы.

— Должна, — возразила Шэрра, — если желаю однажды вернуться туда пусть не королевой, но полноправным жителем.

Мужчина слабо кивнул. Казалось, смысл слов доходил до него постепенно, но он не стал отрицать.

Просека вела к границе. Теперь, хотя Рэн и говорил прежде, что им было безумно далеко до Златого Леса, Шэрра прекрасно знала, что именно таится там, за особенно резким поворотом. Человека окутает и вышвырнет древняя иллюзия, выстроенная теми, кто жил задолго до Роларэна. Эльфа…

Эльфа пропустит.

Шэрра посмотрела на Рэна. И его бы пропустило, с нею или без неё, и девушка прекрасно знала об этом.

— Вечные не предают? — переспросила она, словно желая в чём-то удостовериться.

— Вечные не предают, — согласно кивнул Роларэн. — Мне нужно её доверие. Ты прекрасно знаешь об этом.

— Знаю, — согласилась Шэрра. — Знаю — потому и иду за тобой. Только для того, чтобы это всё-таки когда-то закончилось.

Рэн опустил голову.

— Ты не предаёшь, — повторила она шёпотом. — И я тебе верю. Пойду за тобой. Даже если это закончится смертью — я всё равно иду…

Он зажмурился, будто бы пытался понять, зачем она произнесла последнюю фразу. В глазах его медленно темнела, чернела яркая, сочная трава — рождались зелёные, такие мёртвые изумруды…

— Пойдём, — уверенно промолвил он, сжимая её ладонь. Во второй руке осталась палица. Исцеляющая магия его скользила по её рукам — чтобы Каена не узнала? Чтобы не было ещё одного долга?

— Пойдём.

Дорожка казалась невообразимо короткой. Шэрра ступала по ней быстрыми, широкими шагами, понимая, что должна будет отпустить его руку, как только они минут границу.

Искривление пространства светилось впереди.

Он посмотрел на тонкую линию границы и прошептал:

— Эльфы там, у себя дома, становятся в разы сильнее. Моя магия приумножится. И ты должна научиться отличать правду от игры, Шэрра. Иначе ты так и не сумеешь выбраться отсюда.

— Я научусь, — ответила она. — Вечные не предают. Что бы ты потом не сказал — Вечные не предают.

— Я не пойду к ней пленником, — уверенно промолвил Роларэн.

— Гостем?

— Нет, — возразил Рэн. — Я — последний Вечный Златого Леса. И к королеве Каене я отправлюсь так, как полагается вечному. Даже если для этого… — он умолк. — Шэрра, что бы ни случилось. Вечные не предают. Вечность не прощает. Грехи слишком тяжелы для наших птичьих костей.

Она повернулась к нему. Посмотрела в глаза.

— Я — не вечная, — ответила наконец-то Шэрра. — У меня нет Златого Дерева — у меня нет души.

— Твоя душа бьётся там, где у человечества — их прогнившее сердце. Твоя сила всегда с тобой, — уверенно ответил Роларэн. — С этого начинался Златой Лес. Это его последний дар тебе. Новая жизнь, в которой не будет Златых Деревьев. Я стану сильнее. Помни об этом. Помни.

Шэрра кивнула.

Вечному место в Златом Лесу. Он станет сильнее.

Если она — то, о чём он говорит, — она сможет. Она выживет. Даже если все на свете — и в первую очередь королева Каена, жаждавшая мщения, — будут против, она обязательно выживет. Что б они ни говорили.

Девушка расправила плечи и закрыла глаза, пытаясь собраться с силами. Роларэн окутал иллюзией палицу Каены, заставляя её превратиться в тонкую цепочку у него на шее. Шэрра знала, что она неимоверно жгла его кожу.

Знала — и не желала об этом думать.

Он протянул руку — и израненная ладонь коснулась становящейся материальной границы. И поворот дороги растворился в пустоте, обращаясь неровными рядами погнутых, больны, мёртвых изнутри Златых Деревьев…

Глава двадцать пятая

Год 120 правления Каены Первой

Златой Лес был мёртв. Там, снаружи, красовалась весна — здесь были только опавшие Златые Листья, лежавшие у них под ногами мёртвыми душами эльфов. И Роларэн, такой встревоженный, такой… живой покойник там, за гранью, переступив черту, расправил плечи и без презрения, без восторга, но с бессменной уверенностью посмотрел вперёд.

Прежде его сковывали невидимые цепи. Сейчас цепь осталась всего одна — она жгла его кожу, по воротнику стекали капли крови.

Он повернулся к Шэрре, коротко ободряюще улыбнулся, словно это могло помочь, а потом зашагал вперёд, быстро — быстрее, чем ходил в человеческом мире.

— Не отставай, — промолвил он. — Не отставай, смертная.

Она почувствовала, как её пронзает шоком. Смертная. Бессменно мёртвая, бессменно — пленница королевы Каены. Вечные не предают. Вечные не могут признать кого-то смертного выше себя. А сколько б королева Каена не выпивала из мужской страсти их жизни, она не получит бессмертие. Долгую жизнь, полную магии, за которую приходится рассчитываться ворованными годами, но только не то, что бьётся в крови Роларэна вечным, бессменным потоком. Не то, что он, сколько б ни желал, никогда не прервёт — как знак чести Вечного. Эльфа, получившего своё право властвовать тогда, когда все остальные давно уже сдались.

Его шаги становились всё быстрее. Златой Лес послушно стелился под ногами. Но Роларэн не останавливался. Он вошёл в роль; он ушёл отсюда поверженным пленником, но возвращался хозяином, возвращался королём.

Шэрра помнила, как во время их долгой дороги домой спросила Роларэна, почему Каена стала королевой — ведь она не царственных кровей. Рэн ответил просто — вышла замуж. Утром они нашли покойного короля; но ведь он не был Вечным, а какая разница, кто из смертных будет руководить осколками королевства? Каена была, сказал он, из знатного рода, и отец у неё — очень влиятелен. Они не стали спорить, потому что королева могла умереть, не родив ребёнка — Роларэн прошептал, что она бесплодна, в следствие детской болезни, в следствие собственной ненависти, скопившейся в её мёртвой душе, — и тогда линия наследования поднялась бы вверх, к её отцу и к её матери. Тогда Вечный бы возглавил Златой Лес — и у него, полагали эльфы, могли быть бессмертные дети.

Королева Каена сделала всё, чтобы имя её отца стёрли из истории. Не потому, что она его ненавидела. Она слишком его любила, чтобы позволить на светлого, прекрасного Вечного обрушить обвинение в её собственной гнили.

У королевы, помнила Шэрра, было Златое дерево, её, личное — и она родилась смертной. У дочери Роларэна тоже. А это означало, что душа у них есть, они не пустые копии. У них есть шанс на лучшую жизнь. Даже у такого существа, как Каена… Шанс был.

Рэн сказал, что Каена воскресила воспоминание о собственном отце в тот день, когда он пересёк границу Златого Леса. Вознесла имя того, что однажды не позволил своему ребёнку умереть. Вознесла неслышным шёпотом над всеми деревьями, полными мёртвых душ. Особи королевской крови — неприкосновенны, даже если в них той крови — одни капли, повторял он раз за разом, и это звучало дико и страшно.

Они зашли уже довольно далеко. Тишина дороги поражала; Шэрре казалось, словно весь Златой Лес уснул, умер — не мог же он столько времени держаться без своего последнего Вечного…

А потом вспомнила, как в последние дни, ещё до того, как Фирхан и его маленькая армия настигли их, Рэн прошептал — на самом деле у Каены были другие причины скрывать имя своего отца. Может быть, она боялась, что тогда эльфы не станут её слушать. Вечный королевской крови — беспрекословная сила. Вечный с силами, Вечный с магией. Теперь… Смерть? Нет. Её успокоила не его смерть.

Шэрра так и не смогла разгадать загадку. Роларэн тогда умолк. Что он мог ещё ей сказать? Он думал о Каене как-то иначе, извращённо, вывернув всё, что о ней знали другие, и Шэрре оставалось только это принимать. Она знала, что если б он её не любил, ни за что не решился бы её убить. Он бы тогда испугался. А так — был готов отпустить чернеющую душу на свободу.

Они миновали уже несколько длинных рядов Златых Деревьев. Там, дальше, становилось всё хуже и хуже — эти, помоложе, сторожили границу, а старые мёртвые деревья постепенно сгнивали. Туманы убивали всё то, что оставалось; с каждым шагом Шэрра всё больше и больше погружалась в жуткую осень. Она чувствовала, что жизнь ушла из этого места, но в то же момент — магия кипела под её пальцами, могучая, свежая, настоящая. Она чувствовала, что способна сражаться, если нужно будет.

Роларэн в последнее мгновение перехватил её запястье, словно предвещая бурю, а после повернулся куда-то. И в его глазах полыхал поразительный холод. Не было больше зелёной травы, была только бесконечная ненависть изумрудов, страшных, переливающихся гранями на свету.

Шэрра не видела ещё в своей жизни до такой степени неживых глаз. Не чувствовала от него таких грубых, страшных прикосновений, словно он ещё пытался во что-то верить — но уже больше не мог. Не осталось верований. Не осталось минут для слабости.

Мужчина повернулся к ней, заглядывая в глаза, и криво усмехнулся. Снял со своей шеи украшение — она даже не поняла, какой из двух идентичных кулонов это был, но по холоду вместо огня осознала — тот, что в руках держал Тони.

— Он скуёт тебя цепями, — прошептал Рэн. — И не позволит сделать и шагу вперёд. Он будет кандалами, привязывающими тебя ко второму долгу. Верни оба, Шэрра. Ненавижу, когда кто-то ходит у меня в должниках.

— Я верну, — пообещала она. Я выживу — вот что должна была сказать на самом деле. Но он уже отвернулся и, оставив её стоять, шагнул вперёд, будто бы к какой-то тайной точке.

— Вы!

От громогласного голоса, казалось, содрогнулся лес. Роларэн стоял, расправив неожиданно широкие плечи, и ждал — будто бы кто-то тут и вправду стоял, надеясь на встречу.

Зашелестели кроны деревьев. Хрустнули едва слышно Златые Листья под ногами. И Шэрра не могла сказать, зачем всё это — Вечные не предают? Не предают. Но разве он не мог перед этим поклясться в верности Её Величеству, а ей… даже не соврал ни разу. Просто она неправильно поняла его послание, вот и всё. Разве такого не могло быть?

Он изначально повторял, что ведёт её на смерть. Шэрра верила, знала, что ей не следует ждать пощады — но в тот же миг было что-то такое неуловимое, за что она необратимо хваталась, словно считала собственным долгом. Было что-то, от чего оказалось отречься слишком трудно.

Прежде было так легко думать о втором долге. Так легко представлять, что, возможно, она сможет рассчитаться с ним сполна. Сейчас же — предательство? Игра? — Шэрра чувствовала, до какой степени тяжело ей будет пережить даже следующую ночь. Разве Каене не всё равно, получит она её живой или мёртвой? Достоверность и реалистичность. Если королева погибнет — да, оно того стоит, только как Шэрра, если к тому времени будет уже мертва, сама узнает?

Роларэн стоял на месте. Казалось, он будто бы был прикован к россыпи золотых крошек под ногами, словно земля опутала его руки и ноги неведомыми, невидимыми корнями деревьев, а теперь не хотела отпускать. Но его это не смущало — такой царственный, такой величественный, такой бессмысленно Вечный — он мог разорвать на мелкие кусочки каждого, кто сейчас посмел бы приблизиться.

Зарычали где-то вдалеке Твари Туманные. Смеркалось в Златом Лесу быстро, темнота медленно выползала из всех укромных уголков, в которых только успела укрыться. Тёмными, страшными огнями вспыхивали глаза невидимых во мраке монстров.

Он стоял, может быть, минуту, а может, несколько часов. Стоял спокойно — и смотрел на то, как колыхался, волновался Златой Лес. Как, чувствуя приближение последнего живого сына своего, вспыхивал и тянул свои ветви к Роларэну.

Мужчина смотрел вперёд — и будто бы ничего не видел. Шэрра знала, что она не успеет убежать, даже если пожелает и очень постарается, даже если прямо сейчас помчится прочь, но… она не хотела. Теперь, играя на стороне Роларэна, она чувствовала себя защищённой. Она знала — подсознательно, не точно, — что деревья подчинятся ему. Последнему из всех Вечных. Последнему в этом мире обречённому на бессмертие.

Вечные не предают.

Как бы ей хотелось, чтобы он всерьёз говорил ей эту клятву, прежде чем ввести под густые сплетения ветвей.

…Стрела вырвалась из темноты. Роларэн стоял на месте — она направлялась прямо в него. Эльфы — не такие уж замечательные лучники, как говорят о них люди, уж точно смертные — но если меткие есть и среди людей, почему б им не оказаться среди эльфов?

Границу охраняли. Сюда не прорывались явно не только из-за прохудившейся магии леса. Только теперь Шэрра подумала — в тот миг, пока выпущенная с тихим звоном стрела летела к Роларэну, — что он мог и не просить разрешения у Каены, чтобы переступить порог своего дома. Он был хозяином — властным, могучим, — а Шэрра — всего лишь повод для королевы довериться своему новообретённому слуге.

Только слуги… Такими слуги не бывают.

Он не шевельнулся, когда острие замерло, казалось, в нескольких миллиметрах от его лба — а после стрела разлетелась десятками Златых Листьев. Иллюзия, способная влиять на пространство — эльфийская магия, годами изучаемая, могучая… И забытая, потому что сколько уже лет Златой Лес не рождал одарённых?

Деревья шептались. Шэрра могла услышать, как медленно, тягуче они произносили слова, сливавшиеся в целью мелодию, состоявшую из одного только "спаси". Все эти собратья, Вечные, как и Роларэн, молили последнего, что у них был, о помощи, молили о спасении, о том, чтобы он всё-таки даровал им возможность отпустить этот мир.

Златой Лес устал. Златой Лес — всё в нём, кроме Роларэна, — умер уже давным-давно, а сейчас отторгал осколки тьмы, которой в неё насыпали эльфы в непомерном количестве.

— Я жду, — уверенно проронил Рэн, делая несколько шагов вперёд. — Ведь она воскресила имя, верно? Ну!

Вновь затрепетали ветви. Шэрра чувствовала себя такой беспомощной, такой бессильной, пока Златые Мысли проникали в её сознание — сознание смертной эльфийки. Она слышала, что шептали ей деревья, с трудом вдыхала воздух…

Вечные не предают. Вечные не умирают. У эльфов нет свободы, если они смертны. У эльфов нет короля.

У эльфов уже ничего не осталось.

Она была готова взмолиться всем несуществующим человеческим богам, лишь бы только поскорее прекратился этот шёпот. Но деревья оживали от одного присутствия Роларэна, они реагировали на него, будто бы люди на острые уши.

Они рассказывали ей ту же сказку, что и подснежники. Только невинные белые лепестки не могли передать того, что покрытые кровью золотые листья шептали в полумраке.

Зарычали Твари Туманные. Где-то там, вдалеке, загудел невидимый охотничий рог. На границах всегда было опасно — у самого края, где ещё тлели Златые Листья, можно было спрятаться, но внутри, а особенно у средоточия тьмы, у дворца королевы Каены…

Рэна не окружала темнота. Он не светился изнутри, нет, но энергии и силы хватило бы на то, чтобы заставить факелом вспыхнуть весь безмерный Златой Лес. И он выступил вперёд ещё на несколько шагов.

Что значит — воскресить имя? Шэрра ухватилась за последнюю фразу — она мало что знала о Роларэне, а память поколений стирали смерти, но было же что-то… Что-то такое, что заставило Златой Лес вспомнить о нём.

Девушка знала — такого не было ни разу. Сначала, когда Златой Лес признавал его, Роларэн был одним из многих Вечных, сильным, но не самым лучшим. А потом — он словно забыл о своём сыне, вычеркнул его имя из воспоминаний. Зачем Каене было это делать, а потом, по его изгнанию, возвращать Лесу имя? Шэрра не понимала — позволить всем забыть о Рэне, а потом…

Эльфы не стали ждать. Прячась, как последние трусы, как последние люди, они сыпанули в него градом стрел — но Рэну понадобилось лишь вытянуть руку и что-то прошептать себе под нос. Всколыхнулось пространство — Златой Лес будто бы разрывался на куски, не зная, позволять ли последнему живому Вечному так хозяйничать на собственных просторах. Но Рэн не спрашивал разрешения — он действовал, действовал так, как ему это было удобно. Живые не просят разрешения у мёртвых — потому что мёртвых уже не существует. Эльфы ни во что, кроме себя самих, не верили, пусть и не превозносили на уровень божества, и дикостью было бы позволить гнилым деревьям убить его.

Стрелы разлетались вихрями, словно не замечая Роларэна. Какие-то проскальзывали иллюзией сквозь него, какие-то взмывали вверх, меняя собственное направление. Одна застыла прямо напротив него, как и та, самая первая, и мужчина протянул руку, сжал древко и прокрутил в своих пальцах её так, как прежде поступал с палицей, принадлежавшей Каене — той самой, что висела у него на шее под видом кулона.

Шэрра поражалась, как ему удавалось до такой степени легко играть с реальностью. Ещё мгновение назад, казалось, всё вокруг рассыпалось самыми настоящими искрами, всё превратилось в дикий полубезумный поток, смутно напоминающий реальность — а вот, стрелы лежат на земле, оперение обгорело, и только одна из них полыхает алым, но приглушенным, в тон волос королевы Каены, а не рыжевизны Златого Леса.

— Вы плохие стражи границы, дети мои, — продолжил равнодушно Роларэн, — если пытаетесь помешать тому, кого ждёт Её Величество. Или, может быть, вы не узнали меня? Как жаль. Пограничная стража должна отличаться большей внимательностью.

На самом деле — и Рэн отлично об этом знал, — всё происходило по повелению Каены. Она пыталась задержать, пыталась испытать на прочность и посмотреть, каких высот на самом деле достигла его магия. Она пыталась понять, сломили ли его почти что отрезанные острые кончики ушей, зажили ли старые шрамы и готов ли он к новым. Но она воскресила его имя не только для них, но и для себя; она приняла эту дикую, постыдную любовь всю, без остатка. Она становилась опаснее.

Роларэн, впрочем, давно уже всё решил. Он мог её победить — он единственный мог. И Шэрра… Оружие ли?

На этот вопрос ответить Вечный не смог бы, кто б его ему ни задал. Слишком всё смешалось.

— Выходите из кустов, дети мои, — протянул раздражённо он. — Я жду вас.

Кто-то попытался шагнуть вперёд, но тут же спрятался обратно в кронах деревьев. Роларэн лишь пожал плечами — ему будто бы было абсолютно всё равно, как именно они отреагируют на его появление и отреагируют ли вообще. Ему, казалось, хотелось просто уйти куда подальше от надоедливых эльфийских правил, от этого пристального взгляда и направленных на него луков.

— Шэрра, иди сюда.

Она послушно шагнула вперёд. Шагнула, опустив голову, словно пленница, и сама толком не знала, была ли нею на самом деле или просто старалась качественно выполнять свою роль.

Он обнял её рукой за талию, властно, крепко и без капли той самой странной, дикой нежности, что присутствовала в человеческом мире. Теперь, сжимая её в объятиях, мужчина будто бы ставил очередную метку, клеймо, показывая, что жертву никому, кроме него, не отдадут.

Там, в полумраке ранней весны, он целовал её всего несколько раз, но сколько мягкости, сколько непередаваемой нежности потерял в этих прикосновениях. Он чаще исцелял — но целебные касания по-эльфийски тонких пальцев передавали и его чувства, и Шэрра тогда не знала, по отношению к кому они были направлены. Ей ли они принадлежали, или, может быть, той, что, родившись раньше, украла её имя, её не взросшее до сих пор дерево?

И теперь она задавалась точно тем же вопросом — потому что холод его рук, страсть и дикость в зелёных глазах выдавали другого, давно почившего мужчину, на сердце которого не было бесконечных полос шрамов и ран. Он перестал быть тем самым пугающим, ужасным, но разбитым Вечным.

Вернулся в тот миг, когда его имя было скрыто за пеленой магии Каены. Ворованной магии. В тот миг, когда ни ему, ни его устоявшемуся миру ещё ничего, наверное, не грозило — хотя Шэрра не могла знать наверняка.

…Первый эльф всё-таки спрыгнул на землю. Неуклюже, пытаясь пародировать тех Вечных, что, иллюзией выстраивая в воздухе одним им видимые лестницы и переходы, перемещались по ветвям деревьев Златого Леса и большинство времени проводили вдали от сырой, холодной земли. Он, кажется, подвернул ногу, но, вытащив из ножен длинный кривоватый кинжал, тоже человеческой ковки, потому что эльфы не пользовались обычно подобным оружием, шагнул вперёд с поразительной уверенностью и упрямством.

Роларэна не заинтересовал паренёк. Он только посмотрел с любопытством на лезвие его, такое тусклое в темноте, и презрительно закатил глаза. Контрабанда от людей к эльфам — что могло быть хуже? Они давно уже перестали себя ценить, равно как с лёгкостью, с уверенностью позабыли о том, что было законами далёкого, потерянного прошлого. Теперь люди за баснословные суммы, выдаваемые гнилыми златыми листьями вместо полновесных монет, под границей оставляли и кинжалы, и некоторые продукты.

Каена не одобряла, но и не препятствовала. Ей, по общему счёту, как обычно, было абсолютно всё равно. Роларэн же, всё так же молча осуждая, не стал даже ничего делать.

— Не велено, — хрипловатым, тоже почти что человеческим голосом, если б не острые уши, можно было б и перепутать, промолвил эльф. — Границы Златого Леса заблокированы, без разрешения Её Величества…

— Ты полагаешь, что Её Величество может что-то мне запретить? — сухо спросил Рэн. — Мне? Я Вечный.

— Она королева, — дрожащим голосом отметил кто-то из кроны, но Златые Деревья всколыхнулись, и до ушей Вечного донёсся только тихий вскрик — сломал себе руку, ногу, может быть, даже свернул шею. Не то чтобы Роларэн был способен на сочувствие, не то чтобы его вообще заботило то, что там произошло…

— Она королева, да, — согласно кивнул Рэн. — Но никто из вас не осмелится остановить меня, если всё ещё желает жить. Лошадей!

Вновь задрожали кроны Златых Деревьев. По лесу пробежался странный ветерок — он словно знаменовал что-то страшное, но в тот же миг удивительное. Казалось, в один миг всё дышать перестало — и те эльфы, что спрятались, стражи границы, не способные выйти навстречу Вечному, и тот, что всё-таки осмелился к ним шагнуть. Всё застыло — всё, кроме Шэрры и Роларэна.

Она не могла не прижаться к нему всем телом — даже не от страха, а от того, что… Девушка не могла объяснить точно. Не могла подобрать правильные слова, достойно охарактеризовавшие бы обуявшее её чувство. Ей казалось, будто бы ничего того не случилось, не было ни Шэрры, той, первой, ни его дочери, которую Рэн так сильно надеялся воскресить. И Златого Леса, и Громадины Тони… Всё просто пошло так, как нужно. Но, один миг — и всё оборвалось, не успев и начаться, она вновь провалилась в тёмную пучину чужой боли. В то, что он так уверенно в себе запрятал.

— Если королева узнает, кого вы пытаетесь задержать, вы очень об этом пожалеете, — протянул ядовито Роларэн. Казалось, того чувства, что он выше всех остальных, было куда больше, чем осознанности.

— Вы можете пройти, — подошёл к ним наконец-то эльф, всё ещё сильно хромая. — Но ваша спутница…

— Это подарок Её Величеству, привезённый на заказ, — Роларэн повернулся к Шэрре, поднял её голову за подбородок, скользнул таким оценивающим взглядом, словно видел впервые в жизни. — Вы вправду полагаете, что моя спутница сегодня может остаться с кем-то другим?

Его руки так по-хозяйски скользнули по её спине… Шэрра всё никак не могла понять, играл ли Роларэн роль, ту самую, что ему столь успешно навязали, или это было исключительной правдой, разве что такой, что ей не хотелось бы в неё верить. Девушка не могла спросить — не имела права.

— Вы предлагаете мне идти пешком к королевскому дворцу?

Эльф промолчал. Вечный смотрел на него — долго, пристально, — а после протянул руку, словно собирался что-то дать, и юноша вскрикнул. Его тело словно переставало ему принадлежать — он видел, как иллюзия, заставляющая его самого верить в это, скользила по телу, превращая его в камень.

Там — это знали даже смертные, — под коркой волшебства, ещё оставались обыкновенные ноги, кости, мышцы… Но он больше не мог их увидеть. Он верил своим ощущениям, а Роларэн навязывал всё, что только взбредало ему в голову, от приятных ощущений, словно щекотали пером, до невыносимой, невообразимой даже боли. Эльф умирал — он смог только махнуть рукой своим товарищам, но Златые Деревья сковали их руки, столкнули их вниз.

Иллюзия? Или это тоже древняя магия леса отозвалась, поруганная, измученная, но всё ещё живая, до той поры, пока рядом есть хотя бы один Вечный?

Будто бы Шэрре кто-то мог ответить!

Роларэн миновал каменеющего эльфа без капли жалости. Он, сохранивший жизнь человечишке, что на него напал, не убивший парня, что предал — дважды, даже больше, предал много раз, сейчас миновал смертного остроухого так, словно тот был отходами в глазах Вечного.

— Прежде, — надменно, но с какой-то спрятанной в голосе ноткой сожаления, — считалось, что если мы вытравим смертных, то дальше будет легче. Увы, но вскоре все поняли, что это грозило бы вымиранием эльфийской расы. Но нас и так осталось слишком мало после управления Её Величества, так что, десятком больше, десятком меньше…

Шэрре казалось, что он сожалел. И она, подняв голову, столкнулась с сочувствием и злобой, застывшей в зелёных глазах так страшно, так причудливо…

— Мне не жаль их, — ответил на невысказанный вопрос Роларэн. — Как не жаль тебя, смертная. Но мне жаль детей, которых ещё в утробе или по рождению пытались уничтожить их родители, не сумев вдохнуть Вечность.

Рэн родился тогда, когда произвести на свет Вечного считалось уже едва ли не подвигом. Его родители, говорили потом ему, страшно испугались, когда узнали о беременности. Эльфийки очень тяжело заводят детей, а за короткий срок в семьдесят лет, при том, что большинство не проживёт и его половины, многие так и способны произвести в свет потомство. Вечные беременели к третьей-четвёртой сотне. В основном, каждая могла родить лишь одного ребёнка, некоторые — двоих, уникумами считались те, у кого рождалось трое. И когда эльфы стали смертными, лучше с рождаемостью не стало.

Их бессмертие было тому причиной. Тела Вечных, застывшие в одном и том же состоянии, разве они способны были произвести дитя? А в быстроте сменяющихся лет смертных не было того, что позволило бы им хотя бы продолжить род…

Роларэн помнил, как дрожала его мать, рассказывая о том времени. Она была уже весьма зрелой по меркам эльфов и прожила куда больше многих из тех, что сейчас бродили по свету. Ей ещё не было тысячи лет, но через сотню-две она должна была добраться и до этой отметки. Отец Рэна был и того старше.

Златое Дерево не взросло у них на семейном участке, рядом с родительскими деревьями. И мать, опасаясь, что после стольких лет ожидания сумеет произвести на свет всего лишь смертное дитя, что угаснет, будто свеча, так быстро, словно ночной светлячок, на их глазах, что постоянно ходила на столичное кладбище, на место, где должна была вскоре воздвигнуться могила её сына, и плакала.

Её слёзы солёными каплями прорезали умирающую, но тогда ещё способную произвести на свет хотя бы какой-то росток, тогда ещё живущую под ясным солнцем, а не спрятанную за туманами землю… И за несколько дней до родов сквозь трещины и сухость вместо могилы прорвалось Златое Дерево.

Мать знала, что носителя его души носит под сердцем. В том году эльфы были счастливы, они ждали больше семи детей, и каждая эльфийка надеялась на то, что Златое Дерево распускает свои маленькие листики именно для её ребёнка. Древо шептало всем имя — и все примеряли, как их ребёнку оно подойдёт…

Но она не имела ни единого сомнения — это дерево взросло для её сына. Что бы ни говорили другие. Что бы они ни пытались сделать. Её мальчик — она знала, что носит под сердцем именно будущего мужчину, — получит свою Вечность. Её мальчик когда-то взрастит собственное Златое Дерево, и его дитя, одарённое душой, осветит этот мир.

…Роларэн помнил, как к нему относились, пока он был мал. Это был первый год, когда родилось так много смертных. Его друзья рождались и гасли у него на глазах — а он, войдя в зрелость и из мальчонки превратившись во взрослого мужчину, перестал стареть. Он предавал прахом тела тех, кто родился с ним в один год. Он ждал свою Вечную и знал наперёд, как её будут звать. Он знал, что от его Златого Дерева родится новое.

Но Вечную он не дождался. А Златое Дерево его дочери не дало никакого смысла. У неё была душа, но это не помешало ей родиться смертным ребёнком.

И после этого он вынужден был жить среди людей. Среди варваров, способных поднять на своё дитя, на плод своего чрева руку. Зачем им деревья, зачем им свобода, зачем им шанс дан рождать по пять, десять, если они всё равно относятся к своему ребёнку, словно к сорняку — как вырастет, так и будет?

Рэн знал, что и среди людей были любящие родители. Но понимал, что никто никогда не станет любить своё дитя до такой степени, как любил он.

…Шэрре он так ничего и не сказал. Девушка не вырывалась — то ли не понимала, что произошло, то ли давно уже осознала изменение и потому и подчинялась так беспрекословно. Она будто бы застыла — словно изваяние в пустоте, — и смотрела на него со странной улыбкой на губах, со страхом во взгляде, таким естественным, таким поддельным. Рэн отлично знал, что она ни капельки его не боялась, просто делала вид. Она всё ещё думала — а правда ли была, правду ли он шептал, когда говорил, то Вечные не предают? Что имел в виду? Какая клятва прозвучала раньше?

Рэну хотелось ответить, что это не имело значения. Есть только одна жизнь, которой он мог быть предан.

Но он не произнёс ни слова. В мёртвом лесу царствует мёртвая королева, королева, что забыла лечь в гроб… В мёртвом лесу мёртвая королева разлила широкой щедрой рукой бесконечные туманы, а значит, услышит она каждое слово, что посмеют произнести важные для неё эльфы. Иллюзии могут скрыть признания, но не чувства.

Шэрра могла не понять его слов. Каена поняла бы до последней буквы. Она знала его не так хорошо, как долго. Этого хватало. Осознания того, о чём даже не ведала его нынешняя спутница… Да, его было слишком много — Каена воскресила его имя и теперь не могла похоронить вновь. Каена сама подписала себе приговор; теперь он даже не чувствовал себя убийцей, скорее избавителем.

Кого и от чего?

Ответить на этот вопрос Роларэн не смог бы даже при громадном желании — а на самом деле и не хотел этого. Ответы — не всегда то, что нужно знать человеку.

Лошади покорно ждали их за ближайшей чертой. Роларэн не задавал себе глупые вопросы относительно того, были ли они настоящими — разумеется, да. Не те кони самых лучших пород, которых могли объездить одни лишь Вечные, но и не иллюзия — разве кто-то был в силах её сотворить? Владела волшебством нынче одна только королева Каена, а ежели кто и рождался с зачатками магии, то стоило королеве об этом узнать — а доносчиков хватало, — как ему тут же подписывали смертный приговор.

Казнь.

Златая Охота.

Мало ли вариантов?

— Вон та, — Роларэн указал на скакуна пониже, как раз предназначенного для столь хрупкой эльфийки, как Шэрра, а сам запрыгнул в седло самого высокого, статного коня с лоснящимися чёрными быками.

Тот словно почувствовал наконец-то силу в руках своего всадника — мигом присмирел.

Шэрра чувствовала себя в седле неуверенно — так, словно не сознавала до конца, что происходит. Почему ей, пленнице, предоставляют такую свободу? Почему у союзницы столько ограничений? Это с любой стороны казалось нелогичным.

Роларэн повернулся к ней. Воцарился мрак — теперь только Шэрра поняла, что освещение исходило лишь от фонарей, подвешенных над лошадьми — словно Твари Туманные интересовались зверьми.

Из густой тьмы, скопившейся за спиной, из туманов, клубами растянувшихся по лесу, слышалось глухое рычание. Чей-то крик утонул в мягких кошачьих шагах. Сегодня они выходили на охоту пусть беззвучно, но всё равно так прицельно, так метко, что никто не имел ни единого шанса выжить.

Шэрра зажмурилась. Ей хотелось нырнуть во тьму.

Вечные не предают.

Могла ли она верить хоть одному слову Роларэна?

— Не отставай, — тихо обратился он к ней. — Для твоего же, смертная, блага.

— Да, — послушно склонила она голову в кивке, бессмысленно жмурясь и чувствуя, как страх в очередной раз пытается разъедать изнутри и душить. Но ведь это был её Роларэн. Вечные не предают, Вечные… Не верить иносказаниям? Не верть ему?

Так чему же тогда верить?

И она тоже пришпорила коня, вслед за лошадью Рэна, надеясь, что действительно не отстанет.

В густых зарослях Златого Леса расползались в стороны тени. Они умножались, переливались чёрными шкурами Тварей Туманных. Клубами догоняла поволока мрака. Шэрра опасалась скосить взгляд в сторону — до такой степени страшно было ощутить даже это дикое, дивное приближение холода и ужаса.

Она помнила их зловонные пасти. Помнила Равенну.

Помнила, как давала ей доесть ошмётки с обеденного стола Каены Первой — то, что Её Величество отказалась выпить, поглотить, впитать в себя. Теперь ей было так дивно от одной мысли о том, что Тварь не мечтала о свободе…

Они мчались со скоростью иллюзии — и магия Вечного прорезала свет в бесконечно тёмном царстве покойного эльфийского королевства.

Глава двадцать шестая

Год 120 правления Каены Первой

Теперь столица казалась ещё мрачнее. Туманы сгущались, предвещая смерть королевству, но не его правительнице. Эльфов становилось всё меньше. И Каена не ждала, что он мог вернуться. Не ждала, что мог переступить порог её дома однажды… Не ждала, что он привезёт ей то, что она потребовала.

Лошади остановились у Пылающего Пути. Роларэн посмотрел на него с невысказанным презрением. Вечных ли он отмерял? Одарённых? Просто — чистых, способных привнести в Златой Лес хотя бы один свежий, взросший на деревьях листик, или, может быть, вообще — обыкновенных, не отличающихся жестокостью королевы Каены?

Рэн знал, что ищет Пылающий Путь. Он не пропускает тех, у кого нет души. Ни единого намёка на личное Златое Дерево; он пытается прощупать эльфов, у которых будет шанс на что-то. Эльфов, у которых есть возможность не волочиться по жизни, будто бы нечто лишнее и отторженное, а жить на самом деле, на полную, так, как полагается. Не так, как вещают древние, иссушившиеся письмена.

Королева Каена имела душу. Испорченную, изгаженную. У неё было высокое и прекрасное Златое Дерево, только она сама его сожгла. Она сама отрезала себе путь назад.

Эльфы шли по дорогам, что вели вокруг Пылающего Пути. Роларэн обернулся, провожая взглядом одного из них, и тот, по осанке и взгляду узнавая господина, почтительно поклонился.

— Пылающие Пути гневаются, господин, — прошептал стареющий, полумёртвый уже эльф, перешагнувший через отметку в семьдесят пять лет, такую далёкую для смертных планку…

Тогда, когда Роларэн только-только родился, смертные ещё долго жили — лет до ста. Он в семьдесят пять переступил наконец-то через порог собственной юности, только-только улыбался девушкам и плясал у костров с оставшимися Вечными-погодками, пел Златым деревьям неумелые песни.

Те, кто родились с ним почти одновременно, ведь для эльфа и десятилетие — не срок, для Вечного эльфа, уже лежали в могилах, и на их каменных плитах расцветали белые прекрасные цветы, так и не получившие в Златом Лесу достойного себе названия.

Люди называли их как-то грубо. Роларэн не знал, как, но был уверен, что даже эльфийской певучести, недостаточной для этих цветов памяти, они не сохранили, кривые, неотёсанные слова человека.

— Пусть сожгут, — отозвался он как-то мечтательно, посмотрел на старика — старика, что был младше его во много-много раз, — и сделал первый шаг. Лошади остались где-то за спиной; Роларэн был у себя дома. Его имя вернули. Его могли узнать те, кто остался — но разве был хотя бы кто-нибудь здесь из тех, кто мог бы его помнить? Каена сделала всё, чтобы памяти не осталось.

Она вернула его сущность в мир велением королевы, она вернула ему его статус только сейчас, после окончательного изгнания — зачем? Чтобы тешить себя тем, что получила, радоваться истине, когда она уже никому не нужна. Когда её никто не может вспомнить.

Каена не могла иначе. Не могла поступить правильно хотя бы раз в жизни, не могла закончить дело по праву и вовремя. Каена всегда опаздывала — или приходила слишком рано. Но на собственную смерть опоздать нельзя.

Роларэн знал, что её убийство — его проклятие и её счастье, — должно было однажды состояться. Каена мучилась. Каена собрала на себе слишком много грехов, чтобы можно было их тащить за собой.

…Он помнил, как умерла его жена. Не видел этого лично, но знал по рассказам, которые придворные передавали слово за словом тогда, когда ещё было в живых много Вечных.

Она ступила на Пылающий Путь — её вытолкнула королева. Не ударила палицей в спину, просто толкнула на эту странную поверку.

Шэрра не сгорела. Но её сердце, сердце, за которым не билось ничего, кроме алой мышцы, остановилось при первом же шаге. Она лежала в открытом гробу, такая хрупкая, такая тонкая, из тех эльфиек, что практически никогда не рожают детей. Из истинных — с острыми ушами, с карими глазами такого сочного, удивительного света, с каштановыми волосами, сияющими солнцем…

Она не была Вечной. Она своровала имя у той, что когда-то жила на этих землях, давным-давно, у одного из мертвейших Златых Деревьев. Наверное, покойная была ещё из тех, до кого своими грязными руками дотянулись люди…

Рэн обернулся на Шэрру. На новую, живую… Его подделка сгорела, сгорит ли ещё эта девушка? Она казалась чистой. Красивой. Невинной — она, проклятье, была таковой!

Она тоже была будто истинная. Точёная фигурка, тоненькая талия, большие, чуть раскосые карие глаза и это сияние в них, необычное и просто не свойственное остальным эльфийкам. Она тоже — подделка? Острые уши, родниковая, светлая магия… Есть ли у неё душа?

Роларэн сжал её запястье и буквально вытолкнул за собой на Пылающие Пути. Она ступила, почти свободно, словно не подозревая, что её там ждало.

Она ступила. Туда. На камни.

И он ждал пламени.

А пламени не было.

Роларэн ступил следом за нею, больше не задумываясь о том, какие кары должны были рухнуть на девушку, сколько внутренних смертей ей предстояло пережить. Она ступила на Пылающий Путь, туда, куда не могли шагнуть все эльфы современности — кроме него и Каены. Разве какие-то камни способны узнать о том, есть ли у эльфа добро в душе? Нет. Но вот проверить наличие той самой души они более чем способны. Это не так уж и трудно — и кровная магия скользила под ногами, взвивалась сполохами пламени вокруг него, но не умирала ни на секунду и не позволяла о себе позабыть.

Роларэн быстро зашагал вперёд, сжимая тонкое девичье запястье. Они направлялись ко дворцу Её Величества — имело ли это значение для Шэрры?

На Пылающем Пути, где нельзя солгать, где нельзя покривить душой, где нельзя отследить и увидить даже во все магические котлы королевтсва, которые только могла приволочить к себе Каена.

Вечные не предают.

Пылающий Путь отслеживал Вечных.

Рэн знал, как это выглядело. Прежде так эльфы заключали брачные союзы — проходили, взявшись за руки, по огненным камням.

Он не смог провести по этой дороге собственную жену, как его отец однажды провёл мать. И король не повёл Каену — не потому, что сгорела бы она, а потому, что это грозило ему смертью. Златое Дерево королевы росло бы ещё очень и очень долго, если б только она сама не сожгла его. Зачем? Каене нравилось притворяться этими углями, камнями, что не ведают собственной власти, убивая одного за другим безостановочно и бездумно. Каена могла бы с ними сравниться, Каена…

Роларэн остановился. Шэрра стояла совсем близко — он чувствовал, что это закончится её смертью. Души никогда не были признаком Вечности. Он мог ошибаться.

Он повернулся к девушке только тогда, когда конец Пути был уже совсем-совсем близко. Последняя мёртвая зона, последний шанс сказать правду — или окончательно растерзать все связывающие их нити. Теперь Шэрре уже не уйти, попросту некуда — Граница не отпустит никого, если ей не приказать, а приказывать, пожалуй, умели разве что он и Каена, да и то не с такого расстояния. Имело значение что-то совершенно другое — то, с какими мыслями она в очередной раз явится пред зелёные очи королевы.

— Стой, — он поймал девушку за руку, когда она собиралась переступить невидимую границу перехода между Пылающим Путём и обыкновенной мостовой.

Тут не рычали Твари Туманные, и тумана, впрочем, не было. Только сковывающий, вопреки жару камней, невообразимый холод и необратимые потери, в которые всем им так не хотелось верить.

Шэрра подняла голову и посмотрела ему в глаза. Роларэн долго молчал — немота затянулась, казалось, слишком.

А после снял кулон, в который превратилась палица Каены, со своей шеи, и опустил на её — поверх одежды.

Стянул тот, второй.

— Это будет моим залогом, — прошептал он.

Шэрра не проронила ни слова. Он забирал то, что осталось от его — их — нерождённой дочери, умершей давно вместе со своим Златым Деревом, а взамен оставлял оружие, которое не могло причинить никакого вреда королеве Каене. Как она могла это рассматривать? Как насмешку?

Или как знак?

Вечные не предают.

Шэрра подумала, что боль была совсем уж незначительной. Она практически не чувствовала её. А Роларэн оставался безоружным — только с собственной магией, колышущейся вокруг него в воздухе, будто бы невидимая, прозрачная колыбель.

— Береги его, — прошептал Роларэн ей на ухо, почти касаясь губами кожи. — Береги кулон, жена моя.

Она содрогнулась, будто бы от удара. Пылающие пути окружили их несметными огнями, такими яркими, такими страшными, и если б она могла хотя бы начать дышать… Наверное. Наверное, тогда было бы легче?

— Я тебе не жена, — ответила она полушёпотом. — Я тебе жертва и пленница. Подаяние для королевы Каены.

— Я слишком высоко стою, чтобы носить ей подаяния, — ответил Роларэн.

— Нет ничего выше Королевы, — голос Шэрра звучал хрипло, болезненно, словно каждое слово лезвиями прокручивалось в её горле. Она хотела умолкнуть и больше никогда не поднимать на Роларэна взгляд. Разве это всё имело смысл? Разве она…

— Есть.

— И что же?

Роларэн не ответил. Он вновь посуровел, хотя на какой-то миг Шэрра была уверена, что вот-вот проявится тот, что существовал за границами Златого Леса. Но нет — спокойный, уравновешенный эльф без тени усталости и раздражения, такой мнимо холодный, без ненависти к Её Величеству…

Кто может быть выше королевы?

Шэрра потянулась к кулону, который он опустил ей на шею. Сжала, вопреки тому, что каждое прикосновение причиняло жуткую боль. А потом сняла — и вложила в ладонь Роларэна.

— Это могло бы чем-то тебе помочь? — спросила она. — Могло бы? Тогда оставляй его себе. Мне не нужна чужая палица.

Роларэн хотел возразить, но принял обратно. Шэрра не потянулась ко второму кулону — он равнодушно повесил этот на шею, а тот, с маленькой вмятиной от пальцев Тони, которую девушка заметила только сейчас, швырнул на угли.

Пылающий Путь зашипел, принимая дар, окутал его огнём, словно что-то живое — и испепелил по одному только щелчку пальцев.

— После смерти не бывает ничего другого, — прошептал Роларэн. — Если только душа всё ещё не бьётся в дереве.

Шэрра закрыла глаза, стараясь не обращать внимания на тот поток разочарования и боли, который пронзил её. Он растоптал тот шанс, что у него ещё был — ради чего? Ради достоверности? Или, может быть, ей надо было только догадаться…

Роларэн склонился к ней, прижимая свои тонкие, холодные пальцы к её вискам, и только молча смотрел в глаза, так, словно боялся оторваться. Шэрре казалось, что она вот-вот задохнётся, задохнётся от того, что он только что совершил, абсолютно не сожалея о содеянном. От убийства — убийства родной дочери…

— Вечные не предают, — уверенно повторил он, — какими б ни были обстоятельства. Иначе они уже не Вечные, и из Туманов на них смотрят Твари с их кошмарным рыком и дыханием, способным убить каждого.

Шэрра вспомнила о клыках. Вечные не предают только потому, что боятся быть растерзанными на мелкие кусочки? Нет, она прекрасно знала, что было что-то ещё. Что-то такое, что она не могла уловить, не могла нащупать в полумраке и в холоде безумных и безмерных теней.

Роларэн ступил с Пылающего Пути, утягивая её за собою. Он не оставил шанса задуматься, не дал остановиться ни на секунду, ни на один удар сердца. Шэрра этого и не просила — незачем было. Она давно знала, что отступать некуда.

Вечные не предают.

Она ведь не Вечная, правда?

Вот только от этого не становилось больше жажды отказаться ради себя самой ради данного обещания. Не хотелось просто так разрушить данную мужчине клятву и уйти в темноту, в холод, туда, где она никогда и никому не будет нужна. Она почувствовала себя пусть маленькой деталью чужого страшного плана, но важной; может быть, Роларэну не удастся это убеждение разрушить.

Верит ли он, что разбил ей сердце?

Столь ли он слеп, как она полагает, или, может быть, это она не может увидеть правды за громогласными словами?

Предатель?

Мститель?

Уставший отец, который давно уже отбросил в сторону все мечты о воскрешении единственного живого существа, которое он искренне любил.

Шэрра не думала больше. Она чувствовала, как смерть подбиралась совсем близко. Она видела, как бросались в стороны люди, подальше от непобедимого Вечного, что шагал на поклон к королеве. Кто может быть важнее Каены? Кто может быть выше неё по положению, силе, по магии, что бьётся в её сердце?

Кто обладал большим, чем она успела украсть? Кто это мог бы одолеть — кто мог бы заковать в кандалы не только то, что было в нём, но и то, чем обладала сама королева? Неужели мужчина, которого она любила?

Шэрра знала, что любовь не могла обладать такой силой. Знала, что сколько б Каена ни мечтала о его поцелуях, он всё равно не вёл бы себя, как хозяин. Выше короля. Выше королевы. Выше всего этого грязного мира.

Он не переступал порог дворца, как льстивый любовник. Не перешагивал через порог, будто бы мечтающий оказаться в её постели, зависимый от милости и жажды любви Каены. Не вышагивал, словно царствующий над женщиной в силу мелких манипуляций, порока и бессмысленных ласк.

Не ступал, будто бы всемогущий маг, который одним ударом мог бы смести королеву.

Он не был победителем. Не был хозяином.

Он так устал, и сил оставалось слишком мало, чтобы драться чарами. В его глазах не горела любовь к ней, как к женщине — скорее как к несмышлёному ребёнку.

Он не боялся её. Он не был её благодетелем; он был единственным пристанищем, не желавшем, впрочем, принимать королеву, залитую кровью. Он был тем самым её миром, который она пыталась затопить кровью, но так и не смогла. Он шёл к ней, будто бы проносил сквозь коридоры дворца молчаливую, бессмертную мораль о том, кто имеет право распоряжаться жизнями. Он не был слугой, он был, казалось, Златым Лесом — всепрощающим родителем, вернувшимся за своим заблудшим ребёнком.

Последний из Вечных.

Шэрра поняла. Только в этот миг, когда перед ним открылись двери во дворец, когда из темноты послышалось тихое приветственное рычание, а эльфы склонились в издевательском полупоклоне, казалось, она осознала, кем именно он был. Чьё имя воскресила Каена.

Последний Вечный Златого Леса. Последний. Других у этих полумёртвых деревьев уже не будет.

Теперь она знала — теперь она чётко сознавала причины каждого из его действий. Вечные не предают. Он не солгал ей. Он сказал чистую правду.

Теперь она сама пойдёт до конца. Даже если ради этого потребуется умереть. Теперь она знает.

Вечные не предают.

— Не положено! — рявкнул страж, стоявший у двери, вытянувшийся, сжимающий в руках своё жалкое оружие. Второй промолчал — он, возвышающийся у второй створки, как для эльфа, был слишком крупен, и просто угрожающе взвесил в руке копьё, которым планировал, если понадобится, нанести удар. Ни в одном из них не было ни капельки верности, они не собирались стоять насмерть ради благодати Каены Первой, но всё же — стояли тут. Потому что, вероятно, выбора у них как такового и не было.

Роларэн не проронил ни слова. Стоило только копьям скреститься у него перед глазами — лишь вскинул руку, и двери раскрылись сами по себе.

Силовой волной швырнуло на пол тронного зала эльфов. Остроухие — теперь Шэрра могла оценить всё презрение, пылавшее в словах людей по отношению к смертным — пусть они об этом и не ведали, — представителям эльфийского рода. Остроухие — не эльфы, а жалкая пародия на них, то, что надо вытравить, будто бы паразита, выжечь.

Выжечь.

Она чувствовала, как Роларэн уверенно сжимал её запястье, как чеканно звучал его шаг. Она чувствовала его уверенность и его потустороннюю и в тот же момент такую невообразимо близкую боль.

Королева, застывшая в объятиях очередной своей жертвы — алтарь ли, или, может быть, тронный зал — разве это имело значение, где она из ритуальной чаши сделает глоток его силы и крови, где до дна изопьёт очередного несчастного.

Роларэн вновь вскинул руку — и мужчина, захрипев, сполз к ногам королевы. Тело его рассыпалось хлопьями пепла — и только ветер развеял их по воздуху.

— Каена, — равнодушно промолвил Роларэн. — Я ожидал от тебя большего. Они смертны. Их кровь гнила на вкус. Неужели ты не смогла отыскать ничего другого?

— Ты не кажешься мне сломленным, — она ступила на шаг ближе к ним. — но ты привёл девчонку. Принимать ли это, как признак твоего подчинения моей власти, Роларэн?

— Как признак признания равенства, Каена.

Он отпустил руку Шэрры — она чувствовала, как странное тепло отхлынуло от неё к мужчине, и быстро склонил голову в странном, совершенно не преисполненным почтения поклоне. Он не должен был вести себя так с самой королевой, и Каена об этом отлично знала, но не проронила ни единого слова против.

Может быть, она не могла найти в себе силы возразить.

Вечный казался просто кошмарным. На его фоне все остальные — Шэрра знала, что эльфов было много, но поразилась, увидев слуг, набившихся в тронный зал, явившихся на шум, — казались сломанными тонконогими куклами.

У Вечных была сильная кровь. Красивые, статные мужчины, привлекавшие даже человеческих женщин, разве что — слишком острые, угловатые, с тонкими длинными пальцами, способными творить иллюзию, сражающиеся до самого мига собственного падения.

От той сильной крови ничего и не осталось. Только жалкие, хрупкие смертные. А эльфийки, напротив, грубели.

— Она — это замечательный сюрприз, Роларэн, — прошептала Каена. — И я вправду безумно рада, что ты одумался.

— Я не одумался, — покачал головой Роларэн. — Я вернулся в свой дом.

Дом, в котором он был хозяином.

Каена долго смотрела на него — молчала, потому что не могла подобрать слова. Рэн не дополнял своё высказывание ни единым словом — будто бы так всё и остановилось, не в праве меняться ни на миг.

Она наконец-то улыбнулась. Улыбнулась как-то слабо, словно пыталась выдавить это счастье, запутавшееся где-то в груди, из себя, будто бы надеялась на то, что у неё ещё есть какой-нибудь шанс всё исправить.

Она стояла в пепле, но не заметила этого. Мелкие пылинки разлетались по всему тронному залу, рассветное солнце даже не пыталось прорваться сквозь густые туманы у стёкол, рычали Твари Туманные.

— Каена, — протянул Роларэн, делая шаг навстречу. — Не разочарована ли ты, моя дорогая? Или, может быть, тебе мешают твои бессмысленные слуги? Неужели ты не чувствуешь, как мало дают они тебе силы? Как слабо в тебе нынче играет моя кровь?

Она содрогнулась и подняла голову.

— Ты воскресила моё имя, — отметил Роларэн. — Что ж, вероятно, ты должна была осознавать, что теперь во мне нет раскола.

— Я рада это слышать, — выдохнула Каена. — Но ты привёз мне замечательный подарок, за него можно простить любую грубость.

— Я не нуждаюсь в прощении.

В его тоне не было раздражения. Он отвечал до того сосредоточенно и равнодушно, что Шэрра чувствовала, как перехватывает дыхание.

Он был единственным, кто когда-либо сопротивлялся королеве. Единственным, кто что прилюдно, что наедине с нею мог заставить себя отступить не от страха, а просто по собственному желанию. Отойти от неё, отпрянуть в сторону, больше не позволить холоду, спокойствию, дикому равнодушию происходящего разрушить всё, что было…

Он мог позволить себе сражаться с нею. Она пыталась его поломать — а сама только убирала границы между двумя линиями личности.

Она сама виновата в своей смерти.

Вечные не предают.

— Сначала я должна казнить её, Роларэн. А тогда, может быть, и подумаю о том, чтобы простить тебе прежнее предательство, — прошептала она.

— Я Вечный, — покачал головой Рэн. — Но тебе этого не понять. Впрочем, Ваше Величество, — он повернулся к слугам, — что значат они?

— То же, что и эта дохлая кошка.

— Равенна?

Ни капли беспокойства в голосе. Ни единой нотки сожаления. Никакого содрогания при виде растерзанного трупа, прикрытого прежде иллюзией. Или, может быть, иллюзия была именно сейчас?

Растерзанный зверь, совершенно безобидный, такой бесконечно преданный… Он сам когда-то спас Равенну, ещё котёнком.

Он когда-то надеялся, что хотя бы маленький друг, пушистый и мягкий, даже если с клыками и смертельными наклонностями, может разделить одиночество. Она была одинока — Тварь Туманная, юная не-Вечная, которая родилась у мужчины, что умел бороться за своё.

Она однажды сделала глоток его крови. Она однажды вернула себе осколки бессмертия.

Сто двадцать лет правила Каена Первая. Сто двадцать лет — и даже больше, — его Вечная кровь билась в её жилах, не позволяя умереть.

Последний сын Златого Леса.

Роларэн смотрел на смертных с нескрываемым презрением. Каена играла. Играла в свою дикую, жуткую игру, разгадать правила которой было слишком трудно — или слишком просто.

— А если я прикажу вновь схватить тебя? Вновь отрубить тебе эти острые уши? Схватите!

Роларэн обернулся. Эльфы ринулись вперёд — всего несколько, тоже из стражи, явственно осознающие, что королева не позволит им отказаться от приказа.

Он не пошевелился. Первый, казалось, упал сам — схватился за сердце, обмяк, рухнул на пол. Второй — застыл, медленно превращаясь в стеклянное изваяние.

Остальные попятились — но Роларэн лишь равнодушно переводил взгляд на следующего, раз за разом выдыхая вместе с воздухом и волшебство.

Каена рассмеялась. Звонко, довольственно, и её зелёные глаза сверкнули, словно подмечая невообразимую радость.

Она толкнула стеклянную статую, и та разлетелась в дребезги — и только тогда повернулась к Роларэну. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на королеву, словно на безумицу, без осуждения, но с некоторой жалостью. Или, может быть, как на не наигравшегося доселе ребёнка, что вдруг ощутил, как быстро ускользает детство, и решил удержать его всеми силами?

Стекло под ногами, казалось, её совершенно не заботило. Роларэн смотрел долго на белую, полупрозрачную крупу, что-то неслышно прошептал — и она растеклась потоками крови под ногами Каены.

— Ваше Величество, — промолвил он, — это блюдо, наверное, окажется вам по вкусу. Жаль, что слуги отвратительно моют полы.

— Ты убиваешь только моих игрушек. А эту? — она кивнула на Шэрру. — Убьёшь ли ты её, если я скажу?

— Возможно, — Рэн скользнул заинтересованным взглядом по девушке, и она почувствовала, как морок иллюзии поднимается по стекленеющим ногам.

Но магия Вечного не была жуткой. Ей казалось, будто бы он специально подпитывает её собственной силой, вливает поток за потоком, заставляя задыхаться от этого незабвенного чувства невидимой, скрывшейся за линией горизонта победы.

Родниковая магия — вот что шептал каждый раз Громадина Тони. Он тоже почувствовал это, почувствовал необыкновенную эльфийскую силу, что так легко смешивалась с человеческой кровью.

Каена наблюдала, как лёд дополз до колен — а после перехватила руку Роларэна, сжала запястье.

Шэрра почувствовала, как в ней самой что-то всколыхнулось в ответ на это её прикосновение. Что-то противоестественное и дикое; словно она отчаянно пыталась остановить королеву и напомнить ей о том, что на самом деле происходит. Но девушка даже не сдвинулась с места — просто ошеломлённо смотрела на скованные иллюзией ноги.

— Не стоит, — промолвила Каена. — Ведь это моя игрушка?

Роларэн не кивнул, но и отрицать не стал. Шэрра понимала — да, он и не скажет своей королеве "нет", не имеет права и не пожелает этого делать. Разве это, впрочем, имело какое-то значение? Она — смертница, но смертная ли?

— Увести, — выдохнула королева. — В камеры.

От толпы отделились двое. Иллюзия Рэна схлынула, только оставила какой-то водоворот волшебства напоследок.

Шэрре хотелось сбежать, но она знала, что нельзя. Знала, что её удел — смерть. Она обещала ему отдать оба долга, а для этого сначала надо рассчитаться с первым и только тогда думать о втором. По крайней мере, в этом себя убедила Шэрра, предчувствуя ещё более мрачные подземелья и холод Туманов.

…Королева дождалась, пока захлопнется за пленницей дверь. Она повернулась к Роларэну и посмотрела на него с такой надеждой, что на мгновение ему показалось, словно всё вернулось вспять. Не было ни убийств, ни ненависти, была только испуганная маленькая девочка, которую её собственная мать силком отдала за ненавистного человека.

— Ты пришёл ко мне? — спросила она. — Или ты пришёл для того, чтобы продемонстрировать мне свою несломленность?

— К тебе.

Она долго смотрела на него, словно не могла поверить в сказанное, но Роларэн лишь молча подался вперёд и поцеловал её — в лоб, совсем уж по-отечески.

— К тебе, родная.

Каена содрогнулась.

— Я буду ждать тебя сегодня к ночи, — прошептала она. — Но мои руки будут в её крови. В прошлый раз ты не простил мне смерть жены.

— Я не простил тебе смерть дочери, Каена. И не прощу никогда.

— Она живая.

— Я знаю, — кивнул Роларэн. — Я знаю.

Глава двадцать седьмая

Год 120 правления Каены Первой

Подвалы дворца практически полностью заволокло Туманом. Казалось, клубы его растягивались по всем камерам, касались костей мёртвых мужчин и женщин. Из дальних клеток рычали пленённые Твари Туманные — или, может быть, они пришли сюда сами? На запах крови…

Твари любят свежее. Вот что говорил Роларэн в долгие дни их путешествия в её персональную погибель. Воспользуется ли он этим шансом?

Шэрра знала, что должна выжить. Но из пыточных не выходили даже Вечные. Королева Каена умела убивать.

Шэрра не сопротивлялась. Её вели двое — но за спиной слышался шум толпы. Эльфы приветствовали своего вечного, своего… Шэрре не хотелось об этом не думать. О том, чьё имя, признавая собственную гниль, смерть своей души, признавала Каена. Она давно уже блуждала вокруг верного ответа на свои же вопросы, а наткнулась на него только здесь, в Златом Лесу. Только в Златом Лесу наконец-то все кусочки мозаики сложились воедино.

Вечные не предают.

И Роларэн не предаст память своей дочери. Не предаст то, что мешает оживить, сколько б кулонов не сгорало в ярком пламени Пылающего Пути.

Её швырнули на скользкий от чужой крови пол. Медный запах, оседающий где-то в лёгких, клубами крови застывающий в груди, преследовал Шэрру повстеместно, но пока она его чувствовала — была жива.

Чего они ждали? Другой жизни не будет. Королева Каена — не последний и не первый шанс эльфийского королевства, королева Каена — это данность, с которой им придётся либо смириться, либо сразиться. Жаль, доселе мало кто выбирал второй вариант.

Зазвенели решётки. Она слышала, как медленно защёлкивали замки, как хохотали там, снаружи. Даже Вечные не могли вырваться отсюда много лет назад, но сейчас, спустя столько времени, после того, как в Златом Лесу практически не осталось памяти, они подрагивали от собственной слабости.

Эльфы там, снаружи, переговаривались и смеялись. Привычные к чужой смерти и смертности, они, пожалуй, строили долгие планы. Они вытаскивали из глубин своего испачканного злобой подсознания то, что пытались применить к другим — и примеряли, как Шэрра будет кричать от боли под давлением клейм, когда у неё отрежут острые уши, когда они швырнул её прямо на этот пол, обессиленную после волшебных королевских палиц…

Она помнила, как жгло от волшебства души королевы Каены. Как болезненно, как страшно — она отравляла себя специально, она превращала свою кровь в яд, впитывая её.

Роларэн — тоже. Яд, который бессмысленен только против Её Величества. Но могла ли сама Каена сжать в руках то оружие, что было призвано для неё? Могла ли она в самом деле бороться? Была ли той, кого взрастило покойное Златое Дерево?

Шэрра закусила губу. Роларэн знал, куда они шли. Он бывал здесь — однажды или, может быть, далеко не один раз…

Роларэн знал, куда и зачем посылал её. И теперь, когда она поняла, ни словом, ни жестом, ни звуком не могла его осудить, сказать, что поступал он неправильно. Она и сама бы привела сюда кого угодно ради такой цели. И его тоже.

А может, так оно и было. Может быть, это она притащила его в Златой Лес против его же воли, только не заметила, когда он пытался воспротивиться ради её же блага. Это всё было так смешно. Так запутанно. Так сомнительно. Она давно уже потерялась в собственном сознании и давно не пыталась ничего отыскать — почему сейчас должна была реагировать как-нибудь иначе?

Эльфы снаружи захохотали. Она знала, что пора было бросаться вперёд, трясти решётки, но сама просто сидела на полу, даже не в углу, просто прислонившись к стене и запрокинув голову назад. Ни капли безысходности или страха — Шэрра словно потеряла все оттенки эмоций, свойственных её положению. Ничего не осталось, кроме пустоты вокруг.

Какой-то остроухий — она произносила это слово про себя с нескрываемым презрением, — швырнул ей кость, словно Твари Туманной — кость, которую Шэрра должна была обглодать, будто бы зверь.

Или, может быть, это остатки из той отвратительной клетки в самом конце темниц. Шэрра не хотела знать, чьи клыки прежде касались человеческой кости — она даже не оттолкнула её от себя, только презрительно посмотрела и закрыла глаза.

Сколько лет назад тут сдерживалась магия? Златой Лес был насквозь пустым. Она знала — нельзя сдержать то, чего нет. Нельзя остановить волшебство, если здесь не осталось его ни одной капли, только Вечный да его пленница и гостья — гостья кошмарных темниц.

Она представила себе, как медленно прахом осыпается кость. И она разлетелась белесыми хлопьями, выбивая из Шэрра остатки силы. Она в Златом Лесу была сильной или слабой? Ответить оказалось слишком трудно; девушка давно уже заблудилась в этом диком переплетении понимания и фантазии. Ей хотелось быть сильной, да. Но был ли шанс?

…И звуки шагов она услышала раньше, чем все остальные. Но не дёрнулась и не подалась вперёд, в отличие от стражи, не попыталась посмотреть, как именно спускалась к ней королева Каена.

Что именно к ней — в этом Шэрра не сомневалась ни на мгновение.

Она придёт, вся в крови, к Роларэну вечером. Придёт — коснётся его губ, потребует глотка его крови, его Вечности, но только не до дна, а пополам. Сколько лет они проживут без окончательного бессмертия?

Ни дня.

Каена получит своё. Каена выпьет его до дня, а потом уничтожит весь Златой Лес и будет рыдать на пепелище по единственному достойному, что вдруг забыл о своём сопротивлении. Каена — выгоревшее тело без души, даже умирать — стыдное слово…

Знала ли она сама об этом? Знала, что так поступит? Да. Шэрра была уверена — королева слишком долго ждала Роларэна, чтобы сейчас не понимать, что случится, когда он всё-таки придёт.

Эльфы в одночасье умолкли, склоняясь пред королевой, и Шэрра лишь зло хмыкнула — будто бы признавала их слабость и разительную трусость. Можно было подумать — и вовсе пылает редкостной, дикой ненавистью по отношению к таким мнительным и жалким существам, как они.

Мужчинам, впрочем, всегда наплевать. Они смотрели на королеву не подобострастно — испуганно, без уважения — просто с дикими глазами и начертанным на лице отчаянным желанием поскорее бежать. Рыцари без страха и упрёка!

Шэрра поднялась. Она не слышала ни слова — королева говорила тихо, остатки волшебства всё ещё не допускали звук. Всё замерло — всё превратилось в мёртвую, холодную, липкую тишину, такую же бессмысленную, как и прочее в её глупой жизни.

Она дошла до решёток сама. Посмотрела на Каену через металлические, проржавевшие прутья.

— Хороша, — присвистнул кто-то из эльфов.

Королева подняла на неё взгляд. Шэрра знала — на ней ещё не было ран и порезов. Её ещё никто не тронул, не посмел оставить и царапины — только не раньше, чем это сделает сама правительница. Разумеется, сильнейшим — дорогу.

Девушка улыбнулась ей — едва заметно, игнорируя холодный, с зелёными бликами взгляд, не обращая внимания на гордо выпрямленную спину, на вскинутую голову, на острую линию подбородка. Попыталась отбросить в сторону все предрассудки, все воспоминания — руны на окровавленном алтаре, магию, сворованную у Вечных. Искала что-то в глубине её полумёртвых изумрудов, в гибкости жестов. Что-то, что напоминало бы ей об эльфах прошлого, утонувших не в крови Каены, а в собственных грехах.

— Как же ты на неё похожа, — королева подошла поближе, сжала пальцами ржавые решётки, словно пыталась их расколоть на мелкие части. — Если б я не видела её смерти, подумала бы — это тоже она. Вернулась. Ожила. Посмела вмешаться в мой мир. Какое ты имеешь право… — она сжала зубы, словно пыталась сдержать чувства, вырывающиеся на свободу, — быть до такой степени на неё похожей?

Шэрра промолчала. Только долго-долго смотрела на девушку, будто бы искала ответ на её вопрос — или на свой собственный, но доселе не прозвучавший. Конечно же, никакого ответа не было. Вообще ничего не было, кроме разительной, дикой пустоты, кроме холода и смерти в глазах Её Величества.

Шэрре хотелось бы таким образом о ней думать.

— Ваше Величество, — наконец-то прошептала она совсем-совсем тихо. — Как я рада вас видеть.

— И голос тот же, — задумчиво повторила Каена. — Прежде ты была другая. Как это получилось? Как ты смогла своровать всё то, что от неё осталось?

— Я — не воровка.

Она протянула руки, тоже сжимая ржавые прутья — и холод металла впился в кожу. Они были почти одного роста, схожей конституции — стройные, гибкие, настоящие эльфийки, а не те вспышки грубости, что затерялись в прочих. Каена, казалось, смотрела не на эту, живую Шэрру, заглядывала в глаза смертной супруги Роларэна. Пыталась что-то в её взгляде расшифровать.

— Ты тоже смертная, — выдохнула Каена. — Ты тоже такая, как и она.

Пальцы Шэрры скользнули по коже Каены. Она отступила — и мягко, нежно улыбнулась, словно сошла с ума, приветствуя собственного врага. Королева содрогнулась — но не проронила ни слова, то ли, может быть, что-то поняла, то ли просто не желала возражать.

Шэрра зажмурилась — откровенно пыталась не выдать ни единого звука. Каена смотрела на него почти с осуждением.

— Хороша, — вновь протянул эльф за спиной. Каена дёрнулась, обернулась, посмотрела на него, словно возвращалась на место.

— Мне просто хотелось, — прошептала Каена в ответ на улыбку, — чтобы меня хоть кто-то любил. Разве ты можешь это дать? Это ты. Ты виновата в том, что случилось.

— Это она виновата, — покачала головой Шэрра, отступая к стене. — Она виновата в том, что случилось. Даже если платить придётся мне и ему.

— Ты знаешь.

— Я поняла.

Каена кивнула. Хмуро перевела взгляд на эльфов.

— Принести палицы, — сухо промолвила она. — Немедленно.

— Ваше Величество, — один из стражников, прежде молчавший, подобострастно воззрился на неё. — Возможно, она будет наша до утра?

Женщина презрительно скривилась и положила руку на плечо мужчине. Она не использовала магию — но одного только прикосновения хватило для того, чтобы он задрожал и отпрянул от королевы.

— Трус, — подвела итог Каена. — Палицы. Немедленно. Вашим не может быть то, что заранее принадлежит другому.

Она повернулась к Шэрре — та уже дошла до стены и теперь из глубины, из темноты камеры смотрела на свою мучительницу. На то чудовище, в котором плескалось такое безмерное количество зла. Смотрела — и понимала, что ненависти в ней самой больше не было. Всё выгорело ещё в первый миг её возвращения. Она ненавидела её прежде. Хотела сбежать до того отчаянно, что не осталось больше ни следа, ни шага…

А теперь не могла испытать ничего плохого. Ни презрения, ни боли, ни злобы, ни единого оттенка негативных чувств — словно их и вовсе не существовало. Шэрре будто бы умудрилась выжечь на Пылающем Пути всё, что только могло толкать её к ненависти. К испугу.

— Ваше Величество…

Она перевела взгляд на эльфа. Всмотрелась в глаза — казалось, в ледяной зелени Каены отражалась вся его глупая, человеческая похоть.

— Палицы несёшь ты, — промолвила она. — Без перчаток. Ты, — она повернулась ко второму, — поможешь. Можешь себе взять.

Эльф побледнел — его прежде пусть белая, но всё же какая-то живая кожа сейчас казалась присыпанной пылью. Он отступил на несколько шагов, просипел какие-то глупые слова извинения, но королева даже не содрогнулась, не заметила мольбы во взгляде. Она проводила его таким равнодушным взглядом, что от этого становилось не по себе — и потом только повернулась к Шэрре вновь.

— Ты умрёшь сегодня. Никто не в праве забирать его у меня.

Шэрра промолчала. Она знала, что право у неё было. Знала, что Роларэн мог не причинить Каене никакого вреда, а мог убить — и всё зависело сейчас исключительно от его решения. Но её теперь это не волновало.

Пытки королевы может пережить разве что Вечный. Вечный с волей к жизни, с причинами не умереть.

Были ли у Шэрры причины?

Были. Она знала, что да. Знала, что там, далеко-далеко, её ждал мужчина, которого она… не любила, нет. Она ему задолжала. Задолжала настолько, что вынуждена была перенести каждую пытку Её Величества, что только взбредёт королеве в голову, беспрекословно, без единого кривого слова, без единого холодного возражения. Не просто вынуждена — она сделает это, если будет надо. Сцепит зубы, смолчит, не станет ни шипеть, ни пытаться противиться — словно в этом был хоть какой-то смысл!

Девушка долго смотрела на Каену. Молчала. Эльфы ушли за палицами — за её приговором, и Каена пыталась воззвать к собственной холодности. В королевском взгляде вновь мелькнула боль, смешанная с тщеславием, вновь проснулась злоба, которой прежде не было — и Шэрра делала вид, что этого как бы и не видела вовсе. Может быть, от этого ей самой становилось легче. Девушка не знала. Не могла знать. Только чувствовала, как колотится всё ещё живое сердце.

Роларэн говорил, что её вечность закована в её же теле. Что у неё есть душа — просто она бьётся не в дереве, а там, запуталась, утонула в собственной крови Шэрры, но выжила. Что у неё есть то, чего нет ни у одного новорожденного эльфа — и не будет, пока стоит Златой Лес.

Она цеплялась за эти слова, что было силы, пока подземелья вновь разрезали звуки чужих шагов. Не проронила ни слова, когда её выволокли из камеры — не позволила себе воспользоваться волшебством, не тронула королеву. У неё словно не было больше сил бороться, только сплошное желание подчиниться и закрыть глаза, утопая в боли, в дикости и в жути.

Шэрре хотелось про себя повторить мантру о том, что это её не убьёт, но она знала — это будет враньём. Палицы в руках одного вернувшегося эльфа, её руки, запястья, которые сжимают остальные… Откуда стража?

Она видела кровь. Его кровь. Шэрра могла отличить её от чего угодно и когда угодно — Каена содрогнулась, ступая по бордовым пятнам.

Её руки приковали к стойкам — кандалы, тяжёлые, способные раздавить, наверное, своим весом даже Громадину Тони, сковали руки по запястьям. Она чувствовала себя распятой — только не хватало гвоздей, вбитых в тело.

— Приступайте, — Каена отступила на шаг.

— Вы хотите нанести первый удар, Ваше Величество? — участливо спросил один из эльфов — какие же они все плохие палачи.

Каена протянула руку к стойке с палками, пробежалась по воздуху над ними, но не прикоснулась ни к одной.

Ей подали перчатки — но она не приняла.

— Чьи палицы? — холодно спросила Каена. — Насколько давно умерли их владельцы? Достаточно ли они будут жечь.

— Это лучшие, Ваше Величество.

Она слабо кивнула. У них скоро и не будет других — Златые Деревья гниют.

Как ослабели Вечные, умирая! Каена давно уже не видела настоящего оружия. Того, с которым они шли на Тварей Туманных.

Ей хотелось дотронуться до ядовитой поверхности. Королеве казалось — она способна выдержать. Но глупо было бы умереть за один шаг до истинной цели, за мгновение до того, чтобы получить его. Того, о ком она думала столько лет. Сто двадцать лет правления, сотни, тысячи убийств, мириады кристалликов выпитого волшебства — и всё ради того, чтобы какой-то дурной девчонке отдать всё, что у неё только было?

— Я так тебя ненавижу, — выдохнула Каена. — Если он опять выбрал… Ту же ошибку. Ты смертная. Ты просто жалкая смертная.

Шэрра в последний раз подняла голову. Она видела, как натягивают толстые перчатки на руки эльфы, как медленно подступают к палкам.

— Ты не меня ненавидишь, — прошептала она. — И не понимаешь. Ты должна благодарить Златой Лес за то, что он у тебя есть.

— Он привёл тебя сюда. Швырнул к моим ногам — умирай! — выдохнула Каена. — И ты говоришь, мне стоит кого-то благодарить за такого мужчину?

— Да, — кивнула Шэрра. — Стоит.

— Неужели? И ты даже не скажешь, зачем он это сделал? Можно умереть быстро, — королева скользнула кончиками пальцев по её щеке. — Она умерла быстро. Ты — будешь мучиться.

— Лишние часы — лишние шансы выжить, — Шэрра усмехнулась. — Палицы слабы.

— Ты не ощущала на себе ни единой.

— Ты тоже.

Каена отступила от неё на шаг — на два, на три. Она застыла на самом краю, на границе пыточной, почти у двери, и будто бы отчаянно пыталась сбежать, не решалась, впрочем, переступить через эту тонкую грань и не услышать ни восклицания, ни вскрика.

Шэрра сжала зубы. Она знала, как это будет. Каена — не представляла себе даже, но ей и не надо.

Шэрра поняла бы, если бы Роларэн её предал.

Шэрра поняла бы, если б оставался верен до конца.

Она зажмурилась, позволяя боли проникнуть сквозь кожу.

Роларэн наносил ей удары в бою. Теперь несчастные эльфы, смертные, гадкие, глупые, прижимали огненные палицы к её плечам, покрывали кожу клеймами — Шэрра закрывала глаза и тонула в чужой ненависти. Она знала, что останутся шрамы, но разве это имело значение после смерти?

Один из эльфов упал — не выдержал отчаянного жара пытки. Обнажённой кожи шеи коснулась палица, смертельный приговор.

Она ещё дышала. Опустила голову, зная, что это не поможет, смотрела в пол — наблюдала, как с её же тела стекали капельки крови.

Шэрра знала, даже лучше, чем должна, что нынче думала Каена. Зачем было переходить дорогу? Спряталась бы. Не возвращалась.

Она склонилась к ней, подняла голову за подбородок, и по запястьям стекали капли алой крови.

— Сколько же в тебе жизни, смертная? — прошептала Каена.

— На целую Вечность, — хрипло рассмеялась Шэрра, жмурясь — будто бы ей в глаза лился невообразимо яркий, такой безумный, такой сильный свет.

Каена отпрянула. Ей вдруг будто бы стало больно — она подала ещё один знак.

Она раз за разом приказывала наносить удары — пока от крови пол не превратился в бордовый ковёр, такой скользкий наощупь…

Эльфы отступили. Она для них всё ещё была красива — окатили водой из ведра, и ран, казалось, было не так уж и много. Спутавшиеся волосы, спадавшие на плечи, обрамлявшие опущенное лицо красивым венком, будто бы послужившие рамой для картины пыток.

Хриплое дыхание, смешанное с кровью, тоже в определённую награду — они прислушивались к тому, как затихала, умирая, Шэрра.

Они прислушивались и впитывали её смерть.

Каена отступила.

Ей казалось, что это будет просто. Уничтожить ту, что посмела встать на её пути. Просто прижать палицу к её сердцу. Просто позволить ей умереть — истечь кровью или сойти с ума от боли.

Но каждый удар отражался в ней самой. Почему Роларэн каждый раз возвращался к прошлому? Почему?

— Теперь она наша? — привычно спросил один из стражей.

Второго они давно уже швырнули к Тварям. Того, что не перенёс пытки чужой эльфийки — того, что не сумел удержать даже такую слабую палицу, такую слабую душу в руках.

Ещё один теперь вооружился щипцами, пытался поднять палицы, тяжело дышал, опасаясь, что хотя бы одна коснётся к нему.

— Оставьте это здесь, — приказала Каена. — Они больше никому не пригодятся.

— А тело?

Шэрра уже не дышала. Каена была готова поклясться в этом — но она всё ещё чувствовала на себе пронзительный взгляд карих глаз, что будто бы прорезали, пытались пронзить её насквозь своим поразительным холодом.

Она чувствовала, как осуждающе родители в памяти качали головой.

Мать — всегда болезненная, всегда смертная, — смерила её таким взглядом, словно… Пыталась отречься. Уродка. Зачем только спасли? Зачем?

Отец коснулся волос. Поцеловал в лоб — оставил вечное клеймо, — и она подняла голову, заглядывая в родные глаза. Единственный, кого она когда-либо любила. Единственный, за которого была готова отдать всё на свете.

— Ваше Величество, а тело?

Каена вышла из камеры — стражи у неё хватало. Это ведь просто смертные.

Тело.

Они просто хотели мёртвую девушку — она ведь достаточно похожа на красавицу даже сейчас, со множеством ран на покойном теле, на пепле без души? Они — испорченные существа, гадкие, пропахнувшие этой смертью. Для неё самой это испытание — что она посмеет ответить?

Они шагнули следом за нею к выходу, но Каена захлопнула двери пыточной, решётчатые, пропускающие свет снаружи. Покачала головой.

— Ради тебя, папа, — прошептала она. — Ради тебя.

В пыточной потемнело. Ветер задул все свечи, которые принесли для королевы — и для палачей, что не могли увидеть в темноте дальше своего носа. Откуда здесь взяться ветру?

Каена смотрела на мёртвую девушку, обвисшую на цепях. Смотрела, как внизу кровь обагрила камни, как растекалась по всему свету.

Как из клетки с Тварями выползали осколки туманов.

— Ради тебя, — повторила она. — Ведь ты хочешь, чтобы я так поступила.

Она видела, как один из эльфов подошёл во мраке к покойной эльфийке, поднял её голову — вероятно, пытаясь оценить полученное, — и что-то ошеломлённо выдохнул. Но Каена не хотела разбирать слова — и стоило ли? В любом случае, они не могли проронить ни единой разумной мысли, даже случайно.

Её отец не хотел бы, чтобы кто-то притронулся к телу покойницы. Мёртвым уже всё равно, а живые оставляют пятна. И пятен в последнее время слишком много.

У этой девочки даже не было Златого Дерева.

Подделка — не эльф.

Шэрра. Так же, как и звали Её. Ту, что разрушила всю её кособоко счастливую, красивую жизнь, такую нежную, такую мягкую молодость раскрошила одним ударом своего приказа.

Юродивая. Исцелённая Вечной кровью.

Но ни одна кровь не даровала ей силы. Ни одна — кроме крови её отца. Ни одна — кроме алых капель, отданных им добровольно.

Шэрра.

Проклятое имя.

…И Каена дёрнула за рычаг, а после зашагала уверенно к лестнице, оставляя за своей спиной все крики, все вопли и весь ужас, на который она обрекла эльфов — и мёртвое, не способное уже ничего чувствовать тело.

Она слышала, как завопили стражи.

Рычаг открыл клетки с Тварями Туманными. И они ринулись, голодные, на жертв. На труп. На ещё живых, но вечно бездушных эльфов. После них не останется даже лиственного пепла, только обглоданные кости на полу.

— Когда твари уйдут в клетку и наедятся — закроете, — равнодушно сказала она оставшимся снаружи стражам. — Я не нуждаюсь в вашем сопровождении.

…До неё рокотом, эхом донёсся громкий звериный вой.

Глава двадцать восьмая

Год 120 правления Каены Первой

Он смотрел в ледяное, застывшее без движения отражение в зеркале с каким-то странным презрением. Картинка, статичная и молчаливая, отвечала тем же — так же спокойно протянула руку, так же одёрнула пальцы, словно холод стекла обжёг их. Роларэн не отступил — по зеркалу пробежала волна иллюзии.

Ему хотелось утопить в отражении всё собственное горе. Всё, о чём мог думать. Она воскресила его имя — зачем? Зачем Каене было вспоминать обо всём этом?

Рэн полагал, что будет намного легче. Возможно, он просто в очередной раз ошибся.

Он чувствовал — на собственной коже, — как его обжигали чужие палицы. Чувствовал удары проклятой пыточной, о которой, казалось, давно уже успел позабыть.

Каена думала, что сумеет его унизить, если прикажет отрубить острые кончики ушей, но они не успели убрать даже мечи, прежде чем магия исцелила и вернула всё, как было. Она полагала, что в нём больше любви будет от того, что она ударами этих орудий пыток оставит множество шрамов на спине, но разве в этом мире можно любить кого-то, тем более королеву, сильнее, чем он?

Роларэн усмехнулся — сам себе, сам своему отражению. Сегодня это всё закончится.

Он потянулся к кулону, висевшему на шее, и сжал его в руке. Он выпивал из него до остатка весь яд, который только мог отыскать. Он впитывал в себя то, что могло причинить боль кому угодно, кроме Каены.

Кровь текла по запястью будто бы тонкой алой ниткой. Роларэн сумел заставить себя разжать ладонь только тогда, когда в кулоне практически ничего не осталось, и тот упал на пол, громко отчего-то зазвенев. По мрамору будто бы даже пошли трещины — но эльф равнодушно проводил их взглядом и потянулся за украшением.

На сей раз он не повесил его себе на шею. Иллюзия едва-едва держалась — вот-вот свежая, очищенная от яда палица должна была появиться на свет. В душе Каены — слишком много боли, крови, жути… Логично — это не может навредить ей самой. Не может разрушить хозяйку сотворённого кошмара.

В зеркале иллюзией пылало огромное Златое Дерево. Роларэн смотрел на Каениэль, на дерево, родившееся задолго до него, но предназначавшееся для Каены. Удивительно — как можно было просуществовать целую вечность исключительно для кого-то одного… Для кого-то, кто не оправдает надежд?

Пальцы сами по себе потянулись к кулону, но Рэн одёрнул руку, не позволяя себе дотронуться до металлической поверхности, скользившей льдом по измученной, отравленной коже. Он не позволил себе этого сделать — просто смотрел, как медленно, лист за листом, опадало то, за что однажды боролись.

Дерево должно родиться вместе с эльфом. Должно взрасти, пока эльф становится на ноги, а не вырасти громадным, могучим, и только тогда обзавестись душой, тоже изрезанной дикими болями.

Он прижал ладони к зеркалу, чувствуя, как под пальцами оно превращалось в растрескавшийся лёд, как медленно расходились тонкие прожилки в разные стороны, оставляя только кровавые порезы в отражении.

Дерево догорало; дерево, лишённое души, покоившейся теперь у Роларэна в кармане. Мужчине казалось, что его взгляд практически наполнился равнодушием — до того спокойно он наблюдал за хлопьями пепла, рассыпающимися по всему Златому Лесу. Он ещё помнил, как сверкали магией деревья в прежние, прекрасные времена — а теперь видел, как подбиралась ко всему живому неумолимая смерть.

Эльфы веруют — после того, как их физическое тело умрёт, не будет перерождения. Разве что отделить душу от Златого Дерева, выдернуть её, поселить в палице — и тогда, возможно, он возродится. Ведь он будет ещё жив, заключённый в ядовитую поверхность.

Роларэн сжал зубы. Никто никогда не пробовал провести этот ритуал. Никто никогда не пользовался ростком дерева.

Может быть, он будет первым.

…Он узнал о приходе Каены ещё до того, как скрипнула дверь, как мерный стук её шагов донёсся до него. Достаточно было одного только запаха крови, смешанного с ядом. Её Величество коснулась двери, переступила порог, молча коснулась его плеча, словно о чём-то спрашивая — но без слов. Будто бы она просто пыталась до него достучаться, пыталась подобрать те фразы, что помогли бы причинить хотя бы немного меньше боли.

В ней никогда не было ни рачительности, ни бережливости — а теперь вот вдруг и чувственность появилась, и жуткое желание не причинить вред. Она скользила пальцами по его плечу, словно отчаянно пыталась напомнить о себе, и когда Рэн обернулся, он так и не смог отыскать достойной улыбки в глубине собственных воспоминаний.

— Они были поразительно похожи, — прошептала Каена, даже не заметив, как в зеркале пылала иллюзия её собственного дерева. — До такой степени… Даже удивительно, что ты сюда её привёл.

Рэн сжал зубы — не промолвить ни единого лишнего слова. Вечные не предают. Он пришёл сюда только с одной целью — и он её добьётся, что бы нынче не сказала Каена.

— Я хотел увернуться, — уверенно промолвил Роларэн. — И хотел сейчас стоять здесь. За всё на свете нужно платить соответствующую цену, Каена.

Она содрогнулась, словно эти слова относились исключительно к ней, а не ко всему миру, и закусила губу.

— Да, — прошептала она. — За всё на свете надо платить. Даже как-то смешно, как поразительно часто приходится вносить соответствующую цену. Тебе никогда не казалось? — она повернулась к нему. — Я так хотела простого счастья.

— Ты, может быть, не там его искала.

Каена зажмурилась. Она не могла об этом думать. Не могла вспоминать, как сжимала зубы Шэрра.

— Ты придёшь сегодня?

Роларэн кивнул. Он знал, где она будет его ждать — не на том отвратительном алтаре с начертанными ритуальными письменами, не в своей спальне с алым, будто бы цвет крови, балдахином. Для неё это больше, чем очередное уничтожение чужой силы — она не посмеет выпить его до дна, она не подумает даже о том, чтобы сделать глоток, прижав губы к мужскому запястью.

Он отдаст ей свою кровь в кубке, как делал это много раз, и она сделает глоток, потом второй. Потом едва-едва заметно улыбнётся — она всегда так делала, чувствуя, как единственная сила Вечного, что приживалась в её крови, прольётся по всему телу едва-едва ощутимой волной.

Она не посмеет отпить больше.

А потом, к утру, когда у него остановится сердце, она, от ненависти к порочности эльфов, сожжёт весь Златой Лес.

Роларэн прежде думал, что его устроит такой вариант.

Каена скользнула к двери, обернулась на прощание, и её яркие зелёные глаза взблеснули в полумраке. Он чувствовал запах боли Шэрры, запах крови — но примешалась ли едва уловимым оттенком её смерть?

Ему казалось, так будет проще всего. Получив своё, Каена не сможет жить ни с ним, ни без него — почему нет? Почему не использовать этот дикий последний шанс и не распрощаться на всю жизнь с остатками страха, боли, с остатками её ужаса и страданий? Она не позволит себе умереть прежде, чем дотла выгорят мёртвые Златые Деревья — старый лес жив только благодаря тому, что в нём доселе есть что-то живое.

Он думал, это станет идеальным вариантом.

Но Шэрра могла выжить. И у его девочки, у его дочки, мог появиться шанс вновь посмотреть на этот мир. Улыбнуться первому весеннему цветку, спеть вместе с отцом в унисон песню, от которой проснулся бы весь лес в округе, будь он хоть сто раз человеческий.

Его дочь сможет проснуться Вечной. Если только он не ошибся. Если только Шэрра не пустышка без Дерева, самонадеянная и глупая, с матерью, отказавшейся от традиций, а Вечная с душой в теле — не древесном, а настоящем. Если только с её сердцем в унисон бьётся её магия, её силы, её мысли.

Роларэн в последний раз посмотрел в зеркало. Он не искал в нём себя; искал дочь. В последний раз посмотрел на её улыбку, раскалывающуюся на кусочки, посмотрел на её Златое Дерево, осыпавшееся прахом, и покачал головой.

Зеркало раскалывалось на мелкие кусочки. Он видел, как медленно осыпается под ноги златая крошка, и его магия, серебряная почему-то, а не золотая, как полагается, собирала отражение из новых, мелких кусочков.

Ему казалось, он видел будущее. Видел, как танцевала в кругу нововзращённого Леса его дочь, улыбчивая, счастливая, потерявшая эту колкость во взгляде. Вечные никогда не предают; она была той единственной, ради которой он был готов и на это. И чего добился?

Разве не он сам в этом виноват?

Последний сын Златого Леса.

Он сжал зубы — так, что, казалось, сейчас голова разорвётся от боли, — и последовал к выходу. Он не обратил никакого внимания на эльфов, что пытались его остановить — королева занята, Ваше…

Ох, пресветлый Лес!

Она не будет ждать его у трона. Она не проводит его к высокому, покрытому рунами алтарю. Не толкнёт на свою кровать, расшитую вручную дикими узорами страха и боли. Не позволит зайти туда, где всё залито чужой кровью.

— Королева приказывала никого не принимать, — стражник встал у входа. — Это запрещено.

Роларэн не стал требовать у паренька отойти. Он, казалось, и жалость свою давно уже утопил в крови — в крови, которую пролила Каена. Стражник — сколь молод он ни был бы, дворец давно уже успел его отравить, — сполз на пол.

Трудно уничтожить душу.

Но как же легко обратить в пепел сердце!

Он толкнул дверь — тяжёлую, скрипящую так громко, словно сегодня её открыли впервые за всё существование дворца, хотя Рэн знал, что это было не так. Много сотен лет назад, когда над Златым Лесом простиралось прекрасное звёздное небо, король и королева каждый день поднимались по крутым ступеням и смотрели отсюда на белую по тёмно-синему россыпь. Говорят, первая королева обладала прекрасным голосом, от которого на небесах расцветали новые бутоны звёзд.

Роларэн не знал, была ли это правда. Он никогда не видел ни первую королеву, ни первого короля — их убили люди. А ещё он почти забыл о том, как выглядят звёзды — и они тоже пали жертвой тех, кто царствовал за границей Златого Леса.

Сколько лет он не поднимал голову? Сколько лет видел лишь Туманы?

И сегодня тоже не было ни звёзд, ни луны. Только кромешная ночь, густые клубы тумана, что сковывали пространство, будто бы смертельный яд. Яд, покоившийся, уже выпитый почти до дна, у него в кармане. Такое маленькое хранилище для того, что могло бы убить весь Златой Лес.

Что уже его почти разрушило.

…Королева стояла у самого края. Она пыталась высмотреть что-то в темноте, но не могла. Не могла увидеть ничего, кроме всполохов далёких факелов — испуганные эльфы и Твари Туманные, которых пугает только один свет, свет от мёртвых Златых Деревьев, отдающих своим бездушным детям последние капельки жизни.

— Ваше Величество, — Рэн подошёл ближе, тоже стал у самого края, и запрокинул голову назад, пытаясь вдохнуть в себя все туманы.

Каена попыталась в пустоте сжать его пальцы — он ответил прикосновением всё ещё пылающей ладони.

Туманы растягивались бесконечной пеленой над их головами.

Она была поразительно красивой — если только забыть о крови. Это платье, сотканное вместо звёзд, сверкающее от её волшебства — разве оно способно затмить небеса, когда на них восходит луна? Но за тучами не было ничего, и Каена превратилась в последний маяк их Златого Леса.

Он смотрел на угасший цвет рыжих волос, вспоминал зелень глаз — и то, как содрогалась каждый раз его жена, отступая на шаг при виде королевы. Как отказывалась — будто бы по правду старшинства, — подчиняться.

Как сгорела.

— Ты всё-таки пришёл, — выдохнула Каена, поворачиваясь к нему, словно ожидала всё ещё увидеть кого-то другого. Кого-то страшнее и отстранённее. Можно было подумать — Роларэн мог позволить себе просто так уйти, оставив Шэрру — плевать на Златой Лес, — покоиться в пыточных.

Он был там.

Вечные не умирают, что бы с ними ни делали, пока сами того не пожелают.

Он смотрел на Каену — словно она была вырвана из прошлых дней. Из историй минувших лет, когда ещё эльфы, бессмертные прекрасные эльфы, ходили по свету и исполняли деревьям свои древние прекрасные песни на языком, который никто больше не знал. Можно подумать — что-то изменилось. Можно подумать…

Догорало невидимое дерево. Он помнил, как искры от Каениэля сыпались в разные стороны. Как из пламени рождалась её душа — последняя палица Златого Леса, если, конечно, Роларэн не воспользуется своей.

— Ты не оставила мне другого выбора, — пожал плечами Рэн.

— Я всегда побеждаю.

— И ты, как всегда, бесконечно права, — спокойно, бесконечно уравновешенно кивнул он, а после едва-едва заметно улыбнулся, будто бы пытаясь её поддержать. Разумеется, Каена кивнула в ответ — разумеется, не могла себе позволить ничего другого.

Её руки, казалось, дрожали. И она сама побледнела — хотя куда уж больше. Так тяжело столько лет добиваться чего-то одного, а после вдруг в одночасье это вдруг оказалось в её руках.

Она так напоминала свою мать. Только сейчас Роларэн заметил это странное сходство, спрятавшееся в мелких деталях — тонкий стан, быстрые, ловкие пальцы, не предназначенные сжимать оружие, этот взгляд — только не цвет глаз. Он видел, как она тем же жестом сбрасывала волосы с лица, как качала головой и едва-едва заметно, краешком губ улыбалась.

Только… Это была всё же не её мать. Её мать — как и всё остальное в мире Каены, — оказалась просто подделкой.

— И ты больше ничего мне не скажешь? — прошептала Каена. — Не попытаешься убедить в том, насколько это… Глупо?

— Нет.

Она отступила и запрокинула голову назад. Там, вверху, должны быть звёзды — а она могла смотреть только на сплошные туманы. Там, вверху, должна сиять луна — но Каена созерцала то, что сама натворила.

— Ты ведь знаешь, — её голос тоже напоминал эти вязкие клубы тумана. Голос — мурчание Равенны, которую она же сама и убила. — Мне мало просто тебя.

Он улыбнулся.

Мало.

Ей всегда было мало, наверное, потому, что его никогда не было рядом.

Он не мог сказать, что ненавидел Каену. Её невозможно было ненавидеть — только не с тем, что связывало их между собой. Ему казалось, не было ничего на свете, что Роларэн мог бы обожать сильнее; может быть, потому она до сих пор была жива.

Он словно разделился на две половины. Часть его, та часть, что слилась с низостью Златого Леса, такого, каким он стал нынче, боялась Каену до смерти. Он подавлял, отталкивал этот страх — но тот уголок души, в котором жила ненависть к королеве, не имел ни капли храбрости в себе.

А вторая половина её любила. Не так, как мечтали бы любить остальные, это было бы, наверное, слишком… низко. Но, так или иначе, Роларэн никогда не перерезал бы ей горло. Не ударил бы кинжалом в спину.

— Вечные не предают, — прошептал он.

— Что? — вскинула голову Каена.

— Ничего, — Рэн зажмурился, пытаясь представить звёзды на небесах. Всё то, что она отобрала у Златого Леса. Всё то, что Златой Лес отобрал у неё.

Неполноценная. Осколок той, что должна была родиться. Гадкое подобие настоящей Каены.

Вот как её мать повторяла раз за разом.

…Каена не походила на звёзды, сколько б ни сверкало её яркое, великолепное платье. Она скользила медленными, но такими плавными шагами по краю крыши — и не могла упасть, медленно превращаясь в яркое, неестественное пятно на фоне черноты небес. Но не светилась изнутри.

Чаша стояла на самом-самом краю, но Каена, всё так же быстро, будто бы малое дитя, метнулась к ней, забыв о королевском величии.

И протянула Роларэну.

Он долго смотрел на женщину — словно пытался понять, что она от него хотела. На губах застыла выдуманная, примеренная уже однажды улыбка, неестественная, но всё же — такая, что подходила Каене. Королеве под стать. Роларэн не мог смотреть на неё с тем желанием, что остальные мужчины — и будто бы она этого не понимала!

Но звёзды, которыми были расшиты шелка её тонкого платья, сияли только при свете свеч.

Роларэн стоял на месте, пока она скользила по периметру крыши, зажигала звезду за звездой.

Сегодня этот мир сгорит — вот что шептала Каена. И ей было всё равно, что на самом деле это означало. Она оставляла мягкие, нежные следы всюду, куда только дотягивалась, она скользила кончиками пальцев по огням, раздаривая им ворованную магию.

Вся столица пылала пламенем — и Рэн не сомневался, что к свечам прибавились пожары. Туманы клубились над их головами — но в Златом Лесу не бывает ни снегов, ни дождей.

Каена замерла — казалось, только сейчас одумалась. Перевела на него взгляд — темнеющая зелень…

— Как ты её убила?

Королева содрогнулась от вопроса. Подошла ближе, коснулась бортиков чаши.

— Твою жену?

— Нет. Пленницу, — покачал головой Роларэн. — Моя жена умерла потому, что не имела права на жизнь. Моя дочь, — он закрыл на миг глаза, — погибла, сама того не сознавая. Пусть ты и говоришь, что она жива. Но пленница умерла потому, что я пришёл к тебе. Она — первая жертва. Первая настоящая жертва.

— Палицы, — тихо отозвалась Каена, словно Роларэн не слышал запах яда, осевшего на её коже. Не видел крови, которую она так старательно пыталась смыть.

— И Твари Туманные.

— Это не для неё, — Каена отвернулась. — Она до такой степени на неё похожа… Я не могла позволить стражам заняться своим излюбленным делом — портить то, что и без их участия мертво.

Роларэн кивнул — едва-едва заметно. Он словно понимал, о чём шла речь, до самой последней буквы. Понимал, но ничем не выдавал ни злобы, ни страха, ни предельного интереса. А может, ему в самом деле было абсолютно всё равно.

— Ты ведь не сможешь от меня отказаться, — прошептала Каена, вновь посмотрев ему в глаза. — Теперь — не сможешь.

Он резанул острым краем чаши по запястью и молча наблюдал за тем, как медленно алые капли стекали в углубление. И Каена тоже не отводила взгляд — кровь клокотала, кровь разливалась рекой, его Вечная, сильная кровь.

— Обычно ты выпиваешь её после, — улыбнулся Роларэн, протягивая ей чашу.

— Обычно, — ответила Каена, — я их не люблю. Но ведь всё можно исправить. Правда… Рэн?

— Правда, — согласно кивнул он. — Всё ещё можно исправить.

Она не дала ему чашу со своей кровью. Она не обернулась на свечи, пылавшие так ярко, что даже туманы начинали гореть.

Она просто сделала первый глоток, и вязкая, солоноватая жидкость, медная на запах, приятная отчего-то на вкус, потекла по её горлу, пронзила насквозь, влилась в неё новой силой.

Каена посмотрела на него ещё раз. Заглянула в зелёные глаза, словно пытаясь спросить, был ли это и вправду её Роларэн.

А потом выпила чашу его крови до дна.

Глава двадцать девятая

Год 120 правления Каены Первой

В кромешной темноте палящее дыхание Тварей Туманных оставляло ожоги на тех местах, где должна быть кожа, но остался только яд. Они ходили, мягко ступая своими кошачьими лапами, по кругу. Из бессознательности вырывались хриплые крики — но теперь смерть смешалась с обглоданными костями.

Она попыталась поднять голову. Руки — всё ещё в кандалах, распятие, словно для последнего Вечного, оставшегося там.

Ни имени. Ни памяти. Ни боли.

Она чувствовала, как Твари, во мраке напоминающие просто пушистых кошек, окружили её странным хороводом, как ступали своими лапами по ядовитым палицам, брошенным на полу, но не шипели от боли. Они — потерянные души, и ей быть рядом с ними, осклабиться, чтобы по клыкам стекал невидимый яд, и броситься вперёд, перегрызть горло тому дыханию впереди, за решёткой…

Мир в темноте виделся иначе. В нём больше не было пылающей кожи. В нём больше не было боли, оседавшей где-то на дне её души вместо поразительного крика — только тяжёлые попытки сделать вдох. Сколько минут у неё и на это не хватало силы? Человек может прожить от минуты до трёх. Они пробовали.

Она не знала, откуда появилось это осознание, но была уверена. Эльф — минут пять, от силы. Смертный, разумеется. Эльф, давно уже ставший просто подобием человека, чуть грязнее, чуть ярче, чуть сильнее. Что в этом такого — быть остроухим? Быть предателем на старых землях бессмертных?

Тварь ткнулась влажным холодным носом ей в щёку — и отступила. Она чувствовала — их зубы не коснутся её кожи, каким бы сильным не было желание. Чувствовала, как медленно стягиваются раны. То, что прежде делал Вечный с воскрешённым именем, то, что прежде делал тот, кто её не дождался. Вечные не предают, но разве можно считать это предательством? Он не знал, что выбирает не ту. Ему об этом никто не сообщил. Не пропел Златой Лес. Мёртвые, мёртвые деревья…

Вторая Тварь лизнула шероховатым языком по щеке. Её невидимый яд заходил в её бесчисленные порезы и ожоги, но вместо того, чтобы разъедать раны, казалось, приносил странное, удивительное облегчение.

Стало холоднее. Мрак отступал — Твари тихо рычали на прощание, отступая в собственную клеть. Кто-то вновь надавил на рычаг, и магический, холодный свет тонкими лучами прорвался сквозь решётки.

Из глубин пыточной зарычали не успевшие отойти подальше Твари. В осколках света они напоминали и вправду громадных кошек, может быть, пантер, гибких, сильных, способных убить одним только взмахом лапы.

Стража отпирала дверь. Она не могла пошевелиться — только медленно тянулась к остаткам своего сознания, вспоминала — о Вечном, о королеве, о себе самой. Но жуткое чувство смерти накатывало каждый раз, стоило только зайти чуть дальше, и она не могла заставить себя даже сдвинуться с места. Эти проклятые кандалы!

— Надо же, не тронули, — хохотнул эльф.

Она была совсем слаба. Судя по всему, стражей было трое — но что против них могла поделать хрупкая девушка, измученная, избитая палицами, по их мнению — даже мёртвая.

— Твари не трогают трупы, — отметил второй.

Третий только зло рассмеялся, схватил её голову за подбородок, рванул на себя — но она так и не раскрыла глаз.

Шэрра. Её зовут Шэрра.

Боль клубами билась в груди. Она, казалось, задыхалась от этого глупого и дикого осознания — вот-вот на свободу вырвется вся та печаль, весь холод, что так долго прятался в глубинах боли. Она не сможет ничего с собой поделать.

Вечные не предают.

Да, она прекрасно знала, что это была правда. Но она сама — безоружна. Пережить пытки мало.

Звякнули кандалы — и она мешком повалилась на пол. Эльфы — их грязные, липкие пальцы, скользящие по её телу, — снимали с неё оковы, словно до конца не понимая, жива или нет. Третий то и дело срывался на нервно-злой смех, второй и первый — переглядывались. Она чувствовала на себе плотоядные взгляды. Она чувствовала, как медленно, одна за другой, затягивались тонкие полосы от палиц. Но она всё ещё не могла дотянуться до оружия, не могла их оттолкнуть.

Кто-то из них — она видела только тени, чётко различала одни лишь голоса, — наклонился к ней, но не для того, чтобы проверить, могла ли Шэрра дышать — для того, чтобы на мёртвых, заледеневших губах, сохранивших ещё последнее дыхание.

Покойница.

Шэрра не чувствовала себя живой. Но сколько б ни отступала от неё боль, отвращение теплилось в груди и колотилось, будто бы ещё одно сердце, с такой скоростью, что она уже не могла его подавлять.

Она хотела открыть глаза. Хотела сжать палицу, лежавшую совсем близко, но знала, что в ней не осталось почти яда. Шэрра и не дотянулась бы, впрочем.

Она знала — изорванная одежда почти ничего не скрывает. А им всё равно, жива или мертва — плотоядные взгляды можно узнать уже по ощущениям, для этого необязательно смотреть на них.

Падальщики, делящие труп убитой собаки или кошки, найденной в подворотне. Подбирающие за королевой то, к чему она запретила прикасаться.

Шэрра не была мёртвой. Мёртвым всё равно.

А она хотела бороться, даже если не могла.

…Роларэн говорил, узнать, Вечный ты или нет, невозможно, если у тебя есть магия, пока не подступит возраст старения. Но Шэрре было чуть больше двадцати, и она колдовала — пусть слабо. Она слышала, даже отсюда, из подземелий дворца, как бормотали Златые Деревья, как тихо в небесах шептались скрытые за Туманами звёзды, как плакала кровавыми слезами луна.

Она видела, как золотились в предсмертном страхе листья почти уже мёртвого леса.

Она знала, что должна выжить. Должна остановить — в эльфах в последнее время было слишком много человеческого.

Роларэн говорил, что Дерево — не обязательный атрибут. В них хранится душа, но почему бы ей не биться в теле?

Почему бы в унисон с сердцем не перегонять не только кровь, но и мысли? Не стать переходным этапом от одного мира к другому? Почему бы её душе не поселиться у неё в груди, там, за рёбрами, куда не достанет ни одна палица на свете, и мерно отсчитывать мгновения Вечной жизни?

Если у неё есть душа, она бессмертна. Иначе не бывает. Было… Лишь однажды, но там просто дерево взросло прежде, чем должна была появиться на свет его хозяйка. Слишком рано.

Они запутались во временных потоках.

Она почувствовала, как по восстанавливающейся коже скользнули чужие руки. Как дыхание отвратительного поцелуя скользнуло по полумёртвому телу.

Она возражала — какой толк с такой вечности, если нельзя сражаться? У каждого Вечного есть своя палица, и он может защитить себя. У него есть выбор. А что она? Вырвет кость из груди, чтобы ею проткнуть врага? Да и это вряд ли поможет.

Шэрра шептала ему тогда вечером, что сможет сжать чужую палицу в руках, но какой от неё смысл, если её собственная душа — может быть, несуществующая, — это просто эфир, застывший где-то в костях, в мышцах, в крови.

Он тогда рассмеялся.

Палицу нужно носить с собой, говорил он, улыбаясь грустно-грустно. С палицей надо уметь обращаться, наносить правильные удары. Надо уметь прятать её от родных и не позволять лишнее касание.

То ли дело, когда сила бьётся в тебе самом. Разве у неё нет пальцев? Разве нет кожи, которую она в один миг может сделать ядовитой? Разве у неё нет взгляда, которым она может пронзить лучше, чем оружием?

Разве она не может воспользоваться тем, что всегда в её распоряжении, всегда там, заживляет раны, исцеляет порезы?

Эльфы долгое время прорезали себе путь без Вечности. Дерево не могло позволить себе вырасти в таком мире.

Душа — могла.

Ей казалось, он тогда говорил о высоком. О том, до чего может добраться эльфийская душа на пути собственного очищения, о том, что впереди кажется самым необыкновенным туманом, что растворяется в клубах дыма. Ей казалось, он шептал о Вечности в каком-то абстрактном понимании…

Она через силу открыла глаза.

Эльф отшатнулся. Молодой — наверное, едва старше её самой. С кривой улыбкой на губах, с пошлостью и отвратностью в глазах, а ещё со страхом во взгляде, словно его поймали на каком-то преступлении.

Она не знала, кто это из троих. Она слышала отстранённый смех совсем рядом — что полумёртвая девица может сделать плохого? Так даже лучше. Так она будет хотя бы реагировать.

Шэрра слышала шепот подснежников. Шепот листьев Златого Леса. Они раз за разом повторяли — так всё начиналось.

Красавицы-эльфийки, невинные девицы, мечтающие выйти замуж и родить ребёнка своему единственному, в руках мужланов, не способные воспользоваться запертой в их груди силой.

Может быть, сначала не было никаких Златых Деревьев? Может быть, это ещё одна линия защиты, защиты против людей? Но те прорвались как-то незаметно. Пробрались под сень Златого Леса и родились с острыми ушами, но в них вместо души столько гнили, столько предательства, столько отвратительного…

Люди отравили прекрасную расу. Изничтожили её. Загнали в круг, сверкавший золотистыми листьями. Люди лишили их свободы.

Люди научили их бороться.

Двое загоготали — ещё громче. Кто-то что-то ей предложил. Только тот эльф, нависавший над нею, смотрел с ужасом во взгляде. Он не мог отвести глаза. Он не мог отвернуться, закованный её чувствами. Её болью.

Он единственный понял.

— Она выжила, — прохрипел он, глядя на Шэрру. — Она выжила… После палиц…

— Слаба будет, — первый? Второй? Третий? Девушка давно перестала их идентифицировать.

Какая разница.

Он даже не понимал, о чём говорил. Слаба будет — после десятков, сотен ударов. Её палачи были изгрызены Тварями Туманными, а она дышала. Значит, Роларэн был прав. Там, в груди — не просто бессмысленный комок крови и эмоций.

Сделать свою кожу ядовитой.

Пронзить взглядом насквозь.

…Роларэн не вещал ей о высоком.

Он её учил.

И она умудрилась вспомнить именно тогда, когда это было ей нужно больше всего на свете.

Шэрра протянула руки из последних сил — потому что они даже не догадались её держать. И выдохнула свою боль в лицо мальчишке, сжимая его виски руками.

Её пальцы, будто бы палица, сочились ядом. По его коже стекали капли крови — она видела, как искривилось от ужаса молодое лицо. Как эльф содрогнулся, как острые уши, казалось, потемнели от ожогов.

Под его кожей пузырилась боль. Она искала в нём что-то — она прожигала его насквозь своим собственным ядом, но не могла заставить себя отнять руки. Уйти.

Он свалился на бок, а те двое, что остались, только отскочили назад. Они боялись, что она прикоснётся и к ним.

Это был не яд палок, которые о неё сбивали в пустоту, в волокна палачи. Это был яд её души, её страдание. Её прошлое.

Если бы только они оставили её умирать.

Если бы только они не пришли к ней.

Они, может быть, прожили бы немного дольше.

Она попыталась встать. Падала, каждый шаг вновь опускалась на колени, пытаясь собраться с силами, наскрести их из далёкой, пугающей пустоты. В ней, казалось, зияла громадная дыра, которую теперь было нечем запомнить — но надо ли? Она не знала, зачем дышала — до этой поры всё это казалось такой банальностью, такой глупостью, что она даже забыла о том, как на самом деле следует дышать.

Но это не имело никакого значения. Разве нет? Она Вечная. В извращённой, забытой много сотен лет назад форме, но всё равно — не умерла от палиц. Отыскала в себе то, что должен был иметь каждый эльф.

Роларэн перед глазами казался настоящей тенью. Где он сейчас? Стоит рядом с Каеной, смотрит в её поразительно изумрудные глаза, такие же, как и у него? Последний сын Златого Леса. Последний.

Шэрра знала — она не принадлежала деревьям. Она просто могла их слышать, но была здесь чужая. Посторонняя. Не мёртвая и не живая. Её не существовало для Златого Леса. Златого Леса не существовало для неё.

Его скоро не будет.

Рыжеволосый невысокий эльф что-то лепетал. Это он был третьим, она узнала по оттенкам смеха в оправдательных словах. Она всё ещё была для них слишком слаба.

Второй пытался отползти прочь. Или это он был первым? С тем самым гадким хохотом, со смешком в голосе, таинственно укрытым за потоками глупости и боли.

Она дышала. Дышала.

Остальное не имело значения.

— Позор эльфийского рода, — она сделала шаг вперёд, но ей преградили дорогу. Сколько их здесь было?

Шэрра не боялась, что в ней окажется слишком мало яда. Девушка отлично знала — его будет предостаточно. Хватит с головой для того, чтобы похоронить их всех — всех, кого она встретит.

Она сжала руку эльфа, что тянулся к ней. Его волосы отливали дешёвой рыжевизной — не тем странным оттенком Каены, — словно кто-то полил их красками осени. Осени, которую девушка встречала только в человеческом мире. И глаза его, такие тусклые… Он не кричал, потому что не успел — от боли свело челюсти. Он смотрел на неё, хватая ртом воздух, и пытался проронить хотя бы одно слово, а не мог. Ничего больше не осталось.

Она прорвалась в его мысли. Знала, что скоро это закончится. Что скоро яд её превратится в кровь, что душа вновь займёт положенное место. Она могла обжигать ещё совсем немного. Но разве этого ей не хватит?

Как же там было пусто! Сколько тел без единой мысли, сколько покорных кукол Златого Леса?

Шэрра ненавидела ряды деревьев, окружившие отвратительный королевский дворец, ненавидела каждого Златого, что посмел ради самонадеянности, ради того, чтобы усмирить собственную мужскую гордость, лечь в постель с Каеной.

Они мечтали о прекрасной королеве. Каждый думал — вот она влюбится за одну только глупую ночь, она отдаст своё сердце. Он станет тем героем, который спас страну от зла и тьмы. Взойдёт на трон, а жена будет покорно склоняться пред ним на колени, возрадовавшись любви.

Но ведь это Каена! Как можно быть такими слепыми? Королеву не могла исцелить любовь; любовь толкнула её во всё это.

— Я даже не могу назвать тебя глупым, — её голос был едва-едва слышен в темноте. — У глупых дурные мысли в голове. А у тебя там просто густая темнота. У вас всех там одни Туманы…

Куда пропали истинные эльфы? Заключённые в тела Тварей Туманных? В них было любви и добра больше, чем в этом сгустке пороков и желаний.

Твари Туманные… Каена.

Калека для калеки.

Она вспомнила Равенну, как та тёрлась у её ног, как бросалась на Роларэна, прыгала, прижимала его к холодному мраморному полу и устраивала огромные лапы у мужчины на груди, а после начинала мурчать, словно обыкновенная кошка. Шэрре казалось, она не эльфа держала за руку сейчас, а скользила по шелковистой чёрной шерсти, такой мягкой и нежной под пальцами.

— За что? — выдохнул он, пытаясь вырваться — но эльфийка держала на удивление сильно. — Златые Деревья… Как же похожа!

Её захлёстывали его мысли. Его страх, животный, страх не за то, что таилось внутри, а за физическое здоровье…

Картины, что мелькали у него перед глазами. Несчастные женщины, а ещё — самая последняя, с припылённым рыжим оттенком волос, покорная, будто бы телёнок. Каена. Её несчастная королева.

Она отпустила его запястье — и ударила по щеке. Пощёчина, казалось, обожгла парня — он отшатнулся, упал, задел что-то.

Шэрра не оглядывалась. Пошатываясь, вышла из камеры, так и не заперев за собою решётчатую дверь. Дотянулась до рычага.

Твари Туманные просто голодны. Они не пожирали эльфийскую плоть, они давились чужими грехами. Нерождённые эльфы, умершие души, так и не успевшие родиться. Несчастные звери — помесь котов, чего-то клыкастого и крылатого, и умершей в Златом Лесу Вечности.

Она дошла до ступенек. Ноги подкашивались — и когда Тварь Туманная ткнулась носом ей в бедро, Шэрра послушно опустилась на ступеньки и обвила руками толстую шею зверя.

Она чувствовала, как ей на кожу, израненную, измученную кожу капала звериная слюна. С клыков стекал яд, тот самый, что в палицах. Но её больше ничего не жгло. Эльфы умирали — рано или поздно закат перерастает в ночь.

— Рано или поздно, — прошептала она, утыкаясь носом в густую чёрную шерсть, — ночь становится слишком тёмной. А потом, когда гаснут звёзды, а луна за туманами превращается в размытое пятно, восходит солнце.

Теперь она, казалось, понимала Роларэна. Она знала до последнего мига, что он сделает.

Знала, за что он любил Каену.

Как же похожи.

Она хваталась за этот выдох эльфа, имени которого не знала, но убила без капли мук совести, цеплялась за тот страх и за отражение в его воспоминаниях. Удивительно — он даже не представлял, что в тот миг на самом деле творилось у него в голове, не видел того перечня образов, вспыхивающих у неё перед глазами странных изображений.

Шэрра вновь встала. Тварь Туманная не рычала — но смотрела на неё грустными глазами.

Теперь ей показалось, что у Равенны взгляд тоже был зелёный. Как у Роларэна. Как у Каены.

Она хотела выжить. Выжила. Дело осталось за малым — дождаться его. Дождаться того мига, пока королева покинет этот мир. Пока сгорит Златой Лес. Да хоть целую вечность.

Она шла по замку, будто бы та эльфийская тень, шаталась, падала через каждые несколько шагов. Шэрре казалось, что перед глазами у неё застыли сплошные пятна, и она цеплялась за всё, до чего только могла дотянуться.

А эльфы падали. Каждый, чью руку она сжимала, к чьей коже прикасалась. За спиной у неё рычали Твари Туманные, ночь постепенно поглощала Златой Лес, то и дело где-то вспыхивали и угасали факелы. В сполохах мрака она понимала, что больше не осталось ничего, чего можно было бы бояться. Перечень мертвецов — то ли от яда её рук, то ли от пленных, несчастных крылатых Тварей Туманных.

Та самая Тварь, что подошла к ней, вышагивала рядом. Шэрра опиралась о неё, понимала, что, наверное, не причиняла ей никакой боли. Они шли плечом к плечу, и когда громадное существо поднимало голову, девушка улыбалась ему через силу.

Кто-то закричал. Кто-то попытался попасть в неё. Она чувствовала, как прошила её стрела — но, сжимая её в руке, выдернула из тела, даже не почувствовав ничего. Шэрра не знала, сколько прошло времени. Не знала, что происходило у неё за спиной. Кто-то пытался её остановить, кто-то бежал прочь, но это всё не имело никакого значения. Она не умирала не потому, что оставались ещё силы, а потому, что не могла этого сделать.

Девушка упала у могилы. У могилы, носившей её имя. Её израненные руки сами по себе ударяли о плиту, пытались затереть кровью, своей или чужой, ужасное имя. Шэрра мечтала стереть её отсюда.

Роларэн ошибся. Это всё началось не с него, не с его выбора. Не с того, что он не дождался, не с того, какие решения принимал в своём жутком желании спасти дочь от всего на свете, кроме неё самой.

Всё началось с этой смертной. Даже не эльфийки — остроухого телесного подобия.

Шэрра надеялась, что могильная плита расколется под её ударами. В её силах не было ни капли иллюзии — просто дикая истерика и жажда стереть с прошлого, с истории это имя. Она родилась раньше. Она украла её мужчину. Украла тень несуществующего Золотого Дерева.

Она украла её право вырастить здоровую, счастливую дочь, выдать её замуж за любимого мужчину, за эльфа, в котором, как и в её отце, билась бы Вечность. Она растерзала всё, что могла, в жизни маленькой, испуганной девочки; она своей ненавистью выковала всё то, к чему они сейчас пришли.

— Ты бы даже пытки не выдержала, — прошептала Шэрра, скользя пальцами по древней могиле. — Ты бы не вынесла и метки на плече. Ничего. Ты просто подделка, Шэрра. Подделка, отобравшая у Златого Леса остатки силы.

Она никогда не видела ту, что заменила её много сотен лет назад. Не видела даже иллюзии. Но знала — они похожи, как две капли воды.

Сколько в ней было свободы? Сколько в ней было боли?

Она вспоминала о том, что рассказывал Роларэн. Слова укладывались в дивную, страшную сказку — и Шэрра бормотала её своей тёзке, повторяла фразу за фразой, и странное плетение предложений обращалось кружевом. Она шептала о том, как надо убивать ради любви — и как надо любить свободу.

— Однажды в далёком прошлом или в страшном будущем жили двое, — прошептала девушка. — Похожие между собой, будто день и ночь. Похожие, словно две капли воды, и столь же противоположные. Один с этой точки начал. Другой в ней закончил ход своего дня. Они перетекали из одного во второе состояние; думаешь, как им было об этом знать? Но из них один уходил из мрака во свет. А второй жил по-настоящему, — она закрыла глаза. — А ещё однажды жил в далёкой-далёкой стране король, который дарил счастье. Он рассыпал его, где только мог, а подлые-подлые люди вырастали, как грибы после хорошего дождя, и превращали его любовь в ненависть.

Ей казалось, Златое Дерево Роларэна слышало её. Оно тянулось к Шэрре своими ветвями, листьями гладило по голове.

— Однажды жил человек, отвратительный человек, который никогда не считал свои грехи. Но за его свободу за ним были готовы идти целые толпы. Ему хватало одного только взгляда для того, чтобы их покорить. Ему хватало одной только улыбки — потому что у его чувств была сила. Он был плохим, безумно плохим, если можно так сказать. Он играл в жизнь — но он проживал её. Однажды был король, который пытался быть добрым — но злые люди топтали его деяния, и он стал тираном. Он сыпал боль и страх, чтобы никто не поднимался на войну. Что бы из них было, если б остальной мир оказался хорошим? Они жили бы счастливо. Без убийств и без крови. Жил парень, который хотел просто сыскать своего счастья. Но его жизнь превратилась в шутливую, но всё-таки борьбу — и, может быть, ему было не смешно? Однажды жил эльф, у которого было громадное сердце и много-много любви. Но ему не дали её прорастить. Ему не дали. Потому что у каждого из них — и у игрока, и у короля, и у того парня, и даже у этого эльфа, за спиной всегда оказывались смертные, завистливые шакалы. Воры. Это ты, Шэрра, — руны на могиле выцветали, — это ты, Шэрра, виновата во всём, что случилось. Чего ты от него хотела? Ты смертная. Ты смертная, Шэрра. Зачем ты согласилась разломать на куски его судьбу? Зачем ты посмела подарить ему шанс, подарить ему силу, дать ему дочь, а потом просто растоптала её и превратила в то, что все мы сейчас вынуждены видеть? Это ты, Шэрра, её породила. Это ты, Шэрра, сделала её такой из того, что должно было быть. Это ты срезала цветок, чтобы вместо него выросла колючка.

Могилы больше не было. Громадное Златое Дерево тянуло к ней ветви. Тварь Туманная рычала куда-то в пустоту.

Шэрра рухнула на землю, чувствуя холод камня под пальцами, а после рассмеялась в зияющую темноту.

Где-то там, наверху, сквозь Туманы впервые за сотни лет показались маленькие звёздочки.

Глава тридцатая

Год 120 правления Каены Первой

В какое-то мгновение, когда она, уронив чашу, ступила на шаг ближе, Роларэну показалось, что в небесах засияли звёзды. Что они прорезали густой, скопившийся над головами ледянистый Туман, что наконец-то своим светом сумели разрушить всё то зло Златого Леса, что копилось над ним много-много лет.

А потом — иллюзия рухнула, и над ними всё ещё простирался мрак, та боль подданных и самой Каены, превратившаяся в холод, а сама королева стояла совсем близко. Она положила руки ему на плечи и посмотрела в глаза, такого же цвета, такого же драгоценного отлива, как и у него самого.

— Поцелуй меня, — прошептала она, выдохнула ему почти в губы.

Роларэн положил руки ей на талию — даже не знал, добровольно ли это произошло, — но лишь нежно коснулся лба, оставляя на нём прохладный след от практически неощутимого поцелуя. И она, содрогнувшись, закрыла глаза.

По щеке потекла слезинка — одна-единственная, прозрачная, будто бы обыкновенная вода. Она застыла на острой эльфийской скуле, будто бы маленький алмаз, а потом упала — Рэну на раскрытую ладонь.

— Ты не должна плакать, — прошептал он на ухо женщине. — Ты никогда не должна плакать, Каена.

Вторая слезинка упала на её сияющее звёздами платье — и оно словно потеряло своё волшебство. Сверкание шелков обратилось простой чёрной тканью, скользкая поверхность — тягучестью бархата, полупрозрачность тонких тканей — изящными кружевами, будто бы траурными. Но почему будто бы? Это и был траур — по Златому Лесу, по семье, у которой никогда не было шансов.

Она ахнула от пронзившей её боли — ладонь неосознанно скользнула к животу. Каене казалось — она горит изнутри.

Зелёные глаза впервые сверкали не драгоценностями, а зелёной лесной травой.

— Что было в твоей крови? — прошептала она. — Зачем ты это сделал? Что ты выпил?

Он вынул кулон из кармана и протянул ей. Каена опустилась на холодный, каменный пол и тяжело сглотнула, пытаясь сдержать слёзы.

— Что ты выпил?

— Я ничего не пил, Каена. Это твоя палица. То, что осталось от Каениэля, — голос Рэна звучал тяжело, приглушено. — Я надеялся… Что твоя душа всё ещё жива в тебе. Это не должно было тебя убить. Никогда палица эльфа не причиняет ему самому боль.

— Златой Лес… — она закусила губу — казалось, хотела прокусить почти до крови. То странное пламя, что разрывало её на куски, все те грехи её, которые Роларэн впитал в себя, влил в свою кровь, дабы отдать ей драгоценную Вечную жидкость. — Это убьёт тебя. Никто не имеет права.

— Каена… — он опустился на колени напротив неё, притянул к себе, обнимая за плечи, и она, казалось, не могла больше проронить ни слова.

— Это тебя убьёт! — звучал не то что надрывно — скорее Каена пыталась выдохнуть в него весь тот ужас, который испытывала от одной только этой фразы. — Зачем? Неужели ты не мог убить меня ножом в спину? Неужели не мог растворить в своей иллюзии? Ведь ты мог просто не спасать меня тогда. Зачем так? Зачем — выпивая яд… отец?

Он сжал зубы, чувствуя, как в горле встаёт комок.

— Я — Вечный, — ответил он. — Вечный, Каена. Я сражался с твоей палицей больше двух лет, и она не убила меня. Значит, я выживу и сейчас.

Она схватила его за руку, разжала кулак, всмотрелась в кожу, увидев только сейчас расплывшееся клеймо от кулона.

Магия стремительно вытекала сквозь пальцы. Всё чужое, всё испорченное — казалось, с каждой слезой Каены в ней оставалось всё меньше и меньше деяний.

Роларэн не видел больше жуткую королеву. Его дочь, любимая дочь, испуганная малышка, дрожащая от холода на этой кошмарной крыше, под пеленой Туманов. Его единственный ребёнок, обречённый на такую боль ради собственного спасения. Каена должна была родиться Вечной, а не умирать сейчас от прикосновения собственной же души. Не она должна задыхаться у него на руках, не она — захлёбываться болью от самого жуткого яда на свете. От правды. От того света, который она не смогла в себе сохранить.

Рэн боялся коснуться кулона. Он знал — в нём бился ещё последний лучик её души. То, что может прорасти. То, что может спасти её.

Каена опустилась на камни — легла на них, затихла, глядя на затянутое Туманом небо. Где-то внизу — она слышала это, — громко рычали Твари Туманные, раздавались чужие крики. Она будто бы не понимала, что происходит — просто мимо протекали удивительные звуки, всполохами мелькала чужая жизнь.

— Не бойся, — он провёл ладонью по её щеке, убирая спутанные рыжие волосы. Принялся медленно, одна за другой, вынимать шпильки, освобождать пряди, позволяя им падать на холодный мрамор, окружать алым ореолом Каену — словно она сейчас лежала в волне собственной лжи.

Её белая алебастровая кожа стала мервенно-холодной. Её зелёные глаза медленно угасали — но она ещё смотрела на него со всей осознанностью, живая — впервые за последние много лет.

— Папа, — выдохнула она в пустоту. — Ничего уже не будет.

Роларэн отрицательно покачал головой, сжимая такую хрупкую, узкую ладошку королевы, что, казалось, она вот-вот рассыплется, раскрошится в его пальцах. Каена пыталась ещё ответить хотя бы жестом, но яд действовал слишком быстро, распространялся по её телу, убивая, выжигая изнутри.

— Жжёт, — прошептала она, закрывая глаза. — Не… — Каена запнулась, не в силах выдохнуть больше ни единого слова, попыталась на последних усилиях выдохнуть ещё несколько букв и застыла, всё ещё осознанно всматриваясь в его лицо. — Папа…

— Ты не умрёшь, — голос Роларэна звучал без капли отчаяния, так ровно, совершенно не сочетаясь с плескавшейся в глазах болью. — У тебя впереди ещё долгая, счастливая жизнь, Каена.

Она уже не могла плакать. Яд испарил все до последней капельки слёзы. И дыхания в ней тоже не было — Каена хватала ртом воздух, сжимала его руку и пыталась ухватиться за остатки жизни, ещё плескавшиеся у неё в груди.

Как же хотелось бы Роларэну забыть обо всём, что случилось! Зачем он воевал? Зачем уезжал тогда?

— Ты любишь меня?

Она ждала ответа. Вновь закусила губу, отказывалась умирать до той поры, пока не услышит ответную фразу, такую короткую и такую простую — что ему стоит выдохнуть всего несколько звуков, из таинственных эльфийских рун, как в головоломке, сложить в проклятое, ненавистное слово, что для неё никогда не сыграет так, как хотелось бы. Всё это — та любовь, что никогда не умирала в его сердце, — не имела никакого отношения к тому, чего требовала королева Каена.

Зато была единственным, что вытащило Каену, дочь Роларэна, из лап болезни.

— Люблю, — он сжимал её в своих руках так крепко, что кости могли бы превратиться в пыль. И она пыталась обнять в ответ, да только уже едва-едва могла пошевелиться. — Люблю, как никто никогда не любил своего ребёнка, Каена, — голос сорвался на какой-то миг, он словно провалился на секунду в пустоту — но вынырнул, заканчивая фразу. — Не бойся. Всё будет хорошо. У тебя ещё всё впереди.

У неё — у этого тела, осколка, сгустка темноты, — уже ничего хорошего не будет.

Она попыталась улыбнуться, но лицо исказила гримаса боли.

— Она так похожа на мать…

Роларэн закрыл глаза, прогоняя действительность. Его магия мечтала вырваться на свободу; он ещё мог всё остановить. Мог исцелить её. Но ведь всё вернётся на круги своя. Всё будет так, как и прежде.

Вечные не предают.

Роларэн не мог предать Каену. Свою единственную, горячо любимую дочь. Для того, чтобы возродиться в лучшем мире, без кошмарного Златого Леса, ей необходимо умереть. Он даже не допускал сейчас мысли, что что-то могло не получиться, что Шэрра откажет, что Шэрра, может быть, умерла.

Вечные не предают.

Она обещала вернуть второй долг. Она выживет.

Она — не та подделка.

…Перед глазами всё ещё стояли старые воспоминания, обрывки его собственной памяти. Его жена, чуть грубее Шэрры, с какими-то немного рваными движениями, всё ещё слаба после родов. И ребёнок у неё на руках — не способная самостоятельно полноценно дышать остроухая малышка, смертная, это видно даже невооружённым взглядом. Её испуганный взгляд и истинно отцовские, зелёные, будто бы самая лучшая трава, глаза.

Калека. Уродка. Вот что посмела родная мать, та, что привела её в этот мир, сказать о собственном ребёнке.

Надо же. Роларэн тогда даже не подумал о том, что это её испорченная кровь — причина смертности Каены, а не его собственная. Он отнёс дочь к её Златому Дереву, но это не помогло. Только волосы её, того осеннего человеческого оттенка, что и каждый угасающий в Златом Лесу лист.

Она сорвала тогда своими маленькими ручонками листок и сжала его в маленьком кулачке, совсем ещё дитя. А сейчас — сжимала так его пальцы, словно боялась, будто бы он попытается уйти.

Даже не говорила ни единого слова. Может быть, просто не могла.

…Рэну казалось, вот — его малышка, смотрит так враждебно на родную мать. Смотрит с болью, щурится от каждого слова, хлыстом ударяющего по сознанию. И прижимает маленького котёнка, искалеченную Равенну — к груди.

Он слышал — крики Шэрры. Той Шэрры. И без дерева, и без души. Шэрры, что называла его дочь ошибкой — больная, испортившая дерево. У нормальных эльфов рождаются здоровые, плевать, что смертные, дети. А его выродок — умрёт через несколько недель.

Сколько лекарств он перепробовал! Одно за другим, в непомерном количестве — начиная от трав и заканчивая даже добытой у людей древней эссенцией, заживляющей любые раны. Это продлевало Каене жизнь — на день или на полгода, — но не лечило. Она едва ходила, она просыпалась по ночам и содрогалась от кашля, выплёвывала на пол сгустки кожи.

Он был в отчаянье, его жена — шипела, что дочь у них уже заранее мертвец. Но кровь Вечного сильна; она не позволяла ей умереть.

А потом Рэн пошёл на крайние меры. Он приехал слишком поздно, чтобы хоть что-то помогло; Каена уже лежала на кровати, сложив худенькие ручонки на груди, под кровать забилась Равенна, поскуливающая от боли, ещё одна калека на дом могучего Вечного. Ей помочь никто не мог; родителей Роларэна не было в живых, Шэрра — да что она могла?

Каена не поддавалась магии. Она отторгала всё — все элементарные и самые замечательные лекарства.

У него не оставалось выбора.

Он резанул острым краем чаши, той самой, что лежала сейчас на полу у ног Каены, по запястью, и свежая бессмертная кровь потекла по металлу. И поднёс к губам умирающего ребёнка, понимая, что если уж сила Вечного, всё, что он сумел в себе отыскать, уставший, измученный после войны, не поднимет её и не исцелит, то она умрёт.

У него мог быть только один ребёнок. Эльфы рожают поразительно тяжело и редко; у Роларэна был всего один шанс. Он не мог позволить этому шансу просто так погибнуть.

Но Каена выжила. Она впитала в себя родительскую силу — настолько, насколько смогла. Смотрела на него этим таким разумным и прекрасным взглядом, и он улыбался в ответ, чувствуя, что его дочь с каждым днём всё больше и больше набирается сил. Что в ней наконец-то забилась жизнь.

Сейчас он убивал её тем же, чем и поднял из мертвецов. Кровью, в которой билась её душа, кровью, в которой билась её сила.

Роларэн знал — не надо было уезжать. Но уехал. Златой Лес падал под натиском Тварей Туманных, и не все они так ластились, как это делала Равенна. Не все они мурчали, когда их брали на руки или гладили по кошачьим головам. Не у всех была хозяйка, катавшаяся с ними по траве под сенью Златого Леса…

Было время, когда его Каена умела смеяться.

Он тогда уехал на последнюю, думалось, битву. Вечных с каждым разом становилось всё меньше, и Рэн слышал, как громко, неусыпно и неотрывно звали Твари, как кричали, протягивая свои когтистые лапы из невидимой дали, из кошмарной пустоты. Он их не боялся, но боялись другие, а он — Вечный, что редкость в Златом Лесу, — вынужден был выступать впереди.

А когда он вернулся, окровавленный, с глубокими царапинами и одной серьёзной раной, заживляя на ходу то, что мог, пешком, потому что лошадь испугалась и ринулась к Тварям во время трапезы, один, ведь из двадцати трёх Вечных больше никто не выжил… А когда он вернулся, было уже поздно.

Его жена решила всё сама. Шэрра сказала, что от калеки должна быть польза. Каена была — она и есть, даже умирая, — красивая. Как настоящая Вечная, с тонкой фигуркой, острыми — порежешься, — ушами, с улыбкой, быстрыми, меткими движениями и кошачьей грацией. Его Каена — первая невеста Златого Леса, даже если смертная, и Роларэн знал, что она однажды повстречает мужчину, который полюбит её, а она — его. Но доселе у эльфийки был только отец, единственный, кто не отталкивал её, не кричал в спину, не прозывался и не пытался снять шкуру с бедной Равенны.

Каена колдовала. Она уже тогда позволяла себе маленькие жестокости — по отношению к малочисленным местным юным эльфам, что шипели ей вслед. Но королю, жалкому мальчишке без капли Вечности в разжиженной крови, было наплевать. Он прошептал своё знаменательное "хочу", и Шэрра не вздумала воспротивиться.

Он не видел, что творилось в Каене тогда. Королю понравилась не глубина, а яркость зелёных глаз, не сила, а блеск медной рыжевизны на пылающем ещё тогда на небесах Златого Леса солнце.

Сейчас не было солнца и не было звёзд. И волосы Каены больше не сверкали, потому что видели только свет сотен свечей. Но их пламя сорвалось с вершины дворца и помчалось куда-то вниз, а Роларэн даже и не заметил, когда всё вокруг превратилось в сплошные туманы.

Её голова покосилась у него на коленях, и она шептала что-то в полубреду. Она пыталась закрыть глаза и отойти в далёкий, вечный сон, но не могла, потому что яд терзал изнутри хрупкое женское тело.

Сколько мужчин с той поры побывало в её постели? Забеспокоился ли кто-то, когда после первой брачной ночи короля нашли мёртвым?

Каена тогда прошептала отцу, уткнувшись носом в воротник его рубашки, что король взял её силой. Она пыталась воспротивиться — но смогла только к утру, только к утру резанула по запястью и выпила то, что он попытался у неё отобрать.

Было ли это правдой? Роларэн не знал. Он простил тогда, прощал каждый раз. И когда Шэрру её собственная дочь столкнула на Пылающий Путь, Шэрру, которая и не старела-то потому, что Рэн отдавал ей свою магию, не всю, но часть. И когда стёрла и его, и собственную мать из памяти Златого Леса, спрятала их имена за семью печатями. И когда её дочерняя любовь к единственному доброму к ней человеку переросла в что-то больше схожее на женскую глупую жажду.

Он верил только в свои две половины. Почему же никогда не видел, что точно то же случилось и с его милой Каеной?

Но сейчас было уже поздно. Рэн знал, что мог её исцелить, и Каене тоже прекрасно было об этом известно. Но она не просила. Королева — умела ли она умолять? Нет. Он не учил её этому, а больше было некому.

— Ты будешь жить, — он поцеловал её в лоб, словно на прощанье, погладил ладонью по щеке. — Поверь мне, Каена. Ты проживешь долгую, счастливую жизнь.

Она не дрожала. В последний раз силой воли открыла свои большие зелёные глаза, такие ясные и такие искренние, и улыбнулась без единого налёта греха, как улыбалась в далёком-далёком прошлом.

Каена. Вечное Златое Дерево.

Он видел отблески пламени в пустоте. Она сжигала собственную душу, чтобы на том пепелище в последний раз сплясать со своей любовью. Заставляла пламя пожирать Златые Листья.

Роларэн помнил, как выхватил палицу из пламени, понимая, что его это убьёт. Не огонь, разумеется, но яд её души. А тогда, когда лишь пошатнулся, но устоял, осознал — нет. В Каене было слишком много от него.

Или, может быть, Рэн давно уже научился терпеть любую боль, даже самую жуткую, даже такую, как эта.

Имело ли значение то, что случилось? Нет. Роларэн не думал больше о прошлом, для него не существовало будущего.

Он раз за разом сбегал, если только мог, сбегал, чтобы не видеть её безумного взгляда, не улыбаться на людях и не выставлять каждый из собственной спальни. Он позволил себе её и любить, и бояться одновременно, пусть и оттолкнул привычно мужскую самонадеянность.

По крайней мере, он не забыл себя самого. Хоть что-то в нём да сохранилось.

Наверное, Каена должна была сказать ему сейчас, что жить она не будет. Эльфы бывают бессмертными, но раз уж умирают, то раз и навсегда. И не веруют ни в богов, ни во что другое — душа обращается прахом сразу же после смерти.

Но у неё останется росток. Роларэну хотелось прошептать это, обнадёжить — вот только губы Каены вдруг расплылись в нежной, мягкой улыбке, и она посмотрела на небеса.

— Папа… — прошептала напоследок. — Папа, звёзды…

Он слышал, как она в последний раз выдохнула воздух. Как закрыла глаза — сама, не позволяя никому больше к себе прикоснуться.

Она слишком его любила, чтобы понять, что это была за любовь. Она слишком запуталась, чтобы это было можно решить иначе.

Роларэн не слышал своего крика — ему казалось, боль вырывалась с груди беззвучно, разрывая его на части. Он не чувствовал слёз на щеках — только видел одну лишь Каену, осознавшую, казалось, весь свой мрак, весь свой ужас…

Его чистую, прекрасную Каену.

Он забыл обо всех зверствах. Забыл о боли, которую она причинила людям. Её голова покоилась у него на коленях, пальцы — всё ещё мёртвой хваткой сжимали его ладонь. Он склонился над нею в беззвучных рыданиях, шептал что-то, кажется, проваливаясь всё дальше и дальше в пустоту…

Но заставил себя поднять голову.

Расползались в стороны Туманы. Над головой его дочери светились звёзды, звёзды, что пришли проводить её в последний путь.

Её траурное одеяние сейчас вновь засверкало. И луна одним тонким лучом выхватила их пустоты улыбку.

Рэн чувствовал, как из её тела вырывалось пламя. Его Каена сгорала изнутри — и ему хотелось сгореть рядом с нею. Со всем этим Златым Лесом.

Но он не мог.

Он обещал ей.

А Вечные никогда не предают.

…Роларэн встал, пошатываясь, и вновь посмотрел на сверкающие звёзды. Звёзды, в которых не было фальши. Они сияли только тогда, когда было чем сиять, не воровали у него силу.

Златой Лес призывал своего сына. Призывал последнего подданного.

А призвал короля.

Рэн заставил себя поднять её палицу — осторожно, магией, чтобы не выпить остатки яда. Вновь обратил в кулон — и не знал даже, когда она приняла истинную форму, — и опустил в карман плаща.

И наконец-то отпустил свою магию.

…Пепелинки, оставшиеся от её тела, развеялись волной над Златым Лесом.

Глава тридцать первая

Год 120 правления Каены Первой

Им всем не пришлось рассказывать о том, что королева погибла. Кажется, эльфы почувствовали сами — уже на уровне той магии, что ещё была закована в Златом Лесу. Кто-то радостно поздравил Роларэна с подвигом и с избавлением от Её Величества.

А потом начальник вечерней смены гордо поприветствовал нового правителя, с таким бахвальством, с таким самодовольством, что Роларэну даже стало как-то не по себе от его отвратительных слов.

Он потерял дочь. Он убил её своими руками, пусть даже только для того, чтобы спасти. И какое право эти все люди имели его поздравлять с этим свершением?

— Ваше Величество! — заулыбался следующий эльф, на которого упал тяжёлый взгляд Роларэна. — Вечный… Это для нас великая честь!

— Стервятники, — покачал головой Рэн, щурясь безо всякой злобы в голосе. Кто-то подобострастно закивал — а вдруг отец королевы, вдруг новый король просто так… шутит? Ласково к ним обращается?

Он не вскинул руку, не воспользовался волшебством. Не взял палицу. Просто прошёл мимо — и стража повалилась на пол, не успев сделать и следующего вдоха. Только один, посмевший себе спросить, осталось ли тело королевы Каены, остался жив — он смотрел на него широко распахнутыми глазами и дрожал.

— Зачем тебе тело моей дочери? — сухо спросил Роларэн.

— Ваше…

— Зачем? — прервал он эльфа. — Ах, понятно. Всё как всегда. Надеюсь, вы будете хорошо гореть.

Он миновал его — только дверь захлопнулась за спиной, оставляя эльфа наедине с мёртвыми телами его товарищей и небесами, очищающимися от Туманов.

Клубы густого, ядовитого дыма, холодных потоков того, что столько лет закрывало от эльфов солнце, спускались вниз. Рэн видел, как по ступенькам скользит что-то серовато-прозрачное, но ступил в Туманы с такой же уверенностью, как это делал много лет назад, вступая на поле боя. Твари рычали всё громче; ему казалось, словно вдруг угасли все звёзды на небесах, и луна тоже куда-то пропала.

…Как они могли так легко узнать о том, что Каена погибла? Или, может быть, уже одного факта, что он жив, для этого хватало? На него бросали довольные, быстрые взгляды, но Роларэн не обращал внимания; всё впереди плыло, смазывалось, превращаясь в сплошные пятна.

Каена говорила, что спустила Тварей Туманных. Она уже не улыбалась; казалось, в последние минуты её жизни Роларэн увидел наконец-то свою маленькую девочку, ребёнка, потерянного сотню лет назад. Но она умерла; каждый раз мужчина тянулся к кулону, лежавшему у него в кармане, и каждый раз одёргивал руку, понимая — не имеет никакого права впитать остатки её яда. Остатки её души. Тогда уже ничего не будет.

Он прошёл такой длинный путь, ни на минуту не перестав сомневаться в том, правильно ли поступает. Или, может быть, напротив, был слишком уверен в собственной правоте в последние дни, чтобы отступить от цели. Спасает ли он Каену? Да.

Сможет ли её оживить?

Хотел бы Роларэн об этом знать.

Он спустился на несколько этажей вниз, прежде чем по пути появился новый дворцовый патруль, наконец-то взволнованный. Рэн остановился, пытаясь сконцентрировать на эльфах собственный взгляд и понять, сочувственно ли они на него смотрели или, может быть, пытались задать одними только глазами тот вопрос, за который от руки Каены предполагалась бы смерть.

За их спинами тянулся длинный коридор к камерам, и мужчины сомкнули ряды — будто бы могли на самом деле его остановить.

— Где пленница? — спросил он, хотя помнил о пыточных.

Эльфы содрогнулись и переглянулись, будто бы не понимали, какое он имел право задавать подобный вопрос. Роларэн едва заметно усмехнулся и покачал головой, словно пытаясь избавиться от каких-то лишних, ненужных вопросов.

— Её Величество запретила отводить туда кого-либо, — покачал головой начальник стражи — такой же молодой, как и все остальные, потому что в Златом Лесу мало кто доживал до тридцати.

Роларэн до сих пор помнил собственное трёхсотлетие.

— Указы Её Величества не могут на меня распространяться, — возразил Роларэн, чувствуя, что голос вот-вот из стойкого и уверенного превратится в обыкновенную дрожь. Он не был уверен в том, что готов признать смерть Шэрры.

Равно как и сомневался, что сказал ей чистую правду, когда шептал о вечности. О том, что она такая же бессмертная, как и он. Хотелось бы верить — вот только не слишком ли много допущений?

Они молчали. Разумеется, кому хочется умереть от того, что какой-то Вечный слишком уверенно прорывается в пыточные? Он может там оказаться, разумеется, но не как гость, а как очередной пленник. Это они — по крайней мере, эльфы так полагали, — могли устроить. Хотя бы сию минуту.

Рэн испытывал даже не раздражение, а какую-то глупую, бесконечную слабость. Казалось бы, откуда? Ведь он столько времени продержался.

Он убил её для того, чтобы вернуть. Он выпил все её грехи, чтобы новая — всё та же, но здоровая и забывшая о прошлом, — Каена была счастлива. А теперь даже не знал, существовала ли единственная во всём Златом Лесу девушка, которая могла ему в этом помочь.

Он чувствовал, что магия уже не была иллюзорной. Что эльфы — просто хрупкие ледяные статуэтки, которые можно разбить одним только коротким прикосновением. Магия не билась больше у его сердца, не лилась из Златого Дерева, будь оно далеко или близко. Роларэн чувствовал даже не свой собственный дар — всё то, что столько лет, страдая, изнывая от внутренней, но такой теряющейся на общем фоне боли, носила в себе Каена.

Вечные не предают.

Фраза врезалась в сознание, будто бы кто-то оставил засечки — на сердце или на мыслях? Роларэн зажмурился, отгоняя видение. Он старше всех живых Златого Леса, его дерево — единственное, что в этом проклятом месте всё ещё живо.

И какая разница, что дальше будет с эльфами, если он не сумеет вернуть свою Каену?

— Старшинство по крови даже в случае с королевой играет знаменательную роль, — наконец-то промолвил он. — Прочь.

Эльфы нехотя потянулись к оружию, но Роларэн, казалось, не чувствовал их присутствия. Оттолкнув того, что заступал решётчатую дверь, он лишь прикоснулся к ржавым прутьям, чувствуя, как они осыпаются прахом, специально тонкие — чтобы во всём дворце эхом разносились чужие крики.

Ступеньки под ногами были запылены — только сейчас Роларэн вспомнил о том, что существовал и второй ход, тот, что вёл не с крыши, но через тронный зал и через жилые помещения. Потому-то тут такая непуганная, такая ничего не понимающая стража. Там-то они давно ощутили на собственной коже, что произошло — если произошло, конечно.

В том месте, где коридоры сходились, у ещё одной пыльной двери, Роларэн слышал отчётливый запах крови. Если отсюда и уходили, то другой дорогой; он коснулся дверного косяка, представляя, что здесь больше ничего нет. И не будет.

За его спиной раздался топот ног — может быть, одумалась стража, вспомнив о том, что существуют ещё эльфы, способные пользоваться волшебством. Роларэн не выстраивал за собою преграды; он медленно спускался вниз по кривым ступеням, не обращая внимания на кровавые следы. Шёл, следуя нити собственных чувств, туда, где прежде таилась смерть. Его водили этим ходом, но ведь это было много лет назад; естественно, теперь Каена пользовалась центральной дорогой.

Пыточные были знакомы — но не до боли. Эти воспоминания, связанные с Каеной, он встречал почти что с весёлым смехом; от них становилось легче. Он убеждался — его дочь не могла жить так. Не могла тонуть в собственной ненависти до такой степени долго. В конце концов, он не для того пришёл, чтобы позволить Каене и дальше впитывать в себя бесконечную злобу Златого Леса.

Она заслужила чего-то лучшего, чем эти тёмные, затуманенные комнаты и глупый, потерявший бессмертие народ.

Роларэн не позвал Шэрру по имени. Руна на его плече горела огнём, но её здесь не было — только витал бесконечный запах смерти, и Рэн уже не мог отличить, чья она была. Слишком много незнакомых эльфов. Да и настолько ли хорошо он мог знать Шэрру, чтобы нынче безошибочно отличить, что из этого водоворота было ею?

Твари Туманные ушли. В далёком тёмном углу ещё скулила последняя, совсем крохотная, и он шагнул дальше, на звук.

…Она была совсем маленькая — почти котёнок. Не такая жуткая, как остальные, чем-то напоминающая Равенну. Роларэн знал, что Твари Туманные, увы, не разговаривают — но одного тихого звука, больше напоминающего ему мяуканье, хватило для того, чтобы понять — ей нечего здесь делать.

Стражи дошли даже сюда. Всего трое; Рэн не стал задаваться вопросом, куда подевались все остальные. Одного он даже не узнал — может быть, этот принёс им новости, судя по подобострастно склонённой голове и сияющей во взгляде вере? Может быть, как и остальные, он ещё верил в лучшую жизнь, которая может прийти в Златой Лес после смерти королевы Каены?

Роларэн не спрашивал. Тварь была голодна; он чувствовал, как под пушистой шкуркой едва-едва билось сердце. Старших, наверное, недавно кормили, но отдать маленькой часть впитанной боли они не могли. Или не хотели — кто знает, что с чудовищами и их материнским инстинктом творит эта подземная камера?

Он знал, что Твари Туманные — не лучшие матери, но они не были монстрами. Они выкармливали своих детёнышей, учили их охоте, если было где учить. Они не поступали так, как Шэрра, и никогда не швырнули бы больного детёныша врагу к ногам — ешь!

Эльфы подрагивали. Тварь прижималась к его груди, маленькие когтистые лапки царапали по одежде, словно пытались добраться до сердца.

Он подступил ближе к крайнему эльфу. А после — усадил, не встретив сопротивления, малышку ему на плечо. Он был уверен в результате. Он не сомневался в том, что она сделает — успел ощутить слабый укус маленьких зубок на собственной коже.

Но он Вечный, и кровь у него вязкая из-за долгих прожитых лет. А в этом эльфе она бьёт ключом, не успев загустеть. И Тварь впилась в него, зубы прокусили артерию — и кровь бежала в рот маленькому зверьку.

Роларэн никогда прежде не видел, как Тварь поедала эльфов сама, по наитию, как на охоте — Каена ведь швыряла Равенне остатки, ошмётки со своего стола, с пиршества, и та поглощала полумёртвое тело, допивала его кровь.

Эльф, казалось, становился прозрачным — он осел на колени, шипя, рухнул на спину — и растворялся, пока Тварь Туманная впивалась своими крохотными зубками в его шею. Два выживших, что стояли чуть поодаль, теперь вжимались спинами в стены, и Роларэн не посмотрел на них. Он только видел, как кости обратились прахом, как последняя сила влилась в маленькую Тварь, как она замурчала, будто довольная кошка, а после прыгнула ему на руки и ткнулась влажным носиком в плечо.

Сейчас она была едва-едва больше котёнка, и Роларэн прижимал к груди здоровую — не как Равенна, — полноценную Тварь Туманную, чувствуя, как в ней уже зарождается то чудовище, которого каждый до такой степени боится. Увы — они до такой степени глупы, что даже не ощущают подвоха…

Смешно.

Он прошёл мимо, чувствуя, как кожу, будто бы бумагу, разрезают острые когти. Но крови почти не было — Тварь Туманная не хотела наесться, она искала заботливые руки, если не своих сородичей, то хотя бы постороннего эльфа.

Рэн помнил, как вдыхал жизнь в Равенну — его первый опыт, что после так ярко подтвердился попыткой воскресить родную дочь.

Теперь этого не пришлось делать.

Он вышел в коридор, мрачный, холодный, но уже посветлее пыточной, и, сжимая Тварь Туманную, рассматривал её на вытянутых руках. На губах застыла странная, но счастливая полуулыбка — Роларэн чувствовал себя живее, чем несколько минут назад. Он вновь прижал зверя к своей груди, погладил по тёплой, мягкой шерсти.

— Ты наш второй шанс, — голос звучал хрипло.

Как хотелось бы забыть о мёртвой Каене на холодных камнях. О звёздах над её головой, о том, как Туманы обрушились на Златой Лес. О криках, о том, как пламя маленьких свеч сорвалось вниз бесконечным потоком, как вспыхнули особо ярко Златые Деревья…

Роларэн не оборачивался. Его следы вспыхивали пламенем — но он не мог заставить себя посмотреть назад. Крики в замке с торжества сменялись болью и жутью, но он будто бы ничего не замечал и не слышал. Ничего не существовало. И мирка этого тоже не было, не было закрытых границ и испуга в глазах подданных — чьих? И королей, королев, ничего больше не было. Златой Лес пропал, растворился в пустоте.

Он шёл по наитию, мысленно похоронив и Шэрру, и все свои надежды. И пальцы тянулись к кулону — хватило ли бы этого для смертельной дозы? Хватило ли бы этого для того, чтобы он сумел умереть?

Рэну казалось, для того будет вполне достаточно и его собственной боли. Его мёртвая дочь, которой он обещал вернуться — да только как? Она сама — вновь из-за него, — разрушила все шансы на возвращение.

Если б он тогда не женился. Если б подождал ещё несколько сотен лет…

…Ноги сами принесли его на могилу супруги. Златое Дерево тянуло свои листья к хозяину, и Тварь Туманная радостно заурчала в темноте, забираясь под плащ и ткнувшись носом куда-то в пылающую огнём руну с её именем — Шэрра. Дикое, странное сочетание событий и глупых вспышек красок перед глазами; Рэну чудилось, будто бы всё вокруг горит.

Его дерево громко шелестело, и листья его рвались куда-то к небесам. Магия полыхала в нём — она заставляла ветви сыпать искрами, обжигая все соседние, давно уже мёртвые Златые Деревья.

Сегодня он убил свою дочь.

Сегодня он убьёт свою родину, своего отца и мать свою — покойный Златой Лес, который слишком задержался в телесной форме.

Рэн знал — есть пожары, которые нельзя залить водой. Туманы загорались, и в оранжевых диких всполохах он наконец-то рассмотрел силуэт над расколотой пополам могиле. Запыленную, покрытую длинными ожогами, с трудом затягивающимися, способными навеки оставить шрамы на совсем ещё молодом лице, но живую — с мутным-мутным взглядом карих глаз, потерянную, с дикой улыбкой, застывшей маской на её лице, не коснувшейся только нахмуренного отчего-то лба…

— Ты знаешь, — Роларэн спустил на землю Тварь Туманную, и та запрыгнула на могилу, прислоняясь пушистой головой к ладони Шэрры. — Ты знаешь о том, кто моя дочь.

Она промолчала. Улыбка на лице погасла, но в глазах не засияли слёзы. Она оставалась до такой степени холодной и равнодушной — словно мёртвая изнутри.

Роларэн понимал, что каждый из шрамов был нанесён рукой Каены. Каждая безумная рана, каждое слово, изрезавшее её душу на мелкие кусочки — всё это вина той, кого он называл своей единственной, своей любимой дочерью.

Но Шэрра должна была его понять. Хотелось верить… Ведь она мать. Она мать — пусть даже и не в этой жизни, пусть даже там её роль сыграла просто подделка. Может быть, ей хотелось что-то исправить?

Загодя следовало осознать — ничего не вернуть. Он нашёл живую Шэрру, но позволил ей понять — позволил осознать, о каком втором долге шла речь. Роларэн не нашёл в себе сил предложить ей отказаться и уйти — он обещал Каене. Он обещал ей вернуть, оживить, любой ценой, сколько б всего для этого ни пришлось разрушить.

— Шэрра.

Она подняла на него взгляд. Сжала губы. Руки — дрожали, и ладонь как-то беспорядочно скользила по мягкой шерсти Твари Туманной.

Он опустился на колени у неё ног, чувствуя, что не сможет встать — но его к земле тянули не года, прожитые в безмерно одинокой Вечности, а боль, камнем залёгшая на душе.

Их ореолом окружило бесконечное пламя. Яркие, дикие всполохи охватывали Златой Лес — сбитый со свечек, разнесённый Туманом по миру огонь. Его Златое Древо отравляло ядовитые испарения искрами — само оно не загорелось, не загорелась эта маленькая могилка, но вокруг мир пылал яркими красками. Оранжевое сменялось серебром, и казалось, что в нём можно было утонуть.

Рэн вступил бы в пламя, если б это даровало ему смерть. Но он не мог оставить свою дочь. Не мог позволить ей умереть.

Он не проронил ни слова. Роларэн был готов умолять — лишь бы Шэрра согласилась, — но слова растворились в этом кошмарном пламени.

— Я не могу, — прохрипел он, чувствуя, как тяжело звуки срывались с языка, сплетаясь в какие-то старые, незнакомые ему слова. — Я не могу позволить своей дочери погибнуть.

Шэрра содрогнулась, когда он обнял её колени, уткнулся носом в изорванные одежды, вдыхая запах дыма, её крови, пережитой боли. Он не слышал ни воплей Тварей Туманных там, за гранью, в огне, не слышал тихого урчания той малышки, которую принёс с собой.

Камень — вот чем сейчас была Шэрра, вот во что она превратилась, замерла, будто бы то изваяние, и не могла даже сдвинуться с места. Она не была мертва, нет, и Рэн чувствовал, как в ней билось сильное, но такое уставшее сердце.

— Я не могу к тебе прикоснуться, — прошептала она. — Потому что мои руки теперь яд хуже, чем твоя палица.

Роларэн ничего не сказал. Боль не имела значения — она не сравнилась бы с тем, что билось в его теле, пытаясь вырваться на свободу после смерти Каены. Не сравнилась бы с попытками этой безмерной любви к убитой им дочери вдохнуть свежий воздух и отравить его этим.

Шэрра осторожно провела ладонью по его тёмным волосам. Боль от её яда не пришла — не было ожогов и крови. Она тихо гладила мужчину по голове — словно пыталась убедить себя в том, что не причинит никому вреда.

— Это не только твоя дочь, — выдохнула она. — А и моя тоже. Даже если ты тогда меня не дождался.

Её слезинка обожгла хуже, чем весь яд — яд женщины, у которой не было своего дерева. Шэрра, казалось, была такой хрупкой, будто бы хрусталь — но всё равно не рассыпалась на крошки.

Она сильнее, чем ему казалось. Сильнее настолько, что всё ещё сидела здесь, всё ещё не оттолкнула его от себя, не позволила себе отступить.

— Я обещала тебе вернуть долг.

Роларэн вскинул голову, глядя ей в глаза. Такие карие, такие ясные — будто бы и не было фальшивки, поддельной супруги, которую он полагал, будто бы любил.

— Это не долг, Шэрра, — прошептал он. — Наш ребёнок не может быть просто долгом. Ты ведь понимаешь это.

— Понимаю, — согласно кивнула она, всё ещё не в силах говорить громче, чем шелест листвы. — Она уже однажды была долгом.

Могила под нею превратилась просто в каменную плиту. Роларэн знал, что теперь там не было никаких имён.

— Встань, — пошептала Шэрра. — Ты не должен стоять передо мною на коленях. Ты мог сказать мне о том, что это она. Я поняла бы.

— Нет.

— Ты прав, — послушно кивнула. — Тогда — нет. Но сейчас я понимаю.

Он сел рядом с нею. Шрамов становилось меньше — Шэрра, казалось, возвращала себе былую красоту и юность.

Она содрогнулась, когда мужчина обнял её за плечи, поворачивая к себе, но не стала вырваться.

— Каена, — казалось, она не находилась рядом, напротив, была где-то далеко-далеко, в таком отдалении, что и не дотянуться — не прикоснуться к плечу, не провести пальцами по щеке… — Как любовь к отцу могла превратиться в любовь к мужчине?

Роларэну нечего было ответить. Шэрра посмотрела, напротив, на свои ладони, словно пыталась отыскать в них что-то новое.

— Я сожгла эльфа, — прошептала она. — Своими руками, будто бы ты — палицей. Как будто яд — во мне.

— В тебе душа.

Девушка не стала спорить. Её тонкие, изрезанные, избитые палицами пальцы скользили по его коже — словно Шэрра проверяла, сможет он на самом деле выдержать эти приливы боли или, может быть, не чувствует их и вовсе. Мужчина за это время ни на миг не отпрянул от неё, позволяя прикосновениям обжигать его кожу.

— Это пройдёт, — наконец-то ответил он. — Уже совсем скоро ты научишься контролировать собственные руки.

— И как я такими руками буду держать ребёнка?

Она смотрела ему в глаза, словно пыталась выпить всю без исключения зелень. Поцеловала в губы, самовольно, не дождавшись ни его порыва, ни какого-нибудь невидимого разрешения, просто прижалась к мужчине, будто бы надеялась на то, что сию секунду выпьет его — и будет дышать невообразимой силой, пылающей в нём, будто бы…

Шэрра не думала о последствиях. Она чувствовала, как прижималась, как раздирала лапами плащ Тварь Туманная, словно пыталась добраться до Рэновой крови, но сама — словно не ощущала ничего из этого, не чувствовала прикосновений ядовитых клыков маленького зверька.

…Кулон с тихим звоном выпал из его разгрызенного кармана, но он будто бы и не услышал этот странный металлический звук. Тот растворился в пустоте неузнанным — просто взял и пропал, будто так и должно быть, и Роларэн не содрогнулся, ничего не заметил — казалось, ничего и вовсе не было.

Хотелось отпрянуть и сказать, что любви между ними никогда не будет. Но Роларэн ненавидел ложь.

Он знал, что уже её любит. Даже если попытается это отрицать — любит слишком сильно для того, чтобы это было хотя бы на миг неправдой.

Она пыталась задохнуться возмущением — но вместо него тоже приходило что-то другое. Что-то удивительное и страшное, что-то неведомое, такое далёкое, к чему она никогда в жизни не имела шанса даже притронуться.

Весь этот мир потерял свой смысл вокруг них.

И когда она отпрянула от него, вокруг пылал весь Златой Лес. Пламя скользило к небесам, словно пыталось сжечь и их, но до какой же степени ярко светились звёзды, как прекрасно сияла пустота там, вдалеке, как красиво луна отражала последний выдох их маленькой державы.

Рэн встал. Тварь Туманная уцепилась коготками в его плечо, не желая отпускать, но он лишь молча потянул Шэрру за собой.

Мужчина знал, что кулон он больше не найдёт. Каена была для него потеряна; и в тот же миг, ему казалось, что он сегодня впервые по-настоящему обрёл собственную дочь.

— Пойдём, — он сжал ладонь девушки. — Нам здесь не место. Златой Лес умирает. А нам умирать ещё рано.

— И ты не хочешь его погасить?

— Нет, — покачал головой Роларэн. — Он погубил мою дочь. Что ж — пусть уж я погублю его.

Шэрра промолчала. Она делала вид, будто бы не слышала ни единого вскрика там, вдалеке, будто бы ничего и в самом деле не существовало — ничего, кроме спокойствия и тишины, окутавшей их двоих.

— А Тварь?

— Пусть остаётся, — слова давались мужчине тяжело. Он в последний раз обернулся на пылающий дворец и тяжело вдохнул воздух. — Каена…

— Наша дочь, — Шэрра ответила совсем тихо. — Ещё может вернуться. Ведь ты не знаешь, что будет с ростком. Ты не знаешь, не приживётся ли он на этих землях.

Роларэн обернулся на могилу, с которой они только что поднялись.

Древу Каены было не место под человеческим небом. Единственное место, где она и вправду могла бы взрасти — это маленький островок спокойствия среди хаоса, там, куда ветвями своими дотягивается монолит его души.

— Пойдём, — он уже увереннее ступил вперёд, чувствуя, как маленькие коготки впиваются в плечо, а Шэрра крепче, обжигая пальцы, сжимает его руку. — Нам пора уходить.

Она кивнула.

Пламя за их спинами расширялось, распространялось громадными всполохами, дотягивалось до всего, до чего, казалось бы, не должно было и вовсе прикоснуться. Но они молчали, не проронили за всё это время ни единого слова — пока не вышли за пределы полуразрушенной границы. Пока не оставили у себя за спиной крики и пепелище, покрытое ядовитым Туманом.

Только Златое Дерево Роларэна всё ещё стояло, нетронутое, и окружало их ореолом свечения.

А рядом с ним, под сенью сильной магии, там, куда ещё доставали громадные ветви души последнего Вечного, сквозь могильный камень, вырываясь из кулона, пробился маленький серебристый росток.

И юное дерево пустило первые свои лепестки.

Эпилог

Год 158 Среблённого Леса

— Я — Вечный, — он полоснул ножом по руке, зло, раздражённо, будто бы пытался вылить с кровью всё раздражение, кипевшее внутри. — Вечный, который старше всего их Леса.

Винного цвета жидкость странным узором стекала по его руке в кипящий котелок. Она смешивалась там с серебром, бурлила и прекрасными цветами распускалась на поверхности. Казалось, здесь творилась привычная эльфийская магия, магия цветов и иллюзий, и только Роларэн и его собеседник знали — в том, что случится сегодня, не было ни единой примеси волшебства остроухих. Разве что только дар от Вечного, что укрепит металл — его материалы, его сила, но не его чары. Колдовать будет только человеческий маг, потому что материальное поддаётся им всегда много лучше, чем эльфам.

— Они тоже бессмертны, — человек спокойно пожал плечами. Кровь полилась в металл. Он оторвал взгляд от котла, в котором кипела сила эльфа, посмотрел на Вечного и только покачал головой. — Что же, Роларэн, заставило тебя обратиться за услугами к ничтожным представителям рода человеческого?

Мужчина усмехнулся. Зелёные глаза взблеснули; он долго смотрел на своего собеседника, опёрся руками о горячий котёл, но на его руках не осталось и полосы ожога.

— Будь ты ничтожным представителем рода человеческого, ты бы здесь не стоял, — отметил он, заглядывая в котёл. Жидкость, пузырившаяся в нём, казалось, могла разрушить всё, что угодно; даже саму ёмкость удерживала магия.

Человеческий маг склонил голову набок. Во взгляде его сверкали искринки интереса.

— И всё же, причины есть.

— У тебя ведь есть дети?

Мужчина кивнул. Этого хватило для того, чтобы он понял.

В Роларэне давно уже не кипела ярость. Они ушли из Златого Леса — потому что на его месте осталось одно лишь пепелище. Ушли в человеческий мир, не в саму Академию, разумеется, но туда, где их бы никто не тронул. Шэрра залечила раны, он убрал кошмарные шрамы с её лица, она — позорные полосы на его острых ушах. Тварь Туманная почти никогда не выходила на охоту; она стала Равенной, как и её предшественница, и была, равно как и та, первая, милой и ласковой. Разве что клыкастой, опасной и неискалеченной.

Сначала Роларэну казалось, что всё это — временные попытки ухватиться за ускользающую жизнь. Но там, вдалеке, разросся Среблённый Лес с одного маленького ростка, а не погибшие в кострах эльфы посмели продолжить род.

И дети рождались Вечными.

…Ему было наплевать на эльфийское отродье. Организм Вечного невосприимчив к изменениям, а в человеческом мире становится ещё более статичным, и он, так или иначе, полагал, что у них не было шанса. Шэрра, казалось, тоже забыла уже о том, что обещала; она не уходила от него, она не смывала магией пылающую на её плече чёрным руну, не отрицала, когда их принимали за супругов. Она и была его женой.

Но, впрочем, всё это казалось фикцией до той поры, пока она не забеременела. Сначала они оба не верили, что это случилось — но Роларэн помнил каждую черту лица собственной дочери. И он не мог отрицать очевидного: его Каена вернулась. Чистая. Без пятен грязи на душе, без искалеченного тела.

Его Каена вернулась — и никто не мог отобрать у него дочь.

Роларэн знал, что ему хватит силы, чтобы её защитить. Но Каене полагалось расти среди ей подобных, среди эльфов, а они не могли вернуться в Среблённый Лес. Наверное, боялись — боялись того, что могло их там ждать.

— Ведь ты понимал, — ладони мага застыли прямо над поверхностью кипящего металла с кровью — ядовитой кровью Вечного, — что рано или поздно вынужден будешь отпустить её в Среблённый Лес? Твоя дочь когда-то должна была выйти замуж, родить ребёнка — разве ты не желаешь ей счастья?

— А ты выдаёшь свою дочь по расчёту?

— Могу позволить себе обратное, — покачал головой маг.

В его глазах отражалась гордость. Роларэн однажды бывал там, далеко-далеко, и видел море, которое нынче отражал взор колдующего. Он помнил, как шумели волны, как смеялась человеческая девушка. Для Рэна это было давным-давно, десятки, сотни лет назад; для мага ещё до сих пор не случилось. Его собственным детям, наверное, не больше трёх-четырёх лет сейчас. Разумеется, о будущем ему ещё ничего не известно. Но их судьбы переплетаются в обратном порядке — жизни Вечного и человека, отторгнувшего бессмертие.

У Роларэна в запасе было множество красивых сказок, но сказка об этом мужчине числилась у Каи одной из самых любимых. Она пересказывала её каждому встречному, всем людям, и они восторгались песнями и мягким женским голосом, который превращал в ноты самые сухие на свете слова.

— Моя дочь — королева. По крови, по духу, по праву, — Роларэн шумно вдохнул воздух. — Колдуй, Безымянный.

— Ты знаешь моё имя.

— Только то, которым ты зовёшься в своих краях.

Мужчина мягко рассмеялся. Он не боялся яда крови эльфа, не боялся его пылающих зелёных глаз. И пришёл сюда помочь — только ради этого. Ничего, связанного с долгами, между ним и Рэном не царило — оба знали, насколько это могло быть опасно.

— Этому королю всего восемьдесят лет, — покачал головой Роларэн. — А мне почти в десять раз больше. Он повторяет старые ошибки, как эльфы, что блуждали по лесам на заре Златых. Но сейчас наступила другая эра. Наша раса почти вымерла — и возродилась. В Среблённом Лесу вновь есть Вечные, но они не знают цену времени.

— Тебе есть дело до их короля? — мужчина хмыкнул. — Сдаётся мне, ты самовольно покинул Златой Лес и всё, что осталось от него, чтобы больше никогда туда не вернуться.

— Он прибыл к нам — но не принял меня за Вечного. Я не стал его разубеждать; но для него и я, и моя супруга, и моя дочь — это смертные эльфы, ухватившие долголетия только от того, что сбежали в человеческий мир. Он понятия не имеет, кто я таков, и мне было бы всё равно, в Вечных нет гордыни. Но он вздумал влюбиться в мою дочь.

— В любви нет ничего плохого.

— Он вздумал приказать ей — мне, Шэрре, — как подданным, как смертным, — явиться в Среблённый Лес. Он вздумал жениться на Каене.

— Если б это было проблемой, — отметил Безымянный, — то ты бы со мной ею явно не поделился.

— Разумеется, нет, — согласился эльф. — Но в этом ли дело? Он полагает, что Каена — смертная эльфийка, из старых, что мы с Шэррой — беглецы из Златого Леса, променявшие родину на псевдовечность. И он отлично знает, что Каена начнёт стремительно стареть, только-только переступит порог его государства. Что у неё в запасе будет пять, десять лет молодости. Если повезёт — двадцать.

— Я так полагаю, "год" в твоём понимании подразумевается столетием или даже больше, — покачал головой человек. — Твоя дочь — Вечная. Даже я это знаю.

— Ты. Не король.

Мужчина понимающе кивнул. Не важно, кем на самом деле была Каена. Король посмел пожелать её, будто бы игрушку, король поставил перед бессмертным, перед истинным Вечным условие — и он получит свою расплату.

— И вправду. Совсем ещё мальчишка, — рассмеялся наконец-то Безымянный. — Что ж. Ты получишь то, что хотел. Каена?..

— Рыдает третий день.

— Утешь её, — покачал головой человек. — Расскажи о ножах. Яд души Первой Королевы может разрушить кого угодно кроме её отца, кому, как не Каене, знать о силе собственной любви?

Его ладони задрожали от напряжения. Он получал благодарность за свои же труды — от поверхности котла отделилось два кинжала. Металл в них переливался, сверкал алым — кровь Вечного, — и, казалось, вот-вот готов был вновь раствориться, но тонкий слой магии сдерживал его.

Холод и жар — они сошлись воедино. Ядовитое лезвие было прочным — способным пробить сердце и Вечного, и Твари Туманной, и даже тех крылатых ящеров, что летали в королевстве Безымянного.

Роларэн смотрел на плод своей крови и листьев Среблённого Леса, оставленных в качестве залога за невесту королём, и криво усмехался. В лезвиях отражалось солнце — ярко сверкало на каждом остром угле, раскалывалось на множество мелких лучиков и собиралось где-то в центре оружия.

Вечный протянул руку и сжал рукоять первого кинжала. Маг дотянулся до второго — его пальцы сомкнулись чуть выше острого лезвия. Магия вспыхнула в последний раз — и они в одночасье выдернули из потока волшебства своё оружие.

Роларэн держал кинжал в руках почти бережно. Безымянный бегло осмотрел — и как-то небрежно спрятал в давно подготовленные для него ножны.

- В последнее время, — покачал головой Роларэн, — Каену утешают только сказки. А мои уже давно закончились.

Маг улыбнулся.

— Я поведаю тебе новую, — покачал головой он. — Твоя кровь ценна, Вечный, а в моей стране такого и вовсе не сыскать. И кинжал этот тоже пригодится. Я должен, в конце концов, как-нибудь рассчитаться за него — не только собственной работой, верно?

— Нет. Твоей работы вполне достаточно. Возможно, за сказку ты хотел бы что-нибудь узнать?

Безымянный долго молчал — казалось, пытался сыскать нужные слова у себя в памяти. Потом посмотрел на Роларэна.

— Есть ли что-то, что ты мог бы мне передать? Я не помню нашу прошлую встречу.

— Ты был старше на пятнадцать или больше лет.

— А ты, очевидно, моложе, но у Вечных хорошая память, — покачал головой мужчина. — Скажи мне, Роларэн. А потом моя сказка — и мы в расчёте.

— Не дай жене родить ещё одного ребёнка.

Он благодарно кивнул, улыбнулся в последний раз и отступил в пустоту. Губы беззвучно шевелились, но Роларэн слышал каждое слово новой сказки, истории, которую он превратит в утешение для собственной дочери. Историю, что успокоит её и укрепит силу лезвия полученного кинжала.

Кинжала из листьев Среблённого Леса и его крови — отравленной грехами покойной королевы Каены Первой.

Его Каены.

* * *

Год 158 Среблённого Леса

Шэрра пыталась заставить себя сконцентрироваться. Она то и дело порывалась что-то готовить, но порезала руку — и её кровь, падающая на поверхность стола маленькими капельками, напрочь разъедала его. Роларэн помнил ещё времена, когда её ладони, её руки, её тело становилось ядовитым — но с той поры, как Шэрра родила, с той поры, как впервые взяла Каену на руки и поднесла её к своей груди, ни капли отравы не текло в её жилах — до того момента, как король появился на пороге их поместья. До того, как одним коротким приказом стёр улыбку с лица Каены, разогнул всех, кому она тихо пела очередную лесную песню, сказал, что эльфийка должна принадлежать эльфу. Даже беженцы — так он презрительно назвал Рэна и Шэрру, — не позволяли себе брататься с людьми. Но Каена не влюблялась в человеческих мужчин; она была совсем ещё ребёнком, не прожила и полусотни лет, но на её глазах уже состарились те, с кем она играла в детстве, а сама эльфийка только-только переступила порог между угловатым подростком и юной соблазнительной женщиной.

Сначала Роларэн боялся её любви. Боялся игр с Равенной, вспоминая о том, как кровожадность Твари передалась его дочери тогда, в прошлом. Но Равенна давно уже забыла о привкусе свежей крови; ей нравились эльфы-смертные, Вечные же были ядовиты. Вечных Равенна могла бы съесть либо грешных, либо мёртвых. Роларэн знал — Твари Туманные не оставляют следов.

А ещё Рэну казалось, что вот-вот всё вернётся на прошлые круги. Но в той, старой жизни у неё была только одна любовь, от него, а в этой, казалось, Шэрра любила дочь едва ли не больше, чем он сам — если это возможно, конечно. Но Роларэн всегда полагал, что любовь их равна — может быть, потому и Каена не желала отступать, как в прошлом, от своего детства. Не переворачивала всё наизнанку, не портила семейную идиллию. Она была здорова, в ней текла её кровь — кровь без яда. В ней не было ничего изломанного — ни тела, ни души…

Шэрра встретила его молча. Каена — всё ещё лежала на кровати, пытаясь не давиться слезами. Роларэн прежде вспоминал, что так, наверное, она плакала и в прошлый раз, когда его не было рядом, но нынче это уже не имело никакого значения.

— Получилось, — тихо шепнул он жене, обнимая её одной рукой за плечо, поцеловал в макушку, а после присел на край кровати дочери. Положил ладонь ей на спину, словно пытался передать собственную силу.

Каена содрогнулась и вскинула голову — зелёные глаза взблеснули надеждой, но она угасла поразительно быстро.

— Всё будет хорошо, — прошептал Роларэн. — Ты не должна ничего бояться, Каена. Ведь ты знаешь — я никогда не позволю никому причинить тебе вред.

— Но ведь ты не отказал ему, — она попыталась глотнуть непрошенные слёзы. — Не сказал, что я не выйду за него.

Он мог. Мог, разумеется, у Рэна хватило бы силы. Воспользоваться иллюзией, подвластной ему, спустить на них Тварь Туманную — хотя Равенна и умрёт от крови живых Вечных. Люди — другое дело, да и то, она поедала только плохих. Но он знал, что место Каены в Среблённом Лесу, и прятать её от родины было бы глупо. Он чувствовал Дерево, родившееся самым первым — оставшееся для новой расы, как рассказывал тот самый король, безымянным. Но Рэн знал его имя. Знал лучше всего на свете.

— Ты должна быть королевой, родная.

Она только замотала головой.

— Королевой без короля, — добавил тихо Роларэн, чувствуя, как сейчас легка его Вечность.

Шэрра опустилась в кресло совсем рядом и теперь молча смотрела на дочь, будто бы пыталась добавить ещё что-то, но не могла подобрать нужные слова. Боль и холод, окутавшие Каену, можно было почувствовать физически, но что она, что Роларэн делали вид, что ничего такого не случилось.

— Каи… — Рэн погладил её по приглушенно-рыжим волосам, будто бы пытался наконец-то успокоить. — Ты не должна плакать. Ты выйдешь за него замуж — но ты не станешь его женой.

— Папа…

— Когда я обманывал тебя, Каи?

Набатом билась в голове ритуальная фраза.

Вечные не предают.

Каена молчала. Давилась слезами, так похожа теперь на мать… Роларэн не позволял себе вспоминать о том, какая она была в той, в прошлой жизни — они не допустят больше ошибки.

— В далёкой-далёкой стране, — начал он спокойным, тихим голосом, напевно, будто бы пытался своими словами заколдовать дочь, — такой, что до неё ни по небу, ни по суше, ни по морю ни за что не добраться, жил однажды полководец с длинными жемчужными бусами собственных войн. Каждый раз, когда он затевал войну, он брал в руки две жемчужины — чёрную и белую, — и каждый раз, побеждая, белую надевал на длинную нервущуюся нить. Все знали о том, сколько силы у него было — у его армии, у его магии, — и все знали, что эти бусы носила его возлюбленная. День ото дня, год за годом нить становилась всё тяжелее — но у его жены никогда от жемчуга не болела шея. Она носила его с гордостью, с гордостью показывала длинные белые нити. Он нанизывал свои войны на нить раз за разом, и каждый раз выходил победителем, и армии его не знали равных. И каждый раз все спрашивали — что же была за битва, которую он проиграл, что за чёрная бусина таилась посреди всех его белых побед. Ведь ни разу ни один больше король, ни один правитель соседних держав не слышал о том, чтобы войско его повергли, — Каена больше не плакала — смотрела на отца с интересом, но он, казалось, и сам утонул в странной истории. — Но он никогда не отвечал — этот секрет он должен был унести с собою в могилу. Но полководец был ещё молод, у него впереди — длинная-длинная жизнь, и потому молчал о том дне, когда проиграл, и ни с кем ни разу не поделился секретом.

Каена села на кровати, с любопытством глядя на отца.

— И кому же он проиграл, папа?

— Эту бусину, — прошептал Роларэн, — полководец надел самой первой. Ещё до того, как все белые нанизал на нить. Но он никогда не уважал порядок — и потому она постепенно скатывалась к центру бус. Ему нравилось, когда люди полагали это проигрышем в одной из войн. Они не знали, что это на самом деле было…

Каена смотрела на него широко распахнутыми глазами.

— Он говорил своей жене: чтобы белизна была особо видна, должно быть что-то, что будет её оттенять. И он, глядя на чёрную бусину в самом центре своих жемчужных нитей, каждый раз знал, чем всё закончится, когда он проиграет. И потому, каждый раз, глядя на эти нити, он вёл свою армию не проигрывать, а побеждать. Его годы тянулись — и тянутся доселе, — долго. И никто не знает, кому он успел проиграть. А он каждый раз, улыбаясь, повторяет, что проиграл тогда самому себе — и проиграет ещё раз, умирая. Он знает, что нет ничего важнее этой чёрной бусины на фоне белизны. Он знает, что важно победить только в одной битве — с прошлым собой. А всё остальное, — Роларэн наклонился к дочери, — битвы, в которых у тебя обязательно найдутся союзники. Он приурочил чёрную бусину той битве, которую и проиграл, и выиграл однозначно. А во всех остальных войнах за ним стояла армия, а он — вёл её вперёд. Помни об этом, Каена. Помни.

Она кивнула. Слабо, безо всякого осознания. Она и не должна была понять.

Но когда Рэн поднял взгляд на Шэрру, в её глазах блестели слёзы.

* * *

Год 158 Среблённого Леса

Когда она ступила под сень Среблённого Леса, казалось, все деревья будто бы потянулись к сверкающему высоко-высоко солнцу. Каена шла впереди — невеста в прекрасном, расшитым белым жемчугом платье. Она сверкала волшебством — и каждое дерево склонялось пред своей будущей королевой, шелестело листьями и осыпало её маленькими крупинками магии.

На груди её красовался кулон с заключённой в нём чёрной-чёрной жемчужиной, темнее которой нет ничего на свете.

Отец говорил — её отдал тот самый полководец. Сказал, что она приносит удачу, даже если сначала в это не веришь.

Сказал, что она поможет не потерять себя.

Каена, разумеется, верила в это. Её отец никогда не лгал ей. И никогда её не предавал.

Вечные не предают.

Она знала, что он поможет. Знала, когда ступала под венец, когда король признавал её своей супругой и швырял к её ногам — к ногам смертной Вечной эльфийки, — всё своё громадное королевство.

Во взгляде короля не было той любви, с которой отец смотрел на мать. В ней самой — не родилось того чувства, которым мать отвечала отцу. И той магии, тонкими струнами натянувшейся между её родителями, тоже не оказалось — только так, короткая дерзкая вспышка, одинаково страшная и бессмысленная, такая, что от боли можно только плакать и не вспоминать ни о чём из далёкого прошлого.

Каена подавляла отвращение, кипевшее в ней, когда отвечала на пристальный королевский взгляд улыбкой. Она словно делала вид, что ничего не случилось; но сколько же в нём было чужого!

Девушка никогда не делилась этим ни с отцом, ни с матерью, но она, казалось, знала, как должен был выглядеть её любимый. Но король — нет… У её любимого глаза бы пылали от любви — а у этого вспыхивали от похоти и пустой, бессмысленной страсти. У её любимого яркие краски смешивались бы воедино — сплошные контрасты, — а король был до глупости белым. Светлые волосы, светлые глаза и бледная кожа — светлые одежды, светлая безликость и полное отсутствие доброты, которую он, казалось, должен был бы проповедовать с таким обликом.

Но отец сказал — она станет королевой, а не женой. Каена впервые почувствовала себя дома, а ещё она знала, что дом можно отвоевать. Дом можно заслужить. Дом можно спасти и защитить. За дом стоит бороться, даже если на него нынче так нагло претендует другой хозяин.

И эта прописная истина набатом билась в её сознании — не позволяла забыть о себе. Не позволяла отпустить.

Каене казалось, она здесь уже бывала. Давно. Очень давно. Это воспоминание практически полностью растворилось в далёкой сероватой дымке. Но — всё же оно существовало, только девушка не пыталась спасти его из лап забвения. Наверное, полагала, что оно имело своё право на свободу.

Потому, чувствуя жжение от венчальных украшений на своих руках, она знала — Среблённый Лес благословлял королеву, а не жену короля.

…Шэрра смотрела на дочь с гордостью. Она помнила, как они расшивали своими руками это платье, как иглы и чары эльфов сплелись воедино. Она никому не позволила приблизиться к своей Каене.

Никто — кроме матери и отца, — не имел права пребывать рядом с невестой в этот вечер. Она была священна; и Шэрра знала, что Роларэн не позволит никому испортить судьбу его дочери одним неосторожным движением руки.

Роларэн едва заметно улыбался. Они все встречали его, как раба, а он, высоко подняв голову, держа свою супругу за руку, ступал по Среблённому Лесу, будто бы наконец-то вернулся к себе домой.

Шэрра и прежде была никем. Сейчас — она словно постаралась об этом не думать. Не вспоминать о прошлом, что вновь причиняло боль. Не вспоминать, как ядовиты бывают её руки. Не думать, до чего же гадко от старых воспоминаний о давно упокоившихся эльфах. Они плясали там, где когда-то бушевало пламя, у Среблённых Деревьев.

Шэрре хотелось сказать, что она никогда не любила своего мужа, а он оставался рядом только потому, что она подарила ему дочь, но оба знали, что это было не так. Оба знали, что между ними давно уже что-то большее, чем просто запутавшиеся, смешавшиеся воедино в удивительном танце страшные чувства. Если это можно было назвать любовью — да, они и вправду любили друг друга, любили сильно, просто до конца не могли смириться с тем, что было в прошлом.

Роларэн почти не вспоминал об этом. Он сказал однажды, что его любовь к жене разделилась пополам; одна досталась подделке, до того, как она родила ребёнка, вторая — настоящей, тоже уже после родов.

Шэрра верила. Ей казалось, что он говорил правду, и что её правда была точно такой же, как и у него. А ещё — она любила его, и вправду любила. Пусть даже хотела заверить в обратном. Пусть даже она была неправильной Вечной, без Златого или Среблённого Дерева — она всё равно не умирала. В её крови — как и в его, — растекался тот самый бессмертный яд. Только у Роларэна он был не его собственным — ядом Каены. Всем тем, за что она должна была бы поплатиться, но не поплатилась. Не ей платить за свои грехи.

…Но об этом они тоже предпочитали попросту не думать. Какое значение имело прошлое? Их Каена была счастлива. Шэрре казалось, что она в этом счастье могла утонуть. Роларэн — топил в нём, наверное, всех остальных.

…Не было больше кладбища. Не было больше могил. В самом центре леса красовалась громадная поляна — там и праздновали бракосочетание короля. Чествовали юную королеву.

Роларэн и Шэрра смотрели на зелёные травы, но видели полыхающее пламя и могилы. Видели свои старые раны. Но воспоминания не причиняли боль, воспоминания даровали облегчение и свободу. Они возвращались домой, туда, где им было место. Они возвращались на свою израненную, но освободившуюся теперь родину. Среблённый Лес пылал довольством и радостью, приветствуя новую королеву. А король — тот самый, пока — не новый, — всё никак не мог найти себе места от удивительного, преследующего по пятам беспокойства.

Играла нежная эльфийская музыка. Казалось, дымка празднества заволокла весь мир; глаза Каены светились торжеством, давно уже забытым. Король ушёл куда-то — на минутку, — пообещал, что только отдаст указ о том, чтобы подготовили их брачное ложе, — и так доселе и не вернулся. Каена танцевала — потому что должна была танцевать.

— Ваше Высочество, — один из эльфов свиты шагнул из круга. — Позволите пригласить вас?

Она вскинула голову. У незнакомца были зелёные-зелёные глаза, равно как и у её отца, такие сияющие, такие яркие… Каена не заметила ничего другого — ни тёмных волос, ни бледной кожи, ни холодной улыбки, острой, словно ножи. У него были горячие, впрочем, руки, и танцевал он хорошо — она чувствовала себя под защитой. Она чувствовала, что готова избавиться от чёрной жемчужины на собственной шее.

Каена никогда не представляла себе возлюбленного. Она только полагала, что обязательно его узнает, когда увидит. Обязательно поймёт, что это он. Её отец и мать всегда чувствовали друг друга, значит, и она должна была ощущать своего возлюбленного как нельзя лучше.

Он улыбался. Смотрел на неё ласково и нежно. Прикосновения его пальцев были осторожными — он сжал её ладонь, вновь приветственно склонил голову набок, получая согласие на танец, обнял за талию.

Он его рук исходило самое яркое, самое сильное тепло — сильнее всего, что она чувствовала в своей жизни. Может быть, спокойнее было лишь в отцовских объятиях — но если прежде Каена не могла разграничить понятия любви к мужчине и любви к родителям, то сейчас всё получилось как-то само по себе. Она даже не знала, откуда взялась эта тонкая, протянувшаяся через всю её жизнь логичная линия — завершалось всё. Пропадали все вопросы.

А король всё не возвращался. Она подарила незнакомцу, до сих пор прошептавшему лишь ей на ухо своё странное, удивительно певучее имя, уже не один и не два танца — а её законный супруг будто бы пропал. Эльфы танцевали вокруг них, словно ничего и не заметили; вот и отец, доселе державшийся отстранённо, словно изваяние нетронутой иллюзии, потянул мать в весёлый круг.

Они — Каене так казалось, — были самой идеальной парой из всех вокруг. Вечные. Что бы ей не говорили о том, что родители её смертны, что они отреклись от всего эльфийского, убегая в человеческий мир, девушка не сомневалась в том, что и без того однажды знала.

Её отец был столь же бессмертным, сколь и недостойным её руки — король, пропавший где-то в Среблённом Лесу.

Она чувствовала себя пополам счастливой и несчастной, понимала, что отыскала того, о ком даже не могла мечтать, но потеряет его — стоит только её законному мужу переступить линию этой поляны.

До первого крика.

До первого вопля за стеною Среблённых Деревьев.

Никто не знал, умирают ли на самом деле Бессмертные эльфы — или это всё выдумки и происки прошлых хозяев Леса. Вечные ещё ни разу не погибали — но король куда-то вдруг пропал. Его искали повсюду, и в линии танца шептались — никто не чувствует короля. В глубине Среблённого Леса видели тень Твари Туманной, далёкого отголоска страшного прошлого, а ещё, казалось, нашли какой-то кинжал, но кинжал растёкся в их руках, а Тварь на поверку оказалась громадной мурчащей кошкой.

Каена так и застыла в объятиях своего партнёра по танцу. Его зелёные глаза горели, будто бы изумруды — и он ни на миг не выпустил её из своих рук.

…Шэрра про себя отметила, что он очень похож на Роларэна. И Рэн так же молча ответил — это лучшее, что он мог бы сделать. Иначе пришлось бы искать подделку. Иначе всё вновь вернулось бы на круги своя.

Шэрра тогда промолчала.

Даже мысленно.

Ей нравилось видеть свою дочь счастливой. Нравилось знать, что глупец и тиран никогда не коснётся её руки — никогда не посмеет дотронуться до Каены. Приятно было осознавать, что этот эльф, возможно, однажды подарит ей чуть больше, чем один глупый танец.

…Она смотрела на дерево. Не на тонкое Среблённое, с которого и начался весь лес, безымянное, потому что его некому было назвать.

Она смотрела на громадное Златое, скрытое вечной иллюзией. Такой же вечной, как и её бессмертный муж.

Такой же вечной, как и пропажа их короля.

…Музыка вновь заиграла, чествуя новую королеву. Мурчанием ей вторила громадная, красивая кошка, и за силами Вечной иллюзии таились клыки, с которых стекали капельки яда.

Content

Альма Либрем
Каена

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Эпилог